home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ПУТЕШЕСТВИЕ

Говорить о Горном Королевстве как о королевствеэто значит основываться на полном непонимании этого региона и народа, населяющего его. Это также неточно по отношению к региону чъюрда, хотя чъюрда действительно там преобладают. Горное Королевство скорее состоит из различных деревушек, прилепленных к склонам гор, или маленьких долин пахотной земли, или торговых селений, возникших вдоль грубых дорог, ведущих к перевалам, и кланов кочевых пастухов и охотников, мигрирующих по суровой земле между ними, чем представляет собой единый монолит объединенных сельских хозяйств. Маловероятно объединение таких разных людей, поскольку их интересы часто противоречат друг другу. Однако, как ни странно, единственная сила, более могущественная, чем независимость каждой группы и местные обычаи,это преданность, которую они испытывают к «королю» горных народов.

Традиции говорят нам, что эта линия была основана судьей-пророком, мудрой женщиной-философом. Эта женщина создала теорию, согласно которой вождь является абсолютным слугой народа и должен быть полностью самоотверженным в этом отношении. Не было определенного времени, когда судья превратился в короля; скорее это был постепенный переход по мере того, как распространялись вести о мудрости и справедливости этой святой из Джампи. Все больше и больше людей искали у нее совета, желая получить решение судьи, и законы этого селения естественным образом стали уважать по всей горной стране, и все больше и больше народа стало принимать законы Джампи как свои собственные. И так судьи превратились в коро лей, но, как ни удивительно, сохранили навязанное ими самими представление о служении и самопожертвовании своему народу. Традиция Джампи изобилует сказаниями о королях и королевах, которые жертвовали собой для своего народа всеми мыслимыми способами, начиная со спасения детей пастухов от диких животных и кончая предложением самих себя в заложники во время междоусобных войн.

Рассказывались истории, в которых горный народ изображался грубым, почти диким. На самом деле земля, на которой они обитают, беспощадна, и их законы отражают это. Это правда, что неполноценных детей бросают на произвол судьбы или, что бывает чаще, топят или одурманивают до смерти. Старики часто выбирают добровольное изгнание, когда голод и холод быстро кладут конец их немощам. У человека, нарушившего слово, могут вырвать язык или заставить его заплатить двойную цену. Такие обычаи могут показаться необычно варварскими более устроенному народу Шести Герцогств, но они прекрасно подходят горцам.


В конце концов Верити настоял на своем. Никакой радости в этом триумфе для него, я уверен, не было, потому что его упрямая настойчивость возобладала на фоне внезапного усиления частоты набегов. На протяжении месяца два города были сожжены и целых тридцать три обитателя захвачены для «сковывания». Девятнадцать из них, очевидно, имели при себе популярные пузырьки с ядом и совершили самоубийство. Третий город, более населенный, успешно защитили, но не королевские войска, а отряд наемников, который горожане сами организовали и наняли. Многие из бойцов по печальной иронии были эмигрантами-островитянами, применявшими одно из тех искусств, которыми они владели. И ропот против явного бездействия короля возрос. Было бессмысленно пытаться рассказывать народу о работе Верити и группы Галена. Люди нуждались в собственных военных кораблях, защищающих побережье. Но чтобы построить корабли, нужно время, а переустроенные торговые суда, уже спущенные на воду, были бочкообразными неуклюжими сооружениями по сравнению с гладкими красными кораблями, которые мучили нас. Обещание предоставить военные корабли к весне были слабым утешением для фермеров и пастухов, пытающихся защитить урожай и стада этого года. А Внутренние Герцогства все больше и больше шумели по поводу уплаты налогов, которые взимались на постройку военных кораблей и защиту береговой линии, не имевшей к ним никакого отношения. В свою очередь Прибрежные Герцогства саркастически интересовались, как жители материка собираются обходиться без их морских портов и кораблей, которые перевозят их товары. Во время одного собрания Высокого Совета произошла шумная перебранка, и герцог Рем из Тилта сказал, что будет не большая потеря, если мы сдадим Внутренние острова и меховой пункт красным кораблям, но это может уменьшить их набеги, а герцог Браунди из Бернса ответил угрозой прекратить все движение вдоль Медвежьей реки и предложил посмотреть, покажется ли это Тилту такой же небольшой потерей. Король Шрюд умудрился добиться перерыва до того, как дело дошло до драки, но герцог Фарроу все же успел разъяснить, что он согласен с Тилтом. С каждым месяцем и с каждым новым распределением налогов раскол становился все серьезнее. Было необходимо сделать что-то, чтобы восстановить согласие в королевстве, и Шрюд был убежден, что королевская свадьба отлично подойдет для этой цели.

