home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II

САЛАДЕН ВЫКАПЫВАЕТ РОВ

Мы расстались с Саладеном, когда он с аппетитом праведника обедал в ресторане предместья Сент-Оноре. Мы не должны надолго покидать его – во-первых, он герой нашей повести, а во-вторых, его облик, точно скопированный с натуры, очищает наш рассказ от греха романтичности и окрашивает его в цвета подлинности.

Саладен, как и большинство героев нашего века, не имел родословной в общепринятом смысле; он был из тех грибов, какие прорастают на перегное парижского порока. Грязная, позорная и нелепая легенда мифологическим облаком окутывала его колыбель. Он был на свой лад богом, и у него была своя коза Амалтея. Мы воспели его отца Симилора, дипломированного танцовщика, его кормилицу Эшалота, его мать Иду Корбо, увечную Венеру, и зеваки из богатых кварталов извлекли немало любопытного, удивительного и полезного из наших путешествий по подземельям цивилизации и из наших многочисленных открытий.

Мы предприняли утомительное путешествие, в котором чаще встречали гнусный в своей нищете порок и дикую, до невероятности нелепую комедию, а не страшные и трагические события.

Это все тот же Париж, но на сто футов углубившийся под землю; Париж, никогда не учившийся в школе, пробавляющийся безнравственным просвещением мелодрамы – она одна проливает свет в этих потемках.

Это все тот же Париж; остроумие здесь пугает, щегольство внушает жалость, а потуги на хорошие манеры смехотворны и вместе с тем мучительны.

Мы не выдумали этот Париж – мы нашли его, отправившись в один прекрасный день искать чудовищные подземелья, где обитает сотня тысяч разбойников, ежегодно закалывающая, режущая, душащая, оглушающая и отравляющая сотню тысяч жертв.

Уже другие направились по моим следам в этот удивительный край – но не тот, где побывал Эжен Сю: эти пещеры более подлинны, но не так ярки, как центр земли, описанный моим другом Жюлем Верном. Думаю, когда-нибудь по этому дну общества проложат бульвар, и богатые парижане смогут, отправившись на увеселительную прогулку, полюбоваться остатками черной сарабанды, какую плясали когда-то невежество и нищета.

Ида Корбо умерла, захлебнувшись в виноградной водке; сообразительность помогла Эшалоту выпутаться из беды; сам Симилор, нимало не ущемляя своей порочной природы, приучился мыть лицо и руки.

Саладен, принадлежавший ко второму поколению, должен был воспользоваться этими достижениями и – кто знает – возможно, сумел бы пробраться сквозь легко расступающиеся слои нашего общества к высочайшим вершинам.

А пока он ел, выбирая по карте что получше, несмотря на привычку к бережливости. Он был доволен, как негоциант, только что справившийся с трудной комбинацией. Идея Саладена, как и все великие идеи, была проста и к тому же, как почти все замыслы парижского сброда, зародилась из его театральных воспоминаний.

Каждому известна история лекаря, испытывавшего нужду в пациентах: не имея их в достаточном количестве, он ломал прохожим руки-ноги, чтобы потом их лечить.

Пьеса, написанная на этот сюжет, выдержала пятьсот представлений.

Саладен изобрел нечто подобное. Когда-то он похитил Королеву-Малютку за сто франков, которыми воспользовался преступный Симилор; теперь он хотел получить в сто раз, в тысячу раз больше, вернув Королеву-Малютку ее матери.

Поначалу в этом плане был серьезный изъян, поскольку Королева-Малютка была дочерью бедной женщины, способной выплатить лишь очень скромное вознаграждение.

Но существовал тот смуглый человек, тот иностранец с черной, словно тушь, бородой, который дал луидор Саладену, переодетому старушкой.

Те, кто вышел из недавно упомянутых мной низов, могут быть рассудочны, трусливы, расчетливы и терпеливы, но все они безумно романтичны.

