home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



НОВИЧОК

Существует множество преданий о Завоевателе, первом короле-островитянине. Он провозгласил Баккип Первым Герцогством и основал королевский род. Одна из легенд гласит, что набег, который он совершил, был первым и единственным, сделанным с холодных суровых островов, породивших его. Говорят, увидев деревянные стены Оленьего замка, он сказал: «Если там есть огонь и еда, я отсюда не уйду». В замке было и то и другое, и он остался.


Но семейные предания гласят, что он был плохим моряком, заболевал от качки и соленой рыбы, которую обожали остальные островитяне. Его и его команду много дней носило по океану, и если бы он не умудрился захватить Баккип, собственная команда утопила бы его. Тем не менее на старом гобелене в большом зале он изображен могучим мужчиной, стоящим на носу корабля и свирепо улыбающимся, в то время как гребцы несут его к древнему Оленьему замку, сооруженному из плохо обработанного камня и дерева.

Баккип строился как надежная крепость в устье судоходной реки у залива, с превосходными якорными стоянками. Какой-то мелкий вождь, чье имя затерялось в глубинах истории, увидел возможность контролировать отсюда торговлю на реке и построил первую крепость. По-видимому, он сделал это, чтобы защитить местные земли от набегов островитян, которые каждое лето разграбляли берега реки. Чего он не мог предвидеть так это того, что предательство откроет захватчикам двери его укреплений. Башни и стены стали опорным пунктом островитян, откуда они двинулись вдоль по реке, оккупируя все новые и новые земли. Перестраивая свой деревянный форт, они в конце концов превратили его в сердце Первого Герцогства, и постепенно он стал столицей королевства Шести Герцогств.

Видящие — правящая династия Шести Герцогств — произошли от этих островитян. Несколько поколений сохраняли связи с островами, навещая их, и возвращались домой с пышными темноволосыми женами из своего собственного народа. Таким образом, кровь островитян все еще была сильна в королевской линии и наиболее благородных домах, производя сильных темноглазых, темноволосых детей. Вместе с тем по наследству передавалась и предрасположенность к Скиллу со всеми опасностями и слабостями, наследуемыми с этой кровью. Я тоже получил свою долю этого наследства.

Но мой первый опыт в Оленьем замке был далек от истории или наследственности. Я воспринимал его только как конечную точку путешествия, мешанину шума, людей, собак, повозок, зданий и кривых улочек, которая наконец привела к огромному каменному замку. Он стоял на скалах и царил над городом, раскинувшимся под его стенами. Лошадь Баррича устала и часто спотыкалась на грязном булыжнике городских улиц. Я вцепился в пояс солдата, тоже слишком усталый и разбитый даже для того, чтобы жаловаться. Один раз я поднял голову, чтобы посмотреть на высокие серые башни и стены крепости над нами. Даже незнакомое мне тепло морского бриза не уменьшало ее холодной непривлекательности. Я уткнулся лбом в спину Баррича. Меня затошнило от солоноватого йодистого запаха необъятной водной глади. Так я и прибыл в Баккип.

Жилье Баррича располагалось над стойлами, недалеко от соколиных клеток. Туда он и отвел меня вместе с собаками и ястребом Чивэла. Сперва он занялся пти цей, сильно запачкавшейся во время путешествия. Собаки были в ужасном возбуждении от того, что наконец оказались дома. Они изливали на все вокруг потоки безудержной энергии, которую нелегко было вынести человеку, уставшему так, как устал я. Ноузи сбивал меня с ног около полудюжины раз, пока я не вколотил в его упрямую голову, что устал, почти болен и совершенно не в настроении с ним играть. Он выслушал меня и отреагировал как любой нормальный щенок, немедленно найдя новых друзей и ввязавшись в псевдосерьезную драку, которую быстро прекратил грозный окрик Баррича. Может, он и был человеком Чивэла, но здесь, в Оленьем замке, он был хозяином собак, ястребов и лошадей.

Разобравшись с привезенными животными, он прошелся по стойлам проверить, что там было без него. Грумы, конюхи и сокольничьи возникали словно из-под земли, защищая своих подопечных от суровых выговоров Баррича. Я рысью бежал за ним, покуда хватало сил не отставать, и только когда я окончательно сдался и устало рухнул на кучу соломы, он, казалось, меня заметил. Лицо его стало раздраженным, и он выглядел невероятно усталым.

— Эй, Коб! Возьми юного Фитца на кухню и проследи, чтобы его там накормили, а потом приведи обратно сюда.

Коб был темноволосым мальчуганом с псарни, лет десяти от роду, которого только что похвалили за здоровый помет, полученный в отсутствие Баррича. Минуту назад он словно купался в одобрении хозяина, а теперь его улыбка исчезла, и он с сомнением посмотрел на меня. Некоторое время мы изучали друг друга, а Баррич пошел вдоль стойл, и за ним семенили его подчиненные. Потом мальчик пожал плечами и слегка нагнулся, чтобы взглянуть мне прямо в лицо.

— Ты, значит, голодный, Фитц? Сейчас найдем тебе поесть, — приветливо сказал он тем же тоном, каким только что уговаривал щенят выйти на свет, чтобы Бар рич смог их рассмотреть. Я облегченно кивнул, потому что он ждал от меня не больше, чем от своих щенят, и пошел за ним. Коб часто оглядывался, проверяя, поспеваю ли я за ним. Не успели мы выйти из конюшни, как, виляя хвостом, прибежал Ноузи, ему хотелось пойти с нами. Очевидная привязанность собаки подняла меня в глазах Коба, и он продолжал разговаривать с нами обоими короткими ободряющими фразами: мол, скоро уже мы сможем поесть, а теперь пошли… нет, не надо нюхать эту кошку… пошли, пошли, вот хорошие мальчики.

В конюшне царила суматоха, люди Верити ставили своих лошадей и вешали сбрую, а Баррич ко всему придирался и ругал за то, что не было сделано согласно его распоряжениям за время его отсутствия. Люди неслись мимо нас с самыми разнообразными поручениями: мальчик, который тащил на плече тяжеленный кусок бекона, стайка хихикающих девушек с огромными рассыпающимися охапками вереска и тростника в руках, мрачный старик с корзиной еще трепещущей рыбы, три молодые женщины в шутовских костюмах, чьи голоса звенели так же весело, как их колокольчики.

Мой нос вскоре сообщил мне, что мы приближаемся к кухне. Неразбериха вокруг нас нарастала до тех пор, пока мы не подошли к двери, у которой образовалась настоящая давка от входящих и выходящих людей. Коб остановился, и мы с Ноузи вместе с ним, и носы наши отчаянно заработали в сладостном предвкушении. Он посмотрел на толпу в дверях и нахмурился.

