home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



III

СМЕХ, ПРЕДВЕЩАЮЩИЙ СЛЕЗЫ

Из пропастей, вырытых гордыней и корыстью, самая глубокая та, что разделяет в колониях Черное и Белое.

Свободолюбивая Америка, освободив негров, отделила их от белых поистине бездонным рвом. Ни в одной другой стране мира «черное дерево» не презирается и не третируется так открыто, как в аболиционистских штатах Американского Союза.

И вот что удивительно! Европа, постепенно привыкшая к наглым выходкам сверхзаносчивых американских демократов, однажды не выдержала и гневно выразила свое возмущение историей несчастной негритянки, безжалостно выкинутой филантропами из омнибуса в Нью-Йорке.

Но этих янки на пушку не возьмешь! У них всегда на все готов ответ. Выкидывая на мостовую безвинную беременную женщину, сильно ударившуюся при падении, они тут же выдали свое, американское, разъяснение этого возмутительного происшествия: «Мы боремся за свободу черных, но не хотим, чтобы они оскверняли воздух в общественных экипажах, когда в них едут белые!»

У этого симпатичного народа явно не все в порядке с логикой.

У нас омнибус, верный своему названию, доступен всем, включая дам с собачками; его гостеприимные двери закрываются только тогда, когда, как предписывает полиция, все места заняты, хотя некоторые кондукторы склонны нарушать правило, запрещающее сажать людей без ограничения – запрет, возникший после того, как стали известны случаи, когда пассажиры теряли сознание от духоты.

В омнибусе разрешается ехать даже торговкам рыбой.

Поэтому фраза, произнесенная Лили без малейшего стыда: «Кондукторы не пускают меня в омнибус», была страшным признанием, свидетельствовавшим о принадлежности девушки к изгоям общества. У Жюстена по коже забегали мурашки.

Он смотрел на создание, чье платье, более непристойное, чем нагота, входило в категорию предметов, «создающих неудобства для пассажиров», и ему захотелось выпрыгнуть и убежать без оглядки.

Девушка улыбалась. Улыбка позволила увидеть ее зубки, блестящие, словно драгоценные жемчужины.

Несмотря на бесчисленные дыры в лохмотьях, ее поразительная полуобнаженная красота была озарена горделивым ореолом стыдливости; подобное сияние излучают величайшие произведения искусства и излюбленные творения Господа. Вид ее был странен, оскорбителен, почти божественен.

– Я умею читать, – внезапно сказала она в порыве детской гордости, словно догадываясь, что пора выступить в свою защиту, – я также умею петь и шить… А разве вы считаете, что я плохо говорю?

– Вы говорите хорошо… очень хорошо, – рассеянно прошептал Жюстен.

– О! – задумчиво произнесла она, – среди нас немало людей, некогда вращавшихся в самых аристократических кругах общества. Та, кто выучила меня читать, иногда говорила мне, показывая на знатных дам, проезжавших мимо в каретах: «Вот Берта!» или «Вот Мари!». Это были ее ученицы – когда-то она содержала пансион для девушек в предместье Сен-Жермен. Она умерла от голода, потому что пропивала все полученные ею деньги. Тогда я стала давать каждый день по одному су старому аббату, полубезумному, но очень ученому; напиваясь, он бил себя в грудь, сожалея о содеянном… Гадалка сказала мне, что если у меня будет рубашка, платье, нижняя юбка и перчатки, я смогу пойти к директору какого-нибудь театра, и он даст мне роль и столько денег, сколько я захочу.

– Вы хорошо говорите, – повторил Жюстен, по-прежнему витая в облаках.

– А что вы собираетесь со мной делать? – внезапно спросила Лили.

Вместо ответа Жюстен спросил:

– Так это из-за гадалки вы пошли со мной?

– Конечно, – ответила она, – и я буду любить вас, если вы заплатите мне, да еще как!

Услышав эти слова, Жюстен испытал своего рода облегчение. Мы не станем утверждать, что он влюбился: это было бы или слишком верно, или слишком глупо. Скорее, речь шла о том, что внезапно на него снизошло некое безрассудное ослепление, хотя он и не потерял контроля над собой. И он обрадовался, поняв, что может справиться с этим наваждением.

