home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ДЖАМПИ

«Ипусть они придут, народ, к которому я принадлежу, и когда они достигнут города, пусть они всегда смогут сказать: это наш город и наш дом на то время, пока мы захотим оставаться здесь. И пусть здесь всегда останется место, пусть (тут слова смазаны) пастухов и стад. Тогда не будет чужих в Джампи, а только соседи и друзья, приходящие и уходящие по собственной воле».И воля к самопожертвованию видна в этом, как и во всем остальном.


Так прочитал я много лет спустя в священной таблице чьюрда и так наконец пришел к пониманию Джампи. Но когда мы впервые стали подниматься в горы по направлению к Джампи, я был одновременно и потрясен и испуган.

Храмы, дворцы и публичные здания напоминали мне огромные бутоны тюльпана и цветом и формой. Формой они были обязаны некогда традиционным укрытиям из растянутых шкур, которые возводили племена, основавшие когда-то этот город, а цветом — просто любви горного народа к ярким краскам во всем. Все здания были недавно перекрашены во время подготовки к нашему прибытию и свадьбе принцессы и поэтому выглядели почти кричаще-яркими. Оттенки пурпурного, по-видимому, доминировали, слегка оттененные желтым, но в общем были представлены все цвета радуги. Правильнее всего было бы сравнить это со случайно найденной дорожкой крокусов, проталкивающихся сквозь снег и черную землю, потому что голые черные камни гор и темные вечнозеленые деревья делали яркие краски еще более впечатляющими. Вдобавок к этому сам город был построен на таком же крутом склоне, как Баккип, так что, когда смотришь на него снизу, цвет и линии города кажутся похожими на искусную аранжировку цветов в корзине. Но, приблизившись, мы увидели, что между больших зданий стояли палатки, временные хижины и разнообразные укрытия. Потому что в Джампи постоянны только общественные здания и королевские дома. Все остальное строят приливы и отливы людей, приезжающих в столицу, чтобы просить правосудия «жертвенных», как они называют короля и королеву, которые правят здесь, или чтобы посетить хранилище их сокровищ и знаний, или просто для торговли и встреч с другими племенами. Племена приходят и уходят, ставят палатки, обитают в них месяц или два, а потом, однажды утром, на их местах остается только голая земля, и вскоре уже другая группа приходит на смену ушедшим. Тем не менее город не производит хаотического впечатления, потому что улицы точно обозначены, а в самых крутых местах установлены каменные ступени; колодцы, купальни и бани размещаются на некотором расстоянии друг от друга по всему городу, и соблюдаются строжайшие правила сбора мусора и отбросов. И это зеленый город, потому что окраины его служат пастбищами для стад и лошадей, которых приводят сюда приезжающие, и места для палаток на них обозначены тенистыми деревьями и колодцами. В городе тут и там встречаются островки садов, цветов и деревянных скульптур, за которыми ухаживают более искусно, чем за всем, что я когда-либо видел в Баккипе. Приезжающие люди оставляют среди этих садов свои творения и подарки, и они могут принимать форму каменных статуй, резного дерева или ярко раскрашенных глиняных существ. Отчасти это напомнило мне комнату шута, в ней тоже царствовали цвет и форма, которые нужны были только для того, чтобы приносить людям радость.

Провожатые остановили нас на пастбище вне города и пояснили, что оно предназначено для нас. Скоро стало очевидным, что, по их расчетам, мы должны были оставить там наших лошадей и мулов и идти дальше пешком. Август, который был номинальным предводителем нашего каравана, не стал улаживать это с особой дипломатичностью. Я вздрогнул, когда он начал почти злобно объяснять, что мы привезли гораздо больше, чем смогли бы донести в руках, и что многие здесь слишком устали от путешествия, чтобы им могла показаться привлекательной идея подниматься в гору пешком. Я прикусил губу и заставил себя стоять тихо и наблюдать вежливое смущение наших хозяев. Конечно же, Регал знал об этих обычаях; почему же он не предупредил нас о них, чтобы мы не начинали свой визит с невежливости и неумения пойти на компромисс?

Но гостеприимные люди, принимавшие нас, быстро приспособились к нашим странным обычаям. Они убедили нас отдохнуть и умоляли быть с ними терпеливее. Однако наши попытки выглядеть довольными оказались тщетными. Роуд и Северенс присоединились к нам с Хендсом. У Хендса в бурдюке оставалось вино, и он разделил напиток между нами, пока Роуд взамен ворчливо предлагал несколько полосок копченого мяса. Мы разговаривали, но, признаюсь, я был не очень внимателен. Я хотел бы иметь мужество пойти к Августу и потребовать от него большей гибкости в отношениях с этими людьми. Мы были их гостями, и достаточно уже было того, что жених не смог лично прибыть за невестой. Издали я наблюдал, как Август советуется с сопровождавшими нас старшими лордами, но по движениям их рук и голов решил, что они только соглашаются с ним.

Через несколько мгновений поток крепких чьюрдских юношей и девушек появился на дороге над нами. Носильщиков позвали, чтобы они помогли отнести наши вещи в город, и откуда-то появились яркие палатки для тех слуг, которые должны были остаться, чтобы ухаживать за лошадьми и мулами. Я очень огорчился, узнав, что Хендс будет одним из тех, кто останется здесь. Я доверил Суути ему. Потом я взвалил на плечо кедровый сундучок с травами и повесил на другое плечо мою личную сумку. Присоединившись к следовавшей в город процессии, я почувствовал запах шипящего на огне мяса и готовящихся клубней и увидел, как наши хозяева готовят открытый павильон и расставляют в нем столы. Хендс, решил я, не будет таким уж несчастным, и я почти хотел, чтобы мне не нужно было ничего делать, кроме как ухаживать за животными и исследовать этот яркий город.

Мы недалеко ушли по извивающейся улице, ведущей в город, когда нас встретила стайка носилок, которые несли высокие женщины чьюрда. Нас искренне пригласили залезть в эти носилки и отправиться на них в город, и последовали горячие извинения по поводу того, что мы так утомлены нашим путешествием. Август, Северенс, старшие лорды и большинство леди из нашего каравана казались только довольными преимуществами этого предложения, но мне перспектива быть внесенным в город казалась оскорбительной. Однако было бы еще более грубо отвергнуть их вежливую настойчивость, и поэтому я отдал свой сундучок мальчику, явно младше меня, и влез в носилки. Их несла женщина, достаточно старая, чтобы быть моей бабушкой. Я вспыхнул, увидев, с каким любопытством смотрит на нас народ на улицах и как они быстро переговариваются между собой при виде нас. Я видел несколько других носилок, и в них сидели люди явно старые и немощные. Я сжал зубы и пытался не думать о том, что Верити почувствовал бы при таком проявлении невежества. Я пытался приветливо смотреть на тех, мимо которых мы проезжали, и старался, чтобы на моем лице отражалось восхищение их садами и прекрасными зданиями.

Видимо, я преуспел в этом, потому что вскоре мои носилки начали двигаться медленнее, чтобы дать мне время разглядеть окружающее и чтобы женщины могли указать на все, что я мог пропустить или не заметить. Они говорили со мной на чьюрда и были в восторге, обнаружив, что я, хоть и с трудом, понимаю их язык. Чейд научил меня тому немногому, что знал сам, но не подготовил к тому, насколько музыкальным был этот язык, и я вскоре понял, что высота тона имеет такое же значение, как и звуки слова. К счастью, я хорошо улавливал такие вещи, поэтому мужественно вслепую ринулся в беседу со своими носильщиками, решив, что после этого смогу успешнее вести беседы во дворце и уже не буду больше выглядеть таким чужеземным дурнем. Одна женщина взяла на себя обязанность рассказывать мне обо всем, мимо чего мы проходили. Ее звали Джонки, и когда я сказал ей, что меня зовут Фитц Чивэл, она несколько раз пробормотала это про себя, чтобы лучше запомнить.

