home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Франция: тяга к истории и страх перед ней

«Гонец:

Привет мой вам, достойнейшие лорды!

Из Франции принес я злые вести:

Потери, неудачи, пораженья…

Бедфорд:

Мне им внимать; я – Франции правитель.

Дать панцырь мне! За Францию сражусь –

Прочь, неуместные одежды скорби!

Я раны дам французам вместо глаз,

Чтобы кровью плакали о новых бедах…»

Перевод Е. Бируковой

Это отрывок из «Генриха VI». Содержание его повторяется и в других шекспировских текстах. Итак, в Англии истории нет необходимости проявлять франкофобию. Уже несколько веков эту функцию выполняет вместо нее Шекспир. А его слово является для всех англичан общепризнанным сокровищем, как слово нового Гомера (см. примечание в конце главы).

У Франции нет своего Шекспира. Но соблазн использовать историю появляется уже в пьесах театра времен классицизма, появляется вместе со страхом перед ней. Эти пьесы, разумеется, вызывают в памяти римлян и испанцев, но за внешней интригой каждый мог там найти отображение проблем своего времени. Это делалось, однако, не столь непосредственно, как у Шекспира, многие пьесы которого (скажем, «Генрих V» или «Генрих VI», но не «Юлий Цезарь») вследствие этой непосредственности и потеряли часть своей значимости. Но именно благодаря этим пьесам Шекспира, а также благодаря Вальтеру Скотту в сознании англичан укореняется определенное видение прошлого Англии.

У французов нет Шекспира или, как в Германии, Вагнера. Но они располагают богатым наследием в области романа. Их Вальтер Скотт – это Александр Дюма и множество его соперников. Начиная от творений Виктора Гюго до «Анжелики» Голонов и «Проклятых королей» Дрюона – всюду история Франции. В эпоху колониальной экспансии на сцену благодаря Жюлю Верну и Полю д'Ивуа выходит еще и экзотический герой. Другой канал распространения истории – это комиксы. Но они используют историю скорее как фон, арену действия, чем как непосредственную тему. От современности они незаметно перескакивают к самому отдаленному прошлому. От происходящих в наше время приключений Тэнтэна, этого развязного и находчивого малого, которому удаются все его проделки, они переходят, например, к истории Астерикса; и комикс на эту тему продается рекордным тиражом, превышающим тридцать миллионов экземпляров. Но Астерикс – герой отдаленной эпохи, которая не вызывает больших споров. И в этом выборе уже проявляется страх перед историей.

Доказательство этого страха – тот факт, что если во французскую жизнь вторгается сильное произведение на историческую тему – это настоящий ураган! Гражданская война стучится в дверь! По поводу фильма «Бонапарт» Абеля Ганса французы ожесточенно спорят, содержит ли он фашистские идеи… По поводу фильма «Печаль и жалость» – показали ли французы себя трусами во время нацистской оккупации… Понятно, что телевидение предпочитает экранизации исторических романов. Один документ цензурного ведомства в 70-е годы так и объяснял: «Не следует вновь будить уснувшие страсти». Телевидение знакомит, конечно, с документами архивов (есть передача «Камера исследует время…»), но очень мало таких передач, которые могли бы породить «волны», широкий отклик… И кино, считающееся более независимым, ненамного смелее. Серьезных исторических фильмов мало, аудитория их невелика. Проблемная история во Франции распространена значительно меньше, чем история-греза, история-бегство от действительности, история как арена занимательных историй.

Откуда же берется огромный современный интерес к истории, о котором свидетельствует фантастическое распространение иллюстрированных обозрений и журналов, комиксов, и наоборот, в чем причина боязни аналитической и критической истории?

