home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ДОГОВОР

Настоящие истоки Скилла, вероятно, всегда будут покрыты тайной. Конечно, склонность к нему особенно сильно проявляется в королевской семье, хотя и не ограничивается только ею. Судя по всему, и правда есть доля истины в народной поговорке: «Когда морская кровь сливается с кровью равнин, расцветает Скилл». Островитяне, по-видимому, не имеют предрасположенности к Скиллу, так же как и люди, вышедшие только из коренного населения Шести Герцогств.


Все в мире ищет ритма и в ритме находит покой — вероятно, это в природе вещей? Во всяком случае, мне всегда казалось, что это так. Все события — неважно, катастрофические или просто странные — разбавлены рутиной нормального течения жизни. Люди, бродящие по полю битвы среди павших в поисках раненых, все же останавливаются, чтобы откашляться или высморкаться, и поднимают голову, слыша крик клина диких гусей. Я видел крестьян, которые продолжали пахать и сеять невзирая на армии, бьющиеся всего в нескольких милях. Так было и со мной. Я оглядываюсь назад и удивляюсь. Разлученный со своей матерью, брошенный в новый город и в чужую страну, оставленный моим отцом на попечение этого человека и лишенный моего четвероногого друга, я тем не менее в один прекрасный день встал с постели и вернулся к жизни маленького мальчика. Для меня это означало: подняться, когда Баррич разбудит меня, и последовать за ним в кухню, где я ел под его присмотром. После этого я становился тенью Баррича. Он редко выпускал меня из виду. Я, как собака, ходил за ним по пятам, наблюдая за его работой и по возможности помогая ему в разных мелочах. Вечером был ужин, когда я сидел рядом с ним на скамейке и ел, а Баррич пристально следил за моими манерами. Потом мы поднимались наверх, в его комнату. Там я проводил остаток вечера, молча глядя в огонь, пока он пил, или в ожидании его возвращения. Если он не пил, то работал — чинил или мастерил сбруи, смешивал мази, составлял снадобья для лошадей. Он работал, и я научился наблюдать за ним, хотя, насколько я помню, мы произносили не много слов. Теперь странно думать, что таким образом прошли два года — и большая часть третьего.

Я научился тому, что делала Молли, выкрадывая какое-то время для себя, когда Баррича звали на охоту или помочь ожеребиться кобыле. Несколько раз за долгое время я решался ускользнуть, когда он выпивал больше, чем следовало, но это были опасные прогулки. Если я освобождался, то поспешно искал в городе своих юных товарищей и бегал с ними столько, сколько смел. Мне так не хватало Ноузи, как будто Баррич отрезал кусочек моего собственного тела. Но больше мы об этом никогда не говорили.

Оглядываясь назад, я думаю, что он был так же одинок, как и я. Чивэл не позволил Барричу последовать за ним в изгнание. Вместо этого он должен был заботиться о безымянном бастарде и обнаружил у этого незаконнорожденного склонность к тому, что сам считал извращением. И после того как его нога зажила, он понял, что никогда не сможет ездить верхом, охотиться и даже ходить так, как прежде. Все это, очевидно, было тяжелым испытанием для такого человека, как Баррич. Я никогда не слышал, чтобы он жаловался кому-нибудь, но, вспоминая то время, не могу вообразить, кому он мог бы жаловаться. Мы оба были заперты в одиночестве, и каждый вечер, глядя друг на друга, оба видели виновников этого.

Тем не менее все проходит, особенно время, и с течением месяцев, а тем более лет, я постепенно нашел подходящую для себя нишу в окружающем меня мирке. Я прислуживал Барричу, принося ему вещи до того, как он собирался попросить об этом, убирал после того, как он лечил животных, и следил за тем, чтобы у ястребов всегда была чистая вода, и выискивал клещей у собак, вернувшихся домой с охоты. Люди привыкли ко мне и больше не глазели на меня. Некоторые, казалось, и вовсе меня не замечали. Постепенно Баррич ослабил свой надзор. Я свободно уходил и возвращался, но продолжал следить, чтобы он не знал о моих походах в город.

В крепости были другие дети, многие из них примерно моего возраста. Некоторые даже были моими родственниками — троюродными или седьмая вода на киселе. Тем не менее никакой настоящей связи ни с одним из них у меня не было. Младшие были под присмотром своих матерей или нянек, у старших всегда находились свои неотложные дела. Большинство из них не были жестоки ко мне — просто я был вне их круга. И хотя я мог месяцами не видеть Дирка, Керри или Молли, они оставались моими ближайшими друзьями. В своих исследованиях замка и зимними вечерами, когда все собирались в Большом зале послушать менестрелей или посмотреть кукольные представления, я быстро научился понимать, где меня приветствуют, а где нет.

