home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



КАМНИ-СВИДЕТЕЛИ

В примитивном понимании Скилл представляет собой построение мысленного моста от человека к человеку. Он может быть использован различными способами. Например, во время битвы командир может передать простейшую информацию и команду непосредственно подчиненным ему офицерам, если эти офицеры обучены принимать ее. Человек, обладающий мощным Скиллом, может употребить свое умение, чтобы влиять даже на необученное сознание или на сознание своих врагов, внушая им страх, смущение или сомнение. Такой дар встречается редко. Но чрезвычайно одаренный Скиллом человек может напрямую общаться со Элдерлингами Старейшими, выше которых только боги. Некоторые даже пытались сделать это, и только немногие из них достигли желаемого. Ибо сказано: можно просить Старейших, но их ответ может быть ответом не на ваш вопрос, а на тот, который вам следовало задать. А ответ на этот вопрос может быть таков, что человек не в силах услышать его и остаться в живых.

Ибо если человек говорит со Старейшими, сладость пользования Скиллом наиболее сильна и наиболее опасна. И это то, чего всегда должен остерегаться каждый, практикующий Скилл, силен он или нет. Ибо применяющий его чувствует такую остроту жизни и радость бытия, что может забыть о том, что должен дышать. Это чувство подчиняет себе людей даже при обычном употреблении Скилла и порождает пагубную привычку у того, кто нетверд в достижении своей цели. Интенсивность блаженства, наступающего во время общения со Старейшими, не может сравниться ни с чем. И чувства и разум могут быть навеки вырваны у человека, который пользуется Скиллом, чтобы говорить со Старейшими. Такой человек умирает, теряя рассудок, но справедливо и то, что он теряет рассудок от счастья.


Шут был прав. Я совершенно не представлял себе, какой опасности подвергаюсь, но упрямо шел навстречу ей. У меня не хватает сил детально описать следующие недели. Достаточно сказать, что с каждым днем Гален все больше подчинял нас себе, становился все более жестоким, все с большей легкостью манипулировал нами. Несколько учеников очень быстро исчезли. Одной из них была Мерри. Она перестала приходить спустя четыре дня. После этого я видел ее только один раз; она уныло брела по замку с лицом пристыженным и несчастным. Позже я узнал, что Сирен и остальные девушки избегали ее после того, как она бросила занятия, и позже говорили о ней, как будто девочка не просто предприняла неудачную попытку научиться чему-то, но совершила низкий, отвратительный поступок, за который невозможно получить прощение. Не знаю, куда она уехала, мне известно только, что Мерри навсегда покинула Баккип.

Как океан вымывает камушки из песка и укладывает их по линии прилива, так похвалы и оскорбления Галена разделяли его студентов.

Вначале мы изо всех сил старались быть его лучшими учениками. И не потому, что любили или уважали его. Не знаю, что чувствовали другие, но в моем сердце не было ничего, кроме ненависти к нему. Эта ненависть была так сильна, что придала мне решимости выстоять

и не быть сломленным этим человеком. После многих дней оскорблений выжать из него единственное неохотное слово одобрения было все равно, что услышать настоящий шквал похвал от любого другого мастера. Долгие дни унижений, казалось бы, должны были сделать меня глухим к его издевательствам. Вместо этого я начал верить многому из того, что он говорил, и тщетно старался перемениться. Мы, ученики, постоянно соперничали друг с другом, чтобы обратить на себя его внимание. Некоторые стали его очевидными фаворитами. Одним из них был Август, и нас часто убеждали подражать ему. Я совершенно определенно был его самым презираемым студентом. Однако это не мешало мне изо всех сил стараться отличиться. После первого раза я никогда не приходил на башню последним. Я ни разу не шелохнулся под его ударами. Так же и Сирен, которая вместе со мной испытывала всю силу презрения Галена. Сирен пресмыкалась перед Галеном и ни разу не выдохнула и слова протеста после первой порки. Тем не менее он постоянно обвинял ее в чем-то, бранил и бил гораздо чаще, чем кого-нибудь из других девушек. Но это заставляло ее только еще настойчивее стремиться доказать, что она может выдержать его презрение. И после Галена она была самой нетерпимой к тем, кто сомневался в правильности методов нашего обучения.

Зима подходила к середине, и на башне было холодно и темно. Единственный свет шел с лестницы. Это было самое изолированное место в мире, а Гален был его богом. Он сковал нас воедино. Мы считали себя элитой, поскольку нас учили Скиллу. Даже я, постоянно подвергавшийся издевательствам и побоям, верил, что это так. Тех из нас, кого ему удалось сломать, мы презирали. В то время мы видели только друг друга и слышали только Галена. Сначала мне не хватало Чейда. Я думал о том, что делают Баррич и леди Пейшенс, но месяцы шли и такие мелочи больше не интересовали меня. Даже шут и Кузнечик стали почти раздражать меня, настолько упрямо я добивался признания Галена. Шут тогда приходил и уходил молча. Хотя иногда, когда я был особенно разбитым и несчастным, прикосновение носа Кузнечика к моей щеке было единственным облегчением, но время от времени я испытывал жгучий стыд за то, что уделяю так мало внимания своему растущему щенку.

После трех месяцев холода и боли Гален сократил группу до восьми кандидатов. Тогда наконец началось настоящее обучение, и к тому же он вернул нам немного комфорта и достоинства. Это казалось нам не только величайшей роскошью, но и великодушными дарами Галена, за которые мы должны были быть ему благодарны. Немного сушеных фруктов за едой, разрешение носить обувь, несколько слов во время трапезы — вот и все, однако мы испытывали унизительную благодарность за это. Но перемены только начинались.

Это возвращается ко мне редкими проблесками. Помню первый раз, когда Гален коснулся меня Скил-лом. Мы были на башне, теперь, когда нас стало меньше, находясь еще дальше друг от друга. И он переходил от одного к другому, останавливаясь на мгновение перед каждым, в то время как остальные ждали в почтительном молчании.