В 1969 г. я писал в книге «Великая война»: «Зануда-историк сказал бы, что Франция одарена не столько собственно военным гением, сколько гением гражданской войны. Она никогда, за исключением 1914 г., не имела опыта настоящей длительной национальной войны. Бросьте взгляд на ее недавнюю и древнюю историю, и вы увидите, что все конфликты, в которых участвовала нация, столь гордая своей военной славой, в большей или меньшей степени связаны с гражданской войной. Это совершенно ясно в отношении событий 1939–1945 гг., но то же самое было во время Революции и Империи или даже в эпоху Жанны д'Арк и Бургиньонов, Генриха IV, Лиги, во времена Ришелье. Даже в 1870 г. нашлась партия, которая втайне или открыто желала поражения тех, кто правил страной. Только в 1914–1918 гг. во Франции не было «партии иностранцев». То что я писал об историческом развитии Франции, я мог бы отнести и к французской исторической науке. История является у нас одной из любимых арен гражданских битв, в основе которых сложная система стратификации. Некоторые направления этой стратификации можно рассмотреть на примере рассказов о деяниях Жанны д'Арк.

Первая стратификация относится непосредственно ко времени Жанны. В этом расколе друг другу противостоят служители короля, рационалисты, верующие… И распря, возникшая тогда, все время предстает в новых обличьях, и неизвестно, до каких пор это будет продолжаться.

Американский историк Джордж Хапперт (I.7) констатирует, что французские авторы XV-XVI вв., говоря о Жание д'Арк, не использовали имевшиеся буквально под рукой документы, прежде всего архив процесса над Жанной. А официальные историки вообще практически игнорировали Девственницу. В «Анналах» Жиля (1553) Жанне отведена совершенно ничтожная роль в драме, где главное действующее лицо – король. У Жиля нет и намека на процесс о ереси и ведовстве, на чудеса. Не может же триумф короля сопровождаться помощью колдуньи или святой! Задача короля, его легистов и его историков состоит в том, чтобы найти национальное, а не исходящее от церкви основание законности его власти. Гаген несколько позже говорит о жестокости англичан, добродетели Жанны; в противном случае Карл оказался бы обязанным своим престолом силам зла. Он позволяет Жанне помочь ему в борьбе. А служение королю требует придания героине светского характера и также приуменьшения ее роли.

Непонятно, конечно, как простая деревенская девушка смогла добиться того, что ей доверили командование большим войском. Первое рационалистическое толкование дает де Айян. Он объясняет, что чудо с этой девушкой было «задумано, подготовлено и проделано ловкими военачальниками (…) Такова сила религии и суеверия». Короче говоря, они поняли, какую пользу может извлечь король из появления Жанны, и сделали из нее «чудо», которое и «работало» некоторое время…

Хапперт пишет, что религиозная версия рождается несколько позже – в «Анналах» Бельфоре. Здесь Жанна наивна и чистосердечна. Бог сделал эту бедную пастушку исполнительницей своей воли, так как он – согласно более позднему уточнению историка Мезерея, весьма, как видно, информированного, – хотел спасти дофина. Жанна – орудие Провидения, и она идет от чуда к чуду. Если она попалась, то это потому, что преступила пределы своей миссии. После коронации короля эта миссия была завершена, и «ей следовало возвратиться домой. Однако она заупрямилась. И Бог, требующий беспрекословного повиновения, не должен был ради нее продолжать творить чудеса» (I.7).

Несколько веков спустя монархия пала, и для республиканского правительства описание подвига Жанны уже не являлось источником затруднений. Таким образом, сохраняются два противоположных взгляда на ее историю – религиозный и светский.

Нынешних католиков больше всего смущает руанский процесс, осуждение Жанны аббатом Кошоном, ставшим палачом этой святой. Иногда Кошона на иллюстрациях незаметно убирают (I.5) или же утверждается, что церковь изгнала его из числа священнослужителей. Таким образом, ответственность всецело перекладывается на извечного – и к тому же принявшего протестантизм – врага: англичан.

Неверующих же смущают «голоса», которые Жанна слышала в Домреми. На иллюстрациях избегают изображать Святого Михаила и Святую Екатерину. Утверждается, что голоса были «внутренние», а самые решительные говорят о «галлюцинациях».