Так что Регал исполнил сложный дипломатический танец, и было устроено так, что принцесса Кетриккен даст слово Регалу, а слово Верити перед всем ее народом будет засвидетельствовано его братом. С тем, разумеется, что следующая церемония последует в Баккипе, и на ней будут присутствовать представители народа Кетриккен, которые смогут засвидетельствовать ее. А пока что Регал оставался в столице Горного Королевства в Джампи. Его присутствие там породило непрекращающийся поток эмиссаров, подарков и запасов, циркулирующих между Баккипом и Джампи. Редко проходила неделя, во время которой кавалькада не уезжала или не приезжала в Баккип. Это держало замок в постоянном напряжении. Мне это казалось сложным и неудобным способом устраивать свадьбу. Они будут состоять в браке почти месяц, прежде чем увидят друг друга. Но политическая целесообразность была важнее чувств главных виновников торжества.

Мне потребовалось много времени, чтобы оправиться после того, как Верити воспользовался моей силой. И еще больше для того, чтобы полностью осознать, что сделал со мной Гален, затуманив мое сознание. Думаю, что я попытался бы выяснить с ним отношения, несмотря на совет Верити, если бы Гален не покинул Баккип. Он уехал вместе с кавалькадой, направляющейся в Джампи, чтобы с ней добраться до Фарроу, где у него были родственники. Ко времени его возвращения я уже сам должен был быть на пути в Джампи, так что Гален оказался вне пределов моей досягаемости. И снова в моем распоряжении было слишком много времени. Я все еще ухаживал за Леоном, но он не отнимал больше часа или двух каждый день. Мне не удалось больше ничего узнать о нападении на Баррича, и сам он явно не собирался смягчиться в отношении ко мне. Однажды я прогулялся в город, но когда забрел к свечной, окна были закрыты ставнями и все было тихо. В ответ на мои расспросы в магазине рядом мне сообщили, что свечная закрыта уже больше десяти дней и если я не хочу купить кожаную сбрую, то лучше мне будет пойти по своим делам и не отвлекать честных людей от работы. Я подумал о том молодом человеке, которого в последний раз видел с Молли, и с горечью пожелал, чтобы им не было хорошо друг с другом.

Без всякой на то причины, кроме собственного одиночества, я решил поискать шута. Никогда прежде я не пытался проявить инициативу в наших с ним отношениях. Оказалось, что найти его гораздо сложнее, чем я мог себе представить.

После нескольких часов унылых блужданий по замку в надежде встретить его я набрался храбрости, чтобы войти в его комнату. Я уже много лет знал, где она находится, но никогда не был там раньше, и не только потому, что она была в малопосещаемой части замка. Шут никогда не поощрял особой близости, кроме той, которую он предлагал сам, и только тогда, когда хотел. Его комнаты были в верхнем этаже башни. Федврен говорил мне, что раньше в этом помещении составлялись карты, поскольку оттуда можно было увидеть все земли, окружающие Баккип. Но позднейшие пристройки испортили обзор, и более высокие башни заменили ее. Она теперь была годна только для того, чтобы стать жилищем шута.

Я взобрался наверх в день, близкий к Сбору Урожая. Уже было жарко и душно. Башня была закрытой, если не считать амбразур для лучников, свет из которых освещал только пылинки, поднимавшиеся в неподвижном воздухе от моих шагов. Сначала темнота башни представлялась мне более прохладной, чем духота снаружи, но по мере того, как я взбирался наверх, воздух, казалось, становился все более горячим и спертым, так что, добравшись до первого этажа, я чувствовал себя так, словно дышать было совершенно нечем. Я устало поднял кулак и постучал в прочную дверь.

— Это я, Фитц! — крикнул я, но неподвижный горячий воздух заглушал мой голос, как мокрое одеяло душит пламя.

Должен ли я счесть это оправданием? Может быть, сказать ему, что я подумал, что он не расслышал меня, и поэтому зашел посмотреть, дома ли он? Или надо сказать, что мне было так жарко и я так хотел пить, что зашел в его комнату в поисках воды и свежего воздуха? А, все равно, решил я. Я положил руку на щеколду, она поднялась, и я вошел внутрь.

— Шут? — крикнул я, уже чувствуя, что его нет в комнате. Не так, как я обычно чувствовал присутствие или отсутствие людей, а по неподвижности, встретившей меня. Тем не менее я стоял в дверях и, разинув рот, смотрел на раскрывшуюся мне душу.

Тут был свет, и цветы, и изобилие красок. В углу стоял ткацкий станок и корзины с прекрасными тонкими нитками разных ярких цветов. Сотканное покрывало на постели и драпировки на открытых окнах были не похожи ни на что, виденное мною, — они были покрыты геометрическими узорами, из которых каким-то образом получались покрытые цветами поля под синим небом. В широкой глиняной миске с большими водяными цветами среди стеблей плавал изящный серебряный лебедь. Дно миски было засыпано яркими камешками. Я пытался вообразить бесцветного циничного шута среди этих красок и искусно сделанных вещей. Я сделал еще шаг в комнату и увидел нечто, отчего мое сердце упало.