С огромным трудом я убедил моих носильщиц один раз остановиться и позволить мне слезть, чтобы осмотреть один сад. Меня привлекли не яркие цветы, а то, что, как мне показалось, было каким-то видом ивы, росшей спиралями и завитками, в отличие от прямой ивы, к которой я привык. Я провел пальцами по мягкой коре одной ветки и почувствовал уверенность, что я мог бы попросить разрешения срезать отводок, но не осмелился взять кусочек коры, опасаясь, что это может быть воспринято как грубость. Одна старая женщина остановилась около меня, улыбнулась и потом провела рукой по верхушкам низкорослой травы с мелкими листьями, растущей на грядке под деревом. Аромат, который поднимался от потревоженных листьев, ошеломил меня, и она громко засмеялась при виде восторга на моем лице. Мне хотелось задержаться подольше, но мои носильщицы выразительно меня поторапливали — нам было необходимо догнать остальных, прежде чем они дойдут до дворца. Я понял, что нам предстоит официальное приветствие, которое я не должен пропустить.

Наша процессия вилась вверх по расположенной террасами улице все выше и выше, и наконец наши носилки были опущены перед дворцом, который представлял собой группу ярких строений, похожих на бутоны. Главные здания были пурпурного цвета с белыми верхушками и напомнили мне люпин, растущий вдоль дорог, и прибрежный цветущий горошек Баккипа. Я стоял около своих носилок, разглядывая дворец, но когда повернулся выразить свой восторг моим носильщицам, они уже исчезли. Они появились снова через несколько мгновений, одетые в шафран и лазурь, персик и розу, как и другие носилыцицы, и ходили среди нас, предлагая миски с ароматической водой и мягкую ткань, чтобы смыть пыль и усталость с наших лиц и шей. Мальчики и молодые мужчины, в синих подпоясанных туниках, разносили ягодное вино и крошечные медовые пряники. Когда мы умылись и отведали вина и меда, нас пригласили во дворец.

Внутренность дворца была для меня такой же чуждой, как и остальной Джампи. Огромная центральная колонна поддерживала главное сооружение, а самое поверхностное исследование обнаружило, что это необъятный ствол дерева со вздутиями корней, все еще заметных под камнями, вымостившими пол помещения. Грациозно изогнутые стены поддерживались такими же деревьями, и через много дней я обнаружил, что «выращивание» дворца заняло почти сто лет. Центральное дерево было выбрано, площадка расчищена, и потом был посажен круг поддерживающих деревьев. За ними ухаживали и по мере их роста придавали им форму при помощи веревок и обрезки, так что все они склонялись к центральному дереву. В какой-то момент времени все остальные ветви были обрезаны и верхушки перевиты вместе, чтобы сформировать крону. Потом были созданы стены, сперва из слоя тонкой ткани, которая потом была покрыта лаком для твердости, и на нее слой за слоем накладывали прочный материал, сделанный из коры. Кора была сверху обмазана особенной местной глиной и покрыта слоем яркой смолистой краски. Мне так и не удалось выяснить, все ли здания в городе были созданы с таким трудом, но «выращивание» этого дворца дало его создателям возможность придать ему живую грацию, которую никогда бы не мог выразить камень. Необъятное помещение было открытым, не похожим на Большой зал в Баккипе с примерно таким же количеством очагов. Здесь были установлены столы и устроены места для стряпни, ткачества и прядения и всех прочих принадлежностей огромного хозяйства. Личные комнаты, по всей видимости, были только занавешенными альковами или маленькими палатками, установленными у внешних стен. Были также верхние этажи, на которые надо было подниматься по открытым деревянным ступенькам, напомнившим мне палатки, торчащие на приподнятых платформах. Эти комнаты поддерживали натуральные древесные стволы. Мое сердце упало, когда я понял, как трудно будет тут выполнить какую-либо «тихую» работу.

Меня быстро провели к палаточной комнате. Внутри я нашел мой кедровый сундучок и сумку с одеждой, здесь был и еще один таз с теплой ароматизированной водой для мытья и блюдо с фруктами. Я быстро сменил свою запыленную дорожную одежду на вышитый костюм с разрезными рукавами и зелеными гамашами, которые миссис Хести сочла подходящими. Я снова удивился угрожающему оленю, вышитому на моем камзоле, и выкинул это из головы. Может быть, Верити подумал, что этот измененный герб менее оскорбителен, чем тот, который так открыто говорит о моем происхождении? В любом случае он сгодится. Я услышал колокола и маленькие барабаны из огромного центрального зала и поспешно покинул свою палатку, чтобы выяснить, что происходит. На помосте, установленном перед огромным стволом и украшенном цветами и ветками вечнозеленых деревьев, Август и Регал стояли перед старым человеком, по правую и левую руку которого находились двое слуг в простых чисто-белых одеждах. Вокруг помоста образовался широкий круг людей, и я быстро присоединился к ним. Одна из моих носилыциц, теперь одетая в розовую одежду, с венцом из плюща на голове, вскоре появилась рядом со мной и улыбнулась.

— Что происходит? — осмелился спросить я.

— Наш «жертвенный», э-э, как это вы говорите, король Эйод будет приветствовать вас. И он покажет вам всем свою дочь, которая будет вашей «жертвенной», хмм а-а, королевой. И своего сына, который будет правчть вместо нее здесь. — Она спотыкалась, объясняя мне, делая многочисленные паузы и получая множество подбадривающих кивков от меня. С большими сложностями она все же объяснила мне, что женщина, стоящая подле короля Эйода, была ее племянницей. Я умудрился сделать неуклюжий комплимент по поводу того, что она выглядит и здоровой, и сильной. В то мгновение это казалось самым добрым словом, которое я только мог сказать об этой женщине, стоящей возле своего короля. У нее были густые светлые волосы, к которым я уже начал привыкать в Джампи. Часть их была заплетена и уложена кольцами вокруг головы, остальные спадали на спину. Ее лицо было серьезным, обнаженные руки выглядели сильными и мускулистыми. Мужчина по другую сторону короля Эйода был старше, но тем не менее они походили друг на друга как две капли воды, за исключением того, что его волосы были острижены значительно короче и доходили до воротника. У него были такие же нефритовые глаза, прямой нос и торжественное выражение лица. Когда я смог спросить старую женщину, был ли он тоже ее родственником, она улыбнулась, как будто я был немного туповат, и ответила, что, конечно, это ее племянник. Потом она шикнула на меня, как будто я был ребенком, потому что заговорил король Эйод.

Он говорил медленно и тщательно выговаривал слова, но тем не менее я был рад своим беседам с носильщицами, потому что смог понять большую часть его речи. Он официально приветствовал всех нас, включая Регала, потому что первоначально он приветствовал принца только как эмиссара короля Шрюда, а теперь приветствует его как символ присутствия находящегося вдали Верити. Август был включен в это приветствие, и обоим им было вручено несколько подарков: украшенные сверкающими камнями кинжалы, драгоценные благовония и роскошные меховые накидки. Когда накидки были надеты им на плечи, я с досадой подумал, что оба они теперь выглядят скорее как декорация, чем как принцы, контрастируя с просто одетыми королем Эйодом и его приближенными. Регал и Август были увешаны кольцами и браслетами, одеяния их были сшиты из богатой ткани. Покрой не предполагал ни экономии материала, ни использования нарядов в качестве рабочей одежды. Оба принца казались фатоватыми и бесполезными, но я надеялся, что хозяева дворца подумают, что такой странный вид просто является частью наших иностранных обычаев.

И потом, к моему крайнему огорчению, король попросил выйти вперед своего помощника и представил его собравшимся как принца Руриска. А женщина, конечно же, была принцесса Кетриккен, нареченная Верити.

И наконец я понял, что те, кто нес наши носилки и встречал нас пряниками и вином, были не слуги, а женщины королевской семьи — бабушки, тетушки и двоюродные сестры невесты Верити, следующие традициям Джампи в услужении своему народу. Мне было страшно подумать о том, что я разговаривал с ними так фамильярно и просто, и я снова мысленно обругал Регала за то, что он не позаботился прислать нам более подробное описание их обычаев вместо того длинного списка одежды и шляп, которые хотел получить. Старая женщина рядом со мной оказалась родной сестрой короля. Думаю, она почувствовала мое смущение, потому что ласково похлопала меня по плечу и улыбнулась, увидев, как я покраснел и, заикаясь, пытался пробормотать извинения.

