home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XII

ТРИУМФ ЛАНГЕДОКА

Мадемуазель Гит не заставила себя дольше упрашивать и принялась медленно расстегивать платье, а когда Саладен и доктор Самюэль из приличия собрались удалиться, простодушно сказала им:

– Да не стоит беспокоиться – это же предмет искусства!

Лангедок, который методично обшаривал все потайные уголки своей шкатулки, проникновенно прошептал:

– Что за ангел небесный! И я смогу помочь ей обрести счастье и богатство в благородном замке ее благородных предков!

– Мне надо лечь? – спросила Гит.

– Ну что вы! – откликнулся Лангедок. – Оставьте это докторам, я не намерен создавать вам таких затруднений. Присядьте здесь, мое сокровище, на краешек стола, подставьте стульчик под ваши ножки, и думайте о своих возлюбленных. Вот только шевелиться нельзя: вишенка может получить не такой круглой, как надо. Договорились?

– Договорились, – ответила девица, удобно устраиваясь там, где ей было указано, и демонстрируя всем атлас своей белоснежной груди, где не было ни галльского петуха, ни знамен, колышущихся над имперским орлом.

– Честное слово, – сказал Лангедок, – не родись я в 1807, в год битвы при Эйло, моя рука дрогнула бы, но когда к природному целомудрию нашего пола добавляется зрелость лет, художник уже не отвлекается.

И он принялся за работу, время от времени спрашивая:

– Не больно, деточка?

На третий раз Гит вместо ответа громко запела модную в том сезоне фривольную песенку.

– Н, е, ц, нец, конец! – важно произнес Лангедок спустя четверть часа.

Гит вскочила на ноги и бросилась к зеркалу.

– Ну что за прелесть! – воскликнула она. – Так и хочется обмакнуть в водочку и съесть!

И она повернулась к доктору и Саладену, показывая им вишенку между правой грудью и плечом. Вишенка была такой блестящей, что казалась влажной от росы.

– Но это же не родинка, – сказал доктор, – это просто цветная литография!

– Завистник! – с гримасой отозвалась Гит.

– Метка у той, другой, – тихо заметил Саладен, – очень похожа на эту – только она не такая яркая.

– Сколько было лет юной особе, когда вы видели отметину в последний раз? – спросил Лангедок.

– Шесть или семь, – ответил Саладен.

– Ага, малышечка – кисочка… то есть, простите, я хотел сказать, господин маркиз, что такие отметины на теле, как и все остальное в нашем бренном мире, со временем изнашиваются. Вы смотрели тогда, так сказать, на бутон, но когда бутон начинает превращаться в розу… в общем, когда девочки становятся барышнями, то и вишенки у них на груди созревают и меняют цвет, а то и вовсе исчезают. Я видел это на ярмарках раз десять! Работая, я все предусмотрел.

– Как?! – воскликнул доктор. – Да она же красная, словно мак!

– Подайте-ка мне графин с водой, если не возражаете, господин доктор, но только с водой чистой, куда не насыпано никаких снадобий! Нет уж, чтобы быть уверенным полностью, я лучше сам сейчас наберу воды.

Он вышел из комнаты.

– Это его профессия, – сказал. Саладен доктору, будто в утешение.

– Но я-то, – ответил доктор, – я-то предлагал вам нечто несмываемое!

– Хороша бы я была с этим вашим «нечто», – усмехнулась мадемуазель Гит.

Тут возвратился Лангедок с полным графином. Саладен только и успел шепнуть на уход доктору:

– Перемените тон, говорите с ним по-другому, вы должны стать друзьями… Вы же знаете – день настал…

– Ничего в руках, ничего в карманах, – говорил между тем Лангедок, подходя к девушке. – Уголок вашего хорошенького платочка, красавица, если вы не против.

Гит протянула ему свой надушенный носовой платок, и Лангедок с наслаждением его понюхал. Он окунул ткань в воду и немедленно, без всяких предварительных приготовлений, стал смывать краску, которую только что нанес на грудь Гит.

– Вы все смоете! – сказала она.

– Не надо бояться! – ответил Лангедок. – Я знаю, что делаю. Ну-ну, еще чуть-чуть водички… Вот! Смотрите, господа и дама! Пожалуйста!

– Отлично! – воскликнул Саладен.

– Честное слово, – сказал доктор, который, оставив зависть, видимо, усвоил преподанный ему урок. – Это настоящий шедевр!

