home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 9

ИСКУПЛЕНИЕ

Князь Аскольд возвращался в Киев если не с победой, то с честью. Смоленск он, правда, за собой не удержал, но и большого урона не понес. Борьба еще только начиналась, и удача варяга очень скоро могла обернуться для него большой бедой. Кривичи не будут долго терпеть чужую руку на своей шее, глупый князь Градимир никогда не простит Рерику унижения, которое он претерпел по воле воеводы Олега. Отомстят варягам за пережитый срам и смоленские бояре. Аскольд жалел лишь о смерти бека Богумила, но тут его вины не было или почти не было.

Волхвы хотели узнать волю своих кровавых богов, ну что ж, они получили ответ на заданный вопрос, хотя вряд ли этот ответ их обрадовал. Во всяком случае, кудесник Коловрат молчал с той самой ночи Рерикова торжества, и лишь сиплое дыхание, вырывающееся из его груди, говорило о том, что первый ближник Даджбога еще жив.

Аскольд с отвращением посмотрел на сани, в которых корчился от боли старый кудесник. По всему выходило, что этот поход его доконал. Еще день-два, и Коловрат с тяжелым сердцем уйдет в страну Вырай, где, надо полагать, ему придется держать ответ за все то зло, которое он совершил на этой земле. Если славянские боги не бесчувственные деревяшки, то спрос с кудесника будет страшным. Видимо, понимал это и кудесник Людогнев, а потому и не рискнул он покинуть киевский стан, когда все остальные волхвы и ведуны Ударяющего бога ушли вместе с новгородской ратью. Интересно, а сам Рерик знает, кого он убил на божьем суде?

– Он знает, князь, – ответил на вопрос, заданный Аскольдом вслух, воевода Олемир. – Я ему об зтом сказал.

– И что?

– Я думал, что его сердце лопнет от боли, но он справился.

Стрела просвистела столь неожиданно, что Аскольд даже не успел отшатнуться. Впрочем, в этом не было необходимости – стрела предназначалась не ему. Кудесник Людогнев вскрикнул, взмахнул руками и кулем вывалился из седла. Неведомый лучник тщательно выбрал себе жертву и не промахнулся. Мечники, бросившиеся было в заросли, вернулись ни с чем. Лучник исчез, как в воду канул.

– Бродяга какой-нибудь, – сказал ган Кончак, отводя в сторону глаза. – Много ныне развелось татей на славянских землях.

Мертвого кудесника подняли с земли и положили на сани рядом с умирающим Коловратом. Волхвы Даджбога стали протестовать, но Аскольд даже головы не повернул в их сторону, хлестнул коня плетью и поскакал в голову своей рати, растянувшейся едва ли не на целую версту.

Победа Рерика была поражением волхвов и поддержавшего их Дира, Аскольд здесь был всего лишь пятым колесом в телеге. Однако после внезапной смерти кудесника Перуна князь призадумался. Многие в Киеве и в других славянских землях сочтут эту смерть лишним подтверждением правоты Воислава Рерика, который теперь может рассчитывать на поддержку волхвов. Уж слишком недвусмысленно их небесные кумиры выразили свою волю, и Аскольду отныне придется иметь дело не с залетным варягом, а с посланцем славянских богов озабоченных чуждым влиянием на подвластных им искони землях.

Деятельность Воислава Рерика, направленная раньше против хазар, очень скоро аукнется и в Киеве. Конечно, Аскольд и Дир могут рассчитывать на поддержку хазар, но ведь и в самом Итиле складывается слишком тревожное положение. Каган-бек Ицхак слабеет день ото дня, его сторонники с тревогой ждут перемен, а в ближнем окружении кагана Хануки все чаще поднимают голову беки, недовольные всевластием рахдонитов. Это противостояние в среде хазарской знати вполне может привести к гражданской войне, чем не замедлит воспользоваться Черный Ворон. Тогда киевляне могут остаться один на один с нешуточной угрозой, надвигающейся с севера.

– Кого прочит каган-бек Ицхак себе в преемники? – тихо спросил Аскольд у гана Кончака.

Кончак, ждавший, видимо, от князя совсем другого вопроса, слегка растерялся, но быстро овладел собой.

– Если по старшинству брать, то преемником должен стать бек Авраам, средний сын Ицхака, но многие ставят на Вениамина.

– Почему?

– Бек Авраам не отличается ни умом, ни здоровьем. Сам он, скорее всего, безропотно отдаст власть племяннику, но этому может воспротивиться каган Ханука, который видит в смерти каган-бека Ицхака возможность избавиться от чрезмерной опеки рахдонитов. А среди беков пока нет единства.

– Это твой хазар, ган, убил кудесника Людогнева? – задал наконец Аскольд вопрос, давно ожидаемый Кончаком.

– Все может быть, князь, но им управляла рука Перуна.

Хазары Кончака и покойного Богумила почти все были язычниками. Должно быть, веская причина заставила одного из них поднять руку на священную особу кудесника. Скорее всего, этот лучник был из кубанских славян, ибо именно они видели в беке Богумиле своего вождя. Теперь, со смертью могущественного бека, многие в Итиле вздохнут с облегчением.