— Готовьте сознание для контакта. Будьте открыты ему, но не позволяйте себе получать от него удовольствие. Не в этом цель Скилла.

Он ходил между нами без видимого порядка. Стоя на большом расстоянии, мы не могли видеть лиц друг друга, и Галену никогда не нравилось, если наши глаза следовали за его движениями. Мы слышали только его резкие слова и быстрый выдох испытавшего прикосновение. Сирен он сказал с отвращением: «Будь открыта, я сказал. Не сжимайся, как побитая собака».

Наконец он подошел ко мне. Я прислушивался к его словам и, как он объяснял нам раньше, пытался отпус— тить всякую внутреннюю настороженность и быть открытым только для него. Я ощутил, как его сознание скользнуло по моему, как легкая щекотка на лбу. Я сохранял твердость. Давление становилось сильнее, как и тепло, свет, но я отказывался быть втянутым в это. Я чувствовал, что Гален стоит в моем сознании, непреклонно разглядывая меня и употребляя технику фокусирования, которой научил нас. (Вообразите ведро из чистейшего белого дерева и влейтесь в него.) Я смог выстоять, чувствуя радость, приносимую Скиллом, но не поддаваясь ей. Трижды тепло проходило сквозь меня, и трижды я устоял перед ним. И тогда он ушел. Он неохотно кивнул мне, но в глазах его я увидел не одобрение, а след страха.

Это первое прикосновение было похоже на искру, которая в конце концов воспламеняет трут. Я понял суть этого. Я еще не мог этого делать, я не мог высылать из себя свои мысли, но у меня было знание, которое невозможно выразить словами. Я смогу овладеть Скиллом. И с этим знанием крепла моя решимость, и Гален не мог сделать ничего, ничего, что могло бы помешать мне научиться ему.

Думаю, он понял это. По какой-то причине это испугало его. Потому что в следующие дни он набросился на меня с жестокостью, которую теперь я нахожу невероятной. Он не жалел для меня ни жестоких слов, ни ударов, но ничто не могло меня поколебать. Один раз он ударил меня по лицу арапником. Это оставило видимый рубец, и случилось так, что, когда я пришел в обеденный зал, Баррич тоже был там. Я увидел, как его глаза расширились. Он встал со своего места, на лице его было выражение, которое я слишком хорошо знал, но я отвернулся от него и смотрел вниз. Он немного постоял, сверкая глазами на Галена, который ответил ему надменным взглядом. Тогда, сжав кулаки, Баррич повернулся спиной и вышел из комнаты. Я расслабился, опасность стычки миновала, и мне стало легче. Но потом Гален посмотрел на меня, и от торжества на его лице сердце мое похолодело. Теперь я принадлежал ему, и он знал это.

Следующая неделя принесла мне и боль и успех. Он никогда не упускал случая унизить меня. И тем не менее я знал, что совершенствуюсь с каждым упражнением. Чувствовал, что сознание остальных мутнеет после того, как он касается их Скиллом, но для меня это было так же просто, как открыть глаза. Я помню одно мгновение сильного страха. Он вошел в мое сознание Скиллом и дал мне предложение, которое я должен был повторить вслух.

— Я ублюдок, и я позорю имя моего отца, — спокойно сказал я. И тогда он снова заговорил в моем сознании. Ты где-то берешь силу, ублюдок. Это не твой Скилл. Ты думаешь, я не найду источника? И тут я испугался его и ушел от его прикосновения, пряча в своем сознании Кузнечика. Все его зубы обнажились в улыбке.

В следующие дни мы играли в прятки. Я должен был впускать его в сознание, чтобы научиться Скиллу. Когда он был там, я танцевал на углях, чтобы сохранить свои тайны. Я прятал не только Кузнечика, но и Чейда, и шута, и Молли, и Керри, и Дирка, и другие, еще более старые секреты, которые не открывал даже самому себе. Он искал их все, а я отчаянно прятал их от него. Но несмотря на все это, а может быть, благодаря этому я чувствовал, что становлюсь сильнее в Скилле.

— Не издевайся надо мной, — взревел он после очередного контакта и пришел в страшную ярость оттого, что остальные студенты обменялись испуганными взглядами. — Занимайтесь собственными упражнениями, — закричал Гален. Он отошел, потом внезапно резко повернулся и бросился на меня. Он бил меня кулаками и сапогами, и, как некогда Молли, я не придумал ничего лучшего, чем закрыть живот и лицо. Удары, которыми он осыпал меня, скорее напоминали вспышку детской раздражительности, чем атаку мужчины. Я чувствовал его беспомощность, а потом с ужасом понял, что отталкиваю его. Не так сильно, чтобы он почувствовал это, но достаточно сильно, чтобы его удары не попадали в цель. Больше того, я знал, что моих действий он не замечает. Когда наконец он опустил кулаки и я осмелился поднять глаза, мне мгновенно стало ясно, что я победил. Потому что все остальные на башне смотрели на него со смесью отвращения и страха. Он зашел слишком далеко даже для Сирен. Побелев, Гален отвернулся от меня. В это мгновение я почувствовал, что он принял решение.

В этот вечер в своей комнате я был ужасно усталым, но слишком возбужденным, чтобы заснуть. Шут оставил еду для Кузнечика, и я дразнил щенка большой говяжьей костью. Он вцепился зубами в мой рукав и терзал его, а я держал кость так, чтобы он не мог ее достать. Эту игру Кузнечик очень любил и сейчас тряс рукав с поддельной яростью. Он уже почти достиг своего полного роста, и я с гордостью ощупывал мышцы на его плотной шее. Свободной рукой я дернул его за хвост, и он, рыча, бросился на нового нападающего. Я перехватывал кость то одной рукой, то другой, а Кузнечик щелкал зубами вслед моим движениям.

— Дурачок, — дразнил я его, — ты можешь думать только о том, чего хочешь. Дурачок, дурачок.

— Точь-в-точь как и его хозяин. — Я вздрогнул, и в ту же секунду Кузнечик схватил свою кость. Он спрыгнул с ней вниз, удостоив шута только легким взмахом хвоста. Я сел, задыхаясь.