Младенец. Вот что я подумал вначале и сделал еще два шага, остановившись подле корзиночки, в которой он лежал. Но это был не живой ребенок, а кукла, сделанная так искусно, что я почти ожидал увидеть, как маленькая грудь приподнимется в дыхании. Я протянул руку к бледному нежному личику, но не посмел коснуться его. Изгиб бровей, закрытые веки, слабый румянец, покрывавший крохотные щечки, даже маленькая рука, лежащая поверх одеял, были прекраснее всего, что, как я себе представлял, мог сделать человек. Из какой тончайшей глины он был вылеплен, я не мог догадаться, так же как и о том, чья рука рисовала тоненькие реснички, изгибавшиеся на щеке куклы. Крохотное покрывало все было вышито анютиными глазками, подушка сшита из атласа. Я не знаю, сколько времени я простоял там на коленях, так тихо, словно это действительно был настоящий спящий ребенок. Но наконец я встал, пятясь вышел из комнаты шута и тихо закрыл за собой дверь. Я медленно спускался вниз по мириадам ступеней, разрываясь между страхом, что я могу встретить поднимающегося мне навстречу шута, и знанием, что в замке, как я обнаружил, есть еще один обитатель, который по меньшей мере так же одинок, как и я.

Чейд вызвал меня этой ночью, но когда я пришел, выяснилось, что у него, по-видимому, не было никакой причины позвать меня, кроме того, чтобы просто повидаться. Мы сидели почти безмолвно перед темным очагом, и я думал о том, что он выглядит старше, чем когда-либо. Чейда, как и Верити, что-то сжигало. Его костлявые руки казались почти высохшими, белки его глаз покрывала красная сеть сосудов. Он нуждался в сне, но вместо этого решил позвать меня. И тем не менее он сидел неподвижно, едва пощипывая пищу, которую он поставил перед нами. И наконец я решил помочь ему.

— Ты боишься, что я не смогу это сделать? — тихо спросил я его.

— Что сделать? — рассеянно спросил он.

— Убить горного принца, Руриска.

Чейд повернулся, чтобы посмотреть на меня. Молчание длилось долго.

— Ты не знал, что король Шрюд поручил мне это? — запинаясь, спросил я.

Он снова медленно повернулся к пустому очагу, изучая его так внимательно, словно там играло пламя.

— Я только изготовляю инструменты, — произнес он наконец, — другой человек использует то, что я сделал.

— Ты думаешь, что это плохое поручение? Неправильное? — я сделал вдох. — Судя по тому, что мне было сказано, он все равно недолго проживет. Может быть, это будет почти милосердием, если смерть придет к нему тихо, ночью, вместо того чтобы…

— Мальчик, — тихо заметил Чейд, — никогда не пытайся строить из себя того, кем ты не являешься. Мы убийцы. Не посланцы милосердия мудрого короля. Политические убийцы, приносящие с собой смерть для процветания нашей монархии. Вот что мы такое.

Теперь была моя очередь изучать призраки пламени.

— Ты говоришь так, чтобы мне было труднее. Труднее, чем могло бы быть. Почему? Почему ты сделал меня тем, что я есть, если теперь пытаешься ослабить мою решимость?.. — Мой вопрос замер, так и не высказанный до конца.

— Я думаю… не обращай внимания. Может быть, это что-то вроде ревности во мне. Мой мальчик. Я полагаю, что удивлен тем, что Шрюд использует тебя, а не меня. Может быть, я боюсь, что пережил мою полезность ему. Может быть, теперь, когда я знаю тебя, я хотел бы никогда не приниматься за то, чтобы сделать тебя…—Теперь пришла очередь Чейда замолчать, и мысли его ушли туда, куда слова не могли за ними последовать. Мы сидели, размышляя о моем задании. Это было не служение королевскому правосудию. Это не был смертный приговор за преступление. Это было просто устранение человека, стоявшего на пути короля к еще большему могуществу. Я сидел неподвижно, пока не начал раздумывать, сделаю ли я это. Потом я поднял глаза на серебряный фруктовый ножик, воткнутый в каминную доску Чейда, и подумал, что знаю ответ.

— Верити выразил недовольство тем, как с тобой обращаются, — внезапно сказал Чейд.

— Недовольство? — слабо спросил я.

— Шрюду. Сперва за то, что Гален плохо обращался с тобой и обманул тебя. Это заявление он сделал вполне официально, говоря, что он лишил королевство твоего Скилла в тот момент, когда он был бы наиболее полезен. Он предложил Шрюду неофициально, чтобы король сам уладил это дело с Галеном, пока ты не взял инициативу в свои руки.

Глядя в лицо Чейда, я видел, что все содержание моего разговора с Верити было известно ему. Я не мог определить, что чувствую по этому поводу.

— Я бы не сделал этого, не стал бы сам мстить Галену. Особенно после того, как Верити попросил меня ничего не предпринимать.

Чейд одобрительно посмотрел на меня.

— Так я и сказал Шрюду. Но он велел мне передать тебе, что это дело будет улажено. На этот раз король совершит собственное правосудие. Ты должен ждать и быть удовлетворенным.

— Что он сделает?