Я держался подальше от глаз королевы, потому что всякий раз, глянув на меня, она находила какую-нибудь оплошность в моем поведении и упрекала за это Баррича. Регал тоже был источником опасности. Будучи почти взрослым мужчиной, он не стеснялся оттолкнуть меня с дороги или нарочно наступить на то, с чем я играл. Он был способен на мелочность и мстительность, которых я никогда не замечал в Верити. Не то чтобы Верити занимался со мной, но наши случайные встречи никогда не были неприятными. Если он замечал меня, то ерошил мне волосы или давал пенни. Однажды слуга принес в комнаты Баррича деревянные игрушки — солдатиков, лошадку и повозку, с которых сильно облезла краска, — с сообщением, что Верити нашел их в углу своего платяного шкафа и думает, что они могут мне понравиться. Не могу припомнить никакой другой собственности, которую я ценил бы так же, как эти игрушки. Коб в конюшне был еще одной опасной зоной. Если Баррич был поблизости, Коб разговаривал и обращался со мной ровно и справедливо, но не находил мне дел в другое время. Он ясно дал понять, что не хочет, чтобы я вертелся у него под ногами, пока он работает. Постепенно я сообразил, что он ревнует меня к Барричу, чувствуя, что забота обо мне вытеснила интерес солдата к нему. Он никогда не был откровенно жесток и никогда не обращался со мной несправедливо, но я чувствовал его неприязнь и избегал его.

Все солдаты относились ко мне с большой терпимостью. После уличных детей города Баккипа они, вероятно, более всего подходили под определение моих друзей. Но как бы терпимы ни были мужчины к мальчику девяти или десяти лет от роду, у них очень мало общего. Я смотрел, как они играют в кости, и слушал их рассказы, но на каждый час, который я проводил в их обществе, приходились целые дни, в которые я вообще их не видел. И хотя Баррич никогда не запрещал мне бывать в караульной, он не мог скрыть, что не одобряет такого времяпрепровождения. Таким образом, я и был и не был членом сообщества замка. Некоторых я избегал, за некоторыми наблюдал, некоторым подчинялся — но ни с кем я не чувствовал близости.

Потом, в одно прекрасное утро, все еще немного стесняясь своих десяти лет, я играл в большом зале, кувыркаясь со щенками. Было очень рано. Накануне произошло какое-то важное событие, празднование длилось Целый день и затянулось далеко за полночь. Баррич напился до бесчувствия. Почти все благородные слуги все еще были в постели, и кухня этим утром не многое могла предоставить моему голодному набегу. Но столы в Большом зале были полны недоеденных сластей и тарелок с мясом. Кроме того, там стояли миски с апельсинами, круги сыра — короче, там было все, о чем мог мечтать мальчик для небольшого грабежа. Большие собаки уже расхватали лучшие кости и разошлись по углам зала, предоставив щенкам подбирать меньшие кусочки. Я взял со стола немного паштета, залез под стол и разделил пиршество с избранными фаворитами среди щенков. Со времени исчезновения Ноузи я всегда старался не дать Барричу возможности увидеть, что я слишком привязан к какому-нибудь одному щенку. Я все еще не понимал, почему он препятствует моей близости с собаками, но не спрашивал его, чтобы не поставить под удар щенка. Итак, я делил свой паштет с тремя щенками, когда услышал медленные шаги, шуршащие по устланному тростником полу. Разговаривали два человека, обсуждавшие что-то тихими голосами.

Я подумал, что это кухонные слуги пришли убирать со столов. Я вылез из-под стола, чтобы перехватить еще какого-нибудь вкуснеца, прежде чем все унесут. Но при моем появлении вздрогнул не слуга, а старый король, мой дедушка, собственной персоной. Чуть позади него, держа своего отца под локоть, шел Регал. Его тусклые глаза и помятый камзол свидетельствовали об участии во вчерашнем разгуле. Тут же был и новый шут короля в свежеприобретенной одежде. Он был так нелеп со своей бледной как тесто кожей и в черно-белом шутовском одеянии, что я едва смел взглянуть на него. По контрасту с ними король Шрюд выглядел великолепно. Глаза его блестели, борода и волосы были аккуратно причесаны, одежда казалась безупречной. Мгновение он выглядел удивленным, потом сказал:

— Видишь, Регал, все как я тебе и говорил. Предоставляется удобный случай, и кто-то этим пользуется

часто это кто-то молодой, движимый энергией и голодом юности. Члены королевской семьи не могут позволить себе пренебрегать такими возможностями или дать другим использовать их.

Король прошел мимо меня, развивая тему, в то время как Регал бросил на меня уничтожающий взгляд своих налитых кровью глаз. Мановение его руки дало мне знак исчезнуть. Я быстрым кивком подтвердил приказ, но сперва метнулся к столу. Я запихнул в свой камзол два яблока и целый пирог с крыжовником, когда король внезапно обернулся и поманил меня. Шут передразнил его. Я замер там, где стоял.

— Посмотри на него, — приказал король. Регал злобно глянул на меня, но я не смел пошевелиться. — Так что ты из него сделаешь?

Регал казался ошеломленным.

— Из него? Это же Фитц, бастард Чивэла. Как всегда, таскает потихоньку.

— Дурак, — король Шрюд улыбался, но глаза его оставались жесткими. Шут, решивший, что обращаются к нему, приветливо улыбался. — Ты что, уши воском заткнул? Ты не слышишь ничего, что я говорю? Я не спрашиваю тебя, что ты с ним делаешь, я спрашиваю, что ты из него сделаешь? Вот он стоит — молодой, сильный и многообещающий. Его кровь не менее королевская, чем у тебя. Разница только в том, что он родился не с той стороны простыни. Так что ты из него сделаешь? Орудие? Оружие? Товарища? Врага? Или оставишь валяться, чтобы кто-нибудь другой подобрал и использовал его против тебя?