— Я даже не слышал, как дверь открылась. И закрылась.

Он не обратил на это внимания и перешел прямо к делу:

— Ты думаешь, Гален позволит тебе победить? Я хитро улыбнулся:

— А по-твоему, он может этому помешать?

Шут со вздохом сел рядом со мной.

— Я знаю, что может. И он знает. Чего я не знаю, так это достаточно ли он безжалостен, но подозреваю, что достаточно.

— Пусть попробует, — сказал я легкомысленно.

— Я бы этого не хотел. — Шут оставался серьезным. — Я надеялся отговорить тебя от напрасных попыток.

— Ты хочешь предложить мне сдаться? Теперь? — Я не мог в это поверить.

— Хочу.

— Почему? — спросил я.

— Потому что, — начал он и остановился, расстроенный. — Я не знаю. Слишком многое сходится. Может быть, если я вытащу одну нить, не получится узла.

Меня охватила усталость, и прежний подъем моего триумфа рухнул перед его угрюмыми предостережениями. Мое раздражение победило, и я огрызнулся:

— Если не можешь говорить прямо, зачем вообще говоришь?

Он молчал, как будто я его ударил.

— Этого я тоже не знаю, — проговорил он наконец и поднялся, чтобы уйти.

— Шут… — начал я.

— Да, я шут. — И он ушел.

Итак, я проявлял упорство, становясь все сильнее. Я все нетерпеливее воспринимал наше медленное обучение. Мы раз за разом повторяли одни и те же упражнения, и остальные начинали усваивать то, что казалось мне таким естественным. «Как они могли быть так закрыты от остального мира, — думал я. — Почему им было так трудно открыть свой разум для Скилла Галена?» Моей задачей было не открываться, а скорее держать скрытым от него то, чем я не хотел делиться. Часто, когда он небрежно касался меня Скиллом, я чувствовал ищущее прикосновение к своему сознанию. Но я ускользал от него. — Вы готовы, — заявил он в один холодный день. Вечерело, потому что самые яркие звезды уже выступили на темно-синем небе. Я жалел об облаках, которые посыпали нас снегом вчера, но хотя бы не пропускали самый сильный холод. Я шевелил пальцами в кожаных туфлях, которые нам недавно разрешил Гален, стараясь согреть их и снова вернуть им жизнь. — Прежде я касался вас Скиллом, чтобы познакомить с ним. Ну а сегодня мы попытаемся прийти к полному единению. Вы будете тянуться ко мне, как я тянусь к вам. Но будьте внимательны! Большинство из вас успешно сопротивляются восторгу, который дает употребление Скилла. Но та сила, которую вы ощущали, была легчайшим прикосновением. Сегодня будет сильнее. Сопротивляйтесь ей, но оставайтесь открытыми Скиллу.

И снова он начал свое медленное кружение среди нас. Я ждал, нервничая, но не боясь. Я ждал этой попытки. Я был готов.

Некоторые явно провалились и были выруганы за лень или за глупость. Августа похвалили. Сирен получила удар арапником за то, что тянулась вперед слишком нетерпеливо. И тогда он подошел ко мне. Я приготовился к тяжелой борьбе. Я ощутил прикосновение его сознания к моему и осторожно ответил ему. Вот так?

Да, ублюдок, вот так. И несколько мгновений мы удерживали равновесие, паря как дети на качелях. Я чувствовал, что он укрепляет наш контакт. Потом внезапно Гален ворвался в меня. Это ощущалось так, словно из меня был выбит весь воздух, но выбит не физически, а ментально. Я мог набрать воздух в легкие, но не мог владеть своими мыслями. Он захватил мое сознание и пытался уничтожить мою сущность, а я был бессилен ему помешать. Он победил, и он знал это. Но в это мгновение его беззаботного триумфа я нашел выход. Я вцепился в него, пытаясь овладеть его сознанием, как он моим. Я схватил его и держал его, и какой-то миг я знал, что сильнее Галена и могу вбить в его сознание любую мысль, какую захочу. «Нет!» — завизжал он, и я смутно понял, что в какое-то прежнее время он так же боролся с кем-то, кого презирал. С кем-то другим, который тоже победил так же, как это собирался сделать я. «Да!» — настаивал я. «Умри!» — приказал он мне, но я знал, что не умру. Я знал, что должен победить, и сфокусировал мою волю, усилив хватку.

Скиллу все равно, кто победит. Он не позволяет никому отвлечься даже на мгновение. Но я отвлекся. И когда я сделал это, я перестал остерегаться того экстаза, который составляет мед и жало Скилла. Эйфория нахлынула на меня, заливая; и Гален тоже погрузился в нее, больше уже не трогая мое сознание, а только пытаясь вернуться в свое.

Я никогда не испытывал ничего подобного этому мгновению.

Гален назвал это удовольствием, и я ожидал приятного ощущения вроде тепла зимой, или аромата розы, или сладкого вкуса во рту. Но это не походило ни на что. Удовольствие — это слишком физическое слово для того, чтобы описать то, что я испытывал. Это не имело ничего общего с кожей или телом. Это заливало меня, лилось сквозь меня волной, которой я не мог противостоять. Эйфория потоком струилась сквозь меня. Я забыл Галена и все остальное тоже. Я чувствовал, что он бежал от меня, и знал, что это важно, но мне это было безразлично. Я забыл обо всем, кроме испытываемого мною чувства.

— Ублюдок! — взревел Гален и ударил меня кулаком в висок. Я упал, беспомощный, потому что боли было недостаточно, чтобы вырвать меня из очарования Скилла. Я чувствовал, как Гален лягает меня, знал, как холодны камни подо мной, царапавшие меня. И тем не менее я чувствовал, что меня душит покров эйфории, которая не дает мне обращать внимание на избиение. Несмотря на боль, мое сознание заверяло меня, что все хорошо и нет никакой необходимости сражаться или бежать.

Где-то начинался отлив, оставивший меня задыхающимся на берегу. Гален стоял надо мной, растрепанный и вспотевший. В холодном воздухе поднимался пар от его дыхания, и он склонился надо мной.