— Этого я не знаю. Я думаю, что и сам Шрюд еще не знает. Этот человек должен быть наказан, но мы должны помнить о том, что нам нужны новые группы. Гален не должен считать, что с ним слишком плохо обошлись. — Чейд откашлялся и добавил тише: — И Верити высказал еще один упрек королю. Он довольно резко обвинил Шрюда и меня в том, что мы хотим принести тебя в жертву ради королевства.

«Вот, — внезапно понял я, — почему Чейд позвал меня сегодня». Я молчал. Чейд заговорил медленнее:

— Шрюд утверждал, что даже не думал об этом. Что до меня, то я не мог себе представить, что такое возможно. — Он снова вздохнул, как будто эти слова дорого ему стоили. — Шрюд король, мой мальчик. Его главной заботой всегда должно быть его королевство.

Мы долго молчали.

Ты говоришь, что он принес бы меня в жертву. Не задумываясь.

Он не оторвал взгляда от очага.

— Тебя. Меня. Даже Верити, если бы счел, что это необходимо для пользы королевства. — Потом он повернулся и посмотрел на меня: — Никогда не забывай об этом.

В ночь перед тем, как свадебный караван должен был покинуть Баккип, Лейси постучала в мою дверь. Было уже поздно, и когда она сказала, что Пейшенс хочет видеть меня, я глупо спросил:

— Сейчас?

— Ну, ты ведь завтра уезжаешь, — заметила Лейси, и я послушно последовал за ней, как будто это был неопровержимый довод.

Пейшенс сидела в заваленном подушками кресле в экстравагантно вышитом халате, накинутом поверх ее ночной рубашки. Волосы ее лежали на плечах, и пока я усаживался туда, куда она мне указала, Лейси стала расчесывать их.

— Я ждала, что ты придешь ко мне извиниться.

Я немедленно раскрыл рот, чтобы сделать это, но она раздраженно махнула рукой, чтобы я замолчал.

— Но, обсуждая это сегодня с Лейси, я поняла, что уже простила тебя. У мальчиков, как я решила, просто есть запас грубости, которую они должны использовать. Я решила, что ты не хотел ничего плохого, раз не почувствовал потребности извиниться.

— Но я сожалею, — возразил я, — я просто не знал, как сказать…

— Все равно извиняться слишком поздно. Я тебя простила, — сказала она оживленно, — кроме того, у нас нет времени. Я уверена, что тебе уже следует спать. Но поскольку это твое первое такое путешествие, я решила кое-что дать тебе до отъезда.

Я снова раскрыл рот и закрыл его. Если она хочет считать, что это мое первое настоящее столкновение со светской жизнью, я не буду с ней спорить.

— Сядь здесь, — сказала она повелительно и показала на место у своих ног. Я подошел и послушно сел. Только тут я заметил маленькую коробочку у нее на коленях. Она была сделана из темного дерева, а на крышке был барельеф оленя. Когда Пейшенс открывала ее, я уловил аромат дерева. Она вынула серьгу и поднесла ее к моему уху.

— Слишком маленькая, — пробормотала она, — какой смысл носить драгоценности, если никто не сможет их увидеть. — Она вынула и снова убрала еще несколько вещиц, сопровождая свои действия подобными замечаниями. Наконец она подняла одну, которая была похожа на кусочек серебряной сети с синим камнем в ней. Пейшенс нахмурилась, взглянув на нее, потом неохотно кивнула. — У этого человека есть вкус, — сказала она, — сколько бы у него ни было недостатков, вкус у него есть. — Она поднесла серьгу к моему уху и без всякого предупреждения воткнула в мочку булавку.

Я взвыл и попытался схватиться рукой за ухо, но она отбросила мою руку.

— Не будь таким младенцем. Больно было всего минуту. — На серьге было что-то вроде замочка, и Пейшенс безжалостно согнула мое ухо, чтобы закрепить его. — Вот. Это вполне подходит ему, верно, Лейси?

— Вполне, — согласилась Лейси над своим бесконечным плетением.

Пейшенс жестом отпустила меня. Когда я встал, чтобы идти, она сказала:

— Запомни это, Фитц. Есть у тебя Скилл или нет, носишь ты его имя или нет, но ты сын Чивэла. Старайся вести себя достойно. А теперь иди и поспи.

— С этим ухом? — спросил я, показывая ей кровь на кончиках пальцев.

— Я не подумала. Извини… — начала она, но я прервал ее:

— Слишком поздно извиняться. Я вам уже простил. И спасибо.

Лейси все еще хихикала, когда я уходил.

На следующее утро я встал рано, чтобы занять свое место в свадебной кавалькаде. Как знак нового союза между семьями мы везли богатые подарки. Там были дары для самой принцессы Кетриккен — чистокровная кобыла, драгоценности, ткань для одеяний, слуги и редкие ароматы. И были подарки ее семье и народу. Лошади, ястребы, золотые изделия для ее отца и брата, но самыми главными дарами были те, что преподносились ее королевству, потому что в соответствии с традициями Джампи она больше принадлежала своим людям, нежели своей семье. Итак, там был племенной скот, рогатый скот, овцы, лошади, домашняя птица, могучие тисовые луки, каких не было у горцев, и металлические инструменты из хорошего железа, и другие дары, которые, как решил Шрюд, смогут облегчить жизнь горного народа. И были несколько хорошо иллюстрированных травников Федврена, нескольких таблиц с лекарствами и свиток с текстом о ястребиной охоте, который представлял собой тщательную копию труда самого Хаукера. Эти последние, очевидно, и служили оправданием моего участия в поездке.