— Там полно народа. Готовятся к сегодняшней приветственной трапезе в честь Верити и Регала. Все до одного собрались в Оленьем замке, когда прослышали, что Чивэл отрекся от престола. На совет по этому поводу прибыли все герцоги, а кто не смог, прислал людей. Я слышал, что даже от чьюрдов кто-то приехал. Они хотят убедиться, что все договоры остаются в силе теперь, когда Чивэл… — Он замолчал, внезапно смутившись. Потому ли, что говорил о моем отце, или потому, что обращался к щенку и шестилетке как к разумным созданиям, — я не знаю. Коб огляделся, оценивая ситуацию. — Подождите здесь, — сказал он нам наконец, — я проскользну туда и вынесу вам что-нибудь. Вряд ли на меня наступят… или поймают. Давайте, стойте здесь, он подкрепил свою команду решительным взмахом руки. Я попятился к стене и сел там на корточках, в стороне от беспорядочного движения, а Ноузи послушно лег рядом со мной. Я одобрительно смотрел, как Коб подошел к двери и угрем проскользнул в кухню.

Когда он скрылся из виду, мое внимание обратилось к остальным суетящимся людям. В основном они были слугами или поварами, но встречались менестрели, торговцы и посыльные. С усталым любопытством я смотрел, как они приходят и уходят. Я уже слишком много видел в этот день, чтобы особенно заинтересоваться происходящим. Едва ли не больше, чем о еде, я мечтал о спокойном уединенном местечке вдали от всей этой сумятицы. Я сидел на земле, облокотившись спиной о нагретую солнцем стену замка и уткнувшись лбом в колени, а Ноузи лежал, прислонившись ко мне.

Меня разбудил прутик бьющего по земле хвоста Ноузи. Я поднял голову с колен и увидел перед собой пару высоких коричневых сапог. Глаза мои скользнули по грубым кожаным штанам и простой шерстяной рубашке к лицу человека с лохматой бородой и копной нечесаных волос. Мужчина, разглядывавший меня, держал на плече маленький бочонок.

— Незаконнорожденный, что ли?

Я слышал это слово достаточно часто и знал, что так называют меня, хотя и не понимал, конечно, всей полноты его значения. Лицо мужчины даже просветлело от любопытства.

Хей, — громко сказал он, обращаясь уже не ко мне, а к входящим и выходящим людям, — тут этот незаконнорожденный, собственной персоной! Сыночек Чивэла. Здорово похож на него, верно? Кто твоя мать, парень?

К их чести, большинство прохожих продолжали входить и выходить, ограничиваясь любопытным взглядом в сторону сидящего у стены шестилетки. Но очевидно, вопрос человека с бочкой представлял огромный интерес, потому что немало голов повернулось ко мне, а несколько вывалившихся из кухни торговцев подошли поближе, чтобы услышать ответ.

Но ответа у меня не было. Мама была мама, и то, что я знал о ней, уже начинало стираться из памяти. Так что я ничего не ответил, а только молча смотрел на него.

— Эй! Ну а звать-то тебя как? — И, повернувшись, он с чувством обратился к публике: — Я слышал, его и звать-то никак. Никакого королевского имечка, чтобы делать его характер, и даже никакого другого, чтобы ругаться на него, — сообщил он. — Чего, правда это, парень? Имя-то у тебя есть?

Толпа зевак росла. У некоторых в глазах была жалость, но никто не вмешивался. Что-то из того, что я чувствовал, перешло к Ноузи, который рухнул на бок, умоляюще показав свой животик и в то же время виляя хвостом. Это был древний собачий знак: мол, я всего лишь щенок, сжальтесь, я не могу себя защитить. Если бы они были собаками, то обнюхали бы меня и отошли, но у людей нет такого врожденного благородства, поэтому когда я не ответил, человек шагнул ко мне и повторил:

— У тебя есть имя, парень?

Я медленно поднялся, и стена, которая всего мгновение назад казалась моей спине теплой, сейчас стала холодным барьером на пути к отступлению. Ноузи у моих ног извивался в пыли, лежа на спине, и тихонько поскуливал.

— Нет, промолвил я и, когда человек начал наклоняться ко мне, чтобы лучше слышать, закричал: — НЕТ! — и оттолкнул его, боком продвигаясь вдоль стены. Я увидел, как он, сделав шаг назад, споткнулся и выпустил бочку, которая упала на мощенную булыжником дорогу и треснула. Никто в толпе не мог понять, что случилось. Я тем более не понял, потому что многие смеялись, видя, как взрослый человек пятится перед ребенком. В это мгновение родилась моя репутация — репутация моего характера и силы духа, — потому что еще до ночи рассказ о маленьком бастарде, оттолкнувшем своего обидчика, разошелся по всему городу. Ноузи вскочил и обратился в бегство вместе со мной. Я успел заметить лицо Коба, напряженное от смущения, когда он вышел из кухни с пирогами в руках и увидел, как мы с Ноузи убегаем. Будь это Баррич, я бы, вероятно, остановился и вверил свою безопасность ему. Но мальчик не был солдатом, так что я бежал вслед за опередившим меня щенком. Мы промчались через толпу слуг — всего лишь еще один мальчик с собакой, бегущий по двору, — и Ноузи отвел меня в то место, которое, очевидно, считал самым безопасным в мире. Далеко от кухни и внутренних зданий была ямка, которую вырыла Виксен под углом развалюхи. Там хранились мешки с горохом и бобами. Здесь, вдали от хозяйского взгляда Баррича, родился Ноузи. И здесь Виксен умудрялась прятать своих щенят почти три дня. Баррич сам нашел ее здесь. Его запах был первым человеческим запахом, который мог вспомнить Ноузи. Было очень трудно подлезть под здание, но нора внутри была теплой, сухой и полутемной. Ноузи прижался ко мне, и я обнял его. Здесь, в безопасности, наши сердца вскоре перестали бешено колотиться, мы сначала задремали, а потом перешли к глубокому сну без сновидений, свойственному теплу летнего вечера и щенятам.

Я проснулся, дрожа, через несколько часов. Было уже совсем темно, и недолговечное тепло ранней весны уже улетучилось. Ноузи проснулся вместе со мной, и вместе мы выскользнули из логова.