— Умри! — сказал он, но я не слышал этих слов. Я чувствовал их. Он отпустил мое горло, и я упал.

И в пробуждении от захватывающей эйфории Скил-ла пришла незащищенность неудачи и вины, которые обратили мою физическую боль в ничто. Из носа текла кровь, было больно дышать. Гален пинал меня с такой силой, что я ободрал кожу, скользя по неровным камням. Две боли противоречили друг другу и требовали моего внимания, так что я не мог даже оценить всей тяжести моего положения. Не было сил подняться. Но надо всем этим нависало сознание того, что я потерпел поражение. Я был побежден и бессмыслен — Гален доказал это.

Словно издали я слышал, как он кричит на остальных, чтобы они остерегались, поскольку вот как он будет расправляться с теми, у кого не хватает дисциплины, чтобы отвратить свое сознание от наслаждения Скиллом. И он предостерег их всех от того, что падет на такого человека, который стремится использовать Скилл, а вместо этого поддается чарам наслаждения, которые он несет с собой. Такой человек становится безумным — большим ребенком, лишенным речи, лишенным зрения, пачкающимся, не думающим ни о чем и забывающим даже поесть, — и остается таким, пока не умрет. Он недостоин даже отвращения.

И таким был я. Я погрузился в пучину своего позора. Беспомощный, я зарыдал. Я достоин такого обращения со мной — и даже еще худшего. Только неуместная жалость удержала Галена от убийства. Я напрасно тратил его время, выслушал его тщательную инструкцию и отбросил ее ради эгоистичного потворства своим желаниям. Я бежал от самого себя, забираясь все глубже и глубже внутрь, но находил только отвращение и ненависть к самому себе, пронизывающую все мои мысли. Лучше бы мне было умереть. Если бы я бросился с крыши башни, то все равно не смог бы смыть мой позор, но по крайней мере мне не надо было бы больше думать о нем. Я лежал неподвижно и рыдал.

Остальные ушли. У каждого из них перед уходом нашлось бранное слово, плевок или пинок для меня. Я едва замечал их. Я презирал себя гораздо сильнее, чем все они вместе взятые. Потом они ушли, и один Гален остался стоять надо мной. Он пнул меня ногой, но я не смог ему ответить. Внезапно он оказался повсюду — над, под, вокруг и внутри меня — и я не мог противиться ему.

— Ты видишь, ублюдок, — сказал он вкрадчиво, почти успокоительно, — я пытался сказать им, что ты не стоишь занятий. Я пытался объяснить им, что учение убьет тебя. Но вы не хотели слушать. Ты собирался узурпировать то, что было дано другому. Я снова оказался прав. Что ж. Это время было потрачено не зря, если теперь с тобой покончено.

Я не знаю, когда он оставил меня. Через некоторое время я понял, что на меня смотрит не Гален, а луна. Я перекатился на живот. Я не мог стоять, но я полз. Медленно, не отрывая живота от земли, я упорно тащился вперед. Целеустремленно я начал двигаться к низкой стене. Думал, что смогу втащить себя на скамью, а оттуда на стену. И оттуда — вниз. И все.

Это было долгое путешествие через холод и темноту. Кто-то скулил, и я презирал себя и за это тоже. Но по мере моего продвижения звук рос, как-то, что вдали кажется искрой, а вблизи оказывается костром. Он требовал внимания. Он становился все громче в моем сознании — жалобный вой тоски по моей судьбе, крошечный голос сопротивления, который запрещал мне умереть и отвергал мое падение. Это было тепло и свет, расширявшийся по мере того, как я пытался найти его источник.

Я остановился. Я лежал неподвижно. Голос был внутри меня. Чем больше я искал его, тем сильнее он становился. Он любил меня. Любил несмотря на то, что я не мог и не хотел любить себя. Он вонзил свои маленькие зубы в мою душу, и сжал их, и держал меня, так что я не мог ползти дальше. И когда я попытался, вопль отчаяния вырвался у него, обжигая меня и запрещая мне нарушить такое священное доверие. Это был Кузнечик.

Он кричал моей болью, физической и душевной. А когда я перестал ползти к стене, он впал в бурный восторг ощущения нашей общей победы. И все, что я мог сделать, чтобы наградить его, это лежать тихо и не стремиться больше к самоуничтожению. И он заверил меня, что этого достаточно, более чем достаточно, это прекрасно. Я закрыл глаза.

Луна была высоко, когда Баррич осторожно перевернул меня. Шут поднял факел, а Кузнечик прыгал и танцевал у его ног. Баррич поднял меня и встал, как будто я все еще был ребенком, которого только что поручили его заботам. Я мельком увидел его темное лицо, но ничего не прочел в нем. Он нес меня вниз по длинной лестнице, а шут держал факел, чтобы освещать дорогу. И Баррич вынес меня из замка обратно в конюшни и наверх, в свою комнату. Там шут оставил Баррича, Кузнечика и меня, и я не помню, чтобы кто-нибудь произнес хоть одно слово. Баррич уложил меня на собственную кровать, а потом подтащил ее поближе к огню. С возвращением тепла пришла сильная боль, и я отдал свое тело Барричу, а душу Кузнечику и надолго отпустил свое сознание.

Я открыл глаза ночью, не знаю которой по счету. Баррич сидел рядом со мной. Он не дремал и даже не клевал носом в своем кресле. Я чувствовал давление повязки на ребрах. Я поднял руку, чтобы коснуться ее, и был озадачен, обнаружив два забинтованных пальца. Взгляд Баррича проследил за моим движением.

— Они распухли не только от холода. Слишком уж распухли, чтобы я мог сказать, перелом это или растяжение. Я на всякий случай наложил шину. Думаю, это только растяжение. Полагаю, будь они сломаны, боль от перевязки разбудила бы даже тебя.