Они были выданы мне вместе с щедрым запасом трав и корней, упомянутых в травниках, и с семенами для выращивания тех из них, которые плохо сохраняются. Это был необычный дар, и я отнесся к необходимости доставить его в целости и сохранности так же серьезно, как и к своей другой миссии. Все было хорошо упаковано и уложено в резной сундук из кедра. Я в последний раз проверял упаковку, перед тем как отнести сундук во двор, когда услышал у себя за спиной голос шута:

— Я принес тебе это.

Я повернулся и увидел, что он стоит в дверях моей комнаты. Я даже не слышал, как открылась дверь. Он протягивал мне кожаный кисет.

— Что это? — спросил я, стараясь, чтобы по моему голосу он не догадался о цветах и кукле.

— Морские водоросли.

Я поднял брови.

— Слабительное? Как свадебный подарок? Думаю, кто-нибудь найдет это подходящим, но травы, которые я беру, можно посадить и вырастить в горах. И я не думаю…

— Это не свадебный подарок. Это для тебя.

Я принял кисет со смешанными чувствами. Это было особенно сильное слабительное.

— Спасибо, что ты обо мне подумал. Но я обычно не склонен к недугам путешественников. И…

— Обычно, когда ты путешествуешь, тебя никто не собирается отравить.

— Ты что-то хочешь мне сказать? — я старался, чтобы мой голос звучал легко и шутливо. В этом разговоре мне не хватало обычных гримас и насмешек шута.

— Только одно: будь достаточно умным, чтобы есть мало или не есть вообще ничего, что ты не приготовил сам.

— На всех пирах и праздниках, которые там будут?

— Нет. Только на тех, на которых ты захочешь выжить, — он повернулся, чтобы идти.

— Прости меня, — сказал я поспешно, — я не хотел никуда вторгаться. Я искал тебя, и мне было так жарко, а дверь была незаперта, так что я вошел. Я не хотел подглядывать.

Он стоял ко мне спиной и не повернулся, когда спрашивал:

— И ты нашел это забавным?

— Я…— Я не мог придумать, что ему сказать, как заверить его, что все виденное мной останется только в моей памяти. Он сделал два шага и начал закрывать дверь. Я выпалил: — Мне захотелось, чтобы было место, настолько же похожее на меня, как это на тебя. Место, которое я держал бы в такой же тайне.

Дверь замерла на расстоянии ладони от косяка.

— Прими один совет, и ты сможешь уцелеть в этом путешествии. Когда обдумываешь мотивы человека, помни, что ты не должен мерить его зерно своей меркой. Он может даже не знать, что такая мера существует.

И дверь закрылась, и шут исчез. Но его последние слова были такими сокрушительными и загадочными, что я решил, что он, возможно, простил мне мой промах.

Я засунул морские водоросли к себе в камзол, не желая этого, но теперь боясь их оставить. Я оглядел комнату, но это, как всегда, было пустое и практичное помещение. Миссис Хести приглядела за тем, как я укладывался, не доверяя мне мою новую одежду. Я заметил, что мой перечеркнутый олень на гербе был заменен другим, чьи рога были опущены, как перед атакой.

— Так распорядился Верити, — вот все, что она сказала, когда я спросил ее. — Мне это тоже больше нравится, чем перечеркнутый. А тебе?

— Наверное, — ответил я, и на этом была поставлена точка. Имя и герб. Я кивнул самому себе, взвалил на плечи сундучок с травами и свитками и пошел вниз, чтобы присоединиться к каравану.

Спускаясь по ступеням, я встретил поднимающегося наверх Верити. Сперва я едва узнал его, потому что он двигался, как ворчливый старик. Я отошел в сторону, пропуская его, и узнал принца, когда он посмотрел на меня. Это очень странно, увидеть некогда знакомого человека таким образом, чтобы принять его за чужого. Я отметил, как висит на нем одежда, а буйные темные волосы, какими я их помнил, кое-где поседели. Он рассеянно улыбнулся, а потом, как будто это внезапно пришло ему в голову, резко остановил меня:

— Ты едешь в Горное Королевство? На свадебную церемонию?

— Да.

Сделай мне одолжение, мальчик.

— Конечно, — сказал я, удивленный его изменившимся голосом.

— Говори ей обо мне хорошо. Правдиво, конечно, — я не прошу лжи, — но говори обо мне хорошо. Я всегда думал, что ты хорошо ко мне относишься.

— Это так, — сказал я его удаляющейся спине, — это так, сир, — но он не повернулся и не ответил, и я чувствовал себя почти так же, как когда от меня уходил шут.