Историк Эрнест Лависс, как человек, служивший Республике, мечтавший о реванше над Германией и стремившийся объединить общественное мнение разных кругов, включая католиков, искал формулу, приемлемую для всех. «Жанна слышала кого-то, кто велел ей быть доброй и разумной (…) Она верила, что слышит голоса, идущие с неба. Эти голоса говорили ей о несчастьях Франции». Процесс был делом «епископа-злодея Кошона» (в издании 1904 г., современном началу Сердечного согласия, следовало считаться с англичанами). Поднимаясь на костер, Жанна говорит злодею-епископу города Бове: «Епископ, я умираю за вас». Католическая честь, однако, спасена, поскольку Лависс вводит монаха; когда Жанна поднимается на костер, неподалеку от нее становится монах: «Я хочу видеть его, умирая», – говорит Жанна. А последний крик, который она испускает: «Иисус!» Как и Мезерей, Лависс проявляет восхитительную информированность, потому что о смерти Жанны д'Арк не осталось никаких свидетельств. Она, конечно, умерла на костре, но все остальное – вымысел.

Любое покушение на религиозную трактовку образа Жанны вызывает бурную реакцию. Об этом свидетельствует также относящееся к 1904 г. дело Талама.

Преподаватель истории Талама предложил ученикам написать сочинение о Жанне д'Арк. Один из них написал:

«Она есть гордость религии, а не языческая богиня (…) В короле она видит лишь наместника Христа. Она явилась, чтоб возвратить Францию Христу». Такое толкование не встретило одобрения преподавателя, при этом он, как сам утверждал, руководствовался следующими соображениями: «Не следует вводить в историю чудо. Как историк я не должен верить в Бога, который не является исторической личностью. Жанна явилась вовсе не для того, чтобы завоевать Францию Христу. В ее личности не было ничего сверхъестественного, это была простая, славная крестьянка. У нее были слуховые галлюцинации, которые она объявила голосами небесного происхождения». Поскольку у ученика не говорилось о процессе, то преподаватель восполнил лакуну, объяснив, что «сегодня этот процесс выглядел бы несправедливым».

«Журнал начального образования» писал: «Конечно, в лицее Кондорсе, где преподает Талама, есть дети из религиозных, клерикальных, неистово фанатичных семей, настроенные против учителя; ученик? 8, главный свидетель обвинения, заявил, что преподаватель говорил: «Я не верю в вашего Бога, а еще меньше в его служителей», – однако тот же самый ученик за несколько дней до того утверждал: «Преподаватель сказал, что как историк он не должен верить в Бога (…)»

Г-н Шомье, директор, бросил Талама упрек, что «тому не хватило такта и чувства меры». Учителя и преподаватели пришли в волнение. По этому вопросу в муниципальном совете Парижа выступил Шассень-Гийон: «Демонстрация преподавателей в поддержку Талама на самом деле направлена против Жанны д'Арк, потому что она является воплощением патриотизма (…) Настало время вмешаться и вернуть этих зарвавшихся чиновников к здоровому взгляду на вещи (…) Завтра они скажут, что знамя – это всего лишь тряпка, казарма – гнусность, а родина – это утопия».

Ги Файе, социалист и антиклерикал, также осудил Талама. «Он посягнул на славу Отечества, что преступно. Что делать, если находятся люди, которые придираются и высмеивают божественную миссию этой возвышенной ясновидящей. Но и вам, господа реакционеры, не дано право говорить о Жанне д'Арк. Вы что, забыли, что это ваши епископы, ваша церковь схватили ее, судили и послали на костер? Вы совершаете святотатство, предъявляя права на Жанну, о которой не вспоминали пять веков. Она – дочь Франции, ваша же родина – это Рим, Церковь, Ватикан».

Г-н Талама получил выговор, и отныне «ни один учитель, не был защищен и уверен в завтрашнем дне. Все мы отданы на милость первого попавшегося неуча, которому вздумается пожаловаться, первого доносчика, будь он туп или умен». Ведь подобное «дело» может возникнуть по поводу любого персонажа, вокруг которого спорят верующие и неверующие, будь то Хлодвиг, христианская героиня Бландина или Фенелон… Она может возникнуть по поводу христианских героев, которых не признают в светском мире, и по поводу светских, которых не признают христиане. Такое «дело» может возникнуть между протестантами и католиками, реформаторами и традиционалистами, революционерами и контрреволюционерами, милитаристами и пацифистами, социалистами и республиканцами и т. д., не говоря уже о фашистах, о коммунистах в XX в., о новых распрях между коллаборационизмом, Петеном и движением Сопротивления, а затем о расколе по поводу алжирской войны.