Он говорил спокойно, как будто рассказывал, что дал собаке глистогонное, чтобы предохранить ее от инфекции. И его спокойный голос и твердое прикосновение оказало на меня такое же воздействие, как на взбешенных животных. Я успокоился, думая, что если он так невозмутим, значит, все не так уж плохо. Баррич сунул палец под бинты, стягивающие мои ребра, проверяя силу натяжения.

— Что случилось? — спросил он и, говоря, отвернулся, чтобы взять чашку с чаем, как будто ни его вопрос, ни мой ответ не имели большого значения.

Я попытался воскресить в памяти несколько последних недель, чтобы найти способ объяснить. Все случившееся танцевало у меня в голове, ускользая. Я помнил только поражение.

— Гален испытывал меня. Я провалился. И он наказал меня за это, — и с этими словами волна уныния, стыда и вины нахлынула на меня, смывая недолгое успокоение, которое я нашел в привычном окружении. У очага спящий Кузнечик внезапно проснулся и сел. Рефлекторно я успокоил его, прежде чем он успел заскулить. Ляг. Отдыхай. Все в порядке. К моему облегчению, он послушался. И к еще большему облегчению, Баррич, по-видимому, не заметил того, что произошло между нами. Он протянул мне чашку:

— Выпей это. Тебе нужна вода, а травы снимут боль и помогут заснуть. Выпей все, прямо сейчас.

— Оно воняет, — пожаловался я, и он кивнул. Он держал чашку, которую мои руки не могли удержать. Я выпил все, а потом снова лег. — Это все? спросил он осторожно, и я знал, о чем он говорит. — Он испытывал тебя в том, чему учил, и ты не знал этого. И тогда он сделал с тобой такое?

— Я не смог сделать этого. У меня нет… самодисциплины. И он наказал меня. — Детали ускользали от меня. Волна стыда погрузила меня в пучину отчаяния.

— Никого нельзя научить самодисциплине, избивая до полусмерти. — Баррич говорил осторожно, как если бы он пытался втолковать очевидную истину идиоту. Он подчеркнуто аккуратно поставил чашку обратно на стол.

— Он сделал это не для того, чтобы учить меня. Он не верит в то, что меня можно чему-нибудь научить. Он просто хотел показать остальным, что с ними будет, если они провалятся.

Немногого стоят знания, вбитые в голову страхом,—возразил Баррич. И продолжил немного теплее: — Плох тот учитель, который вбивает знания в головы таким образом. Представь себе, как бы тебе удалось приручить так лошадь. Или собаку. Даже самая тупоголовая собака лучше понимает, когда к ней подходят с открытой рукой, чем с палкой.

— Ты бил меня раньше, когда хотел научить чему-нибудь.

— Да, бил. Но бил, чтобы встряхнуть, предостеречь или разбудить, а не для того, чтобы искалечить. Никогда ради того, чтобы сломать кость, выбить глаз или изуродовать руку. Никогда. Никогда никому не говори, что я бил таким образом тебя или любое другое живое существо под моей опекой, потому что это неправда. — Мое предположение вызвало у него возмущение.

— Нет. В этом ты прав. — Я попытался подумать, как заставить Баррича понять, почему я был наказан. Но это было по-другому, Баррич. Другой вид знаний, другой вид обучения. — Я чувствовал себя обязанным настаивать на правоте Галена и пытался объяснить: — Я заслужил это, Баррич. Не он плохо учил, а я не смог научиться. Я пытался. Я действительно пытался. Но, как и Гален, я верю, что по какой-то причине Скиллу нельзя научить бастарда. На мне какое-то клеймо, роковая слабость.

— Дерьмо!

— Нет. Подумай об этом, Баррич. Если ты случишь паршивую кобылу с хорошим жеребцом, жеребенок в равной степени может получить слабость матери или достоинства отца.

Он долго молчал. Потом:

— Твой отец ни за что не лег бы рядом с женщиной, которую можно назвать «паршивой». Если бы у нее не было каких-то достоинств, каких-то признаков ума или силы духа, он не стал бы. Не смог.

— Я слышал, что его заколдовала горная ведьма. — Впервые я повторил вслух историю, о которой часто шептались.

— Чивэл был не такой человек, который мог бы поддаться колдовству. А его сын не какой-то хнычущий слабовольный дурак, который может валяться и скулить, что его следовало побить. — Он наклонился ближе и осторожно коснулся моего виска. От болевого удара я чуть не потерял сознание. — Вот как ты был близок к тому, чтобы потерять глаз от этого «учения».

Его гнев возрастал, и я прикусил язык. Баррич быстро прошелся по комнате, потом резко повернулся и посмотрел на меня:

— Этот щенок, он от суки Пейшенс, верно?

— Да.

— Но ты не… О Фитц, пожалуйста, скажи мне, что это не Уит был причиной всего этого. Если он поступил так с тобой из-за Уита, я не смогу никому и слова сказать в твою защиту. Не смогу никому в глаза посмотреть в этом замке… и в этом королевстве.

— Нет, Баррич. Даю слово, что это не имеет никакого отношения к щенку. Это просто моя неспособность научиться тому, чему меня учили. Моя слабость. — Тихо, — нетерпеливо приказал он мне, — твоего слова достаточно. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не сомневаться в нем. Что же до остального, то в этом просто нет никакого смысла. Спи дальше. Я ухожу, но вернусь достаточно скоро. Отдых — вот настоящий лекарь.

Теперь Баррич выглядел очень целеустремленным. Мои слова, очевидно, наконец удовлетворили его, что-то прояснили. Он быстро оделся, натянув сапоги, переменив рубашку на свободную и надев поверх нее только кожаный камзол. Кузнечик встал и возбужденно заскулил, когда Баррич выходил, но не смог передать свою озабоченность мне. Он подошел к кровати и залез на нее, чтобы зарыться в одеяло рядом со мной, помогая мне своим доверием. В мрачном отчаянии, которое утвердилось во мне, он был моим единственным светом. Я закрыл глаза, и травы Баррича погрузили меня в лишенный сновидений сон.