— Потому что ты не сделал ничего, за что тебе следовало бы стыдиться, — успокоила она и потом попросила меня называть ее не «моя леди», а Джонки.

Я смотрел, как Август преподносит принцессе драгоценности, выбранные Верити. Там была сеть, чтобы покрывать волосы, сделанная из тонкой серебряной цепочки, украшенная красными драгоценными камнями, и серебряное ожерелье с более крупными камнями. Был еще серебряный обруч, в виде виноградной лозы, полный звенящих ключей, — как объяснил Август, это были ключи от комнат замка в Баккипе, — и восемь простых серебряных колец. Она стояла неподвижно, пока Регал собственноручно украшал ее. Я подумал про себя, что серебро с красными камнями лучше выглядело бы на более темной женщине, но ослепительная улыбка Кетриккен выдавала ее детский восторг. И вокруг меня люди поворачивались друг к другу и одобрительно переговаривались, видя, что их принцесса так красиво украшена. Возможно, подумал я, ей нравятся наши чужеземные цвета и украшения.

Я был благодарен краткости речи короля Эйода, которая за этим последовала. Он лишь добавил, что просит нас чувствовать себя как дома и предлагает отдохнуть, расслабиться и наслаждаться городом. Если нам что-нибудь нужно, мы должны просто спросить кого угодно и нам попытаются помочь. Завтра в полдень начнется трехдневная церемония Соединения, и он хотел бы, чтобы мы все достаточно хорошо отдохнули, чтобы как следует насладиться ею. Потом он и его дети спустились, чтобы смешаться с толпой гостей, так свободно, как будто все мы были солдатами одного полка.

Джонки, по-видимому, решила оставаться со мной, и не было никакого вежливого способа избежать ее общества, так что я решил как можно больше и как можно быстрее разузнать о горных обычаях. Но первым делом она решила представить меня принцу и принцессе. Они стояли с Августом, который объяснял, как Верити через него будет следить за церемонией. Он говорил очень громко, как будто это как-то могло помочь им понять его. Джонки немного послушала, потом, видимо, решила, что Август закончил. Она заговорила, как будто мы все были дети, получившие по пирожному на то время, пока наши отцы беседуют.

— Руриск, Кетриккен, этот молодой человек очень заинтересовался нашими садами. Может быть, позже нам удастся устроить, чтобы он поговорил с теми, кто ухаживает за ними. — Она, по-видимому, обращалась именно к Кетриккен, когда прибавила: — Его зовут Фитц Чивэл.

Август внезапно нахмурился и поправил ее:

— Фитц. Бастард.

Кетриккен казалась шокированной этим оскорбительным представлением, но открытое лицо Руриска как-то потемнело. Очень легко он обратился ко мне, повернувшись плечом к Августу. Это было сделано очень изящно, но даже и в таком виде этот жест не требовал объяснения ни на каком языке.

— Да, — сказал он, переходя на чьюрда и глядя мне прямо в глаза, — ваш отец говорил мне о вас, когда я в последний раз видел его. Мне горько было услышать о его смерти. Он многое сделал для укрепления связей между нашими народами.

— Вы знали моего отца? — глупо спросил я. Он улыбнулся мне:

— Конечно. Мы с ним вместе вели переговоры о возможностях использования Прохода Синего Камня в Мунсее, когда он впервые узнал о вас. Когда наша дипломатическая миссия была закончена, мы сели, чтобы вместе поесть, и разговаривали как мужчина с мужчиной о том, что он теперь должен делать. Признаюсь, до сих пор не понимаю, почему он счел, что не должен становиться королем. Обычаи одного народа сильно отличаются от обычаев другого. Однако с этой свадьбой мы должны стать ближе к тому, чтобы сделать из наших людей один народ. Вы думаете, это бы обрадовало его?

Руриск разговаривал только со мной, и то, что он пользовался чьюрда, было эффективным средством исключить Августа из нашей беседы. Кетриккен казалась очарованной. Лицо Августа за плечом Руриска окаменело. Потом с мрачной улыбкой чистейшей ненависти ко мне он повернул в сторону и присоединился к группе, окружавшей Регала, который разговаривал с королем Эйодом. По какой-то причине ко мне теперь было обращено все внимание Руриска и Кетриккен.

— Я не знал моего отца, но думаю, что он был бы доволен, увидев… — начал я, но в этот момент принцесса Кетриккен ослепительно улыбнулась мне:

— Конечно, как я могла оказаться такой глупой? Вы тот, кого они зовут Фитцем. Разве не вы обычно путешествуете с леди Тайм, отравительницей короля Шрюда? И разве вы не ее помощник? Регал говорил о вас.

— Как мило с его стороны, — бессмысленно промямлил я. Понятия не имею, что еще мне было сказано и что я отвечал. Я мог только благодарить судьбу за то, что не рухнул на месте. И про себя в первый раз я понял, что-то, что испытываю к Регалу, гораздо больше, чем просто отвращение. Руриск нахмурился, по-братски упрекая Кетриккен, и потом повернулся, чтобы поговорить со слугой, срочно требующим от него каких-то инструкций. Вокруг меня люди дружелюбно переговаривались среди летних красок и запахов, но я чувствовал себя так, словно все внутри меня превратилось в лед. Я пришел в себя, когда Кетриккен дернула меня за рукав.

— Они там, — сообщила она мне, — или вы сейчас слишком устали, чтобы наслаждаться ими? Если вы сейчас хотите отдохнуть, это никого не обидит. Я поняла так, что многие из вас слишком устали даже для того, чтобы дойти до города.

— Но многие не устали и могли бы действительно насладиться возможностью не спеша пройтись по Джам-пи. Я слышал о Голубых фонтанах и очень хочу увидеть их. — Я только слегка колебался, говоря это, и надеялся, что мои слова имеют хоть какое-нибудь отношение к тому, о чем она говорила. По крайней мере, это никак не касалось ядов.

— Я прослежу, чтобы вас отвели к ним, может быть, сегодня вечером, но сейчас пойдемте туда. — И без дальнейших формальностей она увела меня из зала. Август посмотрел нам вслед, когда мы уходили, и я увидел, как Регал повернулся и сказал что-то, наклонившись к Роуду. Король Эйод вышел из толпы и милостиво смотрел на всех со своего помоста. Я удивился, почему Роуд не остался с лошадьми и другими слугами, но тут Кетриккен отдернула в сторону от дверного отверстия раскрашенную занавеску, и мы вышли из главной комнаты дворца.

Мы оказались снаружи и пошли по каменной дорожке под аркой деревьев. Это были ивы, и их живые ветви были соединены и перевиты над головой, чтобы сформировать зеленый покров, защищающий от полуденного солнца.

— И они защищают дорожку от дождя. По крайней мере большинство из них, — добавила Кетриккен, заметив мой интерес. — Эта дорога ведет к Тенистым садам.

Они мои любимые. Но, может, сперва вы хотели бы посмотреть травы?