Подумайте, ведь они всегда играют с двадцатью шансами против одного, и у них нет первой ставки. За четыре или пять лет они накупили на тридцать миллионов лотерейных билетов по двадцать пять сантимов – эти розыгрыши были устроены для укрепления нравственности общества.

Нашим министрам отлично известна чудесная истина: у людей не имеющих ни гроша, можно выцарапать ослепительные богатства.

Первоначальная идея Саладена заключалась в том, чтобы продать украденное; по мере того как проходили годы, запросы в этой фантастической сделке возрастали в его уме, потому что желание обратилось в веру и он видел нищую мать вознесшейся на гребень фортуны.

В навязчивой идее есть нечто ценное. В самом деле, похоже, у человека есть таинственный дар – изменять судьбу, заботливо и терпеливо высиживая твердое желание.

Неудача – удел нерешительных и колеблющихся.

Второй вариант замысла Саладена был поистине водевильным: прогресс в искусстве драмы; он решил, что счастливая мать, обретя дочь, ни в чем – даже в руке последней – не сможет отказать вернувшему ее ангелу-спасителю. Это не были легкомысленные предположения. Саладен глубоко исследовал ситуацию; он ставил перед собой эту мать, графиню или маркизу, и старательно выискивал, какие предлоги она сможет найти для отказа.

Ясно, что в приличную семью бродячего акробата не примут. Саладен устроил так, чтобы перестать быть бродячим артистом: он, как мы говорили, приобрел образование, конечно, неполное, однако сам он, будучи во всем самого высокого мнения о себе, считал его блестящим.

Не улыбайтесь. Время скромности прошло. Тщеславие, если оно достаточно основательно и тяжеловесно, становится одной из наиболее действенных добродетелей, способствующих успеху.

Кроме того, Саладен сделал все возможное, чтобы снискать расположение будущей невесты; он оказал ей подлинные услуги и приобрел над ней своего рода власть.

К несчастью для себя, он имел дело с характером, далеко превосходящим его собственный. Ребенком Сапфир испытывала перед ним смешанную с восхищением робость, но подросшая, ставшая девушкой Сапфир с первого же взгляда распознала его, увидела насквозь и с презрением отвернулась.

Она и не трудилась скрывать свое презрение, и все же наш Саладен еще сомневался, поскольку мысль о высокомерии, обращенном на его собственную особу, в его уме не вмещалась.

После многих лет, когда он двигался в пустоте, опираясь лишь на упорство желания, в его глазах стоившее уверенности, Саладен впервые столкнулся с правдой лицом к лицу.

И эта правда, совершенное воплощение его грез, ошеломила его.

Он не то чтобы очень удивился, но его безмерная гордость вместе с зародившимся инстинктивным подозрением подсказала ему, что, возможно, следует облечь идею в третью по счету форму.

– Ну, я силен! – говорил он себе, поглощая свой поздний и плотный завтрак. – Я знаю множество людей, но среди них никто мне и в подметки не годится! Я все в точности угадал, только вместо маркизы или графини она оказалось герцогиней. Не на что обижаться, право, не на что!

И отправив в рот очередной кусок, потирал руки.

Начиная есть, он целиком предавался радости победы. Только к десерту он задумался о том, какими путями и при помощи каких средств сможет воспользоваться своей удачей.

Хотя он и мысли не допускал о том, что мадемуазель Сапфир относится к нему с презрением, он на нее не рассчитывал и бессознательно отыскивал средство – на первый взгляд несуществующее – действовать помимо нее, обойтись без ее участия.

Все зависит от того, как поведешь дело. Мать, в конце концов, может вполне благопристойно заплатить десять тысяч франков человеку, который вернет ей дочь, но, возможно, ей придется выплачивать ему двадцать тысяч ливров годовой ренты.

Оставалось только исполнить замысел.

Саладен ни разу об этом не подумал. Как действовать? В каком облике появиться в особняке Шав? Как сделать, чтобы его туда впустили? Как произвести подобающее впечатление, как себя показать, чтобы его сразу сочли возможным зятем?