Я проснулся позже, в тот же день. Порыв холодного воздуха предшествовал появлению в комнате Баррича. Он обследовал меня всего, небрежно открыв мне глаза, а потом пробежав опытными пальцами по моим ребрам и прочим поврежденным членам. Потом он удовлетворенно заворчал и сменил свою разорванную грязную рубаху на свежую. И он напевал про себя, находясь, очевидно, в хорошем настроении, что никак не согласовывалось с моими синяками и моей депрессией. Было почти облегчением, когда он снова ушел. Я слышал, как он насвистывал внизу и отдавал распоряжения конюшенным мальчикам. Это все звучало так буднично, и я тянулся к этому с силой, удивившей меня. Я хотел, чтобы это вернулось — теплый запах лошадей, собак и соломы, простая работа, выполненная хорошо и целиком. Я тосковал по ней, но наполнявшее меня ощущение бесполезности предсказывало, что даже в этом я потерплю неудачу. Гален часто насмехался над теми, кто исполнял такую простую работу в замке. Он не испытывал ничего, кроме презрения, к кухонной прислуге и поварам, насмехался над конюшенными мальчиками, а солдаты, охранявшие нас мечом и луком, были, по его словам, «идиотами и дебоширами, обреченными молотить чем ни попадя и пользоваться мечом вместо того, чтобы шевелить мозгами». Так что теперь я странным образом разрывался. Мне хотелось вернуться к существованию, которое, как убеждал меня Гален, было презренным, однако сомнения и отчаяние настолько переполняли меня, что даже этого я не мог сделать.

Я провалялся в постели два дня. Повеселевший Баррич ухаживал за мной с добродушным подшучиванием и отличным настроением, которого я не мог понять. Живость его походки и какая-то необычная уверенность заставляли его казаться гораздо моложе. Мое уныние еще больше усилилось оттого, что мои раны привели Баррича в такое прекрасное расположение духа. Но после двух дней отдыха в постели Баррич сообщил мне, что человек может перенести только определенное количество неподвижности и пора уже встать и начать двигаться, если я хочу как следует поправиться. И он снова стал находить для меня множество мелких поручений, которых было недостаточно для того, чтобы утомить меня, но вполне достаточно, чтобы все время держать меня занятым, поскольку мне приходилось часто отдыхать. Думаю, что именно постоянная занятость была его целью, потому что до этого я только лежал в постели, смотрел на стену и презирал самого себя. Столкнувшись с моей не утихающей депрессией, даже Кузнечик стал отворачиваться от еды. И все-таки он оставался моей единственной настоящей поддержкой. Величайшим наслаждением для него было следовать за мной по конюшне. Все, что он чуял и слышал, Кузнечик передавал мне с рвением, оживлявшим, несмотря на мое уныние, во мне любопытство, которое я впервые почувствовал, когда погрузился в мир Баррича. Кузнечик по-дикарски считал меня своей собственностью, подвергнув сомнению даже право Суути обнюхать меня и заработав от Виксен щелчок зубами, который заставил его с визгом прижаться к моим ногам.

На следующий день я выпросил разрешение и отправился в город. Путь отнял у меня больше времени, чем когда-либо раньше, но Кузнечик радовался моему медленному шагу, потому что это давало ему возможность обнюхать по дороге каждый клочок травы и каждое дерево. Я думал, что свидание с Молли поднимет мое настроение и снова придаст какой-то смысл моей жизни. Но когда я пришел в мастерскую, она была занята, выполняя три больших заказа для кораблей дальнего плавания. Я примостился у очага в лавке. Ее отец сидел напротив, пил и смотрел на меня. Несмотря на то что болезнь сделала его слабым, она не изменила его характера, и в те дни, когда он мог сидеть, он мог и пить. Через некоторое время я прекратил всякие попытки побеседовать с ним и просто смотрел, как он пьет и изводит свою дочь, в то время как Молли суетилась вокруг, пытаясь одновременно делать дело и быть приветливой со своими покупателями. Его безотрадная мелочность ввергла меня в уныние.

В полдень она сказала отцу, что закрывает магазин и идет доставить заказ. Она дала мне пакет со свечами, нагрузилась сама, и мы вышли, заперев за собой дверь. Пьяные проклятия ее отца преследовали нас некоторое время, но она не обращала на них внимания. Оказавшись снаружи, на холодном ветру, я пошел за Молли, которая быстро подошла к задней стороне магазина. Сделав мне знак молчать, она открыла заднюю дверь и отнесла внутрь все, что было у нее в руках. Потом она отнесла туда же и мой пакет, и мы ушли.

Некоторое время мы просто шли по городу, почти не разговаривая. Она обратила внимание на мое покрытое синяками лицо; я сказал только, что упал. Ветер был холодным и резким, так что у рыночных прилавков почти не было ни продавцов, ни торговцев. Она уделяла много внимания Кузнечику, и он был в восторге. По дороге назад мы остановились у чайного магазина, и она угостила меня подогретым вином и так восхищалась Кузнечиком, что он упал на спинку и купался в ее любви. Меня внезапно поразило, как хорошо Кузнечик воспринимает все ее чувства, а она не ощущает его вовсе. Разве что на самом низком уровне. Я осторожно прощупал ее сознание и нашел ее ускользающей и парящей, как аромат, который усиливается и слабеет с одним и тем же дыханием ветра. Я знал, что мог бы быть более настойчивым, но почему-то это казалось бесцельным. Одиночество охватило меня, смертельная грусть оттого, что она никогда не понимала и не будет понимать меня лучше, чем Кузнечика. Так что я хватал ее быстрые слова, обращенные ко мне, как птицы хватают сухие хлебные крошки, и оставил в покое те умолчания, которыми она отгородилась от меня. Вскоре она сказала, что не может долго задерживаться. Хотя у ее отца больше не было сил, чтобы бить ее, их ему вполне хватало для того, чтобы швырнуть на пол пивную кружку или вещи с полок, демонстрируя возмущение ее явным пренебрежением к нему. Она улыбнулась странной быстрой улыбкой, говоря мне это, как будто чувствовала бы себя не так ужасно, если бы мы стали считать его поведение просто забавным. Я не смог улыбнуться, и она отвела глаза.