– Вы хотите разбогатеть, – произнес он.

– Не для себя, – живо ответила девушка-дитя, – для моей малышки.

– Вы мать… уже! – удивленно воскликнул студент. Она расхохоталась.

– Нет, нет, – успокоила его она, – у меня еще нет моей крошки… но я собираюсь выйти замуж, чтобы она у меня появилась, и я буду обожать ее.

Это было сказано с такой неистовой страстью, что Жюстен невольно потупился под ярким взором огромных лучистых черных глаз Лили.

Она была удивительно прекрасна.

Воцарилась тишина; когда Жюстен снова заговорил, голос его дрожал.

– Лили, – сказал он, – я не хочу да и не могу ничего хотеть от вас; я просто дам вам все, чтобы вы смогли, как того хотите, пойти к директору театра…

Она захлопала в ладоши.

– Как, прямо сейчас? – не дослушав его, закричала она.

Жюстен достал из кармана бумажник, где лежало три билета по сто франков. Накануне он получил свой пенсион.

В подобной ситуации развязка могла быть только одна: милостыня.

Жюстен подтвердил:

– Прямо сейчас! – и положил на колени Лили три билета по сто франков.

Там, в поселке старьевщиков, все прекрасно знали, как выглядят банковские билеты. Видели их там не часто, зато говорили о них постоянно. В этом была поэзия и притягательность ремесла: найти банковский билет!

Фиакр ехал по набережной мимо Отель-Дье. Лили была красна, как вишня; ее длинные изогнутые ресницы не могли скрыть пламени, полыхавшего в ее взгляде. Жюстен сделал кучеру знак остановиться. Лили спрыгнула на мостовую и убежала.

Кучер снова усмехнулся – он всю дорогу внимательно наблюдал за странной парочкой.

Что же касается нашего студента, то он пребывал в полной растерянности; наконец он без сожаления спрятал бумажник и спросил себя:

– Интересно, почему я отдал ей триста франков? Это было совершенно нелепо. В Париже не найдется и десяти миллионеров, способных на такой поступок.

Жюстен глубоко вздохнул, однако это не был вздох ни раскаяния, но сожаления о проявленной щедрости.

Перед его глазами стояло видение: Лили, преображенная настолько, насколько могут преобразить женщину три банковских билета по сто франков.

На три банковских билета по сто франков не оденешь ни графиню, ни даже добропорядочную мещанку, но на три банковских билета по сто франков преобразишь уличную плясунью или весьма достойно прикроешь наготу девушки-ребенка.

Как вы догадываетесь, кучер, довезя молодого человека до дверей его жилища, с весьма непочтительным видом принял от Жюстена плату.

Жюстен поднялся к себе в комнату: она показалась ему мрачной и пустой. Он ощутил в сердце страшную пустоту – чувство, которое остается после разрыва старой и глубокой дружбы.

Не следует забывать, что он провел вместе с Лили целых полчаса.

Предаваясь мечтам, он бросился на кровать; он чувствовал такую усталость, какой не испытывал после самых шумных пирушек. Он даже не попытался вернуться к работе: Рогрон был лишний, экзамен – забыт.

Остров молодости, именуемый Латинским кварталом, населяют в большинстве своем хорошенькие и веселые девушки, хотя, как и повсюду, здесь можно встретить и невероятную дурнушку. Жюстену оставалось только выбирать: либо из самых страстных, либо из самых хорошеньких. Однако напрасно он пытался воскресить в памяти своих очаровательных партнерш по танцам. Перед его взором неизменно стояла странная полуобнаженная красавица Лили.

Он видел ее нищенское платье, донельзя изношенное, не столько прикрывающее, сколько обнажающее идеальное совершенство ее тела, видел томные черные глаза с ясным и отважным взором, чистый лоб, скрывающийся под спутанными роскошными светлыми кудрями. Эта дикарка убежала, даже не поблагодарив, – как собачка, которой кинули кость.