Над Оленьим замком слабо мерцало далекое ночное небо, звезды были яркими и холодными. Чувствовалась близость залива, как будто дневные запахи людей, лошадей и стряпни были вынуждены уступить место великой мощи океана. Мы шли по пустынным переходам мимо кортов для военных упражнений, мимо амбаров и винного пресса. Все было неподвижно и тихо. Когда мы стали приближаться к внутреннему зданию, я увидел, что факелы еще горят, и услышал, как кто-то разговаривает. Но во всем ощущалась усталость это были последние вздохи гульбища, затихающие перед рассветом. Тем не менее мы далеко обошли внутреннее здание, потому что человеческого общества на сегодня нам вполне хватило. Я обнаружил, что иду за Ноузи назад к конюшням. Когда мы подошли к тяжелым дверям, я подумал, как же мы войдем, но хвост Ноузи быстро завилял, когда мы подошли ближе, и даже мой жалкий нос ощутил в темноте запах Баррича. Он встал с деревянной переносной клетки, стоявшей у двери.

— Вот и вы, — успокаивающе сказал он. — Ну, валяйте, заходите. — И он встал, открыл нам тяжелые двери и ввел нас внутрь. Мы следовали за ним сквозь темноту между рядами стойл, мимо грумов и конюхов, привыкших ночевать в конюшне, и потом мимо наших собственных лошадей и собак к лестнице, поднимавшейся по стене, отделяющей стойла от клеток. Вслед за Барричем мы шли по скрипящим деревянным ступенькам, и он открыл еще одну дверь.

Тусклый желтый свет догорающей свечи на столе почти ослепил меня. Мы вошли в комнату с косой крышей, которая пахла Барричем, кожей, маслами, травами и мазями — составными частями его профессии. Дверь за нами закрылась, и когда он проходил мимо нас, чтобы зажечь новую свечку взамен стоявшей на столе, я почувствовал слабый винный запах. Свет стал ярче, и Баррич уселся в грубое деревянное кресло у стола. Он изменился: на нем был коричневый с желтым камзол из хорошей тонкой ткани, на груди висела тяжелая серебряная цепь. Он положил руку на колено ладонью вверх, и Ноузи немедленно подошел к нему. Баррич почесал его висячие уши и нежно похлопал по ребрам, поморщившись от поднявшейся при этом пыли. , — Славная вы парочка, — сказал он, обращаясь скорее к щенку, чем ко мне, — только посмотреть на вас! Грязные, как нищие. Я из-за вас сегодня лгал моему королю. Впервые в своей жизни. Похоже, опала Чивэла повлияет и на меня. Сказал ему, что вы выкупались и крепко спите, устав от путешествия. Он был недоволен, что ему придется подождать встречи с вами, но, на наше счастье, у него есть и более важные дела. Отречение Чивэла переполошило всех лордов. Некоторые хотят извлечь какую-то выгоду, другие недовольны тем, что обмануты королем, который был им симпатичен. Шрюд пытается их всех успокоить. Продолжает распускать слухи, что на этот раз именно Верити вел переговоры с чьюрдами. Теми, кто в это поверит, все равно нельзя будет пренебрегать, но они хотя бы задумаются о том, каким королем будет Верити, если займет трон. Чивэл бросил все и уехал в Ивовый Лес, и это взбаламутило все герцогство, будто он сунул палку в осиное гнездо.

Баррич оторвал взгляд от возбужденной мордочки Ноузи.

— Что ж, Фитц. Думаю, на сегодня с тебя хватит всего этого. Напугал бедного Коба до смерти, когда убежал. Ну а теперь-то пришел в себя? Кто-то грубо с тобой обошелся? Следовало бы мне знать, что найдутся и такие, кто захочет свалить на тебя всю эту суматоху. Давай, иди сюда.

Я замялся, а он подошел к матрасику из одеял, устроенному у огня, и похлопал по нему:

— Смотри. Вот место для вас, оно готово. А на столе хлеб и мясо для вас обоих.

Его слова заставили меня обратить внимание на прикрытую тарелку на столе. Мясо, Ноузи верно почуял, и я тоже внезапно остро почувствовал этот запах. Бар рич засмеялся над тем, как мы бросились к столу, и молча одобрил то, что я выделил Ноузи хорошую порцию, прежде чем наполнил собственную тарелку. Мы наелись до отвала, потому что Баррич, очевидно, хорошо представлял себе, как голодны могут быть щенок и мальчик после целого дня обид и горестей. И потом, несмотря на наш недавний долгий сон, одеяла у огня стали вдруг ужасно соблазнительными. Наполнив желудки, мы свернулись калачиками перед пламенем, которое согрело наши спины, и заснули.

Когда мы проснулись на следующий день, солнце поднялось высоко, и Баррича с нами не было. Ноузи и я съели горбушку вчерашнего хлеба и дочиста обглодали кости, прежде чем покинуть комнату Баррича. Никто не остановил нас — собственно говоря, на нас вообще никто не обратил внимания.

Начинался новый день хаотического разгула. Замок был полон людьми. Сотни ног месили дорожную пыль, гул голосов перекрывал шум ветра и отдаленный рокот волн. Ноузи впитывал все вокруг — каждый запах, каждый звук. Я чувствовал отдаленную суету, и у меня кружилась голова. Пока мы шли, из обрывков разговоров я понял, что наше прибытие совпало с каким-то весенним праздником и народными гуляньями. Отречение Чивэла все еще было главной темой пересудов, но это не мешало выступлениям кукольников и фокусников. В одном из кукольных представлений отречение Чивэла уже было подано как похабная комедия. И я стоял, неузнанный, в толпе и размышлял над диалогом о засеивании полей соседа, который заставил взрослых рыдать от хохота.

Но очень скоро толпы народа и шум начали угнетать нас обоих, и я дал понять Ноузи, что хочу уйти от всего этого. Мы покинули крепость, выйдя из ворот в толстой стене мимо стражников, занятых флиртом с какими-то проходящими развеселыми девицами. Еще один мальчик с собакой вышел вместе с семьей торговца рыбой, стоит ли обращать на него внимание! Спутников получше видно не было, и мы пошли вместе с этим семейством по направлению к городу. Мы все больше и больше отставали от них. Появлялись новые запахи, Ноузи исследовал каждый из них и поднимал лапку на всех углах, и в конце концов мы бродили по городу только вдвоем.

Город Баккип был тогда ветреным и неуютным. Улицы были крутыми и кривыми, камни мостовой шатались и вылетали под колесами проезжающих повозок. Ветер ударил мне в ноздри непривычным запахом выброшенных на берег водорослей и рыбьей требухи, пронзительный крик чаек и других морских птиц казался некой сверхъестественной музыкой, перекрывающей ритмичный плеск волн. Город цеплялся за черные каменистые скалы, как моллюски и рачки лепятся к сваям мола, стоящего на заливе. Дома были каменные и деревянные, причем последние, сделанные более тщательно, стояли выше на каменистой поверхности и имели более основательные фундаменты.