— Я с удовольствием посмотрю любые сады, моя леди, — ответил я, и это по крайней мере было правдой. Здесь, вдалеке от толпы, у меня было больше возможностей разобраться со своими мыслями и обдумать, что делать в моем скользком положении. Я с опозданием понял, что принц Руриск не выказывал никаких признаков ранения или болезни, о которых докладывал Регал. Мне нужно было выйти из этой ситуации и посмотреть на нее другими глазами. Тут происходило нечто большее, гораздо большее, чем я мог предположить. Но я с усилием оторвался от собственной проблемы и сосредоточился на том, что говорила мне принцесса. Она четко выговаривала слова, и я обнаружил, что беседовать с ней гораздо легче, чем пытаться вникнуть в общий гул Большого зала. Она, по-видимому, очень много знала о садах и дала мне понять, что это не хобби, а знание, которое было ей необходимо как принцессе. Пока мы шли и разговаривали, мне постоянно приходилось напоминать себе, что она принцесса и обручена с Верити. Я никогда прежде не встречал женщины, похожей на нее. У принцессы было тихое достоинство, совершенно непохожее на высокомерное осознание своего положения, которое я часто встречал у людей более высокого рождения, чем я. А она, не задумываясь, улыбалась или нагибалась, чтобы порыться в земле вокруг растения и показать мне какой-нибудь особенный корень, о котором она рассказывала. Она стирала с корня землю, потом отрезала кусочек из середины клубня ножом, висевшим у ее пояса, чтобы дать мне попробовать его на вкус. Она показывала мне некоторые острые травы, которыми можно приправлять мясо, и настаивала, чтобы я попробовал каждый из трех вариантов, потому что, хотя эти растения были очень схожи, ароматы их резко различались. В некотором роде она напоминала Пейшенс, только без ее эксцентричности, а с другой стороны, была похожа на Молли, но без той грубоватости, которую Молли вынуждена была приобрести, чтобы выжить. Как и Молли, она разговаривала со мной прямо и честно, как если бы мы были ровней. Я подумал, что Верити эта женщина может понравиться гораздо больше, чем он ожидает.

И все-таки другая часть меня беспокоилась о том, что Верити подумает о своей невесте. Его вкусы в отношениях с женщинами были очевидны каждому, кто достаточно общался с ним. А те, кому он улыбался, были обычно маленькими, круглыми, темноволосыми, часто кудрявыми, с детским смехом и крошечными мягкими руками. Что он подумает об этой высокой светлой женщине, которая одевается просто, как служанка, и утверждает, что очень любит ухаживать за своими садами? По мере течения нашей беседы я выяснил, что она говорит об особенностях соколиной охоты и выращивании лошадей так же свободно, как любой егерь. А когда я спросил ее, что она делает для удовольствия, последовал рассказ о маленькой кузнице и инструментах для обработки металла, и она приподняла волосы, чтобы показать серьги, которые сделала себе. Тонко выкованные серебряные лепестки цветка обхватывали крошечный драгоценный камень, как каплю росы. Я говорил когда-то Молли, что Верити заслуживает знающей и деятельной жены, но теперь думал, не станет ли она его обманывать? Он будет уважать ее, это я знал, но что значит уважение между королем и его королевой?

Но я решил, что не стоит ломать над этим голову, а лучше сдержать мое слово Верити. Я спросил ее, много ли Регал рассказывал о ее будущем муже, и она внезапно затихла. Я чувствовал, что мой вопрос смутил ее. Все же она ответила, что знает, что он будущий король и должен решать множество проблем, стоящих перед ним и его государством. Регал предупредил ее, что Верити гораздо старше ее, он простой откровенный человек, который может не очень-то интересоваться ею. Регал обе— щал всегда находиться при ней, помогая ей адаптироваться, и делать все возможное, чтобы ей не было одиноко при дворе. Так что она подготовлена…

— Сколько вам лет? — порывисто спросил я.

— Восемнадцать. — Она улыбнулась, увидев изумление на моем лице. — Из-за того, что я высокая, ваши люди обычно думают, что я гораздо старше, — доверительно сказала она.

— Что ж, тогда вы моложе Верити. Но не так сильно, как это иногда бывает между мужем и женой. Ему будет тридцать три этой весной.

— Я думала, он гораздо старше, — удивилась она. — Регал объяснял, что у них только отец общий.

— Это правда, что Чивэл и Верити — оба сыновья первой королевы Шрюда. Но между ними не такая уж большая разница. А Верити, когда он не обременен государственными проблемами, не такой угрюмый и суровый, как вы могли бы подумать. Он человек, умеющий посмеяться.

Она посмотрела на меня искоса, как бы проверяя, не пытаюсь ли я изобразить Верити лучше, чем он того заслуживает.

— Это правда, принцесса. Я видел, что он смеется как ребенок на кукольных представлениях во время праздника Весны. И когда все собираются у яблочного пресса, чтобы делать вино из паданцев, он не остается в стороне. Но самым большим удовольствием для него всегда была охота. У него есть волкодав Леон, которого он любит больше, чем некоторые мужчины своих сыновей.

— Но, — решила вмешаться Кетриккен, — это ведь раньше он был таким? Потому что Регал говорит о нем как о человеке, выглядящем старше своих лет, согнувшемся под бременем заботы о своем народе.

— Согнут, как дерево под снегом, которое выпрямляется с приходом весны. Последнее, о чем он попросил меня перед отъездом, принцесса, это хорошо говорить вам о нем.

Она быстро опустила глаза, как бы пытаясь скрыть от меня, что у нее внезапно отлегло от сердца.

— Я вижу другого человека, когда о нем говорите вы. — Она помолчала и потом плотно сжала губы, запрещая себе задать вопрос, который я все равно услышал.

— Я всегда видел в нем доброго человека. Настолько доброго, насколько может быть добрым человек, облеченный такой ответственностью. Он исполняет свой долг очень серьезно и не станет увиливать от нужд своего народа. Вот что послужило причиной того, что он не смог приехать сюда, к вам. Он ведет бой с пиратами красных кораблей и не может делать это отсюда. Он отказывается от своих интересов как мужчина, чтобы выполнить долг принца. Не из-за душевного холода или отсутствия жизни в нем самом.

Она снова странно посмотрела на меня, сдерживая улыбку, как будто то, что я говорил ей, было сладчайшей лестью, словами, которым принцесса не могла верить.

— Он выше меня, но не намного. Волосы у него очень темные, так же как и борода, когда он ее отращивает. Глаза его тоже темные, но когда он чем-то возбужден, они сияют. Это правда, что сейчас в его волосах появилась седина, которой вы не нашли бы год назад. Также правда, что его работа лишает его солнца и ветра, так что швы его рубашек больше не лопаются на плечах. Но мой дядя настоящий мужчина, и я верю, что, когда красные корабли будут отогнаны от наших берегов, он снова будет скакать верхом, кричать и охотиться со своей собакой.

— Вы даете мне надежду, — пробормотала она и потом выпрямилась, как будто проявила какую-то слабость. Серьезно глядя на меня, она спросила: — Почему Регал не говорит так о своем брате? Я думала, что еду к старику с дрожащими руками, настолько обремененному своими обязанностями, что жена будет для него только еще одной из них.

— Может быть, он… — начал я и не смог придумать никакого изящного способа сказать, что Регал часто искажает истину, если это помогает ему в достижении цели. Клянусь жизнью, я не мог себе представить, какой цели он собирался достичь, представляя Верити таким ужасным.

— Может быть, он… был… не совсем честен, говоря и о других вещах? — внезапно предположила Кетриккен. Видимо, что-то тревожило ее. Она набрала в грудь воздуха и внезапно стала более откровенной. — Был вечер у меня в комнате, когда мы обедали, и Регал, возможно, немного чересчур выпил. Он рассказывал о вас всякие истории, говорил, что вы некогда были мрачным испорченным ребенком. Слишком амбициозным для своего положения, но с тех пор как король сделал вас своим отравителем, вы, видимо, удовлетворены своей участью. Он сказал, что такая работа подходит вам, поскольку даже мальчиком вы любили подслушивать и подсматривать и выполняли другие тайные поручения. Так вот, я говорю это вам не для того, чтобы сказать гадость, а только для того, чтобы вы знали, что я сначала думала о вас. А на следующий день Регал умолял меня поверить, что это были винные пары, а не факты, которыми он делился со мной. Но одна вещь, которую он сказал в ту ночь, была для меня слишком страшной, чтобы совсем забыть о ней. Он сказал, что если король пошлет сюда вас или леди Тайм, так это для того, чтобы отравить моего брата, и тогда я стала бы единственной наследницей Горного Королевства.

— Вы говорите слишком быстро, мягко упрекнул я ее, надеясь, что моя улыбка не выглядит такой дрожащей и слабой, каким я себя внезапно почувствовал. — Я не понял того, что вы сказали. — Я отчаянно силился придумать, что ответить. Даже будучи совершенным лжецом, я находил такое прямое столкновение неловким.