Регал, прищурившись, посмотрел на меня, потом огляделся, обнаружил, что в зале больше никого нет, и снова бросил на меня озадаченный взгляд. У моих ног заскулил щенок, напоминая, что мы только что вместе закусывали. Я предупредил его, чтобы он замолчал.

— Этот бастард? Он только ребенок.

Старый король вздохнул:

— Сегодня. Этим утром и сейчас он ребенок. Когда в следующий раз ты оглядишься, он окажется юношей или, что еще хуже, мужчиной — и тогда будет уже поздно что-то делать. Ты опоздаешь. Но возьми его сейчас, Регал, и сформируй его — тогда через десять лет в твоем распоряжении будет его верность. Вместо недовольного бастарда, который всегда сможет выступить в роли претендента на трон, он станет союзником, связанным с королевской семьей не только кровью, но и душой. Бастард, Регал, уникальное создание. Надень на него кольцо с королевской печатью, и ты создашь дипломата, которым не посмеет пренебречь ни один иностранный правитель. Его спокойно можно послать туда, куда опасно отправлять принца крови. Вообрази только, как можно использовать человека, который принадлежит и в то же время не принадлежит к королевской семье. Обмен заложниками. Брачные альянсы. Секретная работа. Дипломатия кинжала.

При последних словах глаза Регала округлились. Некоторое время мы все тяжело дышали, молча глядя друг на друга. Когда Регал заговорил, его голос звучал так, как будто у него в горле застрял кусок черствого хлеба.

— Ты говоришь обо всем этом при мальчике? О том, чтобы использовать его как… Думаешь, он не припомнит твои слова, когда вырастет?

Король засмеялся, и этот звук зазвенел, отлетая от каменных стен Большого зала.

— Припомнит? Конечно, припомнит. Я на это рассчитываю. Посмотри в его глаза, Регал. В них ум и, возможно, даже склонность к Скиллу. Я был бы невероятно глуп, если бы попытался солгать ему, и еще более глуп, если бы начал его обучение без всякого объяснения. Не следует оставлять его сознание открытым для тех семян, которые там могут посеять другие. Не так ли, мальчик?

Он все время смотрел на меня, и я внезапно понял, что выдерживаю его взгляд. Пока он говорил, наши взгляды были скрещены и мы читали мысли друг друга. В глазах этого человека, который был моим дедом, была безупречная честность. В ней не было поддержки, но я знал, что всегда смогу рассчитывать на нее. Я медленно кивнул.

— Подойди сюда.

Я осторожно шагнул к нему. Когда я подошел, дед опустился на одно колено, чтобы смотреть мне прямо в глаза. Шут торжественно встал на колени около нас, переводя серьезный взгляд с одного лица на другое. Регал свирепо смотрел вниз на всех нас. В то время я совершенно не улавливал иронии того, что старый король оказался на коленях перед своим незаконнорожденным внуком, так что я торжественно стоял, когда он взял пирог из моей руки и бросил его щенкам, пришедшим вместе со мной. Король вынул булавку из шелковых складок у своей шеи и торжественно проколол ею простую шерстяную ткань моей рубашки.

— Теперь ты мой, — сказал он, и это заявление было для меня гораздо более важным, чем вся кровь, текущая по нашим жилам, — тебе незачем теперь подбирать объедки — я буду содержать тебя, и буду делать это хорошо. Если какой-нибудь мужчина или женщина когда-нибудь захочет повернуть тебя против меня, предлагая тебе больше, чем я, — приходи, расскажи мне об этом, и я обдумаю твои слова. Ты никогда не сможешь пожаловаться на мою скупость или плохое обращение с тобой и никогда не сможешь сделать это причиной предательства. Ты мне веришь, мальчик?

Я кивнул, молча, согласно своей старой привычке, но его карие глаза требовали большего.

— Да, сир.

— Хорошо. Я отдам несколько распоряжений относительно тебя. Смотри, чтобы они были выполнены. Если некоторые из них покажутся тебе странными, поговори с Барричем. Или со мной. Просто подойди к двери моей комнаты и покажи эту булавку. Тебя впустят.

Я посмотрел вниз, на красный камешек, лежавший в серебряном ложе.

— Да, сир, — снова выдавил я из себя.

— Ага, — сказал он тихо. Я почувствовал ноту сожаления в его голосе и подумал: о чем это он? Глаза короля отпустили меня, и внезапно я снова стал видеть все, что меня окружало: Большой зал, щенков и Регала, наблюдающего за мной с отвращением на лице, и шута, с энтузиазмом кивающего в своем бессмысленном подражании. Потом король встал. Когда он отвернулся, меня пронзил холод, как будто я внезапно сбросил плащ. Это был мой первый опыт общения со Скиллом в руках мастера.

— Ты ведь меня не одобряешь, Регал? — тон короля был тоном доброжелательного приглашения к беседе.

— Мой король может делать все, что пожелает, — это было сказано сердито.

Король Шрюд вздохнул:

— Это не то, о чем я спросил тебя.

— Моя мать, королева, безусловно не одобрит. Ваша благосклонность к мальчику будет выглядеть так, как будто вы признали его. Это может внушить ему всякие мысли — и другим тоже.