Все казалось тихим и спокойным после праздничных толп в замке. Нам же не хватило ума и опыта понять, что прибрежный город неподходящее место для прогулок щенка и шестилетнего мальчика. Я осматривался по сторонам, а Ноузи жадно обнюхивал все по пути через улицу Булочников и площадь к лодочным сараям, стоящим у самой воды. Нам приходилось идти по деревянным пирсам так же часто, как по песку и камню. Здесь все шло как всегда, с небольшими уступками карнавальной атмосфере города наверху. Корабли должны заходить в доки и разгружаться, когда это позволяют прилив и отлив, и те, кто таким образом зарабатывает на жизнь, должны повиноваться тварям, имеющим плавники, а не человеческим обычаям.

Вскоре мы встретили детей. Некоторые из них выполняли мелкие поручения своих родителей, но некоторые лентяйничали, как и мы. Я легко сошелся с ними, не испытывая потребности во взрослом этикете представления или других подобных глупостях. Кое-кто из них был гораздо старше меня, но встречались и мои одногодки. Некоторые были даже младше. Никто из них, казалось, не находил странным, что я брожу по городу сам по себе. Меня познакомили со всем стоящим внимания, включая раздувшийся труп коровы, который принесло приливом. Мы посетили строящееся новое рыбацкое судно в доке, заваленное кудрявой стружкой и сильно пахнущими смолой опилками. Оставленная без присмотра коптильня с рыбой обеспечила полуденное пиршество полудюжине ребятишек. Если эти дети и были более оборванными и грязными, чем те, кто проходил мимо, спеша по делам, я этого не заметил. И если бы кто-нибудь сказал мне, что я провел день в стае нищих сорванцов, которым запрещен вход в крепость из-за того, что они нечисты на руку, я был бы потрясен. В то время я знал только, что это был неожиданно прекрасный день, полный мест, куда можно было пойти, и вещей, которые можно было сделать.

Было несколько юнцов постарше и более отчаянных, которые не упустили бы случая поставить на уши вновь прибывшего, если бы Ноузи не был рядом со мной и не скалил зубы при каждом их неосторожном жесте. Поскольку я не выказывал ни малейшего желания покушаться на их права лидеров, мне было позволено следовать за ними. На меня произвели впечатление их тайны, и я рискнул бы сказать, что к концу этого вечера знал беднейшие кварталы города лучше, чем многие из родившихся в замке.

Меня не спрашивали об имени и называли просто Новичком. У остальных были самые обыкновенные имена, как, например, Дирк или Керри, или значащие — типа Рыбный Воришка или Расквашенный Нос. Последняя была девчонкой и могла бы быть прелестным маленьким существом, попав в более благоприятные условия. Она была на год или два старше меня, прямодушная, с острым и живым умом. Она поспорила с двенадцати летним мальчиком, совершенно не испугавшись его кулаков, и благодаря ее острому язычку вскоре все над ним смеялись. Она приняла свою победу спокойно и заставила меня благоговеть перед ее твердостью. Но синяки на ее лице и тонких руках цвели всеми оттенками фиолетового, синего и желтого, а корочка запекшейся крови под левым ухом только немного не соответствовала ее имени. Несмотря на это, Расквашенный Нос была веселой, и голос ее был звонче голоса чаек, кружившихся над нами. Поздним вечером Керри, Расквашенный Нос и я сидели на каменистом берегу за станками для починки сетей, и Расквашенный Нос учила меня, как очищать камешки от крепко прилепившихся моллюсков. Она счищала их со знанием дела заостренной палочкой и показывала мне, как использовать ноготь, чтобы выгнать маленьких съедобных жильцов из их раковин, когда какая-то другая девочка окликнула нас. Аккуратный синий плащ и добротные кожаные туфли отличали ее от моих новых товарищей. Она не подошла, чтобы присоединиться к нашей охоте, а закричала:

— Молли, Молли, он ищет тебя повсюду. Пришел почти трезвый, час назад, и начал ругать тебя всеми словами, как только увидел, что ты ушла и огонь погас.

На лице Расквашенного Носа появилось отчаянное, упрямое выражение, смешанное со страхом.

— Беги, Киттни, и прихвати мою благодарность. Я не забуду тебя в следующий раз, когда с отливом появятся крабы.

Киттни наклонила голову, быстро повернулась и бросилась назад, туда, откуда пришла.

— У тебя неприятности? — спросил я, когда увидел, что Расквашенный Нос не собирается снова переворачивать камни в поисках моллюсков.

— Неприятности? — Она пренебрежительно фыркнула. — Это как посмотреть. Если отец сможет оставаться трезвым столько, чтобы найти меня, тогда, что ж, тогда у меня и правда могут быть неприятности. Но скорее всего, к вечеру он здорово напьется и не попадет в меня ничем из того, что будет швырять. Скорее всего! — повторила она твердо, когда Керри открыл рот, чтобы возразить. С этими словами она решительно повернулась к каменистому берегу и возобновила поиски.

Мы сидели над многоногим серым существом, которое нашли в лужице, оставленной приливом, когда хруст тяжелых сапог по заросшим водорослями камням заставил нас поднять голову. С криком Керри побежал по берегу, не останавливаясь и не оглядываясь. Ноузи и я отскочили назад. Ноузи припал около меня на передние лапы, храбро оскалившись, его трусливый хвостик загнулся вниз и щекотал нежный животик. Или Молли Расквашенный Нос не обладала такой быстрой реакцией, или покорялась тому, что должно было последовать за этим. Долговязый мужчина дал ей подзатыльник. Это был исхудалый костлявый человек с красным носом, а его кулак на тощей руке был похож на узел, но удар оказался достаточно сильным для того, чтобы Молли растянулась на земле. Водоросли врезались в ее покрасневшие колени, и когда она поползла вбок, чтобы избежать неуклюжего пинка, которым он собирался наградить ее, я содрогнулся при виде соленого песка, забившего свежие царапины.

— Ах ты проклятая вероломная мускусная кошка! Разве я не говорил тебе, чтобы ты сидела дома и присматривала за обмакиванием? А ты торчишь на берегу и роешься в дерьме, сало же в горшке уже застыло. Они там в замке захотят еще свечей сегодня ночью, и что я им продам?

—Те три дюжины, которые я сделала утром. Это было все, что ты мне оставил, ты, старый

пьяница! — Молли вскочила на ноги и храбро встала перед ним, хотя глаза ее были полны слез.

— Что я должна была делать? Сжечь все дрова, чтобы держать сало мягким до тех пор, пока ты не притащишь наконец фитили, и тогда бы нам нечем было разогреть котел?