Со стороны все эти трудности могут показаться мелкими авантюристу вроде Саладена, которому полное невежество по части знания света придает безрассудную храбрость, сродни храбрости слепца на краю пропасти.

Но когда приглядишься, препятствия вырастают и становятся грозной преградой. Обладая капелькой здравого смысла, которого Саладен не был вовсе лишен, легко было предсказать, что все дело ограничиться скромным вознаграждением.

Недожеванный кусок сыра показался Саладену горьким, последним глотком вина он поперхнулся, и тот, кто видел, с каким торжествующим видом Саладен приступал к завтраку, теперь не узнал бы его, услышав жалобный голос, каким он попросил подать кофе.

Некоторое время он обдумывал, как можно воспользоваться случайно сделанным открытием: господин герцог де Шав подглядывал за своей женой сквозь жалюзи в антресолях.

Но такое построение превосходило возможности Саладена: самое большее, на что он был способен, – смутно догадаться, что это можно как-то использовать…

Он с задумчивым видом отхлебнул кофе.

С последним глотком он сунул руку в карман за кошельком и нащупал там посторонний предмет, который сразу не смог распознать. Он быстро вытащил предмет наружу, и яростная улыбка исказила его лицо, когда он увидел добычу, захваченную им два часа назад, у ограды, во дворе особняка де Шав.

Но внезапно у него мелькнула мысль. Его улыбка застыла, и круглые глаза вспыхнули.

– Браслет, – прошептал он, – детский браслетик.

В самом деле, это было жалкое украшение, дешевая побрякушка из стеклянных бусин и с застежкой из позолоченной меди.

– У малышки когда-то был такой! – продолжал Саладен, внезапно побледнев и чувствуя, как кровь стучит у него в висках. – Я точно помню, он так и стоит у меня перед глазами! Я рассмотрел вещицу, чтобы узнать, золото это или серебро, и поскольку браслетик гроша ломаного не стоил, я бросил его вместе со всем остальным в навозную яму между Шарантоном и Мезон-Альфором…

– Счет! – громко крикнул он, стукнув ножом по столу.

Это опять был другой человек. Он подрос на добрых четыре дюйма, и в глазах его сверкал ум.

Он покинул ресторан с видом победителя, выпятив грудь и сдвинув шляпу набекрень. Замысел облекся в новую форму.

Он улыбался прохожим и покровительственно поглядывал на дамочек.

– Они и не подозревают, – добродушно и весело говорил он себе, – что у этого славного парня все ладится: вот-вот он сделается настоящим маркизом, получит ренту, награды и все такое!

А папаша Симилор тем временем валяется у себя на улице Ле Пелетье, – разразившись хохотом, прибавил он. – Ну да я добрый малый и как-нибудь устрою его судьбу в соответствии с его скромными способностями.

Дойдя до Мадлен, он сел в кабриолет и сказал кучеру:

– Улица Тикетон, дом тринадцать.

Через двадцать минут он поднимался по ужасно темной лестнице к мадам Любен, единственной настоящей ясновидящей во всем Париже.

При мадам Любен, по примеру других ясновидящих и прочих сомнамбул, состоял «врач», который, погрузив ее в гипнотический сон, исцелял затем больных, сообразуясь с ее откровениями.

Эта профессия не хуже многих других, и мне известны многие достойные уважения особы, свято верящие в такого рода лечение.

Еще одно занятие ее сословия – отыскивать пропавшие предметы и угадывать вора. Эта последняя подробность сопряжена с опасностью и нередко приводит госпожу сомнамбулу в исправительную полицию.

Одна или две из них даже предстали перед судом присяжных и выглядели очень величественными и сильно удивленными тем, что кто-то пожелал помешать им взять на себя обязанности императорского прокурора.

Не забывайте, что большая часть этих женщин быстро перестает относиться к ряду обычных шарлатанов. После двух-трех лет подобной деятельности они, как древние сивиллы, упиваются собственным притворством и скорее согласятся подвергнуться пыткам, чем откажутся именоваться «священнодействующими».