Лангедок удивленно уставился на него.

– А все-таки вы славный малый, – прошептал он. – Это странно…

– Ну да, – подтвердил со смехом Самюэль, – я славный малый. Вот только, – добавил он, – понимаете ли, я чувствовал себя немного униженным, когда вы говорили о нарыве и пластыре.

– Господин доктор, – искренне заявил Лангедок, – такие невежды, как я, обычно не выбирают выражений, однако же, поскольку вы находите, что моя вишенка хороша, я заявляю вам, что вы наверняка отличный врач.

Все это время Гит-Чего-Изволите, радостно повизгивал, изучала себя в зеркале.

– Да какая же она прелесть, эта маленькая штучка, – говорила девушка. – Вот бы хроникеры пронюхали про наши делишки! То-то бы рады были, что без работы мы их не оставляем… Скажите-ка, господин Лангедок… Вас ведь зовут Лангедок, да? Такое же странное имя, как вы сами… Краска-то хоть у этой вишенки прочная?

– Не такая вечная, как на гравюрах или у настоящих татуировок, – ответил художник, – но прочнее, чем на большей части ситцев и батистов Ее можно тереть пальцами и даже легонечко мочить – пускай себе бледнеет, в моей коробочке найдется, чем ее подновить, – сказал он, постучав по крышке ящичка.

– Вот это здорово! – сказала Гит. – Вы просто чудо какой старичок, папаша. Поцелуйте меня!

Потом, повернувшись к Саладену, она прибавила:

– Господин маркиз, развяжите-ка ваш кошелек!

– Минутку! – засмеялся Саладен. – Мы с Лангедоком еще не закончили. Вот уже лет четырнадцать, как я должен ему изысканный обед…

– Да, это правда, – также смеясь, отвечал художник. – Четырнадцать лет минуло с последней пряничной ярмарки. В тот раз повезло тебе, ничего не скажешь, а, господин маркиз?

– Ах, так? – удивилась мадемуазель Гит. – Значит, вы на «ты»? Неужто вдвоем гусей пасли?

– Не обращайте на меня внимания, – поспешил ответить Лангедок. – На ярмарках мы привыкли тыкать всем без разбору, но господин маркиз знает, как я его уважаю.

Саладен отвел доктора Самюэля к столу.

– Мне надо сегодня повидать вас и прочих членов нашего клуба, – тихо сказал он. – Сейчас все пойдет очень быстро. Полагаю, вы уже догадались о механике дела? Теперь предстоит привести это потерянное дитя в объятия нежной матери, поудобнее устроить ее в особняке… ну, и так далее. Это все пустяки. Через несколько часов я окончательно продумаю детали. Вам предстоит предупредить наших друзей и находиться здесь неотлучно с двух часов.

– Отлично, – ответил доктор, не требуя других объяснений.

– Это еще не все, – продолжал Саладен, еще больше понижая голос. – Этот человек знает нашу тайну.

Доктор тревожно посмотрел на своего собеседника.

– Никогда я не занимался ничем подобным, – прошептал он.

– Вы меня не поняли, – продолжал Саладен. – Речь идет просто-напросто о том, чтобы угостить его обедом, хорошим обедом… таким хорошим, чтобы к концу его он крепко заснул.

– Это возможно, но только не требуйте от меня большего.

– Погодите. Поскольку он оказал нам услугу, было бы невеликодушно бросить его пьяным или оставить спать на тротуаре. У вас наверняка есть какая-то нора, чулан, вот туда и поместите его проспаться, а завтра…

– Завтра мы будем ужасно заняты, – перебил его доктор.

– Конечно, конечно. А значит, поскольку с похмелья у него будет болеть голова, ему дадут какую-нибудь микстуру, от которой он снова заснет. Послезавтра или самое позднее еще через день я сам займусь им, так что вам не о чем беспокоиться. Ну ладно, договорились, – продолжал он громко, отходя от окна. – Добрый доктор возьмет на себя мой долг. Ах, мэтр Лангедок, может, он и не умеет рисовать, как ты, но зато он понимает толк в еде. Наш доктор – настоящий гурман. Нам с малышкой придется сейчас отлучиться, но к обеду мы обязательно вернемся. Однако вы нас не ждите, смело приступайте к закуске. До свидания! Приятель, нынче я доволен тобой, ты отлично потрудился!