Человек покачнулся под очередным порывом ветра. До нас донесся его запах. Пот и пиво, рассудительно сообщил мне Ноузи. На мгновение человек показался мне огорченным, но затем боль в голове и переполненном пивом желудке снова ожесточила его. Он внезапно наклонился и схватил побелевшую ветку плавника.

— Ты не будешь так со мной разговаривать, ты, дикая тварь! Торчишь тут с нищими мальчишками, делаешь Эль знает что! Держу пари, что снова воровала в коптильне и позорила меня! Попробуй только убежать — и получишь вдвое, когда я тебя поймаю.

Она, должно быть, поверила ему, потому что лишь сжалась, когда он двинулся к ней, и подняла свои тонкие руки, чтобы защитить голову, но потом передумала и спрятала только лицо. Я стоял, оцепенев от ужаса, а Ноузи, которому передался мой страх, визжал и даже сделал лужицу у моих ног. Я услышал свист, когда дубинка опустилась. Сердце мое бешено заколотилось, и я отпихнул человека. Каким-то странным образом сила, наполнявшая меня, вылетела наружу из моего живота.

Отец Молли упал, как и человек с бочонком накануне. Но он не вскочил, а схватился за живот, его палка, никому не причинив вреда, отлетела в сторону. Он упал на песок, дернулся, так что судорога свела все его тело, и затих.

Мгновением позже Молли открыла глаза, отпрянув от удара, которого все еще ждала. Она увидела своего отца, упавшего на каменистый берег, и изумление опустошило ее лицо. Она бросилась к нему с криком:

— Папа, папа, что с тобой? Пожалуйста, не умирай! Прости, что я была такой гадкой девчонкой! Не умирай, я буду хорошей, я обещаю, что буду хорошей.

Не обращая внимания на свои царапины, она упала на колени рядом с ним и повернула его голову, чтобы он не лежал лицом в песке, а потом тщетно попыталась его посадить.

— Он хотел убить тебя,—сказал я ей, пытаясь осмыслить происходящее.

— Нет. Он бьет меня немного, когда я бываю плохой, но он никогда не убил бы меня. А когда он трезвый и не больной, он плачет из-за этого и просит меня не быть плохой и не сердить его. Мне надо было сильнее стараться не сердить его. О, Новичок, я думаю, что он умер!

Я и сам боялся чего-то подобного, но через несколько мгновений он издал ужасный стон и открыл глаза. Как бы то ни было, припадок, сваливший его, по-видимому, прошел. Еще не совсем придя в себя, он принял самообвинения и заботливую помощь Молли и даже мои вынужденные попытки что-то сделать. Он оперся на нас обоих, и мы повели его по неровной поверхности каменистого пляжа. Ноузи следовал за нами, то лая, то описывая круги вокруг нас. Люди вокруг не обращали на нас никакого внимания. Судя по всему, вид Молли, ведущей отца домой, никому из них не показался странным.

Я проводил их до самых дверей маленькой свечной мастерской, Молли, всхлипывая, всю дорогу бормотала извинения. Я оставил их там, и мы с Ноузи нашли дорогу обратно вверх по кривым улицам и холмистой дороге к крепости, пребывая в глубочайшем удивлении, которое произвели на нас человеческие нравы.

Раз обнаружив город и нищих детишек, я стал навещать их впоследствии каждый день. Днем Баррич был занят своими делами, а вечерами он пил и развлекался на Весеннем празднике. Он мало обращал внимания на мои приходы и уходы, если только вовремя находил меня на маленьком матрасике перед очагом. По правде говоря, думаю, он слабо представлял, что со мной делать, и считал вполне достаточным сытно накормить меня и следить, чтобы ночи я проводил в безопасном помещении.

Времена для него настали нелегкие. Будучи человеком Чивэла, что он мог ожидать теперь, когда его хозяин опустился на дно? Вероятно, именно это занимало его мысли. Это да еще нога. Несмотря на свое умение делать припарки и перевязки, он, видимо, не мог лечить себя так же хорошо, как обычно обслуживал своих животных. Один или два раза я видел ногу разбинтованной и вздрагивал от вида рваной раны, которая никак не хотела заживать и оставалась распухшей и гноящейся. Сперва Баррич заковыристо ругался и мрачно сжимал зубы каждый вечер, когда чистил и перебинтовывал ее, но по мере того, как шли дни, его стало охватывать бессильное отчаяние. Постепенно ему удалось заставить ее закрыться, но грубый шрам обвивал ногу, и Баррич продолжал хромать. Что же удивляться, что он уделял не много внимания маленькому бастарду, оставленному на его попечение. И я свободно бегал повсюду, как могут только маленькие дети, и по большей части оставался незамеченным. К окончанию Весеннего праздника стражники у ворот крепости привыкли к моим ежедневным приходам и уходам. Они, вероятно, считали меня посыльным, потому что в замке было очень много таких, не намного старше меня. Я научился ранним утром таскать из кухни достаточное количество еды, чтобы мы с Ноузи могли как следует позавтракать. А обгоревшие крошки у булочников, моллюски и водоросли на пляже, копченая рыба из оставленных без присмотра коптилен — это составляло значительную часть моих дневных дел. Молли Расквашенный Нос всегда была рядом со мной. Я редко видел, чтобы отец бил ее после того дня: часто он был слишком пьян, чтобы отыскать ее или чтобы выполнить свои угрозы, если находил дочку. О том, как я его тогда толкнул, мне вспоминалось мало — и хорошо было, что Молли не поняла, какое участие я в этом принял.

Город стал для меня целым миром, а крепость — местом, куда я шел спать. Было лето, замечательное время в портовом городе. В каком бы месте Баккипа я ни оказывался, там обязательно что-то происходило. На плоских речных баржах, ведомых потными речниками, по Оленьей реке приходили товары из Внутренних Герцогств. Эти матросы со знанием дела говорили о банках, вехах и отмелях и о подъемах и спадах воды в реке. Их грузы перевозились вверх, в городские склады и магазины, и потом снова вниз, к трюмам морских кораблей. Здесь команды состояли из ругающихся матросов, которые издевались над речниками и их материковыми обычаями. Они говорили о приливах и штормах и ночах, когда даже звезды не появлялись на небе, чтобы указывать им путь. И рыбаки тоже швартовались у причалов Баккипа и были самыми дружелюбными из всех — по крайней мере когда ловля рыбы шла хорошо.