Во дворе суетились люди и животные. Экипажей на этот раз не было; всем известно, что дороги в горах никудышные. И было решено ради скорости ограничиться вьючными животными. Негоже королевскому двору опоздать на свадьбу. Достаточно плохо, что не будет присутствовать жених. Стада и пастухи были высланы за много дней до этого. Предполагалось, что наше путешествие займет две недели, но вышли мы за три недели до срока. Я проследил, чтобы кедровый сундук погрузили на вьючное животное, а потом встал возле Суути и стал ждать. Даже на покрытом булыжником дворе в горячем летнем воздухе висела густая завеса пыли. Несмотря на все тщательное планирование, караван казался совершенно хаотическим. Я заметил Северенса, любимого камердинера Регала. Регал прислал его в Баккип месяц назад с особыми инструкциями насчет какой-то одежды, которую он желал получить. Северенс шел за Хендсом, возбужденно убеждая его в чем-то, и что бы это ни было, Хендс, казалось, вовсе не был доволен. Когда миссис Хести давала мне последние инструкции об уходе за моей новой одеждой, она тихонько сообщила мне, что Северенс берет так много новых костюмов, шляп и кожаного снаряжения для Регала, что ему потребовались три вьючные лошади, чтобы тащить все это. Я решил, что уход за этими тремя животными падет на Хендса, поскольку Северенс был великолепным камердинером, но был робок по отношению к более крупным животным. Слуга Регала Роуд плелся за ними обоими, выглядя рассерженным и нетерпеливым. На одном широком плече он нес еще один сундук, и, возможно, именно погрузка этого добавочного предмета и беспокоила Северенса. Вскоре я потерял их в толпе.

Я был удивлен, обнаружив Баррича, проверяющего поводья у племенных лошадей и кобылы, предназначенной для подарка принцессе. Уж конечно, это мог бы сделать тот, кому они поручены, подумал я. А потом, увидев, что он садится на коня, я понял, что Баррич едет вместе с караваном. Я огляделся, чтобы понять, кто будет помогать ему, но не увидел никого из конюшенных мальчиков, кроме Хендса. Коб был уже в Джампи с Регалом. Значит, Баррич взял это на себя. Я не был удивлен.

Август тоже был здесь. Он сидел верхом на прекрасной серой кобыле и ожидал отправки с почти нечеловеческим бесстрастием. Его участие в группе уже изменило его. Некогда он был круглолицым юношей, тихим, но приятным. У него были такие же черные густые волосы, как у Верити, и я слышал, что он похож на своего двоюродного брата, когда тот был мальчиком. Я подумал, что если его обязанности в Скилле возрастут, он, вероятно, станет еще больше похож на Верити. Он будет присутствовать на свадьбе в качестве своеобразного окна для Верити, когда Регал будет произносить клятвы от имени своего брата. Голос Регала, глаза Августа, думал я про себя. А в качестве чего еду я? Его кинжала?

Я вскочил на Суути, чтобы уйти подальше от людей, обменивающихся прощаниями и последними наставлениями. Я молил Эду, чтобы мы скорее двинулись в путь. Казалось, беспорядочной толпе, на ходу завязывающей последние тюки, потребуется вечность для того, чтобы сформироваться в стройный отряд. И тогда, почти внезапно, были подняты штандарты, зазвучал горн, и шеренга лошадей, людей и вьючных животных начала двигаться. Один раз я поднял голову и увидел, что Верити вышел на верхушку башни и смотрит на наш отъезд. Я помахал ему рукой, но сомневаюсь, чтобы он узнал меня среди такой толпы. И вот мы выехали за ворота и поскакали по извивающейся холмистой дороге, которая вела из Баккипа на запад.

Дорога должна была привести нас к берегам Оленьей реки, которую мы собирались перейти по широким отмелям у границ герцогств Бакк и Фарроу. Оттуда мы должны были ехать через широкие равнины Фарроу, и, как оказалось, в таком пекле, какого я не мог даже предполагать, до самого Голубого озера. От него мы последуем вдоль реки, называвшейся просто Холодной, которая брала исток в Горном Королевстве. От Холодного брода начиналась торговая дорога, которая вела сквозь тени гор вверх, все время вверх, к Штормовому перевалу, а оттуда в густые зеленые леса Дождливых Чащоб. Но так далеко мы не пойдем, а остановимся в Джампи, селении, настолько похожем на город, насколько это было возможно в Горном Королевстве.

В некотором роде это было ничем не примечательное путешествие, если не считать того, что неизбежно сопровождает такие поездки. После первых трех или около того дней все вошло в обычный монотонный ритм, который разнообразили только разные места, по которым мы проезжали. Каждый маленький городок или деревушка приветствовал нас и задерживал официальными напутствиями и поздравлениями по случаю свадебных торжеств кронпринца.