— Тьфу, — король хихикнул, как бы забавляясь. Регал мгновенно вышел из себя:

— Моя мать, королева, не согласится с тобой. Она будет недовольна. Моя мать…

— Она не соглашается со мной и недовольна мной уже несколько лет. Я почти не замечаю этого больше, Регал. Она будет махать крыльями, и кудахтать, и снова угрожать мне, что вернется в Фарроу и будет там герцогиней, а ты — герцогом после нее. А если очень рассердится, то сообщит мне, что, если она это сделает, Тилт и Фарроу поднимут восстание и станут отдельным королевством, а она будет там королевой.

— А я — королем после нее! — вызывающе добавил Регал. Шрюд кивнул, как бы в ответ на свои собственные мысли.

— Я так и знал, что она заразила тебя чем-то подобным. Слушай, мальчик. Она может ругаться и швырять посуду в слуг, но больше ничего. Ей прекрасно известно, что лучше быть королевой мирного королевства, чем герцогиней восставшего герцогства. И у Фарроу нет никаких причин восставать против меня, кроме тех, которые она сама придумала. Ее амбиции всегда превышали ее возможности. — Он замолчал и посмотрел прямо на Регала. — Это ее самая плачевная ошибка.

Во мне стала закипать ярость, которую, глядя в пол, подавлял Регал.

— Пойдем, — сказал король, и принц побрел за ним, послушный как собака, но взгляд, который он бросил на меня, был полон яда.

Я стоял и смотрел, как старый король выходит из зала, и чувствовал отголоски потери. Странный человек. Хотя я был бастардом, он мог объявить себя моим дедом и одним этим словом получил бы то, что было дороже всяких денег. У дверей задержался бледный шут. Мгновение он смотрел на меня, потом сделал непонятный жест своими узкими руками — это могло быть и оскорблением, и благословением. Или просто незначащим взмахом рук дурака. Потом он улыбнулся, показал мне язык и повернулся, чтобы поспешить за Шрюдом.

Несмотря на обещание короля, я засунул себе за пазуху массу сладких пирожных и разделил их с щенками в сарае за конюшней. Этот завтрак превосходил все, к чему мы были привычны, и мой желудок горестно бормотал еще много часов спустя. Щенки свернулись калачиками и заснули, а я колебался между страхом и ожиданием. Я почти надеялся, что ничего не произойдет, что король забудет о своих словах. Но он не забыл.

Поздно вечером я наконец вскарабкался по ступеням в комнату Баррича. Я провел день, размышляя о том, что будет значить для меня утренний договор. Но мог бы не утруждаться. Потому что когда я вошел, Баррич отложил сбрую, которую чинил, и обратил все свое внимание на меня. Некоторое время он молча рассматривал меня, а я смотрел на него. Что-то изменилось, и я боялся. Потому что с тех пор, как исчез Ноузи, я верил, что Баррич мог так же легко распорядиться моей жизнью. Фитц может быть уничтожен так же просто, как и щенок. Это не мешало мне испытывать чувство близости к нему; необязательно любить кого-то, чтобы полагаться на него. Вера в Баррича была моей единственной опорой, и теперь я чувствовал, как она колеблется подо мной.

— Так, — заговорил он наконец, и слово это прозвучало приговором. — Так. Значит, тебе надо было попасться ему на глаза? Надо было обратить на себя внимание? Что ж. Он решил, что с тобой делать. — Баррич вздохнул, но теперь молчание было другим. Некоторое время мне даже казалось, что он жалеет меня. Потом он заговорил снова: — Завтра я должен выбрать тебе лошадь. Он хотел, чтобы это была молодая лошадь и я мог бы тренировать вас обоих. Но я уговорил его, чтобы ты начал со старшим, более спокойным животным. Мне хватит одного ученичка зараз, сказал я ему. Но у меня есть свои причины сажать тебя… на менее впечатлительное животное. Посмотрю, как ты будешь себя вести. Я почувствую, если ты только попробуешь снова приняться за свое. Мы понимаем друг друга?

Я быстро кивнул.

— Отвечай, Фитц. Тебе придется пользоваться языком, если ты будешь иметь дело с учителями и наставниками.

— Да, сир.

Это было так похоже на Баррича. Больше всего его волновало то, что мне придется доверить лошадь. Первым делом обсудив собственные заботы, он объявил остальное довольно равнодушно:

— Теперь встаем с восходом, мальчик. Утром будешь учиться у меня. Ухаживать за лошадью и управлять ею. И как правильно охотиться с собаками, и как заставить их слушаться. Я тебе покажу, как добрые люди управляются с животными. — Последнюю фразу он подчеркнул и немного помолчал, дабы убедиться в том, что я его понял. Сердце мое упало, я начал было кивать, потом поправился на: «Да, сир».

— После полудня они тебя заберут. Будешь махать мечом и всякое такое. Может быть, Скилл тоже. В зимние месяцы будешь учиться в помещении. Языки и буквы. Писать, считать, и цифры тоже, я думаю. История. Что ты будешь со всем этим делать — понятия не имею. Но уж постарайся учиться так, чтобы король был доволен. Он не из тех, которого стоит раздражать, а уж тем более сердить. Умнее всего вести себя так, чтобы он тебя не замечал. Я не предупредил тебя об этом, а теперь слишком поздно. — Он внезапно откашлялся и глубоко вздохнул. — О, еще одна вещь будет изменена. — Он поднял кусок кожи, над которой работал, и согнулся над ним. Казалось, он разговаривает со своими пальцами, а не со мной. — У тебя теперь будет настоящая комната, своя собственная. Наверху, в замке, там, где спят все благородные. Ты бы и сегодня спал там, если бы потрудился прийти вовремя.