— Простите. Но вы говорите на нашем языке так хорошо, почти как будто выросли здесь. Почти как будто вы вспоминаете его, а не учитесь заново. Я постараюсь говорить медленнее. Несколько недель, нет, это было больше месяца тому назад, Регал пришел ко мне. Он спросил, может ли он пообедать со мной, чтобы мы могли узнать друг друга получше и…

— Кетриккен! — это Руриск звал нас с дорожки, приближаясь к нам. — Регал просит, чтобы ты пришла и встретила лордов и леди, которые проделали такой долгий путь, чтобы увидеть твою свадьбу.

Вслед за ним спешила Джонки, и когда вторая волна головокружения настигла меня, мне показалось, что она выглядит подозрительно осведомленной, и я задумался, что предпринял бы Чейд, если бы кто-нибудь послал отравителя ко двору короля Шрюда, чтобы устранить Верити. Слишком очевидно.

— Возможно, — внезапно предложила Джонки, — Фитц Чивэл захочет, чтобы ему сейчас показали Голубые фонтаны. Литресс сказала, что с удовольствием отвела бы его.

— Может быть, немного позже, — выдавил я из себя. Я внезапно почувствовал себя уставшим. — Думаю, мне лучше поискать мою комнату.

Никто из них не выглядел удивленным.

— Могу я вам прислать немного вина? — вежливо спросила Джонки. — Или, может быть, супа? Ваши спутники скоро будут приглашены к трапезе, но если вы устали, не составит никакого труда принести вам еду.

Годы учения не пропали зря. Я продолжал стоять прямо, несмотря на внезапную резкую боль в желудке.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — умудрился выговорить я. Быстрый поклон, который я заставил себя сделать, был изощренной пыткой. — Уверен, что скоро присоединюсь к вам. И я извинился, и я не побежал, и не свернулся в комок, и не заскулил, как мне хотелось бы. Я пошел, явно наслаждаясь растениями, назад, через сад, к дверям Большого зала. А троица наблюдала за мной и тихо переговаривалась между собой о том, что все мы знали. У меня оставался всего один шанс, маленькая надежда, что это поможет. Вернувшись в комнату, я вытащил морские водоросли, которые дал мне шут. Сколько времени, думал я, прошло с тех пор, как я съел эти медовые пряники? Потому что я считал, что именно в них было дело. Положившись на судьбу, я решил довериться кувшину воды в моей комнате. Что-то во мне говорило, что это глупо, но новые волны головокружения накатывали на меня, и я был не в силах думать дальше. Дрожащими руками я накрошил слабительное в воду. Сушеная водоросль впитала воду и стала зеленым липким комком, который я умудрился затолкать в себя. Я знал, что это опустошит мой желудок и кишки. Единственный вопрос заключался в том, будет ли это достаточно быстро, или яд чьюрда уже слишком сильно распространился во мне.

Я провел ужасный вечер, о котором мне не хотелось бы рассказывать слишком подробно. Никто не пришел в мою комнату с супом и вином. В моменты просветления я решил, что они не придут, пока не убедятся, что яд подействовал. Утром, решил я. Они пошлют слугу, чтобы разбудить меня, и он обнаружит, что я мертв. У меня было время до утра.

Уже после полуночи я смог встать. Я вышел из своей комнаты. Мои ноги дрожали, но я сумел дотащиться до сада. Я нашел там резервуар с водой и пил до тех пор, пока не решил, что готов лопнуть. Я пошел дальше, идя медленно и осторожно, потому что у меня все болело, как будто меня избили, и каждый шаг отдавался болью у меня в голове. Но постепенно я проковылял к месту, где фруктовые деревья грациозно выстроились вдоль стены. Как я и надеялся, ветки их были тяжелы от плодов. Я наполнил свой камзол с большим запасом. Это я спрячу в своей комнате, чтобы у меня была пища, которую я могу безопасно принимать. Завтра, в какой-то момент, я смогу спуститься вниз под предлогом того, что хочу проведать Суути. В моих седельных сумках оставалось еще немного сушеного мяса и сухарей. Я надеялся, что этого будет достаточно на время моего пребывания в Джампи. И, возвращаясь в свою комнату, я размышлял о том, что еще они предпримут, когда обнаружат, что яд не сработал. О траве чъюрда каррим говорится так: «Лист, чтобы спать, два, чтобы смягчить боль, три для быстрой смерти».

К рассвету я наконец задремал и был разбужен принцем Руриском, отодвинувшим служившую дверью занавеску. Он ворвался в комнату, размахивая плещущимся графином. Свободное одеяние, развевавшееся вокруг него, выглядело как ночная рубашка. Я скатился с кровати и умудрился встать так, чтобы кровать оказалась между нами. Я был загнан в угол, болен и безоружен, не считая ножа у пояса.

— Вы еще живы! — изумленно воскликнул он и протянул мне свою флягу. — Скорее выпейте это.

Я бы лучше не стал, — сказал я ему, пятясь по мере его приближения. Видя мою настороженность, он остановился.

— Вы приняли яд, — сказал он осторожно, — это чудо Чранзули, что вы еще живы. Тут слабительное, которое вымоет его из вашего тела. Примите его, и, может быть, вы останетесь в живых.

— В моем теле не осталось ничего, что надо было бы вымывать, — тупо ответил я и схватился за стол, потому что меня начало трясти, — я знал, что меня отравили, когда уходил от вас прошлым вечером.

— И вы ничего мне не сказали? — недоверчиво спросил он. Он повернулся назад к двери, в которую робко заглядывала Кетриккен. Волосы ее были в спутанных косичках, а глаза покраснели от слез. Опасности больше нет, хотя в этом и нет твоей заслуги, — сказал ее брат сердито, — пойди и сделай ему соленый бульон из вчерашнего мяса. И принеси сладкого пирога. Достаточно для нас обоих. И чаю. Иди, глупая девчонка.

Кетриккен убежала, как напуганный ребенок. Руриск указал на постель:

— Пожалуйста, доверьтесь мне и сядьте, пока от вашей дрожи стол не опрокинулся. Я буду говорить с вами откровенно. У нас с вами, Фитц Чивэл, нет времени для недоверия. Мы о многом должны поговорить, вы и я.

Я сел не столько от возросшего доверия, сколько от страха, что иначе упаду. Безо всяких формальностей Руриск тоже сел в ногах кровати.

— Моя сестра, — сказал он мрачно, — очень порывистый человек. Бедный Верити, боюсь, найдет в ней скорее ребенка, чем женщину. И во многом это моя вина. Это я так испортил ее. Но хотя это объясняет ее привязанность ко мне, это все же не извиняет отравления гостя. Особенно в канун свадьбы с его дядей.

— Полагаю, что мои чувства по этому поводу были бы примерно такими же и в любой другой момент, — сказал я, и Руриск откинул голову и захохотал.

— Вы похожи на своего отца. Он сказал бы так же, я уверен. Но я должен объяснить. Она пришла ко мне несколько дней назад и сказала, что вы приедете, чтобы покончить со мной. Я ответил ей, что это не ее дело и я позабочусь обо всем сам. Но, как я уже говорил, она импульсивна. Вчера она увидела возможность и воспользовалась ею, совершенно не думая о том, как смерть гостя может повлиять на тщательно подготовленную церемонию свадьбы. Она думала только о том, чтобы устранить вас, прежде чем обет свяжет ее с Шестью Герцогствами и сделает такую акцию невозможной. Мне принцесса, следовало заподозрить это, когда она так быстро потащила вас в сад.

— Травы, которые она дала мне?

Он кивнул, и я почувствовал себя дураком.

— Но после того, как вы съели их, вы так откровенно разговаривали с ней, что она начала сомневаться, можете ли вы быть таким, каким ей вас описали. Так что она спросила вас, но вы отвели этот вопрос, сделав вид, что не поняли. И она снова начала сомневаться в вас. Тем не менее ей не следовало ждать всю ночь, чтобы прийти ко мне с рассказом о том, что она сделала и о ее сомнениях в мудрости своего поступка. За это я приношу извинения.