– Князь Матархи Биллуг принял христианство, – скосил глаза на Аскольда Кончак. – Его примеру последовали не только бояре, но и купцы, и многие простые горожане.

– А как отнеслись к этому в Итиле? – насторожился киевский князь.

– Спокойно. Уважаемые рабби находятся в большой дружбе с патриархом Фотием. В Итиле недавно открылся христианский храм.

Такая терпимость рахдонитов к чужой вере Аскольда не удивила. Беки, принявшие иудаизм, не стремились приобщить к своей вере простых хазар, ибо славяне, тюрки и скифы крайне неохотно отрекались от своих богов, а принуждение было чревато для Хазарии большими неприятностями. Активность Византии в вопросе веры играла на руку бекам, ибо вносила раскол в ряды язычников.

– Я слышал, что и в Киеве строят христианский храм. Это правда?

– Мы разрешили хазарским купцам открыть у нас в городе синагогу, так почему должны отказывать купцам византийским? – пожал плечами Аскольд. – Каждый волен кланяться своему богу.

Кончак промолчал, то ли согласился с киевским князем, то ли ему было все равно, каким богам ныне кланяются на землях полян.


Киев встретил Аскольда горестной вестью. Свет померк в очах князя, когда он услышал ее, и если бы не боярин Гвидон, то он рухнул бы на крашеные половицы Дирова терема. Князь Дир плакал, он любил княжича Герлава не меньше родного отца и тяжело переживал его смерть. Великий князь потерял не просто племянника, он потерял наследника, со смертью которого пресекался древний род.

– Печенеги подступили к Треполю, – пояснил Гвидону бледный как смерть боярин Казимир. – Пришли вроде малой ватажкой. Княжич Герлав сам вызвался их проучить и проучил. Но стрела оказалась проворнее.

Это был знак свыше. Аскольду не потребовалось много времени, чтобы понять столь ясно выраженную волю истинного бога. Пока киевский князь лицемерил, принося кровавые жертвы идолам, Всевышний молчал, но чаша его терпения переполнилась, когда Аскольд, движимый честолюбием и ненавистью, принес в жертву человека, ибо смерть Богумила была целиком на совести Аскольда. Кудесниками, пребывающими во тьме невежества, двигало заблуждение, а киевским князем – трезвый расчет. Он знал точно, что варяг Рерик – просто человек, что нет за его спиной богов, ни Световида, ни Велеса, что нет в этом мире иной божественной силы, чем сила Всевышнего. Знал и молчал.

Бог не простил ему этого подлого молчания и поступил по справедливости. Око за око. Сына за сына. Юный Герлав стал последней жертвой своего отца, погрязшего в язычестве. И теперь Аскольду-христианину предстояло хоронить сына-язычника, которого он своею волей лишил истинного света, позволив ему погрязнуть во тьме. Еще один грех на совести Аскольда и, быть может, самый тяжкий.

– У Герлава осталась дочь, князь, – негромко сказал Гвидон.

– Ты это о чем, боярин? – с трудом оторвал Аскольд чугунную голову от стола, залитого брагой.

– Надо жить, князь. Никто с тебя ответа за эту землю не снимал.

– Да, – глухо сказал Аскольд. – Надо жить.


Кудесник Коловрат умер через седмицу после возвращения из похода. Многих киевлян опечалила эта смерть, но для Аскольда она явилась последней каплей. Через три дня киевский князь с непокрытой головой вошел в христианский храм, только что отстроенный ромеями, и получил отпущение грехов от его настоятеля отца Виссариона.

Киевляне подивились такому поведению Аскольда, но возмущение оно вызвало только у волхвов. В белых незапятнанных одеждах явились они пред светлые очи великого князя Дира и потребовали закрыть ромейский храм.

Князь Дир, слегка смущенный поведением своего соправителя, выслушал волхвов сочувственно, но в просьбе отказал, сославшись на то, что храм свой ромеи построили по договору, заключенному в Царьграде, и винить их в самоуправстве нельзя. Нет большой беды и в том, что Аскольд поклонился чужому богу. От поклона спина не переломится.

Волхвы постояли, потоптались босыми ногами по крашеным половицам, глядя на великого князя недобрыми глазами, и ушли ни с чем, а князь Аскольд, вместо того чтобы взяться за ум, совсем закусил удила и сумел склонить к чужой вере почти два десятка бояр и более тысячи своих дружинников. Отец Виссарион, крестивший их, подрагивал от испуга, ромеи, жившие в Киеве, замерли в предчувствии беды, но ничего существенного не случилось. Горожане отнеслись к причуде князя Аскольда и его ближников равнодушно, волхвы проглотили обиду, и только великий князь Дир укоризненно качал головой.

– Не пойму, зачем ему это понадобилось.

– Так ведь союзников ныне у Киева раз-два и обчелся, – со вздохом отозвался боярин Казимир. – Так почему бы не сделать приятное Византии.