Я помог ей надеть плащ, мы вышли на ветер и пошли в гору. Это внезапно показалось мне символом всей моей жизни. У двери она потрясла меня тем, что обняла и поцеловала в щеку. Объятие было таким быстрым, как будто меня толкнули на рынке.

— Новичок…— сказала она, и потом: Спасибо тебе. За то, что понимаешь…

И после этого она быстро зашла в магазин и закрыла за собой дверь, оставив меня, замерзшего и озада— ченного. Она поблагодарила меня за то, что я понимаю ее, в то время как я чувствовал себя как нельзя более отдаленным от нее и от всех остальных. Всю дорогу назад в замок Кузнечик лепетал про себя о дивных запахах, которые он нашел на ней, и как она чесала его как раз там, где он никогда не мог почесаться сам, перед ушками, и о сладком сухарике, который она дала ему в чайном магазине.

День уже клонился к вечеру, когда мы вернулись в конюшню. Я немного поработал, а потом вернулся в комнату Баррича, где мы с Кузнечиком заснули. Я проснулся оттого, что Баррич стоял надо мной, слегка нахмурившись.

— Вставай, и давай-ка посмотрим на тебя, — скомандовал он. И я устало поднялся и тихо стоял, пока он ощупывал мои ушибы опытными руками. Он остался доволен состоянием моих пальцев и сказал, что теперь можно их разбинтовать, но придется оставить повязку на ребрах и каждый вечер возвращаться для перевязки. — Что до остальных царапин, то держи их чистыми и сухими и не отдирай корочки. Если начнет гноиться, приходи ко мне.

Он наполнил маленький горшочек мазью, которая облегчала мышечную боль, и дал ее мне, из чего я сделал вывод, что он ожидает, что я уйду.

Я стоял, сжимая маленький горшочек с лекарством. Ужасная тоска охватила меня, но я не мог найти слов, чтобы высказать ее. Баррич посмотрел на меня, нахмурился и отвернулся в сторону.

— А ну, прекрати это, — сердито скомандовал он.

— Что? — спросил я.

— Ты иногда смотришь на меня глазами моего господина, — тихо ответил он, а потом снова резко продолжил: — Ну так что ты собираешься делать? Прятаться в конюшне до конца жизни? Нет. Ты должен вернуться. Ты должен вернуться и держать голову прямо, и есть вместе со всеми, и спать в собственной комнате, и жить собственной жизнью. Да, пойди и закончи эти проклятые уроки Скилла.

Его первые приказы казались трудными, но последний, я знал, выполнить было невозможно.

— Не могу, — сказал я, не веря, что он может быть таким глупым, — Гален не разрешит мне вернуться в группу. Даже если бы и разрешил, я никогда не смог бы догнать все, что я пропустил. Я уже провалился, Баррич, я провалился, и все кончено. Мне надо найти для себя что-то другое. Я бы хотел научиться работать с ястребами, если можно. — Последние свои слова я услышал с некоторым удивлением, потому что, по правде говоря, прежде мне это никогда не приходило в голову. Ответ Баррича звучал по меньшей мере так же странно:

— Ты не можешь, потому что ястребы не любят тебя. Ты слишком теплый и слишком мало занят с самим собой. Теперь слушай меня. Ты не провалился, ты, болван. Гален пытался выставить тебя. Если ты не вернешься, то позволишь ему победить. Ты должен вернуться, и ты должен научиться этому. Но, — и тут он повернулся ко мне, и ярость в его глазах тоже относилась ко мне, — ты не должен стоять как мул, пока он бьет тебя. Ты по праву рождения можешь претендовать на его время и его знания. Заставь его отдать тебе то, что тебе принадлежит. Не убегай. Никто никогда ничего не выиграл бегством. — Он помолчал, хотел сказать что-то еще и снова замолчал, уже окончательно.

— Я пропустил слишком много уроков. Я никогда…

— Ты ничего не пропустил, — упрямо возразил Баррич. Он отвернулся, и я не смог понять его тон, когда он добавил: — Без тебя уроков не было. Ты должен быть способен вернуться к тому месту, на котором вы кончили.

— Я не хочу возвращаться.

— Не трать мое время на споры, — сказал он твердо, — не смей таким образом испытывать мое терпение. Я сказал тебе, что ты должен делать. Делай это. Внезапно мне снова стало шесть лет, и снова человек на кухне одним взглядом заставил отступить толпу. Я испуганно вздрогнул. Внезапно мне показалось, что легче противостоять Галену, чем ослушаться Баррича. Даже когда он добавил:

— И щенка ты оставишь со мной до конца занятий. Сидеть целый день взаперти у тебя в комнате — это не жизнь для собаки. У него шерсть испортится, и мускулы перестанут расти. А ты изволь приходить сюда каждый вечер ухаживать за ним и за Суути, иначе ответишь мне. И мне плевать, что скажет на это Гален.

И я был отпущен. Я передал Кузнечику, что он остается с Барричем, и он принял это с хладнокровием, которое удивило и задело меня. Удрученный, я забрал свой горшочек с мазью и поплелся обратно в замок. Я взял еды из кухни, потому что не осмелился встретиться с кем-нибудь за столом, и прошел в свою комнату. Было холодно и темно, в очаге не было огня, в подсвечниках не стояли канделябры, и сгнивший тростник мерзко пах под ногами. Я принес свечи и дрова, разжег огонь и, пока он забирал часть холода у пола и каменных стен, занялся уборкой тростника. Потом, по совету Лейси, как следует вымыл пол горячей водой с уксусом. Каким-то образом я умудрился взять уксус, ароматизированный эстрагоном, и скоро в комнате приятно пахло этой травой. В изнеможении я бросился на кровать и заснул под мысли о том, почему мне так и не удалось узнать, как открывается потайная дверь в комнаты Чейда. Но я не сомневался, что он просто выгнал бы меня, — Чейд был человек слова и не стал бы вмешиваться до тех пор, пока Гален не покончит со мной. Или пока не выяснил бы, что я покончил с Галеном.