— Слишком поздно извиняться. Я уже простил вас, — услышал я свои слова.

Руриск посмотрел на меня.

— Да, это тоже были слова вашего отца. — Он обернулся к двери на мгновение раньше, чем вошла Кетриккен. Как только она оказалась в комнате, он задернул занавеску и взял у нее поднос. Сядь, — строго сказал он ей, — и смотри, как можно найти другой способ разделаться с убийцей. — Он поднял с подноса тяжелую кружку и сделал большой глоток, прежде чем передать ее мне, после чего снова строго посмотрел на сестру: — И если это было отравлено, ты только что убила также и своего брата. — Он разломил яблочный пирог на три порции. — Выберите одну, — сказал он мне, взял этот кусок себе и следующую порцию; которую я выбрал, отдал Кетриккен, — можете убедиться, что с этой едой все в порядке.

— Я вижу довольно мало смысла в том, что вы стали бы давать мне яд утром после того, как пришли рассказать о том, что я был отравлен прошлой ночью, — сказал я. Тем не менее мое нЁбо было настороже, ища малейшего привкуса. Но его не было. Это был жирный рассыпчатый пирог, начиненный спелыми яблоками и специями. Даже если бы мой желудок не был таким пустым, он показался бы мне восхитительным.

— Вот именно, — сказал Руриск с набитым ртом и потом сделал глоток. — И если бы вы были убийцей, — тут он снова бросил предостерегающий взгляд на Кетриккен, — вы бы оказались в том же положении. Некоторые убийцы полезны только в том случае, если никто не знает, что они убийцы. Такой убийца был бы моей смертью. Если бы вы убили меня сейчас, если бы я умер в течение следующих шести месяцев, Кетриккен и Джонки обе взывали бы к звездам, клянясь, что я был убит. Вряд ли это хорошая основа для союза народов. Вы согласны?

Я через силу кивнул. Теплый мясной бульон в кружке почти полностью снял дрожь, а сладкий пирог был достоин богов.

— Итак, мы согласились, что, будь вы убийцей, сейчас не было бы никакой выгоды убивать меня. И безусловно, для вас было бы большой потерей, если бы я умер. Потому что мой отец не смотрит на этот альянс так положительно, как я. О, он знает, что это разумно. Но я считаю этот союз более чем мудрым. Я считаю его необходимым. Расскажите об этом королю Шрюду. Наше население растет, а пахотные земли не безграничны. Только охота сможет прокормить столько людей. Наступает время, когда страна должна раскрыться для торговли, особенно такая каменистая и горная страна, как моя. Вы, возможно, слышали, что по обычаям Джампи правитель — слуга своего народа? Что ж, я разумно служу им. Я выдаю свою любимую младшую сестру замуж в другую страну в надежде получить зерно, торговые пути и товары из долин для моих людей и права на выпас в холодное время года, когда наши пастбища лежат под снегом. И за это я готов дать вам строительный лес, огромные прямые бревна, которые понадобятся Верити, чтобы строить военные корабли. В наших горах растет белый дуб, такой, какого вы никогда не видели. Это то, в чем мой отец отказал бы. У него устаревшие понятия о рубке живых деревьев. И, подобно Регалу, он видит ваше побережье как помеху, а ваш океан как огромный барьер. Но мне, как и вашему отцу, он видится огромной дорогой, а ваши побережья дадут нам доступ к ней. И я не вижу ничего оскорбительного в том, чтобы использовать деревья, вырванные ежегодными паводками и зимними бурями.

Я на мгновение задержал дыхание. Это была важная уступка. Я обнаружил, что киваю в такт его словам.

— Итак, передадите ли вы мои слова королю Шрюду и скажете ли ему, что лучше иметь во мне живого союзника?

Я не видел никакой причины отказаться.

— Разве ты не собираешься спросить его, хотел ли он тебя отравить? — требовательно спросила Кетриккен.

— Если он ответит «да», ты никогда не будешь доверять ему. Если ответит «нет», ты ему все равно не поверишь и будешь считать его не только убийцей, но и лжецом. Кроме того, разве не достаточно одного признанного отравителя в этой комнате?

Кетриккен опустила голову, краска залила ее щеки.

— Так что пойдем, — сказал ей Руриск и примирительно протянул руку, — наш гость должен хоть немного отдохнуть до начала празднований. А нам следует вернуться в наши комнаты, прежде чем весь дворец станет изумляться, почему это мы тут носимся в ночном белье.

И они оставили меня, и я улегся обратно в кровать и стал размышлять. Что это за люди, с которыми я разговаривал? Могу ли я поверить их открытой честности, или это блистательная игра, Эда знает, в каких целях? Хотел бы я, чтобы Чейд был здесь. Все больше и больше я чувствовал, что ничто здесь не было таким, каким казалось вначале. Я не смел задремать, поскольку знал, что, если засну, ничто не сможет разбудить меня до ночи. Вскоре пришли слуги с кувшинами теплой и холодной воды, а также фруктами и сыром на деревянной тарелке. Напомнив себе, что эти «слуги» могут быть более высокого рождения, чем я, я обращался к ним с величайшим почтением, а позже размышлял, не в этом ли был секрет этого гармоничного дома, что со всеми — и со слугами, и с лицами королевской крови — должно было вести себя с одинаковой учтивостью.

Это был день великого празднования. Входы во дворец были широко раздвинуты, и люди приходили из каждой долины и лощины Горного Королевства, чтобы засвидетельствовать это обручение. Выступали поэты и менестрели, приносились все новые и новые дары, включая мое официальное представление трав и их свойств. Племенное стадо, присланное из Шести Герцогств, было представлено, а потом роздано тем, кто больше нуждался в скоте или лучше умел с ним обращаться. Один баран или бык с самкой или двумя мог быть послан как общий дар целому селению. Все подарки, будь то домашняя птица, животные, зерно или металл, были принесены во дворец, чтобы все могли любоваться ими.

Баррич тоже был тут, и я увидел его в первый раз за много дней. Вероятно, он встал до рассвета, чтобы придать такой блеск своим подопечным. Каждое копыто было смазано свежим маслом, в каждую гриву и хвост были вплетены яркие банты и колокольчики. На кобыле, предназначенной Кетриккен, были седло и сбруя из самой лучшей кожи, а в гриве и хвосте висело такое множество крошечных серебряных колокольчиков, что каждый взмах хвоста отдавался переливчатым звоном. Наши лошади сильно отличались от маленьких лохматых животных горного народа и собрали вокруг себя большую толпу. Баррич выглядел усталым, но гордым, и его лошади спокойно стояли среди всего этого шума. Кетриккен долго восхищалась своей кобылой, и я видел, как от ее почтительного уважения оттаивала сдержанность Баррича. Подойдя ближе, я был удивлен, услышав, что он медленно, но чисто говорит на чьюрда. Но в этот день меня ожидал еще больший сюрприз. Еда была выставлена на длинных столах, и все обитатели дворца и гости могли свободно брать ее. Многое принесли из дворцовых кухонь, но гораздо больше сделали сами горцы. Они без стеснения выходили к столу и выкладывали круги сыра, буханки черного хлеба, копченое мясо, соленья или блюда с фруктами. Это было бы соблазнительно, если бы мой желудок не оставался таким чувствительным. Но на меня произвело впечатление то, как подавались блюда. Такой обмен едой между лицами королевской крови и их подданными был здесь в порядке вещей. Я заметил также, что у дверей не было никаких часовых или стражников и все смешались и разговаривали за общей трапезой.

Ровно в полдень неожиданно наступила полная тишина. Принцесса Кетриккен одна поднялась на центральный помост. Простым языком она провозгласила, что теперь принадлежит Шести Герцогствам и надеется хорошо служить этой стране. Принцесса поблагодарила свою страну за все то, что она для нее сделала, — за еду, которую она давала, чтобы накормить ее, за воды ее снегов и рек, за воздух горных ветров. Она напомнила всем, что меняет подданство не потому, что у нее мало любви к своей стране, а надеясь, что это принесет пользу обеим странам.