Приключение было нелепым и бессмысленным и оставило после себя привкус горечи.

Но самое невероятное, что сквозь горькую пелену стыда, раскаяния и отвращения упорно пробивался росток мечты – сверкающей и нежной.

Мать Жюстена – благородная, добрая, любящая – издалека снисходительно взирала на детские шалости сына. Как все матери, она утешала себя пословицей: молодо-зелено, юность – проходящий недостаток. Единственное, чего она постоянно боялась – это серьезной привязанности, которая может наложить тяжелый, а значит, неизгладимый отпечаток на будущее сына, или – еще хуже! – связать его по рукам и ногам узами Гименея.

До сих пор Жюстен с легкостью избегал связей, готовых в любую минуту обернуться цепями брака, и навязчивая идея матери казалась ему по меньшей мере странной.

Сегодня мысль, пугавшая мать, впервые посетила его. Почему именно сегодня, а не, к примеру, вчера? Почему именно тогда, когда речь шла о самом невероятном и мимолетном из всех нежных видений?

Разумеется, на первый взгляд приключение было если и не забавным, то уж никак не опасным. Жюстен подал нищенке милостыню несколько более щедрую, чем полагалось, – и все; от этого пострадал только его кошелек. Он больше никогда не увидит ее – на это с любым бы поспорил, ставя сто против одного: ведь она даже не удосужилась спросить, как его зовут!

Давно миновала пора обеда, а Жюстен по-прежнему лежал на кровати, словно тяжелобольной. Он и в самом деле чувствовал себя больным. Каждый раз, когда на лестнице раздавались шаги, сердце его учащенно и тревожно билось.

Что ж, у каждого бывают неудачные дни, и никто не застрахован от приступов лихорадки.

Вечером Жюстен оделся и вышел. Сделав над собой поистине героическое усилие, он поборол головокружение и отважно спустился по лестнице.

Однако едва он оказался на улице, как вдруг пошатнулся и громко вскрикнул от неожиданности.

Перед ним стояла элегантная молодая девушка, одетая в простое, но со вкусом подобранное черное платье.

Лили очаровательно улыбалась, сверкая жемчужными зубками из-за прелестных розовых губок.

– Как вы меня находите в этом наряде? – спросила она.

Жюстен находил, что она просто божественна, но не смог произнести ни слова. Она прибавила:

– Я слышала, как вы давали свой адрес кучеру, но не знала, как вас зовут, и поэтому не могла справиться у консьержки. Я жду вас здесь с полудня.

– Целых шесть часов!.. – ужаснулся Жюстен.

– О! – потупилась она, – я была готова ждать вас шесть дней, и даже больше, если понадобится. Я же не поблагодарила вас.

На следующее утро Жюстен де Вибре, некоронованный король студентов, отказался от королевских почестей и распустил свой двор.

Неподалеку от Сен-Дени, ближе к Энгиену, есть маленький очаровательный городок, где в прозрачных водах Сены отражаются увитые цветами домики. Я с трепетом называю этот городок, из опасения, что он быстро станет известен парижским любителям загородного воскресного отдыха, и тогда кабатчики и трактирщики его не пощадят. Городок зовется Эпине. В последний раз, проезжая долиной Женвилье, я решил полюбоваться им и заметил два новеньких трактира и две дымящиеся трубы. Да сохранит Господь этот уединенный уголок.

Был 1847 год.

От Эпине до Аньера было двадцать лье.

«Молодоженов» называли господин и госпожа Жюстен. Они были так красивы и так добры, что их любили все. К ним относились с уважением и снисходительным восторгом.

Не прошло и года, как в домике молодоженов случились крестины. Теперь по саду, спускавшемуся к берегу реки и засаженному розами, толстая девица с утра до вечера катала хорошенькую маленькую колясочку; в ней улыбался очаровательный младенец.

Если коляска останавливалась, это означало, что на зов маленького ангелочка мчалась Лили: ангелочек требовал материнской груди.

Так продолжалось три месяца; потом листья опали, розы увяли и облетели. Жюстен стал печален. Однажды Лили расплакалась.