Но после того, как мы достигли широких равнин Фарроу, селений стало меньше и расстояние между ними увеличилось. Богатые фермы Фарроу и торговые города лежали далеко к северу от нашего пути, по берегам Винной реки. Мы путешествовали по долинам Фарроу, где люди в большинстве своем были кочевыми пастухами, создающими города только в зимние месяцы, когда они оседали вдоль торговых путей на время, которое они называли «зеленым сезоном». Мы проезжали мимо стад овец, коз и лошадей или, гораздо реже, мимо агрессивных мускулистых свиней, которых местные жители называли харагарами, но наши контакты с людьми этого района обычно ограничивались созерцанием на расстоянии их конических палаток или видом пастуха, стоящего в седле и поднимающего свой посох в приветствии.

Хендс и я познакомились заново. Мы разделяли трапезы и маленький костер по вечерам, и он услаждал меня историями о горестных причитаниях Северенса по поводу того, что пыль попадает в шелковые одежды или жучки забираются в меховые воротники, а бархат вытирается во время долгого пути. Еще более унылыми были его рассказы о Роуде. У меня и у самого не было приятных воспоминаний об этом человеке, а Хендс находил его деспотичным спутником, потому что он, по-видимому, постоянно подозревал Хендса в попытках украсть что-нибудь из сундуков с пожитками Регала. Как-то вечером Роуд даже нашел дорогу к нашему костру и с величайшей дотошностью поведал нам о том, что произойдет со всяким, кто попытается обокрасть его хозяина. Но, за исключением таких мелких неприятностей, наши вечера были спокойными.

Хорошая погода держалась, и если днем нам было жарко, то ночи были теплыми. Я спал поверх одеяла и редко утруждал себя поисками какого-нибудь другого укрытия. Каждую ночь я проверял содержимое моего сундука и делал все, что мог, чтобы корни окончательно не высохли и чтобы тряска не испортила свитки и таблицы. Была ночь, когда я проснулся от громкого ржания Суути, и мне показалось, что кедровый сундук слегка сдвинут с того места, куда я поместил его. Но быстрая проверка показала, что содержимое в порядке, и когда я попытался расспросить Хендса, он просто спросил, не подхватил ли я заразу от Роуда.

Деревушки и стада, мимо которых мы проезжали, часто снабжали нас свежей едой, и ее щедро распределяли между членами отряда, так что у нас было мало трудностей в дороге. Открытая вода встречалась не так часто, как нам хотелось бы, когда мы пересекали Фарроу, но каждый день мы находили какой-нибудь ручей или пыльный колодец, где могли пополнить свои запасы, так что даже это было не так плохо, как можно было ожидать.

Я очень мало видел Баррича. Он вставал раньше, чем все остальные, и ехал перед караваном, чтобы его подопечные получали самое лучшее пастбище и самую чистую воду. Я знал, что он хочет, чтобы его лошади были в безупречном состоянии на момент прибытия в Джампи. Августа тоже было почти не видно. Технически отвечая за наш караван, он предоставил это капитану своей почетной стражи. Я не мог решить, сделал он это благодаря своей мудрости или лени. Во всяком случае, он в основном держался особняком, хотя и разрешал Северенсу ухаживать за ним и разделять его палатку и трапезу.

Для меня это было почти возвращением к чему-то вроде детства. Мои обязанности были весьма ограниченны, Хендс был дружелюбным и приятным спутником, требовалось очень немного, чтобы подтолкнуть его к изложению своего запаса историй и слухов. Часто проходил почти целый день, прежде чем я вспоминал, что в конце этого путешествия я убью принца.

Такие мысли приходили ко мне обычно, когда я просыпался в самые темные ночные часы. Небо Фарроу, казалось, было гораздо больше наполнено звездами, чем ночь над Баккипом, и я смотрел на них и мысленно представлял себе разные способы покончить с Руриском.

Был еще один сундук, совсем маленький, аккуратно упакованный в сумке, в которой были моя одежда и личные вещи. Я запаковал его очень продуманно, потому что тревожился за его сохранность. Это задание должно быть выполнено безупречно. Оно должно быть выполнено чисто, так, чтобы не возникло ни малейшего подозрения. А время было ограничено. Принц не должен умереть, пока мы находимся в Джампи. Ничто не должно бросить даже малейшую тень на свадебную церемонию. Не должен он умереть и до тех пор, пока не совершатся церемонии в Баккипе и свадьба не будет счастливо завершена, потому что это может быть воспринято как дурное предзнаменование для молодой четы. Эту смерть нелегко будет устроить.

Иногда я удивлялся, почему это было доверено мне, а не Чейду. Было ли это своего рода испытание, неудача в котором привела бы меня к смерти? Был ли Чейд слишком стар для этого дела или слишком ценен, чтобы рисковать им? Может быть, его просто нельзя оторвать от присмотра за здоровьем Верити? И когда я гнал эти мысли прочь, мне оставалось размышлять, надо ли использовать порошок, который будет раздражать больные легкие Руриска, так что кашель может довести его до смерти. Может быть, мне следует обработать им его подушки и постель. Должен ли я предложить ему бо-леутолитель, который медленно одурманит его и увлечет к смерти во сне? У меня был тоник, разжижающий кровь. Если его легкие уже хронически кровоточат, этого может быть достаточно, чтобы отправить его на тот свет. У меня был один яд, быстрый, смертоносный и безвкусный как вода, но сперва нужно было изобрести способ заставить принца принять его в безопасное для нас время. Все эти мысли не способствовали сну, и тем не менее свежего воздуха и усталости целого дня, проведенного в седле, было достаточно, чтобы противостоять им; я часто просыпался, нетерпеливо ожидая следующего дня пути.