Все сохраняли молчание, пока она говорила и спускалась с помоста, и потом праздник продолжился.

Подошел Руриск. Он искал меня, чтобы узнать, как я себя чувствую. Я сделал все, что мог, чтобы заверить его в своем полном выздоровлении, хотя, по правде говоря, мне очень хотелось спать. Одеяние, которое миссис Хести выбрала для меня, было сшито по последней моде двора Шести Герцогств, но у него были крайне неудобные рукава с кистями, которые мешали мне постоянно, если я пытался что-нибудь сделать или съесть, и было чересчур затянуто в талии. Мне хотелось выйти из толпы, распустить некоторые пряжки и избавиться от воротника, но я понимал, что, если сейчас уйду, Чейд нахмурится, когда я буду ему докладывать, и потребует, чтобы я каким-нибудь образом разузнал, что произошло, пока меня не было. Руриск, мне кажется, почувствовал, как я нуждаюсь в нескольких минутах тишины, потому что внезапно предложил прогуляться на его псарню.

— Позвольте показать вам, что добавление крови Шести Герцогств сделало с моими собаками всего за несколько лет.

Мы покинули дворец и коротким путем пошли к длинному деревянному строению. Свежий воздух остудил мою голову и поднял настроение. Внутри он показал мне вольер, где сука присматривала за пометом рыжих щенят. Это были здоровые маленькие создания с блестящей шкуркой. Они возились и кувыркались в соломе. Щенки с готовностью подбежали к нам, абсолютно не испугавшись.

— Они от баккипских линий и не теряют след даже в ливень, — гордо сказал мне принц. Он показал мне и другие линии, включая крошечную собачку с крепкими лапами, которая, как он утверждал, во время охоты могла залезть прямо на дерево. Мы вышли из псарни на солнце, где на охапке соломы лениво спала старая собака.

— Спи, старик. У тебя было достаточно щенков, чтобы тебе никогда не надо было заниматься охотой, если бы ты так не любил ее, — добродушно сказал ему Руриск. При звуках голоса своего хозяина старый пес поднял голову и подошел, чтобы преданно прижаться к Руриску. Пес посмотрел на меня — и это был Ноузи.

Я уставился на него, и его зеленые глаза встретились с моими. Я осторожно обратился к нему, и на мгновение он был только озадачен этим, а потом на меня обрушился поток тепла и разделенной любви, о которой он не забыл. Без сомнения, теперь это была собака Рурис-ка. Сила связи, существовавшей между нами когда-то, теперь исчезла. Но вместо нее он предложил мне огромную нежность и теплые воспоминания о том времени, когда мы оба были щенками. Я опустился на одно колено и погладил рыжую шкуру, которая с годами стала жесткой, и посмотрел в глаза, на которых начала появляться пелена возраста. На мгновение вместе с физическим прикосновением вернулась прежняя связь. Я узнал, что ему нравится дремать на солнце, но что его можно почти без труда уговорить пойти на охоту, особенно если бы пошел Руриск. Я погладил его по спине и отпустил его сознание. Я поднял глаза и увидел, что Руриск странно смотрит на меня.

— Я знал его, когда он был щенком, — объяснил я.

— Баррич прислал его мне с бродячим писарем много лет назад, — сказал мне Руриск, — мы были очень счастливы, когда гуляли и охотились вместе.

— Ему было хорошо с вами, — сказал я.

Мы ушли и вернулись во дворец, но как только Руриск откланялся, я прямиком направился к Барричу. Когда я подошел, он как раз получил разрешение вывести лошадей на свежий воздух, потому что самое спокойное животное начинает нервничать в помещении, где так много незнакомых людей. Я видел, что Баррич в затруднении. Пока он будет выводить одних лошадей, ему придется оставить других без присмотра. Он устало поднял глаза, когда я подошел.

— Я помогу тебе их перевести, — предложил я. Лицо Баррича оставалось бесстрастным и вежливым, но прежде, чем я успел заговорить, голос за моим плечом произнес:

— Я здесь для того, чтобы делать это, мастер. Вы можете запачкать рукава или переутомиться, работая с животными.

Я медленно повернулся, удивленный злобой в голосе Коба. Потом перевел взгляд с него на Баррича, но Баррич молчал.

— Тогда я пойду с вами, если можно, потому что хотел бы поговорить о чем-то важном. — Я говорил намеренно официально. Баррич смотрел на меня мгновением дольше.

— Приведи кобылу принцессы, — сказал он наконец, — и эту гнедую тоже. Я возьму серых. Коб, последи за остальными. Я скоро вернусь.

Итак, я взял лошадей и последовал за Барричем, который вел лошадей сквозь толпу на улицу.

— Выгон в той стороне, — сказал он, и это было все. Некоторое время мы шли молча. Толпа быстро поредела, когда мы отошли от дворца. Копыта лошадей приятно стучали по земле. Мы подошли к выгону, выходившему на маленький сарай с пристроенной к нему комнатой. Минуту или две мне казалось почти естественным снова работать рядом с Барричем. Я расседлал кобылу и отер с нее пот, в то время как он насыпал для лошадей зерно в кормушку. Он подошел и встал рядом со мной, когда я заканчивал с кобылой.

— Она красавица, — сказал я одобрительно, — из конюшен лорда Ренджера?

— Да, — отрезал он, — ты хотел поговорить со мной. Я глубоко вздохнул, потом просто сказал:

— Я только что видел Ноузи. Он в порядке. Постарел, но у него была счастливая жизнь. Все эти годы, Баррич, я считал, что ты убил его в ту ночь. Вышиб из него мозги, перерезал ему горло, удавил его — я воображал дюжину различных способов тысячу раз. Все эти годы.

Он недоверчиво посмотрел на меня:

— Ты полагал, что я мог бы убить собаку за что-то, что сделал ты?

— Я знал только, что он исчез. Я не мог придумать ничего другого. Я, считал, что ты сделал это мне в наказание.

Он долго стоял неподвижно. Когда он снова посмотрел на меня, лицо его исказилось.

— Как ты должен был ненавидеть меня!

— И бояться. — Все эти годы? И ты никогда не узнал меня лучше, ни разу не подумал: «Он не мог так поступить»?

Я медленно покачал головой.

— О Фитц, — сказал он грустно. Одна из лошадей подошла, чтобы ткнуть его носом, и он рассеянно погладил ее. — Я думал, что ты упрямый и замкнутый. Ты думал, что с тобой поступили жестоко. Неудивительно, что у нас не сложились отношения.

— Это можно исправить, — предложил я тихо. — Знаешь, я скучал без тебя. Очень скучал, несмотря на все наши разногласия.

Я смотрел, как он думает, и мгновение или два мне казалось, что он улыбнется, хлопнет меня по плечу и велит пойти и привести остальных лошадей. Но лицо его окаменело, а потом стало непреклонным.

— И несмотря на все, это тебя не остановило. Ты считал, что я мог убить любое животное, на котором ты использовал Уит. Но это не остановило тебя.

— Я это вижу по-другому, — начал я, но он покачал головой:

— Нам лучше расстаться, мальчик. Лучше для нас обоих. Нельзя говорить о каких-то недомолвках, если никакого понимания нет вовсе. Я никогда не смогу одобрить то, что ты делаешь, или забыть об этом. Никогда. Приходи ко мне, когда сможешь сказать, что больше ты не будешь этого делать. Я поверю твоему слову, потому что ты никогда не нарушал обещания, данного мне. Но до этого нам лучше расстаться.

Он оставил меня у выгона и пошел назад, за другими лошадьми. Я долго стоял, чувствуя себя больным и усталым, и не только от яда Кетриккен. Но я вернулся во дворец, и ходил там, и разговаривал с людьми, и ел, и даже молча выдерживал издевательские торжествующие улыбки Коба.