Керри преподал мне науку порта и таверн и рассказал, как быстроногий мальчик может заработать три или даже пять пенсов в день, бегая по поручениям по крутым улочкам города. Мы считали себя достаточно ловкими и смелыми даже для того, чтобы сбивать цены старшим мальчикам, которые просили целых два пенса за выполнение одного поручения. Не думаю, что еще когда-нибудь был таким храбрым. Закрыв глаза, я чувствую запах этих прекрасных дней. Пакля, смола и свежая стружка с сухих доков, где корабельные плотники орудовали своими молотками и стругами. Крепкий запах свежей рыбы и ядовитая вонь улова, который слишком долго пролежал на солнце в жаркий день. Кипы шерсти добавляли свой налет к запаху дубовых бочек с хмельным бренди Песчаного Берега. И все эти запахи смешивались с ветром с залива, приправленным солью и йодом. Ноузи предлагал моему вниманию все, что вынюхивал, и его тонкие чувства подавляли мои, более грубые.

Керри и меня посылали отыскать штурмана, который ушел попрощаться с женой, или отнести образцы специй хозяину магазина. Нас могли отправить предупредить команду, что какой-то болван неправильно привязал концы и прилив вот-вот сорвет корабль. Но я больше всего любил поручения, которые приводили нас в таверны. Там усердно работали языки заядлых рассказчиков. Они готовы были поведать любому о путешествиях, открытиях, моряках, которые успешно выдерживали ужасные штормы, и о глупых капитанах, топивших свои корабли вместе со всей командой. Многое из всего этого я знал наизусть, но больше всего я любил слушать не профессиональных рассказчиков, а самих моряков. Это не были истории, рассчитанные на всеобщее восхищение, а деловые сообщения или предупреждения, которые передавались от команды к команде за бутылкой бренди и буханкой желтого кукурузного хлеба. Они говорили об уловах, о сетях, таких полных, что корабль почти тонул, или об удивительных рыбах и животных, видимых только тогда, когда корабль пересекает дорожку света от полной луны. Были рассказы о поселках, разграбленных островитянами и на берегу, и на внешних островах нашего герцогства. Рассказы о пиратах, морских сражениях и кораблях, захваченных благодаря предательству кого-нибудь из членов команды. Самыми захватывающими были истории о пиратах с красных кораблей, которые нападали не только на наши суда и города, но и на других островитян, вышедших в море. Некоторые смеялись при упоминании кораблей с красными килями и издевались над теми, кто говорил, что некоторые пираты нападают даже на своих собратьев по разбою. Но Керри, я и Ноузи сидели под столами, прижавшись спинами к ножкам и пощипывая сладкие булочки ценой в пенни, и с распахнутыми от восторга глазами слушали о красных кораблях, и о дюжинах тел, висевших на нокреях, — не мертвых, а просто связанных, — и о том, как эти несчастные дергались и кричали, когда чайки слетали вниз, чтобы клевать их. Мы слушали эти восхитительно страшные истории, пока даже душные таверны не начинали казаться леденяще-холодными, и тогда мы бежали вниз, в порт, чтобы заработать еще пенни.

Однажды Керри, Молли и я построили плот из плавника и с помощью шеста привели его под пристань. Мы привязали его там, и когда начался прилив, он отбил целую секцию пристани и повредил две лодки. Несколько дней после этого мы боялись, что нас выведут на чистую воду. Один раз хозяин таверны выдрал Керри за уши и обвинил нас обоих в воровстве. Нашей местью была селедка, привязанная под опорами стола. Она протухла и много дней воняла и привлекала мух, пока ее не нашли. Я многому научился: покупать рыбу, чинить сети, строить лодки и бездельничать. Кроме того, я еще больше узнал о человеческой натуре. Я начал определять на глаз, кто действительно заплатит обещанный пенни за доставленное послание, а кто только посмеется, если я приду его получить. Я знал, у кого из булочников можно выпросить что-нибудь поесть и из каких магазинов легче что-нибудь стащить. И все это время Ноузи был со мной, теперь он был так привязан ко мне, что я уже редко полностью отделял свое сознание от его. Я пользовался его носом, его глазами, его челюстями так же свободно, как собственными, и никогда не думал, что это хоть сколько-нибудь опасно.

Так прошла большая часть лета. Но в один прекрасный день, когда солнце катилось по небу даже более синему, чем море, моему везению пришел конец. Молли, Керри и я стащили хорошую связку печеночных колбасок из коптильни и удирали по улице от преследовавшего нас владельца. Ноузи, как всегда, был с нами. Остальные ребята теперь принимали его как часть меня. Я не думаю, что им когда-нибудь приходило в голову удивляться единству наших сознаний. Мы были Новичок-И-Ноузи, и они думали, что это просто благодаря хитрому фокусу мой четвероногий друг всегда знает, где надо находиться, чтобы поймать разделенную нами добычу, прежде чем я успевал ее бросить. Таким образом, вчетвером мы бежали по разбитой улице и передавали колбаски из грязной руки в мокрую пасть и потом снова в руку, а у нас за спиной владелец орал и безуспешно пытался нас догнать.

Тогда из магазина вышел Баррич. Я бежал прямо на него. Мы узнали друг друга в одно мгновение общего испуга. Мрачное выражение, появившееся на его лице, не оставило у меня никаких сомнений о его намерениях. Я тут же решил бежать и увернулся от его протянутых рук только для того, чтобы потерять ориентацию и все равно налететь прямо на него.

Не люблю думать о том, что случилось после этого. Мне сильно досталось не только от Баррича, но и от возмущенного владельца колбасок. Все соучастники преступления, за исключением Ноузи, испарились в закоулках и щелях улицы. Ноузи на животике подполз к Барричу, и его тоже отшлепали и выругали. Я в отчаянии смотрел, как Баррич вынимает монеты из кошелька, чтобы заплатить колбаснику. Он продолжал крепко держать меня за ворот рубашки, так что я почти висел. Когда удовлетворенный колбасник удалился и маленькая толпа, собравшаяся поглазеть на мой позор, разошлась, Баррич меня отпустил. Я не понимал исполненного отвращения взгляда, который он бросил на меня. Отпустив наконец ворот моей рубашки, он приказал:

— Домой. Немедленно.

Мы с Ноузи пошли даже еще быстрее, чем раньше. Мы улеглись на коврик у очага и с трепетом стали ждать. И ждали, и ждали весь долгий день до самого вечера. Оба мы проголодались, но не смели уйти. Было в лице Баррича что-то гораздо более страшное, чем даже злоба отца Молли.