— Что? Я не понял. Комната?

— О, значит, ты можешь быстро отвечать, когда захочешь? Ты все прекрасно расслышал, мальчик. У тебя будет собственная комната наверху в замке. — Он помолчал, потом с чувством продолжал: — Я наконец-то буду сам по себе. О, и еще с тебя завтра снимут мерку для костюма. И сапог. Хотя какой смысл надевать сапог на ногу, которая все еще растет, я не…

— Я не хочу комнату там наверху. — Какой бы гнетущей ни была жизнь с Барричем, я внезапно понял, что она все равно лучше неизвестности. Я представил себе большую холодную каменную комнату с тенями, затаившимися в углах.

— Ну что ж, однако ты ее получишь, — безжалостно заявил Баррич, — и время для этого уже настало и давно прошло. Ты крови Чивэла, хоть и незаконнорожденный. И держать тебя в конюшне, как приблудного щенка, это просто… просто никуда не годится.

— Мне все равно, — в полном отчаянии осмелился произнести я.

Баррич поднял глаза и строго посмотрел на меня. — Болтливы мы сегодня, да? Я опустил глаза, уходя от его взгляда. — Ты живешь внизу, — заметил я мрачно, — ты не приблудный щенок.

— Но я и не бастард королевской крови, — сказал он кратко, — теперь ты живешь во дворце, Фитц, и это все.

Я осмелился взглянуть на него. Он снова разговаривал со своими пальцами.

— Лучше быть приблудным щенком, — проговорил я. И все мои страхи прорвались наружу, заставив мой голос задрожать, когда я добавил: — Ты не позволил бы им сделать это с приблудным щенком. Изменить все так сразу. Когда они отдали щенка бладхаунда лорду Гримбси, ты послал с ним свою старую рубашку, чтобы у него было что-то, что пахнет домом, пока он не привыкнет.

— Что ж, — сказал он, — я не… Пойди сюда, Фитц. Пойди сюда, мальчик.

И, как щенок, я подошел к нему, единственному хозяину, который у меня был, и он легонько похлопал меня по спине и взъерошил мне волосы, почти как если бы я был собакой.

— Ну, не бойся. Бояться нечего. Во всяком случае, — я слышал, что он смягчился, — они только сказали, что ты получишь комнату наверху. Никто не говорил, что ты должен спать там каждую ночь. В некоторые ночи, если тебе будет не по себе, ты можешь найти дорогу сюда, вниз. Э, Фитц? Так будет полегче?

— Наверное, — пробормотал я.

В следующие две недели перемены посыпались на меня дождем. Баррич поднял меня на рассвете, я был вымыт и вычищен, волосы подрезали так, чтобы они не лезли в глаза, а остальные завязали на спине в хвостик вроде тех, какие я видел у взрослых во дворце. Он велел мне одеться в лучшую одежду и пощелкал языком, увидев, как мала она стала мне, после чего сказал, что придется обойтись этим.

Потом в конюшне он показал мне кобылу, которая теперь стала моей. Она была серой масти с размытыми яблоками. Ее грива, хвост, морда и чулки были черными, как будто она влезла в кучу сажи. И так ее и звали — Суути. Это было спокойное животное, хорошо сложенное и хорошо выращенное. Менее капризную лошадь трудно было себе представить. Я по мальчишески надеялся хотя бы на резвого мерина, но вместо этого моей лошадью стала Суути. Я попытался скрыть свое разочарование, но Баррич, видимо, почувствовал его.

— Думаешь, не больно-то она хороша, верно? Ну а сколько лошадей у тебя было вчера, Фитц, что ты воротишь нос от такой послушной умницы, как Суути? Она носит жеребенка от этого шалого жеребца лорда Темперанса, так что смотри, обращайся с ней осторожно. До сих пор ее объезжал Коб; он надеялся сделать из нее лошадь для охоты. Но я решил, что она лучше подойдет тебе. Он немного огорчен этим, но я обещал ему, что он получит жеребенка.

Баррич приспособил мне старое седло и поклялся, что бы там ни говорил король, нового я не получу, пока не покажу себя хорошим наездником. Суути шла очень ровно и хорошо слушалась поводьев. Она прошла хорошую выучку у Коба. Ее ум и темперамент напоминали мне тихое озеро. Если она и думала о чем-то, то только не о том, что мы делали, а Баррич слишком пристально следил за мной, чтобы я рискнул попытаться проникнуть в ее мысли. Так что я ехал на ней вслепую, общаясь с лошадью только через мои колени, вожжи и движения тела. Это было тяжело физически, и я устал задолго до того, как окончился мой первый урок. Баррич знал это. Но это не означало, что он разрешил мне не чистить и не кормить ее и не приводить в порядок мое седло и снаряжение. Грива Суути была тщательно расчесана и старая кожа седла блестела от масла, когда мне наконец было разрешено пойти на кухню и поесть самому.