Этот день казался длиннее любых двух из моего предыдущего опыта. Если бы не мой горящий желудок, я бы счел его волнующим и захватывающим. Весь день и ранний вечер были отданы соответствующим состязаниям в стрельбе из лука, борьбе и беге. Молодые и старые, мужчины и женщины участвовали в этих соревнованиях, и оказалось, существовали горные традиции, согласно которым выигравшего в подобной борьбе в таком торжественном случае целый год не оставит удача. Потом снова была еда, затем пение, выступление танцоров и развлечения вроде кукольного представления, но разыгранного не куклами, а тенями на шелковом экране. К тому времени, как люди начали расходиться, я был более чем готов ко сну. Было огромным облегчением задернуть занавеску своей комнаты и наконец остаться одному. Я как раз стягивал с себя раздражавшую меня рубашку и думал о том, какой это был странный день, когда раздался стук в дверь. Прежде чем я успел ответить, Северенс отодвинул занавеску и вошел.

— Регал требует, чтобы вы пришли, — сказал он мне.

— Сейчас? — спросил я удивленно.

— Иначе зачем бы он меня прислал? — ответствовал Северенс.

Я устало натянул рубашку и вслед за ним вышел из комнаты. Комнаты Регала были на верхнем этаже дворца. На самом деле это был не второй этаж, а деревянная терраса, пристроенная с одной стороны большого зала. Вместо стен были занавески, и, кроме того, существовало что-то вроде балкона, с которого он мог посмотреть вниз, прежде чем начать спускаться. Эти комнаты были богаче украшены. Что-то было сделано чьюрда — яркие птицы на шелковых занавесях и янтарные статуэтки. Но большая часть гобеленов, статуй и занавесей показались мне вещами, которые Регал захотел иметь для собственного удовольствия и комфорта. Я ждал в его прихожей, пока он заканчивал ванну. К тому времени, когда он выскочил ко мне в одной ночной рубашке, все, на что я был способен, это держать глаза открытыми.

— Ну? — спросил он меня. Я тупо посмотрел на него. — Вы меня вызвали, — напомнил я.

— Да. Вызвал. Я хотел бы знать, почему это оказалось необходимым. Я думал, что тебя хоть чему-то научили. Сколько еще ты собираешься ждать, прежде чем доложишь мне? — Я не мог придумать никакого ответа. У меня и в мыслях не было докладывать Регалу. Шрюду или Чейду, разумеется, и Верити. Но Регалу? — Я должен напоминать тебе о твоих обязанностях? Докладывай.

Я быстро собрался с мыслями.

— Вы хотели бы услышать обзор чьюрда как народа? Или информацию о травах, которые они выращивают? Или…

— Я хочу знать, как ты собираешься выполнять свое… поручение? Ты уже сделал что-нибудь? Ты составил план? Когда мы можем ждать результатов и каких? Я совершенно не хочу, чтобы принц рухнул мертвым к моим ногам, когда я буду не готов к этому.

Я едва мог поверить тому, что услышал. Никогда Шрюд не говорил так открыто о моей работе. Даже когда он был уверен, что мы говорим без свидетелей, он ходил кругами, танцевал и предоставлял мне сделать собственные выводы. Я видел, как Северенс вошел в другую комнату, но не имел ни малейшего представления, где этот человек сейчас и насколько хорошо он может нас слышать. А Регал говорил так, словно мы обсуждали, как подковать лошадь.

— Ты наглец или дурак? — рявкнул Регал.

— Ни то, ни другое, — ответил я насколько мог вежливо. — Я осторожен. Мой принц, — последние слова я добавил в надежде придать разговору более официальный характер.

— Ты глупо осторожен. Я доверяю своему камердинеру, а больше здесь никого нет. Так что докладывай. Мой бастард-убийца. — Он произнес последние слова, как будто считал их остроумно саркастическими.

Я набрал в грудь воздуха и напомнил себе, что я человек короля. И в этот момент на этом месте я был настолько близок к королю, насколько это было возможно. Я тщательно выбирал слова.

— Вчера в саду принцесса Кетриккен заявила мне, что вы рассказали ей, что я отравитель и что моя цель — ее брат Руриск.

— Ложь, — решительно сказал Регал, — я не говорил ей ничего подобного. Или ты неуклюже выдал себя, или она просто выуживала информацию. Я надеюсь, что ты не испортил все, выдав ей себя.

Я умел лгать гораздо лучше, чем он. Я не обратил внимания на его замечание и продолжал. Я сделал ему полный доклад о моем отравлении и о визите Руриска и Кетриккен ранним утром. Я дословно повторил наш разговор. И когда я закончил, Регал провел несколько минут глядя на свои ногти, прежде чем заговорил:

— А ты уже выбрал способ и время?

Я попытался не выказать своего удивления.

— В этих обстоятельствах я решил, что лучше будет отказаться от выполнения этого поручения.

— Никакой выдержки, — с отвращением заметил Регал. — Я просил отца послать эту старую шлюху леди Тайм. У нее он уже был бы в могиле.

— Сир? — вопросительно сказал я. То, что он отозвался о Чейде как о леди Тайм, сделало меня почти уверенным, что он вовсе ничего не знает. Он подозревает, конечно, но открывать Регалу Чейда — это уж определенно вне пределов моих полномочий.

— Сир, — передразнил меня Регал, и только тут я понял, что он пьян. Физически он держался хорошо. От него не пахло, но это вытащило наружу все его жалкое нутро. Он тяжело вздохнул, как будто испытывал отвращение к словам, потом бросился на покрытый одеялами и подушками диван. — Ничего не изменилось, — сообщил он мне, — тебе было дано задание. Выполняй его. Если ты достаточно умен или хитер, позаботься, чтобы это выглядело несчастным случаем. Раз ты был таким наивно открытым с Кетриккен и Руриском, они не ждут этого. Но я хочу, чтобы дело было сделано до завтрашнего вечера.

— Перед свадьбой? — спросил я недоверчиво. — Не думаете ли вы, что смерть брата невесты может заставить ее отменить празднование?

— Если и так, то только временно. Я держу ее в руках, мальчик. Ей легко заморочить голову. Что будет дальше, мое дело. Твое дело — покончить с братом. Итак! Как ты это сделаешь?

— Не имею представления. — Мне казалось, что лучше ответить так, чем сообщить, что я вовсе не намерен делать этого. Я вернусь в Баккип и доложу Шрюду и Чейду. Если они сочтут, что я решил неправильно, могут делать со мной все, что хотят. Но я помнил голос Регала, давным-давно цитировавший короля Шрюда: «Не делай ничего, что не сможешь исправить, до тех пор, пока не поймешь, чего ты уже не сможешь сделать, когда сделаешь это».

— А когда будешь иметь? — спросил он саркастически.

— Не знаю, — уклончиво ответил я, — такую вещь нельзя сделать небрежно или безрассудно. Я должен изучить этого человека, его привычки, обследовать его комнаты и изучить привычки его слуг. Я должен найти способ…

— До свадьбы осталось два дня, — прервал меня Регал. Взгляд его затуманился. — Мне уже известно все то, что ты должен обнаружить. Значит, мне проще будет спланировать это для тебя. Приходи ко мне завтра ночью, и я дам тебе распоряжения. И запомни хорошенько, бастард: я не хочу, чтобы ты действовал, не поставив меня в известность. Любой сюрприз я сочту неприятным. Тебе он покажется смертельным, — он посмотрел мне в глаза. Я сохранял непроницаемое выражение лица. — Ты свободен, — сказал он мне царственно, — доложишь мне здесь же завтра ночью. Не заставляй меня посылать за тобой Северенса. У него есть более важные дела. И не думай, что мой отец не услышит о твоей распущенности. Услышит. Он пожалеет, что не послал эту суку Тайм, чтобы обстряпать это маленькое дельце. — Принц тяжело откинулся назад и зевнул. Я ощутил запах вина и дыма. Я подумал, не приобретает ли он привычки своей матери.

Я вернулся к себе в комнату, намереваясь тщательно обдумать мое положение и составить план, но был таким уставшим и все еще больным, что заснул, как только моя голова коснулась подушки.


ПУТЕШЕСТВИЕ | Ученик убийцы | ДИЛЕММЫ