Когда Баррич пришел, была уже глубокая ночь. Мы слышали шаги на лестнице, и мне не потребовалось тонкое чутье Ноузи, чтобы понять, что Баррич пил. Мы прижались друг к другу, и он вошел в полутемную комнату. Дыхание его было тяжелым, и ему понадобилось больше времени, чем обычно, чтобы зажечь еще несколько свечек от той одной, которую поставил я. Сделав это, он тяжело опустился на скамейку и уставился на нас двоих. Ноузи заскулил и повалился на бок в щенячьей мольбе. Мне хотелось сделать то же самое, но я только в страхе смотрел на него. Через некоторое время он заговорил:

— Фитц! Что с тобой случилось? Что случилось с нами обоими? Бегать по улицам с нищими воришками, тебе, с королевской кровью в жилах! Сбиваться в стаю, как дикие звери!

Я молчал.

— Надо думать, я виноват не меньше тебя. Подойди сюда. Подойди, мальчик.

Я рискнул сделать два шага, но ближе подходить не хотел. Баррич нахмурился, видя мои опасения.

— У тебя что-нибудь болит, мальчик?

Я покачал головой.

— Тогда подойди сюда.

Я медлил, и Ноузи тоже безнадежно заскулил. Баррич озадаченно посмотрел на него. Я видел, как тяжело работают его мозги, борясь с винным туманом. Он переводил взгляд со щенка на меня, и горестное выражение появилось на его лице. Он покачал головой. Потом он медленно встал и пошел прочь от стола и щенка, оберегая поврежденную ногу. В углу комнаты была маленькая стойка, на которой лежали странные запыленные инструменты и другие предметы. Медленно Баррич протянул руку и взял один из них. Он был сделан из дерева и кожи, задубевшей от долгого бездействия. Баррич взмахнул им, и короткий кожаный хлыст щелкнул по его ноге.

— Знаешь, что это такое, мальчик? спросил он тихим добрым голосом. Я молча покачал головой.

— Собачий хлыст.

Я без всякого выражения смотрел на него. Ни в моем опыте, ни в опыте Ноузи не было ничего, что-могло бы дать мне понять, как на это реагировать. Баррич добродушно улыбался, и голос его по-прежнему был дружелюбным, но я чувствовал за этим какое-то ожидание.

— Это инструмент, Фитц. Учебное приспособление. Когда у тебя есть щенок, который не слушается, — когда ты говоришь щенку: «Иди сюда», а щенок отказывается подойти, — что ж, несколько хороших ударов этой штуки, и щенок учится подчиняться с первого раза. Всего несколько сильных ударов — все, что требуется, чтобы научить щенка слушаться. Он говорил спокойно, опустив хлыст и позволив короткому ремню легко покачиваться над полом. Ни Ноузи, ни я не могли отвести от него глаз, и когда он внезапно бросил этот предмет Ноузи, щенок завизжал от ужаса, отскочил и быстро спрятался у меня за спиной.

И Баррич медленно опустился на скамейку у очага, прикрыв глаза рукой.

— О Эда, — выдохнул он не то проклятие, не то молитву, — я догадывался. Я подозревал, когда видел, как вы бегали вместе, но, будь прокляты глаза Эля, я не хотел оказаться правым. Не хотел. Я никогда в жизни не бил щенка этой проклятой штукой. У Ноузи не было никакой причины бояться ее. Если только ты не делишься с ним своими мыслями.

Какая бы опасность нам ни грозила, я почувствовал, что она прошла. Я сел на пол рядом с Ноузи, и щенок тут же забрался ко мне на колени и начал возбужденно тыкаться носом мне в лицо. Я успокоил его, решив, что мы подождем и посмотрим, что будет дальше. Мальчик и щенок, мы сидели, глядя на неподвижного Баррича. Когда он наконец поднял голову, я был потрясен, поскольку он выглядел так, словно только что плакал. Как моя мать, подумал я тогда, но сейчас, как ни странно, я не могу вызвать этот образ.

— Фитц. Мальчик. Пойди сюда, — проговорил он мягко, и на этот раз в его голосе было что-то, чему нельзя было не подчиниться. Я поднялся и подошел. Ноузи топтался рядом со мной.

— Нет, сказал он щенку и указал ему на место у своих сапог, а меня поднял на скамейку.

— Фитц, — начал он и замолчал. Потом глубоко вздохнул и продолжил: — Фитц, это неправильно. Это плохо, очень плохо, то, что ты делал с этим щенком. Это противоестественно. Это хуже, чем красть или лгать. Это делает человека уже не человеком. Ты понимаешь меня?

Я тупо смотрел на него. Он вздохнул и попытался еще раз:

— Мальчик, ты королевской крови. Незаконнорожденный или нет, но ты родной сын Чивэла, продолжатель древней линии. А то, что ты делаешь, — неправильно. Это недостойно тебя. Ты понимаешь?

Я молча покачал головой.

— Вот видишь. Ты теперь молчишь. Отвечай мне. Кто научил тебя этому?

— Чему?

Мой голос был хриплым и скрипучим. Глаза Баррича стали круглыми. Я видел, как он с трудом овладел собой.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Кто научил тебя лезть в мысли к этому псу, видеть вещи вместе с ним и давать ему видеть с тобой, рассказывать друг другу обо всем?

Я обдумывал это некоторое время. Да, так оно все и было.

— Никто, — ответил я наконец. — Просто это случилось. Мы очень много были вместе, — добавил я, думая, что это может служить объяснением.

Баррич мрачно смотрел на меня.

— Ты говоришь не как ребенок, — заметил он внезапно, — но я слышал, что так оно и бывает с теми, у кого есть древний Уит. С самого начала они не похожи на настоящих детей. Они всегда знают слишком много, а когда становятся старше, то знают еще больше. Вот почему в прежние дни никогда не считалось преступлением преследовать их и сжигать. Понимаешь, о чем я, Фитц?

Я покачал головой и, когда он нахмурился, заставил себя добавить:

— Но я пытаюсь. Что такое древний Уит?

На лице Баррича появилось недоверие, потом подозрительность.

— Мальчик, — угрожающе начал он, но я только смотрел на него. Через мгновение он уступил моему невежеству.

— Древний Уит, — начал он медленно, лицо его потемнело, и он смотрел на свои руки, как бы вспоминая старый грех, — это власть звериной крови, которая, так же как Скилл, передается по королевской линии. Она начинается как благословение и дает тебе языки животных. Но потом она овладевает тобой и тащит тебя вниз, превращая в животное. В конце концов в тебе не остается ничего человеческого, и ты бегаешь, высунув язык, и пробуешь вкус крови, как будто никогда не знал ничего, кроме стаи. И тогда ни один человек, посмотрев на тебя, не подумает, что ты когда-то был человеком. — Его голос становился все тише и тише по мере того, как он говорил, он не смотрел на меня, но отвернулся к огню и глядел в угасающее пламя. — Некоторые говорят, что тогда человек принимает вид животного, он убивает не от голода, а так, как убивают люди. Для того чтобы убивать.