Пример Жанны д'Арк позволяет нам приблизиться к современности, поскольку в тридцатые годы Жанна сеяла раздоры между французами, а при правительстве Виши была поднята, как знамя, Петеном, но также и Сопротивлением…(I.5).

Если так обстоит дело с Жанной, то что говорить о более животрепещущих, более близких примерах, прежде всего о Реформации вместе со всеми порожденными ею конфликтами, великолепно проанализированными в коллективном труде под руководством Ф. Жутара (I.8), или же о Французской революции, обо всех различиях в ее толковании и в отношении к ней (I.9), не говоря уже о реакции, которую вызывает любое упоминание проблем колониальной экспансии, Виши и т. д.

Было бы иллюзией, однако, думать, что более отдаленное прошлое не может породить споров и конфликтов. Например, вопрос о происхождении французов: за XVIII-XIX вв. концепция, согласно которой благородные франки воплощали в себе свободу германских лесов, противопоставляя ее деспотической христианской монархии, сменилась теорией, по которой носителями демократических свобод были галлы[52].

В наше время появился новый «фронт» противостояния. Политика чрезмерной централизации, постоянное предоставление преимуществ одним регионам в ущерб другим породили реакцию в провинциальном сознании, и это привело к оформлению контристории. Суть ее состоит в неприятии имеющей якобинское происхождение идеи, согласно которой прогресс, воспринимаемый как смысл истории, отождествляется с ростом могущества государства. Начался процесс анализа замалчиваний и пропусков в истории, считавшейся объективной. Так, «брачный союз» с Бретанью оказался насильственным, Корсику пришлось усмирять после того, как она была «куплена». Замалчивалось и то, каким образом Тулузское графство было присоединено к королевскому домену, как свободная Каталония в 1793 г. была ограничена ее запиренейской частью… Такова была якобинская политика, повторение которой обнаруживается в политике Советской России на ее окраинах. Здесь это называлось наступлением социализма.

Так, понемногу вырисовываются разные видения истории, более или менее отличные от традиционного, того, что дается в школе. И в них во всех воплощается память французов, объединившихся вокруг Пантеона героев «школьной» истории – так прекрасно проанализированного Амальви (I.5), – или, наоборот, разъединенных этими героями.

Все это не означало воцарения хаоса. Но огромное разнообразие взглядов, демократический подход к отображению жизни сами по себе как бы отрицали свойственный науке объективный подход. И в то же время это разнообразие показалось опасным государству, и оно положило ему конец. Профессора истории горячо спорили как с левыми, так и с правыми, стремясь будто бы установить «историческую истину», соответствующую «фактам». Но сам выбор этих фактов, разве он не был продиктован идеологией? Понятно, что именно во Франции победила школа «Анналов»[53], ратующая за «клинический» анализ исторического прошлого.

Традиционная история по образцу Лависса была уязвима. Африканцам она рассказывала о «наших предках галлах», а юным французам в 1958 г., представляя вторую мировую войну, забывала рассказать о коллаборационизме, о Виши, о Петене…

Во Франции говорят, что государственная власть не любит истории с ее вопросами и сомнениями; если это правая власть, она не любит также и философии. История цивилизаций была введена в программы как обновленная история; это объясняли необходимостью соответствовать современному уровню развития гуманитарных наук. Но то, что у ученых было прогрессом по сравнению с историей событийной, в системе передачи и приобретения знаний, да еще в руках министерских чиновников стало шагом к разрушению исторических представлений.