Жюстен захотел вернуться в Париж. Но вовсе не затем, чтобы расстаться с Лили, совсем наоборот. У Лили были самые красивые платья, драгоценности, кружева, кашемировые шали. Жюстен понаделал долгов, и немало.

Лили горевала о своей широкополой соломенной шляпе, защищавшей ее лицо от палящих лучей солнца, и о своем хорошеньком ситцевом платье, вполне уместном в деревне или маленьком городишке, как Эпине; стоило платье недорого, и в нем она была очаровательна. Жюстен же хотел, чтобы Лили восхищались. В течение трех месяцев Жюстен показывал ее Парижу. Он задолжал двадцать тысяч франков, и теперь Лили улыбалась, только наклоняясь над колыбелью ребенка.

Она никогда не получала писем от Жюстена, потому что они все время были вместе. Однажды ей вручили письмо, при виде которого у нее сжалось сердце. Оно было от Жюстена. Почему Жюстен вздумал написать ей?

В своем письме Жюстен сообщал:

«За мной приехала матушка. До скорой встречи. Я не смогу жить без тебя».

Сначала она ничего не поняла. Когда же, наконец, поняла, в беспамятстве упала возле колыбели.

Жюстен писал часто; сначала он обещал скоро вернуться, затем стал писать реже, а потом и вовсе перестал.

Ребенку было два года, когда Лили стала жить как затворница в бедной комнатушке в квартале Мазас. Год и три месяца она не имела вестей от Жюстена. Вот уже год, как она жила своим трудом, продавая то еще совсем новое платье, то дорогую безделушку.

Жюстина, ее дочь, или Королева-Малютка, как называли ее соседи, всегда была одета как принцесса.

Мы встретили Лили весной 1852 года. К этому времени к ней в дом вошла бедность. Платье Лили уже носило следы ее визитов, однако незваная гостья еще не тронула туалетов Королевы-Малютки.

Именно из-за Королевы-Малютки соседи Лили, проникшись к ней искренним и чуточку ироничным уважением, являющим собой положительную сторону характера парижан, прозвали молодую женщину Глорьеттой.

В этом прозвище слилось все: беззлобное подшучивание, восхищение ее красотой и сочувствие к ее слепой материнской любви.

Глорьетта и ее Королева-Малютка были хорошо известны на обоих берегах Сены. Их знали в Ботаническом саду, куда Лили, когда у нее не было работы, водила дочку играть. Несмотря на явное различие в одежде, удивлявшее каждого, никто никогда не позволял себе непочтительной усмешки при виде изящно одетого ребенка и молодой женщины в платье, подобающем только гувернантке: всем было ясно, что они мать и дочь. Их любили такими, какими они были.

Однако вернемся к балагану мадам Канады, где мы оставили Лили и Королеву-Малютку, чтобы поведать читателю их историю. Почтенные жители квартала Мазас знали о них почти столько же, сколько знаем теперь мы; не знали они только подробностей, относящихся к юности Лили, прошедшей в поселении старьевщиков, и имени Жюстена де Вибре.

В сущности, у многих женщин этого квартала были похожие судьбы.

Королева-Малютка была вне себя от радости. Она впервые попала на спектакль, а спектакль был поистине великолепен.

Словно желая отблагодарить девчушку за то, что она «проложила дорогу» остальным зрителям, мадам Канада убрала из программы рукопашную борьбу, упражнения с пушкой, «номер силача», поднимавшего трехсотфунтовую гирю своими испорченными зубами, и прочие трюки, которые вряд ли позабавили бы ее маленькую гостью.

Напротив, она устроила кукольное представление, выставила восковые фигуры и сама жонглировала блестящими медными шарами, кинжалами и салатницами: мадам Канада обладала множеством разносторонних талантов.

Но более всего восхитил ребенка танец мадемуазель Фрелюш, проделавшей на натянутом канате дюжину антраша и, изменив своей привычке, завершившей выступление, ни разу не упав. Малышка была буквально на седьмом небе от восторга.

Королева-Малютка изо всех сил хлопала своими пухленькими ручонками в хорошеньких перчатках. Все зрители смотрели на нее и восхищались: она явно становилась частью представления.