Но когда я метнулся к задней двери, рука Баррича упала на мое плечо.

— Этого больше не будет, — сказал он твердо. — Это годится для солдат, садовников и прочих. Есть зал, где едят благородные господа и их личные слуги. И теперь ты будешь есть там.

И, сказав это, он втолкнул меня в темную комнату, в которой господствовал длинный стол. Во главе этого стола стоял еще один, повыше. На нем была самая разнообразная еда, вокруг сидело множество людей на разных стадиях трапезы. Потому что, когда король, королева и принцы не присутствовали за высоким столом, как сегодня, никто не придерживался этикета. Баррич подтолкнул меня к месту с левой стороны стола, не намного выше середины. Сам он ел с той же стороны, но ниже. Я был голоден, и никто не смотрел на меня достаточно пристально, чтобы я почувствовал себя не в своей тарелке, так что я быстро справился с обильным завтраком. Еда, которую я воровал на кухне, была горячее и свежее, но такие мелочи не много значат для растущего мальчика, и я хорошо подкрепился после долгого голодного утра. Набив живот, я начал подумывать о некой песчаной насыпи, прогретой послеполуденным солнцем и усыпанной кроличьими норами, где щенки и я часто проводили сонные послеобеденные часы. Я начал вставать из-за стола, но неожиданно у меня за спиной оказался незнакомый мальчик.

— Господин?

Я оглянулся, чтобы понять, с кем он разговаривает, но все остальные склонились над тарелками. Мальчик был выше меня и старше на несколько лет, так что я удивленно смотрел на него снизу вверх, когда он, глядя мне прямо в глаза, повторил:

— Господин? Вы уже закончили есть?

Я наклонил голову, слишком удивленный даже для того, чтобы говорить.

— Тогда вы должны пойти со мной. Меня послали за вами. На корте для упражнений с мечом вас ожидает Ходд. Если, конечно, Баррич закончил с вами.

Баррич внезапно появился рядом и изумил меня, опустившись передо мной на одно колено. Он одернул мой камзол и пригладил волосы, говоря:

— Похоже, на некоторое время закончил. Не смотри так удивленно, Фитц. Неужели ты думал, что король не хозяин своему слову? Вытри рот и шагай. Ходд более жесткий учитель, чем я. На корте не потерпят опозданий. Так что давай поторапливайся. Брант отведет тебя.

Сердце мое упало, и я подчинился приказу. Следуя за мальчиком, я пытался вообразить наставника более строгого, чем Баррич. Это была страшная картина.

Выйдя из зала, мальчик быстро отбросил свои изысканные манеры.

— Как тебя зовут? — спросил он, ведя меня по покрытой гравием дорожке к оружейным кортам, находившимся перед ней. Я пожал плечами и отвернулся, Делая вид, что испытываю интерес к кустарнику, окаймляющему дорожку.

Брант понимающе фыркнул:

— Ну, они же должны как-то называть тебя. Как тебя зовет этот колченогий старик?

Откровенное пренебрежение мальчика к Барричу так удивило меня, что я выпалил:

— Фитц. Он зовет меня Фитц.

— Фитц? — Послышалось тихое ржание. — Да, это он может. На язык-то он острый, старый кривоног.

— Ему кабан ногу покалечил, — объяснил я. Мальчик говорил так, словно хромота Баррича была какой-то глупостью, которую он выставлял на всеобщее обозрение. Почему-то я чувствовал себя уязвленным его насмешками.

— Да, знаю, — он презрительно фыркнул, — распорол его прям до кости. Здоровый старый секач чуть не сшибил Чива, да только ему Баррич подвернулся. Ну уж зато он получил Баррича да еще полдюжины собак, вот что я слышал.

Мы прошли через проход в увитой плющом стене, и перед нами внезапно возникли учебные корты.

— Чив думал, что остается только прикончить эту свинью, когда она подпрыгнула и бросилась на него. В пику вцепилась, вот что я слышал.

Я шел по пятам за мальчиком, внимательно слушая, когда он внезапно повернулся ко мне. Я был так огорошен, что чуть не упал на спину. Мальчик засмеялся.

— Наверно, год у Баррича плохой. Все несчастья Чивэла на него валятся. Он взял смерть Чива да сменял ее на свою хромую ногу, вот что люди говорят. А потом он взял принцева щенка да сделал его любимчиком. Вот чего я хотел бы узнать, так это почему тебя ни с того ни с сего собрались учить военному делу. Да еще и лошадь получил, вот что я слышал.

В его тоне было нечто большее, чем зависть. С тех пор я узнал, что некоторые люди воспринимают чужую удачу как личное оскорбление. Я чувствовал его растущую враждебность, как будто не спросясь зашел на собачью территорию. Но к собаке я мог прикоснуться мыслями и успокоить ее по поводу своих намерений. Что же до Бранта, то тут была только враждебность, поднимающаяся как буря. Я подумал, собирается ли он ударить меня и чего ждет в ответ — бегства или удара. Я почти решил бежать, когда высокая фигура, одетая в серое, появилась за спиной у Бранта и крепко схватила его за воротник.

— Я слышала, король сказал, что он должен тренироваться с мечом и получить лошадь, чтобы учиться верховой езде. И этого достаточно для меня, и должно быть более чем достаточно для тебя, Брант. Мне казалось, что тебе было велено привести его сюда и доложить мастеру Тулуму, у которого есть для тебя дело. Ты этого не слышал?