Вместо того чтобы изучать периоды, стали изучать темы. Предлогом служило то, что прежде история не формировала умы, а скорее забивала головы ненужными деталями, датами. А тут еще сказался прогресс наук о человеке, деидеологизация истории, стремление придать ей характер «истинной» науки. Однако в школьных программах внешний прогресс достигался в ущерб приобретению исторических знаний, т. е. в ущерб памяти нации, ее самосознанию.

Но ведь и это самосознание – объект истории, даже если в основе его спорные и оспариваемые факты, как показал пример Жанны д'Арк. Об этом, однако, нет и речи: программы и так перегружены. Впрочем, если дело касается того, чтобы пожертвовать «второстепенной» историей, власти всегда поступают решительно. И вот история уже не преподается в младших классах; в них действует программа так называемой пробуждающей деятельности, в которой история – лишь факультативный предмет.

Одновременно с этим преподаванию истории бросили вызов средства массовой информации, прежде всего телевидение. Домашний экран представлял за редким исключением, так сказать, «стерилизованную», беспроблемную историю, далекую от анализа истоков настоящего. Это история грез, своего рода экзотика, необходимая для расслабления по вечерам уставших граждан. Телевидение неизмеримо привлекательнее преподавателя в классе, и оно стало оказывать свое воздействие на познание истории, стало как бы конкурирующей «параллельной школой». Однако преподаватели поначалу не придали этому значения. Они заняли по отношению к телевидению высокомерную и снисходительную позицию, как когда-то их предшественники по отношению к кино. Тем не менее им волей-неволей пришлось отказаться от позиции наблюдателей и превратиться в посредников. В скором времени они оказались вынужденными вместо собственного урока комментировать чужой, таким образом беря на себя роль как бы вспомогательного учителя для своих учеников.

К этому добавлялись удары со стороны издателей. Почувствовав кризис образования, ярко проявившийся в мае 1968 г., они приступили к работе над книгами, в которых на смену историческому повествованию, якобы вышедшему из моды, дискредитированному, нежизненному, пришли документы и статистика и снова тематический подход. Вместо того чтобы дополнять средства массовой информации, издательства хотели конкурировать с телевидением (как железные дороги во Франции пытаются конкурировать с авиацией). Книги переполнились картинками, огромными цветными картинками, на их страницах ставились целые спектакли… Если передача должна была насчитывать 52 минуты, или 13, или 26 минут, то и в каждой главе должно быть одинаковое количество страниц. На каждой странице столько-то картинок и фотографий и т. д. От истории, которая давила обилием материала, перешли к истории, выдаваемой по крохам. Рационы ее стали мизерны, форма подачи неудобоварима, язык непонятен. Над текстом книги возобладал ее макет.

Подобные книги в руках школьников, конкуренция телевидения, все более жесткий министерский контроль, инструкции и инспекции, вмешательство различных ассоциаций – все это вместе привело к тому, что история была попросту убита. Система породила настоящий хаос. Дети «не стали знать историю». И как бы компенсируя это, как грибы осенью стали расти обозрения в журналах, комиксы, в которых история, какой она была во времена отцов, воспроизводится в свете сегодняшнего дня.

Тут возникло противодействие; его вдохновителем стала «Ассоциация преподавателей истории». Выступая за использование кино в преподавании, за изучение современности, за восстановление истории как обязательного предмета в начальной школе, разумное планирование программ, она сумела сплотить вокруг себя все группы историков и выиграть первые сражения. Правда, и история тем временем обрела новые возможности.

Ведь она многому научилась; итог и опыт последних двадцати лет далеко не во всем негативен, отнюдь. И прежде всего благодаря интенсивным размышлениям о том, что такое история, о ее методах, функционировании и задачах, будь то идеи М. Фуко[54] или искания школы «Анналов», Поля Вейна (I.16) или же выступления с защитой или критикой так называемой марксистской истории. А от прежней системы преподавания истории пронесшийся над ней ураган оставил одни обломки.

Итак, желая получить непосредственное представление о «пробуждающих» занятиях, я отправился на уроки истории в начальную школу моего квартала Сен-Жермен-ан-Лэ. Мое изумление не поддается описанию.