Но не только на зрительских скамьях любовались Королевой-Малюткой. Со сцены на нее смотрели два круглых глаза юного Саладена; выражение этих глаз определению не поддавалось. Надеюсь, вы еще не забыли о треугольнике Саладена.

В балагане мадам Канады этот Саладен чувствовал себя хозяином, хотя достойная матрона от всей души ненавидела его. И боялась. По ее мнению, «молокосос», как она его называла, был способен на все.

К тому же он находился под покровительством красавца Симилора, своего отца, который в приливе родительской нежности колотил его. Но главное – на его защиту неизменно вставал Эшалот, его бывшая кормилица. Саладен прекрасно понимал, что в том обществе, где ему приходилось вращаться, ему не было равных по уму и сообразительности; характер его был неровный: он мог быть вкрадчивым и смиренным, равно как и наглым и своевольным.

Улыбка его могла источать яд, как кобра, и очаровывать, как красавица; когда он злился, взгляд его круглых глаз становился холодным и острым, словно лезвие бритвы.

Пороки его были пороками мужчины, но слабости – слабостями ребенка. Сейчас он ревновал к успеху мадемуазель Фрелюш, или, скорее, к впечатлению, которое она произвела на девчушку, привлекшую столь пристальное его внимание.

Он тоже захотел удивить девочку.

И хотя мадам Канада исключила из программы его выступление, чтобы не испугать (Королеву-Малютку, (а также, чтобы побыстрее закончить представление, ибо близился час вечерней трапезы, и запах капустного супа уже щекотал ноздри артистов), Саладен, сбросив куртку и натянув усыпанный блестками кафтан, устремился на сцену, потрясая саблей.

Он был излишне худ, но прекрасно сложен; густые темные кудри, падавшие на лоб, подчеркивали мраморную бледность его лица.

Фрелюш считала, что он чудо как хорош.

Уверенный в себе, он вышел на подмостки и с видом победителя засунул кончик сабли себе в глотку.

Но Королева-Малютка, пронзительно вскрикнув, закрыла лицо руками и заплакала:

– Ой, какое страшилище! Я не хочу на него смотреть! Мамочка, уведи меня отсюда!

Саладен замер. Взгляд, брошенный им на малышку, был совсем не детским.

– Эй, застряло, горе-глотатель? – закричал один из сорванцов.

Кумушки, опекунши мальчишки мясника, заверещали:

– А ну, давай, глотай свой ножик для капусты, дядя! Не трусь!

– Всем известно, – громко заметил офицер, – что все эти шпаги и кривые сабли для глотания сделаны из каучука.

Саладен потрясал своим мечом, тщетно пытаясь доказать, что он выкован из настоящего железа. Его бледные щеки напоминали щеки покойника.

– Уйдем, мама, уйдем! – со слезами умоляла Королева-Малютка, – он меня пугает!

Мрачный персонаж, прозванный Эшалотом «плантатором из заморских владений Франции», величественным жестом приказал:

– Довольно!

– Да проглоти ты ее, наконец, Барабас! – промяукал мальчишка мясник.

– Глотай! – закричали крестьянки.

– Не глотай! – раздался из-за кулис голос мадам Канады.

– Он проглотит!

– Нет, не проглотит!

– Оранжад, лимонад, пиво!

Пока перепуганная Королева-Малютка прятала лицо на груди матери, насмешливые выкрики слились в единый громовой хохот, мгновенно перекинувшийся из зала на сцену. Зрители и артисты корчились, глядя на застывшего Саладена, позеленевшего от стыда и ярости.

Смеялись долго.

Саладен закрыл глаза; когда же он вновь открыл их, они были налиты кровью, словно глаза хищной птицы.

Смерив взглядом публику, а затем Королеву-Малютку, он бежал за кулисы, преследуемый безудержным смехом, которому предстояло оказать роковое влияние на три человеческие судьбы.


II КОРОЛЬ СТУДЕНТОВ | Королева-Малютка | IV ЧЕРНЫЙ КОФЕ