«Врачи» редко проникаются такими убеждениями. Они занимаются своим делом, как работали бы помощниками письмоводителя или служили понятыми, и все их запросы ограничиваются возможностью ежедневно обедать в ресторане за сорок су.

Когда Саладен вошел к ясновидящей, мадам Любен и ее врач пили у камина черносмородиновую наливку.

В таких семьях врачу обычно отводится роль друга дома.

– Доктор, – сказал Саладен с порога. – Доставьте мне такое удовольствие, сходите вниз и взгляните, нет ли меня там. Дело у меня огромной важности. Честь имею кланяться.

Врач, вопросив взглядом свою повелительницу, взял шляпу и скрылся.

– Вы спите, кумушка? – со смехом поинтересовался Саладен.

– Господин маркиз, – с достоинством ответила сомнамбула, – вы прекрасно знаете, что я никогда не шучу такими вещами; да, я сплю, все в полном порядке; я ясно вижу.

Саладен ногой пододвинул кресло и опустился в него.

– Лучше бы вам проснуться, – сказал он. – Но на войне, как на войне. Идите сюда, поболтаем.

Мадам Любен была женщиной лет тридцати, потрепанной и утомленной, но сохранившей следы миловидности. Она уселась рядом с Саладеном, приняла изящную позу и произнесла:

– Что же, поболтаем… удались ли сегодня наши биржевые махинации?

– Речь не о том, – с важным видом ответил Саладен. – Ваши махинации – это пустяки. Сколько вы получите с известной вам дамы, если, против ожидания, найдете некий предмет?

– Что за дама? – спросила сомнамбула. – И какой предмет?

Саладен, выпучив глаза, уставился на нее.

– Ах, да! – внезапно воскликнула она. – Дама с браслетом… Вам на что-нибудь сгодился адрес особняка, который я вам дала?

Саладен медленно и важно кивнул.

– Я тоже ясновидящий, милая моя, – торжественно провозгласил он, – и даже сверхъясновидящий! Дама, которая приходила посоветоваться с вами, – герцогиня де Шав, и ей принадлежит тот роскошный дворец на улице Фобур-Сент-Оноре.

– О! В самом деле? – удивилась мадам Любен. – Герцогиня! А как вы узнали?

– Мне многое известно, – продолжал Саладен, – хотя я не изображаю из себя мудреца. Есть ли у вас подробное описание браслета, потерянного герцогиней?

Сомнамбула раскрыла маленькую книжечку и принялась ее листать.

Пока она этим занималась, Саладен достал браслет из кармана.

– Вот! – сказала она. – Маленький браслет из голубых бусин с застежкой из позолоченной меди.

Саладен, размахнувшись, бросил браслет, который упал прямо на книжечку.

– Ну-ну, – мадам Любен подскочила на стуле, – вы его заказали? И что вы рассчитываете с этого получить?

Саладен усмехнулся в галстук.

– Я его не заказывал, милая моя, – сказал он, – с первого взгляда можно убедиться, что вещь старая.

– И правда, – признала ясновидящая. – Значит, вы купили его по случаю? Хотя он удачно выбран; но потерявшая его особа знала свой браслет. По-моему, это была своего рода реликвия, на которую она часто смотрела. Я не берусь возвращать этот хлам госпоже герцогине.

Саладен продолжал наливаться величием.

– Да я вам и не поручаю этого, милая моя, – произнес он. – Я только принес вам доказательство величайшей ловкости – или проницательности, как вам будет угодно. При помощи вашего искусства вы выяснили две вещи: во-первых, имя и адрес обратившейся к вам особы, во-вторых, узнали о существовании человека, наделенного сверхъестественными способностями и уверяющего, что он обладает предметом, потерянным названной особой… уже не так плохо, а?

– И что же, – спросила госпожа Любен, – человек, наделенный сверхъестественными способностями, – это вы?

– Разумеется, – поклонившись, ответил Саладен.