С этими словами маркиз де Розенталь предложил руку мадемуазель Гит, и они вышли из комнаты.

Лангедока, казалось, привел в некоторое замешательство подобный оборот событий, но доктор Самюэль, охотно вошедший в свою роль, предложил ему сигару и попросил кое-каких объяснений по художественной части. В его голосе звучал неподдельный интерес, и Лангедок, счастливый возможностью продемонстрировать свою ученость, совершенно перестал волноваться.

Через полчаса они уже сидели за столом друг против друга, намереваясь «приступить к закуске». Лед окончательно растаял, и вы бы приняли их за лучших друзей.

А мадемуазель Гит и ее спутник тем временем быстро катились в коляске в предместье Сент-Оноре, к особняку де Шав.

Мадемуазель Гит совершенно не представляла себе дальнейшего, того, что ее ожидало, у нее в голове вертелись смутные обрывки каких-то сказок о феях. Молоденькие парижские работницы, особенно в том случае, если они похожи на очаровательную мадемуазель Гит, больше верят в фей, чем в Бога.

Саладен, когда они только что познакомились, сблизился с ней под предлогом ухаживания, но это продолжалось недолго, и вскоре он дал мадемуазель Гит понять, что ей предлагается роль в грандиозном спектакле – роль, которая принесет ей счастье и богатство.

Саладен был недурен собой, и мадемуазель Гит, давно мечтавшая сыграть в пьесе – все равно какой, – охотно согласилась бы сделаться его любовницей.

Но это вовсе не входило в намерения Саладена. Он как мог сдерживал порывы девушки, повторяя ей, что обстоятельства слишком серьезны и не следует размениваться на пустяки.

Мадемуазель Гит ничего не понимала. Она была достаточно образована, чтобы знать: все интриганы в комических операх занимаются одновременно и любовью, и делами, но, поскольку Париж никогда не был необитаемым островом и там хватало ухажеров и без Саладена, она в конце концов оставила его в покое и набралась терпения.

Но тем не менее белокожий безбородый красавчик маркиз де Розенталь оставался для нее живой загадкой, возбуждавшей в ней любопытство и даже легкое презрение.

В тот самый момент, когда они садились в карету у дома доктора, Саладен с улыбкой сказал ей:

– Дорогое мое дитя, теперь мы подходим к самому важному: вы делаете первый шаг навстречу своей матери.

Гит сразу стала серьезной.

– Уже! – прошептала она. Потом, помолчав, добавила:

– Вот так – без всяких приготовлений, ничего не зная?

– Нужно, чтобы все было правдоподобно, – холодно ответил Саладен. – Чем более растерянной, смущенной, взволнованной вы будете выглядеть, тем лучше, детка; я так решил.

– Но ведь… – хотела что-то возразить девушка.

– Не спорьте, а попробуйте запомнить мои слова: вы кое-что подозреваете о смысле нашей драмы, хоть я и старался держать вас в необходимом и полезном неведении, которое и обеспечит вам успех во время первого представления. Вас, ребенка благородного происхождения, похитили четырнадцать лет назад, сейчас вам шестнадцать – чуть меньше или чуть больше. Вчера вы даже не догадывались об этом похищении, еще вчера вы знали только… Слушайте меня внимательно, потому что сейчас я объясню вам вашу роль. Итак, вы знали только, что великодушный человек, то есть я, маркиз де Розенталь, великодушие которого вы оплатили самой нежной любовью, подобрал вас на большой дороге, где вас потеряли ваши похитители, бродячие акробаты. Вам тогда могло быть лет шесть или семь. Вы получили неплохое образование. Маркиз был небогат, но вы все-таки не сомневались, что он небо и землю переворачивает вверх дном – лишь бы найти ваших настоящих родителей.

– А потом? – спросила Гит, видя, что он умолк.

– Вот и все, – ответил Саладен. – Он не нашел ваших родителей и женился на вас, чтобы вы заняли положение в свете.

– Значит, я замужем? – развеселившись, воскликнула Гит. – Замужем за вами?

Саладен утвердительно кивнул.

– Забавно, – сказала Гит.

А затем, вспомнив о грядущих трудностях, воскликнула:

– Но мы ведь уже у Тюильри! Через десять минут я окажусь перед этой дамой, которая считает себя моей матерью! Что ей сказать?

– Все, что захотите, – ответил Саладен.