Школа «Ампер» – самая обыкновенная. Я не выбирал ее специально, не пользовался никакими рекомендациями. Просто обратиться туда мне было удобнее всего. Когда-то здесь училась моя дочь Изабель. И вот я явился туда совершенно неожиданно и, встретив прекрасный прием у директора и преподавателей, со следующего дня присутствовал на уроках.

В классе Алины Жосс на втором году обучения дети 9-10 лет рассматривали историю Франции через призму истории квартала Сен-Жермен. Смысл обретал каждый камень, каждый портал, каждый городской пейзаж. Каждое изменение в облике города рассматривалось по отдельности и тут же вписывалось в широкую историческую перспективу. В курсе истории средних веков Маргерит Трюблен я попал на турнир. Разглядывая печать Ангерана де Мариньи (1310), восстанавливали все стороны жизни знати: анализ миниатюры с изображением турнира дал повод к упражнениям, достойным Ролана Барта[55] – знаменитого специалиста по семиотике. Рассуждение вращалось вокруг слова «турнир», вокруг различных способов исторического письма. Что мы можем извлечь из сопоставления повествования, сказок, картинок?

На уроке Николь Дармон (первый год, 8-9 лет) я поначалу не поверил своим ушам. Как и на предыдущих уроках, это было не вещание с высокой кафедры, а именно пробуждение мысли. Я хотел сохранить себе какое-нибудь свидетельство, и вот привожу здесь коллективный текст – итог урока. Искусствовед Пьер Франкастель возликовал бы в могиле, если бы увидел, что за два часа урока удалось понять в Возрождении тридцати мальчишкам и девчонкам. При этом в их распоряжении была дюжина репродукций, ничего больше. Текст был составлен у меня на глазах, я точно воспроизвожу его, лишь кое-где исправив орфографические ошибки.

Вопрос: Почему XV и XVI века назвали Возрождением? «Рассматривая наши картины, мы установили, что если в средние века человек интересуется в основном своим спасением (Элоиза), то с XIV в. он начинает интересоваться всем миром (Жан-Марк) и самим собой (Сесиль). Начиная от Фра Анжелико и его картины «Снятие с креста» (1435) и до Тициана с его «Мадонной с кроликом» (1530), пейзаж приобретает все большее и большее значение (Паскаль). Стремятся изобразить пространство (Стефани), вводя, например, в картину зеркало, как в «Чете Арнольфини» ван Эйка (Амели), или конструируя перспективу, как на «Портрете канцлера Ролена». Заметно также, что становится много портретов (Валери): это портреты буржуа и крестьян у Брейгеля (Николя), но прежде всего портреты дворян и принцесс: у Рафаэля и Пьетро делла Франческо.

Художник также любит изображать себя; ему нравится любоваться собой (Эммануэль); таков автопортрет Дюрера. Библейская сцена подчас становится не более чем предлогом, как на картине Веронезе «Брак в Кане Галилейской».

Скульпторы, как и в античную эпоху (Оливье), интересуются изображением человеческого тела (Софи). Архитектура обогащается загородными дворцами (Анн-Франс), вроде Шамбора, Шенонсо. Элементы древнего укрепленного замка теперь играют лишь декоративную роль.

В эпоху Возрождения развивается научная мысль (Марина), появляются автоматические устройства Леонардо да Винчи. Галилей в противоположность церковному учению заявляет, что Земля вращается вокруг Солнца».

Признаюсь, я был восхищен. Конечно, я задавал себе вопрос: а что, этот Сен-Жермен, эти турниры, Возрождение и замки – это страх перед историей или подчинение ее соблазну, тяга к истории? Ведь, насколько я себе представляю, такой подход гораздо труднее осуществить по отношению к революции или фашизму, к Парижской Коммуне или к коллаборационизму. Тем не менее я очень надеюсь, что это получится, и тогда у этих граждан и гражданок будет понимание истории, сформированное их собственными усилиями. Это действительно пробуждение, и оно стоит дороже любого навязанного знания: книгой ли, учебным курсом или фильмом.


То, что постыдно, переносится на других | Как рассказывают историю детям в разных странах мира | Примечание