— Да, мэ-эм, — драчливое настроение Бранта внезапно испарилось, уступив место подобострастию.

— И раз уж ты «слышал» все эти жизненно важные вещи, я хотела бы указать тебе, что ни один умный человек не рассказывает каждому встречному и поперечному все, что знает, а у того, кто разносит сплетни, кроме них, в голове ничего нет. Ты меня понял, Брант?

— Думаю, да, мэ-эм.

— Думаешь? Тогда скажу яснее. Прекрати все вынюхивать да разносить сплетни и займись делом. Будь старательным и прилежным, и тогда, возможно, люди начнут говорить, что ты мой «любимчик». Я хотела бы видеть, что ты слишком занят, чтобы собирать сплетни.

— Да, мэ-эм.

— Ты, мальчик, — Брант уже убегал по дорожке, когда она повернулась ко мне, — следуй за мной.

Старая женщина не стала ждать, чтобы убедиться, что я подчинился. Деловой походкой она двинулась через тренировочный корт, так что мне пришлось бежать рысью, чтобы не отстать от нее. Утрамбованная земля на полях затвердела под сотнями ног, и солнце жгло мои плечи. Почти сразу же я взмок. Но женщина, казалось, не испытывала никаких неудобств, продвигаясь вперед быстрым шагом.

Она была одета во все серое: длинная темно-серая накидка, немного более светлые штаны и, поверх всего этого, серый кожаный передник, доходивший почти до колен. Видимо, она работает в саду, предположил я, хотя и удивился, заметив у нее на ногах серые кожаные сапоги.

— Меня прислали тренироваться… с Ходдом, — проговорил я, задыхаясь.

Она коротко кивнула. Мы зашли в тень оружейной, и мои глаза благодарно расширились после яркого света открытых кортов.

— Мне должны дать доспехи и оружие, — сказал я ей на случай, если она не поняла, что я говорил раньше.

Она снова кивнула и распахнула дверь в похожее на сарай строение, которое было внешней оружейной. Тут, как я знал, лежало тренировочное оружие. Настоящая сталь хранилась в самом замке. В сарае был мягкий полусвет и прохлада. Пахло деревом, потом и свежим разбросанным тростником. Женщина не остановилась, и я пошел за ней к подставке, на которой лежала груда очищенных от коры шестов.

— Выбери один, — сказала она мне. Это были первые слова, произнесенные ею после приказа следовать за ней.

— Может, лучше подождать Ходда? — робко поинтересовался я.

— Я — Ходд, — ответила она нетерпеливо. — Теперь выбери себе палку, мальчик. Мне нужно немного позаниматься с тобой до того, как придут другие. Хочу посмотреть, из чего ты сделан и что ты знаешь.

Ей не потребовалось много времени, чтобы установить, что я не знаю почти ничего и легко теряюсь. После нескольких ударов ее собственной коричневой палкой она ловко подцепила мой шест, выбила его из моих ноющих рук, и он, вращаясь, полетел на землю.

— Хм, — сказала она, не сердясь и не одобряя. Такой же звук может издать огородник, увидев слегка поврежденный клубень картошки. Я немного прощупал ее сознание и обнаружил ту же тишину, которую почувствовал в кобыле. В ней не было ничего от настороженности Баррича по отношению ко мне. Думаю, тогда я впервые понял, что некоторые люди, как и некоторые животные, совершенно не замечают, когда я их прощупываю. Я мог бы и дальше проникнуть в ее мысли, но был так счастлив, не найдя никакой враждебности, что побоялся вызвать хоть какую-то неприязнь. Так что я стоял под изучающим взглядом женщины, маленький и неподвижный.

— Мальчик, как тебя зовут? — спросила она внезапно

— Фитц.

Она нахмурилась при звуках моего голоса.

Я выпрямился и сказал погромче:

— Баррич зовет меня Фитцем.

Она слегка вздрогнула.

— Это на него похоже. Он называет суку сукой, а бастарда бастардом. Это Баррич. Что ж… думаю, я понимаю его. Фитц ты есть, Фитцем я тебя и буду называть. Теперь я покажу тебе, почему шест, который ты выбрал, слишком длинный для тебя и слишком толстый. А потом ты выберешь другой.

Сказано — сделано, и она медленно провела меня через упражнение, которое показалось мне тогда бесконечно сложным, но через неделю выполнить его было уже не труднее, чем заплести гриву моей лошади. Мы закончили как раз тогда, когда появилась гурьба остальных учеников. Их было четверо, все на год или два отличались от меня по возрасту, но были гораздо опытнее меня. Это породило некоторое неудобство, потому что теперь было нечетное число участников и никто не хотел новичка в качестве партнера.

Каким-то образом я пережил этот день, хотя воспоминание о том, как именно мне это удалось, теряется в благословенном неуловимом рассеянном тумане. Я помню, как у меня все болело, когда она наконец отпустила нас, как другие бодро побежали по дорожке назад во дворец, а я мрачно тащился за ними, проклиная себя за то, что привлек внимание короля. Путь до замка был очень долгим, в зале было шумно и полно народа. Я слишком устал, чтобы много есть. Кажется, мне хватило немного хлеба и тушеного мяса. Я поплелся к двери, мечтая только о тепле и тишине конюшен, когда Брант снова обратился ко мне.