– Но…

– Расскажите ей свою собственную историю, если ее можно рассказать, или еще чью-нибудь – это совершенно безразлично. Скажите, что я поместил вас в пансион, потом отдал в учение, сочините, если угодно, роман о нашей взаимной любви… или просто молчите, будьте застенчивы до онемения… Поймите же наконец, что здесь все варианты хороши. Наихудшее, что вы могли бы сделать, это выучить роль заранее и продекламировать ее уверенным тоном.

Они пересекли улицу Рояль, и Гит задрожала при виде фасада церкви Мадлен.

– У меня осталось не больше трех минут! – прошептала она.

– Меня восхищает ваш испуг, – заявил Саладен. – Вы именно такая, как надо… Кстати, найдите случай ввернуть, что мы с вами побывали в Америке. Это совершенно необходимо.

– Но, – сказала Гит, страшно покраснев, чего с ней не случалось уже много лет, – вишенка…

– Это кольцо у вас на пальце стоит всех дворянских грамот мира, – объяснил Саладен. – Но вы не должны сами пользоваться вашим козырем: надо будет дождаться подходящего момента. Правда, ничего, кроме правды! Если бы у вас действительно со дня рождения была такая отметина, то как бы вы себя нынче вели?

– Как обычно, – ответила Гит. – Вы правы!

– Вот видите. Ваша роль проще простого. Главное – чтобы не к чему было придраться, ваша мать сама все сделает за вас.

Экипаж остановился перед воротами особняка.

– Итак, – быстро сказал Саладен, – найдена на большой дороге в семь лет, очень смутные воспоминания о жизни с бродячими акробатами и уже совсем туманные – о женщине, склонившейся над вашей колыбелькой… Воспитана мной, изнежена, обожаема. Обожание это с лихвой мне возвратила. Получила кое-какое образование, выучилась ремеслу, путешествие в Бразилию, совершенно потрясена и оглушена известием, что предстоит увидеть мать.

Он выпрыгнул на тротуар и подал руку Гит, которая сказала, ловко соскочив на землю:

– Значит, будем действовать наудачу и сделаем все возможное, чтобы дама полюбила нас как можно сильнее. А если мы не сумеем ей понравиться – что ж поделать, там видно будет, как поступить!

– Восхитительно! – оценил Саладен, взявшись за шнурок звонка.

– Ах, черт! – вспомнил он, когда дверь особняка уже открывалась. – Еще одна деталь, но очень важная! Вы любите деревья, зелень, травку, цветочки, поэтому попросите устроить вас в маленьком домике в саду. Не забудьте об этом! Это совершенно необходимо.

Герцогиня ждала с утра, охваченная лихорадочным нетерпением. Наконец она почувствовала себя на седьмом небе от счастье; предупрежденная заранее горничная объявила:

– Господин маркиз де Розенталь и мадемуазель Жюстина.

– Мадемуазель Жюстина? – повторила за ней герцогиня и поднялась, пошатываясь. – Он же говорил мне…

Ее прервал приход господина маркиза, первые же слова которого стали ответом на ее вопрос:

– Госпожа герцогиня, – прошептал он, почтительно поздоровавшись. – Нынче здесь – только ваша дочь. Я не отказываюсь от прав, которые для меня дороже жизни, но я отступаю в сторону, слышите: отступаю, преклоняясь перед великой материнской радостью и чувствуя, что сегодня я тут лишний. Я вернусь, сударыня, только тогда, когда вы сами меня позовете.

Пока он говорил, герцогиня стояла недвижно, опираясь обеими руками на стол. Она была страшно взволнована, ее душу переполняла огромная благодарность.

Не найдя слов для ответа, она обняла Саладена и, притянув его голову к себе, запечатлела на лбу мошенника поцелуй.

Саладен же бормотал, усиленно смахивая с ресниц воображаемые слезинки:

– Благодарю, мадам, о, благодарю, от всего сердца! Потом он отступил и, взяв мадемуазель Гит за руку, подвел к герцогине со словами:

– Вам никогда не удастся стать до такой степени счастливой, какой я желаю вас видеть!

Мадам де Шав, завладев наконец «Жюстиной», с рыданиями прижала ее к своей груди.

Саладен скрылся. Женщины остались одни.


XI РОДИНКА | Королева-Малютка | XIII МАДЕМУАЗЕЛЬ ГИТ ХРАПИТ