– А на мою долю что-нибудь останется?

Саладен снова поклонился и повторил:

– Разумеется.

– Хорошо, дорогой маркиз, – сказала ясновидящая, – завтра эта особа снова должна прийти сюда. Я выполню ваше поручение и даже направлю ее к вам, если хотите, хотя этим делом следует заняться мне.

Саладен медленно показал головой.

– Речь не о том, – прошептал он. – Я не затем здесь, чтобы хлеб у вас отбивать. Но тут замешаны высшие интересы, и только я могу в них разобраться с моими большими связями в высшем свете. Вспомните хитроумную басню «Петух и жемчужина»; в жизни случаются такие моменты, какими чернь воспользоваться не сумеет.

– Чернь?! – в негодовании повторила госпожа Любен.

– Дорогая моя, – снисходительно возразил Саладен. – Вы, конечно, приличная женщина, никто не спорит, но по сравнению с таким человеком, как я, вы принадлежите к черни.

Потом он встал и, откинув назад свою птичью голову, прибавил:

– Под скромной внешностью я таю великое предназначение. Разве вы об этом не догадывались?

Мадам Любен, хоть и не выступала на ярмарках, тоже принадлежала к породе людей, питающихся иллюзиями и дышащих романами.

Поскольку она зарабатывала себе на жизнь, играя роль, театральные эффекты сильно на нее воздействовали. Выражение ее глаз изменилось, пока она рассматривала выросшего на полголовы Саладена.

– Это правда, – пролепетала она, – в вас и впрямь есть нечто удивительное. И мой доктор не убрался бы вот так за дверь ради кого-нибудь другого. Чем могу служить?

Саладен ответил:

– Кто знает, не станет ли этот вечер для вас началом новой жизни, не займете ли вы прочное и почетное положение? Садитесь здесь, у этого столика, и соблаговолите написать то, что я вам продиктую.

Госпожа Любен, не заставляя его повторять дважды, уселась к столу и приготовила все необходимое для письма.

– Я готова, – сказала она, – вам невозможно отказать ни в чем, господин маркиз.

Но Саладен, прогуливаясь взад и вперед по комнате, казалось, напряженно о чем-то размышлял.

Он был похож на поэта, который вот-вот разродится шедевром.

На самом деле вот что он говорил сам себе:

«Все надо продумать и устроить так, чтобы я вошел туда сразу, раз и навсегда, и был принят со всем уважением. Никаких лишних слов! Даму следует поразить, и пусть она всю ночь бредит мной!»

– Ну что же? – спросила ясновидящая.

Саладен остановился напротив нее и начал диктовать:

«Мадам,

Мое искусство позволило мне узнать имя и адрес почтенной особы, оказавшей мне честь со мной советоваться.

Существует человек, стоящий выше меня, и я, также при помощи моего искусства, узнала о его существовании и о его надо мной превосходстве.

Именно он вернет Вам утерянный Вами и дорогой для Вас предмет.

Возможно, человек, о котором я говорю, сумеет избавить Вас от страданий, причиненных другой, более тяжелой утратой…

Мне не дозволено открыть Вам больше этого.

Завтра рано утром к Вам явится бывший полицейский Рено. Примите его и знайте, что Вам предстоит иметь дело с юным и прославленным маркизом де Розенталем!»

– Подпишите, – приказал Саладен. Госпожа Любен подписала.

– И что все это означает? – спросила она.

– Если бы моя правая рука это знала, – напыщенно произнес Саладен, – я бы ее отрезал. Пишите адрес.

Мадам Любен адресовала письмо госпоже герцогине де Шав, проживающей в собственном особняке на улице Фобур-Сент-Оноре.

Саладен взял свою шляпу. На пороге он приложил палец к губами, ни слова не прибавив, вышел за дверь.


I МЕДОР, ПОСЛЕДНИЙ ШПАГОГЛОТАТЕЛЬ | Королева-Малютка | III САЛАДЕН ИДЕТ НА ШТУРМ