Когда мы наконец увидели Голубое озеро, оно было похоже на отдаленный мираж. Прошло много лет с тех пор, как я такое долгое время находился вдалеке от моря, и я был удивлен тем, каким желанным стал для меня вид воды. Каждое животное в нашем караване наполняло мои мысли ее чистым запахом. Местность становилась более зеленой и более приветливой по мере того, как мы приближались к огромному озеру. И нам было трудно удержать лошадей от переедания по ночам.

Множество судов бороздили торговые пути Голубого озера, а паруса их были раскрашены так, чтобы извещать не только о своем товаре, но и о том, на какую семью они работают. Селения вдоль Голубого озера стояли в воде, на сваях. Там нас хорошо встречали и угощали пресноводной рыбой, вкус которой показался странным моему обученному морем языку. Я чувствовал себя опытным путешественником, и мы с Хендсом были просто потрясены тем, как возросли в собственных глазах, когда какие-то зеленоглазые девушки из семьи торговца зерном как-то ночью, хихикая, пришли к нашему костру. Они принесли с собой маленькие, ярко раскрашенные барабаны разных тонов и играли и пели для нас до тех пор, пока их матери не пришли, бранясь, чтобы увести их домой. Это переживание вскружило мне голову, и всю эту ночь я не думал о принце Руриске.

Теперь мы ехали на северо-запад. Нас перевезли через Голубое озеро на нескольких плоскодонных баржах, которые не вызвали у меня никакого доверия. На той стороне мы внезапно оказались в лесу, и жаркие дни в Фарроу превратились в прекрасное воспоминание. Наша дорога вела нас сквозь необъятный кедровый лес, тут и там прорезанный рощицами белой бумажной березы и в выгоревших местах приправленный ивой и ольхой. Копыта наших лошадей стучали по черной земле лесной дороги, и сладкие осенние запахи окружали нас. Мы видели незнакомых птиц, а однажды я заметил огромного оленя, такого необычного цвета и вида, что ничего подобного мне не приходилось видеть ни прежде, ни потом. Ночной выпас для лошадей ухудшился, и мы радовались зерну, которое купили у людей с озера. По ночам жгли костры. Мы с Хендсом разделяли палатку.

Теперь наш путь постоянно шел в гору. Мы шли извилистой дорогой между самыми крутыми склонами, но все время поднимались. Однажды вечером мы встретили делегацию из Джампи, посланную приветствовать нас и показать нам дорогу. После этого наше продвижение стало, без сомнения, более быстрым, и каждый вечер нас развлекали музыканты, поэты и жонглеры и угощали деликатесами. Все возможное было сделано, чтобы приветствовать нас и оказывать нам всяческие почести. Но мне все это показалось странным и почти пугающим в своем разнообразии. Часто я был вынужден напоминать себе о том, чему учили меня оба, и Баррич и Чейд, — о правилах вежливости, а бедный Хендс почти полностью отошел от этих новых спутников.

Физически большинство из них были чьюрда — как я и предполагал, высокие люди со светлыми глазами и волосами. У других волосы были рыжими, как у лисиц, и все они были мускулистые люди, как женщины, так и мужчины. Вооружены они были, по-видимому, луками или рогатинами и, несомненно, лучше чувствовали себя на земле, чем на лошади. Они одевались в шерсть и кожу, и даже самые скромные носили прекрасные меха, как будто это всего лишь домотканые рубахи. Они бежали рядом с нами, несмотря на то что мы ехали верхом, и без труда держались наравне с лошадьми весь день. Они пели на ходу длинные песни на древнем языке, который звучал почти тоскливо, перемежая их криками победы или восторга. Позже я узнал, что они пели нам свою историю, чтобы мы лучше знали, с каким народом соединял нас наш принц. Я понял, что они по большей части были менестрелями и поэтами, «гостеприимными» в переводе с их языка, традиционно приветствующими гостей и радующимися их приезду.

Когда прошли еще два дня, наша дорога стала шире, потому что другие дороги и тропинки вливались в нее по мере продвижения к Джампи. Она превратилась в широкий торговый путь, временами вымощенный толченым белым камнем. И чем ближе подходили мы к Джампи, тем больше становилась наша процессия, потому что к нам присоединялись группы из селений и племен, приехавшие из дальних пределов Горного Королевства, чтобы увидеть, как их принцесса обручается с могущественным принцем долин. Вскоре, с собаками, лошадьми и какой-то породой коз, которую они использовали как вьючных животных, с телегами, гружеными дарами, и людьми всех рангов и положений, целыми семьями идущих в конце нашего каравана, мы пришли в Джампи.


УБИЙСТВА | Ученик убийцы | ДЖАМПИ