Ты этого хочешь, Фитц? — продолжал он. — Взять королевскую кровь, которая течет в тебе, и смешать ее с кровью дикой охоты? Стать обычным зверем среди других таких же зверей, только ради крупиц знаний, которые этсггебе принесет? А ты понимаешь, что запах крови овладеет тобой и вид добычи закроет тебе путь назад в твои мысли? — Голос его стал еще тише, и я слышал горечь, которую он чувствовал, задавая мне эти вопросы. — И ты проснешься в поту и в лихорадке, потому что где-то загуляла сука и твой товарищ учуял это, — это ты хочешь принести в постель своей леди?

Я сидел рядом с ним, очень маленький.

— Не знаю, — еле слышно промолвил я.

Он повернулся ко мне, оскорбленный, и зарычал:

— Ты не знаешь? Я рассказал тебе, к чему это приведет, а ты говоришь, что не знаешь?

У меня пересохло во рту, Ноузи сжался у моих ног.

— Но я не знаю, — я пытался протестовать. — Откуда я могу знать, что будет, пока не сделал этого?

— Если ты не знаешь, то я знаю! — взревел он, и теперь я в полной мере ощутил, какую ярость подавлял он все это время и как много он выпил в эту ночь.

— Щенок уйдет, а ты останешься. Ты останешься здесь на моем попечении, где я могу не спускать с тебя глаз. Раз Чивэл не хочет, чтобы я ехал к нему, это самое меньшее, что я могу для него сделать. Я позабочусь о том, чтобы его сын вырос человеком, а не волком. Я сделаю так, даже если это убьет нас обоих. — Он нагнулся, чтобы схватить Ноузи за шиворот. По крайней мере, таково было его намерение. Но щенок и я отскочили от него. Вместе мы ринулись к дверям, но засов был задвинут, и, прежде чем я смог открыть его, Баррич догнал нас. Ноузи он отбросил сапогом, а меня схватил за плечо и отодвинул от двери.

— Иди сюда, щенок, — скомандовал он, но Ноузи бросился ко мне. Баррич стоял у дверей, красный и задыхающийся, и я поймал какой-то тайный ток его мыслей — ярость, которая искушала его раздавить нас обоих и покончить с этим. Он снова обрел самообладание, но этого быстрого проникновения в его намерения оказалось достаточно, чтобы я был повергнут в панику. И когда он внезапно бросился на нас, я оттолкнул его со всей силой моего страха.

Он упал внезапно, как птица, сбитая в полете, и некоторое время сидел на полу. Я встал и прижал к себе Ноузи.

Баррич медленно качнул головой, как бы стряхивая с волос капли дождя. Потом встал, возвышаясь над нами.

— Это в его крови, — я слышал, как он бормочет про себя, — в его проклятой материнской крови. И нечего тут удивляться. Но мальчишку надо проучить. — И потом, глядя мне прямо в глаза, он предупредил меня: — Фитц, никогда больше не поступай так со мной.

Никогда. А теперь дай мне этого щенка. — Он снова двинулся на нас, и, опять ощутив вспышку его скрытой ярости, я не смог сдержаться. Я еще раз оттолкнул его. Но на этот раз моя защита встретилась со стеной, которая вернула мне удар, так что я споткнулся и упал, почти потеряв сознание. Тьма накрыла меня. Баррич стоял надо мной.

— Я предупреждал тебя, — проговорил он тихо, и голос его звучал как рычание волка. Тогда в последний раз я почувствовал, как его пальцы схватили Ноузи за шиворот. Он поднял щенка и понес к двери, держа его не грубо. Замок, не подчинившийся мне, Баррич открыл быстро, и потом я услышал, как его тяжелые сапоги застучали по лестнице.

Я тут же оправился, вскочил на ноги и бросился на дверь. Но Баррич каким-то образом запер ее, потому что я только безнадежно царапал засов. Я чувствовал Ноузи все слабее, по мере того как его уносили все дальше и дальше, оставляя мне взамен отчаянное одиночество. Я хныкал, потом взвыл, царапаясь в дверь и пытаясь вернуть свой контакт с другом. Потом была внезапная вспышка красной боли, и Ноузи исчез. Все его собачьи чувства полностью покинули меня, я кричал и плакал, как делал бы на моем месте всякий другой шестилетка, и бессильно колотил по деревянным доскам. Казалось, прошли часы, прежде чем Баррич вернулся. Я услышал его шаги и поднял голову, лежа в изнеможении на дверном пороге. Он открыл дверь, потом ловко схватил меня за ворот рубашки, когда я попытался проскочить мимо него. Он втащил меня обратно в комнату, захлопнул дверь и снова запер ее. Я без слов бросился на дверь, слезы подступали к горлу. Баррич устало сел.

— И не думай об этом, мальчик, — предостерег он меня, как будто мог слышать мои безумные мысленные планы о том, что я буду делать, когда он выпустит меня в следующий раз. — Его нет. Щенка нет, и.это проклятье и позор, потому что он был хорошей крови. Его родословная была почти такая же длинная, как твоя. Но я лучше потеряю собаку, чем человека.

— Когда я не пошевелился, он добавил, почти ласково — Перестань думать о нем. Тогда будет не так больно.

Но я не мог перестать. Я слышал по голосу Баррича, что на самом деле он и не ждет этого от меня. Он вздохнул и начал потихоньку готовиться ко сну. Он больше не разговаривал со мной, только погасил лампу и устроился на своей постели. И он не спал, и до утра все еще оставались часы, когда он встал, поднял меня с пола и положил на теплое место, которое его тело нагрело в одеялах. Он снова ушел и некоторое время не возвращался. Что же до меня, то я смертельно тосковал, и лихорадка трепала меня много дней. Баррич, я полагаю, сообщил, что у меня какая-то детская болезнь, и меня оставили в покое. Прошло много дней, прежде чем мне снова разрешили выйти, и тогда я уже не был свободен.

Потом Баррич принял меры, чтобы у меня не было никаких шансов привязаться к какому-нибудь животному. И я уверен, он думал, что преуспел в этом, и в какой-то степени это было так, то есть я не мог почувствовать никакой особенной связи с собакой. Я знаю, что он желал мне добра. Но я чувствовал себя не под защитой, а в заключении. Баррич был надзирателем, который следил за моей изоляцией с фанатичным упорством. Невероятное одиночество было посеяно именно тогда и пустило во мне глубокие корни.


ПРЕДИСТОРИЯ | Ученик убийцы | ДОГОВОР