Свечи шута разбудили меня. Я был совершенно дезориентирован во времени и в пространстве, пока он не сказал:

— Тебе как раз хватит времени, чтобы помыться, поесть и все равно первым прийти на башню.

Он принес теплую воду в кувшине и теплые булочки из кухонной плиты.

— Я не иду.

Это был первый раз, когда шут показался мне удивленным.

— Почему нет?

— Это бессмысленно. У меня ничего не выйдет. У меня просто нет способностей, и я устал биться головой о стену.

Глаза шута расширились еще больше:

— Мне казалось, что у тебя все шло хорошо до… Теперь пришел мой черед удивляться.

— Хорошо? А почему, ты думаешь, он издевался надо мной и бил в качестве награды за успехи? Нет. Я не способен был даже понять, в чем там дело. Все остальные уже обошли меня. Почему я должен возвращаться? Чтобы Гален мог еще более убедительно доказать, как прав он был?

— Что-то, — осторожно сказал шут, — что-то тут не так. — Он немного подумал. — Прежде я просил тебя прекратить уроки. Ты отказался. Ты помнишь это?

Я попытался вспомнить.

— Иногда я бываю упрямым, — согласился я.

— А если сейчас я попрошу тебя продолжать? Пойти наверх, на башню, и попытаться еще раз?

— Почему ты изменил свое мнение?

— Потому что-то, что я пытался предотвратить, теперь позади. Но ты выдержал это. Так что теперь я пытаюсь…— он оборвал себя. — Как ты сказал, зачем вообще говорить, если не можешь говорить прямо?

— Если я так сказал, то сожалею об этом. Так не следует говорить с другом. Я не помню этого.

Он слабо улыбнулся:

— Если ты— этого не помнишь, то я тем более не должен. — Обеими руками он взял мои руки в свои. Его прикосновение было странно холодным. Дрожь охва— тила меня. — Ты будешь продолжать, если я попрошу тебя? Как друг?

Это слово так странно звучало в его устах! Он произнес его без насмешки, осторожно, как будто, прозвучав, оно могло изменить значение. Его бесцветные глаза удерживали мой взгляд. Я обнаружил, что не могу сказать «нет», и кивнул.

Тем не менее я встал неохотно. Он смотрел с бесстрастным интересом, как я складываю одежду, в которой спал, ополаскиваю лицо и жую принесенный им хлеб.

— Я не хочу идти, сказал я ему, покончив с первой булочкой и взяв вторую, — не понимаю, что это может изменить.

— Я не знаю, почему он возится с тобой, — согласился шут. Его обычный цинизм вернулся.

— Гален? Он должен. Король…

— Баррич.

— Он просто любит проявлять свою власть, — пожаловался я, и это прозвучало по-детски даже для меня самого.

Шут покачал головой:

— Ты что, совсем ничего не знаешь?

— О чем?

— О том, как начальник конюшен вытащил Галена из постели и поволок к Камням-Свидетелям. Я, конечно, там не был, а иначе смог бы рассказать тебе, как Гален ругался и ударил его сперва, но начальник конюшен не обращал на него никакого внимания. Он просто сгорбился под его ударами и молчал. Он схватил мастера Скилла за воротник, чуть не задушив, и потащил его. И солдаты, и стражники, и конюшенные мальчики потекли за ними ручейком, который вскоре превратился в бурный поток людей. Если бы я был там, я мог бы рассказать тебе, как ни один человек не посмел вмешаться, потому что начальник конюшен как бы снова стал прежним Барричем, человеком с железными мускулами и бешеной вспыльчивостью, которая превращалась в настоящее безумие, когда на него находило. Тогда никто не смел противостоять силе этого характера, и в тот день Баррич как будто снова стал тем человеком. Если он и хромал по-прежнему, никто этого не заметил. Что до мастера Скилла, то он молотил руками и сыпал проклятиями, а потом вдруг замер, и все заподозрили, что он обратил свои знания на своего противника. Но если и так, это не возымело никакого эффекта, если не считать того, что начальник конюшен усилил свою хватку. И если Гален и хотел бы склонить остальных на свою сторону, то они не реагировали. Очевидно, того, что его душили и волокли куда-то, было достаточно, чтобы нарушить его концентрацию. Или, возможно, его Скилл не настолько силен, как об этом говорят. А еще может быть, что многие слишком хорошо помнят его плохое обращение с ними, чтобы поддаться на его хитрость. Или может быть…

— Шут! Продолжай! Что случилось потом? — Легкий пот выступил у меня на лбу, я задрожал, сам не зная, на что надеюсь.

— Меня там, конечно, не было, — ласково настаивал шут, — но я слышал, что говорили, будто темный человек тащил тощего человека до самых Камней-Свидетелей. А там, все еще держа мастера Скилла, так что он не мог сказать ни слова, он объявил свои условия. Они будут драться. Никакого оружия, только руки, точно так же, как мастер Скилла бил накануне некоего мальчика. И Камни будут свидетельствовать, если Баррич победит, что у Галена не было никакой причины ударить мальчика и не было права отказываться его учить. И Гален отказался бы от этого вызова и пошел бы к самому королю, если бы темный человек уже не призвал Камни в свидетели. И вот они дрались, очень похоже на то, как бык дерется с кипой соломы, когда он топчет, подбрасывает и бодает ее. И когда мастер Скилла был готов, начальник конюшен наклонился и что-то прошептал ему, прежде чем он и все остальные повернулись и оставили этого человека лежать там, у Камней, ставших свидетелями того, как он хнычет и истекает кровью.

— Что он сказал? — спросил я.

— Меня там не было. Я ничего не видел и не слышал об этом. — Шут встал и потянулся. — Ты опоздаешь, если будешь копаться, — заметил он мне и ушел.

И я в задумчивости покинул свою комнату и взобрался на высокую башню, в разоренный Сад Королевы, и успел вовремя, чтобы оказаться там первым.


ГАЛЕН | Ученик убийцы | УРОКИ