— Ваша комната готова, — вот все, что он сказал. Я бросил отчаянный взгляд на Баррича, но он был слишком занят разговором со своим соседом по столу. Он не заметил моей мольбы. Так что я обнаружил, что снова следую за Брантом, теперь уже поднимаясь по каменным ступеням в ту часть замка, которую никогда не исследовал.

Мы остановились на площадке, где он взял со стола подсвечник и зажег свечи.

— Королевская семья живет в этом крыле, — небрежно сообщил он мне. — У короля спальня величиной с конюшню в конце этого коридора.

Я кивнул, слепо веря всему, о чем он говорил, хотя позже выяснил, что посыльный, такой как Брант, никогда бы не мог попасть в королевское крыло. Для этого существовали особые лакеи. Он провел меня еще через один пролет и остановился снова.

— Здесь комнаты для гостей, — сказал он, показывая подсвечником. От этого движения пламя свечей заколебалось, — для важных, конечно.

И еще на один этаж мы поднялись. Лестница стала заметно уже. Тут мы снова остановились, и я с ужасом посмотрел наверх, где ступени были еще уже и круче. Но Брант не повел меня туда. Мы пошли по этому новому крылу, мимо трех дверей, и потом он вставил ключ в дощатую дверь и открыл ее. Она распахнулась тяжело и со скрипом.

— Комнатой давно не пользовались, — заметил он весело, — но теперь она твоя, так что милости просим.

И с этими словами он поставил канделябр на сундук, вынул из него одну свечку и ушел. Уходя, он закрыл за собой тяжелую дверь, оставив меня в полутьме большой незнакомой комнаты. Каким-то образом я удержался от того, чтобы броситься за ним и распахнуть дверь. Вместо этого я поднял канделябр к стенным подсвечникам. Зажженные свечи заставили тени скорчиться в углах. В комнате был очаг, в котором догорал огонь. Я поворошил угли, больше для света, чем для тепла, и продолжал исследовать мое новое жилище.

Это была простая квадратная комната с единственным окном. Каменные стены, ничем не отличавшиеся от того, что было у меня под ногами, были украшены только выцветшим гобеленом, висевшим на одной из них. Я поднял свечу повыше, чтобы рассмотреть его, но увидеть мне удалось немногое. На гобелене было странное крылатое существо и мужчина, похожий на короля, который склонился перед ним в мольбе. Позже я узнал, что это король Вайздом, которому помогают Элдерлинги Старейшие. В то время картина казалась мне угрожающей. Я отвернулся.

Кто-то сделал небрежную попытку освежить комнату. На полу лежали свежий тростник и трава, а перина выглядела пухлой и свежевзбитой. Два одеяла на ней были из хорошей шерсти. Балдахин над кроватью был поднят, а с сундука и скамьи, составлявших остальную меблировку, была стерта пыль. На мой неискушенный взгляд, эта комната выглядела действительно богатой. Настоящая кровать с покрывалами и занавесками, скамейка и сундук, чтобы класть туда вещи, — насколько я помнил, такой шикарной мебели у меня никогда не было. Все эти вещи предназначались исключительно для меня, и это каким-то образом делало их еще более значительными. К тому же был очаг, в который я нахально подбросил еще полено, и окно с дубовым сиденьем перед ним, которое было закрыто ставнями от ночного воздуха, но, вероятно, выходило на море. Углы простого сундука были обиты медью, снаружи дерево потемнело, но, когда я поднял крышку, внутри оно было светлым и душистым. В сундуке я обнаружил мой скудный гардероб, принесенный из конюшни. Его пополнили две ночные рубашки и скатанное в валик шерстяное одеяло. Вот и все. Я вынул ночную рубашку и закрыл сундук. Я положил рубашку на кровать, потом залез туда и сам. Было еще слишком рано, чтобы ложиться спать, но тело мое болело и, похоже, делать больше было нечего. Внизу, в конюшне, Баррич сейчас уже сидел бы и пил, занимаясь починкой сбруи или еще чем-нибудь. В очаге горел бы огонь, и слышно было бы, как внизу, в стойлах, переминаются с ноги на ногу лошади. И комната пахла бы кожей, маслом и самим Барричем, а не сырым камнем и пылью. Я натянул через голову ночную рубашку и сложил одежду у кровати. Потом устроился на перине; она была холодной, и я покрылся гусиной кожей. Постепенно кровать согрелась, и я начал расслабляться. Это был полный событиями и напряженный день. Каждая моя мышца, казалось, устала и болела. Я знал, что мне следует снова подняться и задуть свечи, но не мог собраться с силами. Кроме того, у меня не хватало смелости погасить свечи и остаться в полной густой темноте. Так что я задремал, полуприкрыв глаза и наблюдая за слабыми языками пламени в маленьком очаге. Я лениво мечтал о чем-то другом, о любом месте, которое не было бы ни этой одинокой комнатой, ни жилищем Баррича. О покое, который, возможно, я знал когда-то, но теперь не мог вспомнить. И таким образом я погрузился в забвение.


НОВИЧОК | Ученик убийцы | УЧЕНИЧЕСТВО