У боярина Казимира рыльце тоже было в пушку, его сын Вратислав тоже крестился. Казимир знал об этом, но сыну не воспрепятствовал, почел неудобным идти против князя Аскольда. Да и вреда в том христианском обряде никакого, а что касаемо пользы – время все расставит по своим местам.

– Как бы волхвы, обидевшись на Аскольда, к Рерику не переметнулись, – покачал головой Дир.

– Так ведь ты, великий князь, вере отцов не изменил, – возразил боярин Казимир. – А о том, что Аскольд к христианам клонится, волхвы давно знали. Какой спрос с варяга?

– Смуты боюсь, – признался Дир ближнику. – Нет у меня теперь наследника, а это повод для возмущения нетрезвых умов.

– Что да, то да, – согласился Казимир. – Княжича Герлава жаль до слез. Да будет прямой его дорога в страну света. А живым надо думать о живых. Я это к тому, что и ты, князь Дир, еще не стар, и князь Аскольд в силе.

– Это ты к чему клонишь?

– К тому, что у дочери княжича Герлава, которой сейчас два годика, будет время доспеть до свадьбы.

– Какой еще свадьбы? – криво усмехнулся Дир. – С кем?

– А это уже твой выбор, великий князь, – отозвался Казимир. – Женихов сколько хочешь. Взять хотя бы малолетнего радимицкого князя Богдана, сына Милицы. Его бабка – дочь великого князя Яромира.

– Так ведь она же внебрачная дочь, – нахмурился Дир.

– Никто о том думать не будет, – возразил Казимир. – А радимичам лестно. Ведь под дланью сына Милицы могут оказаться и Полянские, и радимицкие земли. Есть еще внуки князя Искара Урса. В них кровь не только Яромира, но и Гостомысла.

– Русаланам только палец в рот положи, так они руку по локоть отхватят.

– Что верно, то верно, – не стал спорить с князем Казимир. – Но ведь не обязательно сразу девку отдавать. Года-то ее малые, для начала надо обнадежить.

– Хитер ты, боярин, – скорее одобрил, чем осудил Дир.

– У князя Градимира Кривицкого жена непраздна, – продолжал соблазнять Казимир. – Коли родит мальчика, то чем он не жених. Опять же кровь Гостомысла.

– Ты что же, решил на одного червя всех окуней в округе переловить? – засмеялся Дир.

– Поймаем мы только одного, но почему бы всем остальным вокруг киевского стола не поплавать, глядишь, и отпадет у них охота вступать в союз с князем Рериком.


Весть о крещении киевского князя Аскольда, его ближников и дружинников пролилась бальзамом на растревоженную душу патриарха Фотия. Его политика в отношении славян начала приносить свои плоды. Увы, император Михаил не оценил старания патриарха, что, впрочем, Фотия нисколько не удивило. Император вел разгульный образ жизни, разоряя византийскую казну щедрыми подарками своим многочисленным дружкам и подружкам.

Траты Михаила были настолько чудовищными, что не выдержал даже патрикий Варда, тоже не отличавшийся ангельским нравом. Ссора между дядей-магистром и племянником-императором вышла бурной, и Фотию пришлось затратить немало усилий, чтобы их примирить. К сожалению, усилия патриарха оказались потраченными впустую. Через месяц после ссоры любимчик императора Василий Македонянин задушил магистра Варду по приказу его порфирородного племянника.

Возвышение Македонянина было столь стремительным, что уже через месяц этот безродный чужак стал магистром, а еще через полгода – кесарем и соправителем императора Михаила. Фотий попытался вразумить молодого императора, но тот остался глух к его словам, зато патриарх нажил в лице кесаря Василия очень могущественного и злобного врага.

– Кто такой Аскольд? – спросил Михаил, который, несмотря на поздний час, был сегодня абсолютно трезв.

– Это тот самый рус, который едва не взял твою столицу, августейший, – холодно отозвался Фотий.

– И которому вы с Вардой выплатили три миллиона денариев, на долгие годы опустошив казну Византии.

Фотий промолчал. Спорить с императором было бесполезно, Михаил не обращал внимания на доводы собеседников и слушал только себя. В этом он был похож на своего отца Феофила, но, увы, он не унаследовал у почившего императора куда более ценных для правителя качеств, главным из которых было умение разбираться в людях. Мало Константинополю одного выскочки, так теперь у Михаила появился новый любимчик, некий Василикин, личность еще более темная, чем Василий Македонян, начавший свой путь к вершинам власти в конюшне патрикия Феоктиста. А этот самодовольный юнец, стоящий у кресла императора, наверняка вышел из какого-нибудь городского притона.

– Я разочаровался в людях, Фотий, – горестно вздохнул Михаил. – Я разочаровался в тебе, я разочаровался в Евдокии, я разочаровался в своем сыне Василии.

Речь Михаил вел все о том же Македонянине, которого он действительно усыновил на потеху всему Константинополю и женил на своей давней любовнице Евдокии Ингерне. Фотий смотрел на императора с брезгливой жалостью. Этот человек не был глупцом от природы, но власть развратила его до такой степени, что любой свой каприз он ставил выше государственной необходимости.

– Я хочу сделать своим соправителем патрикия Василикина, он единственный, кому я верю как самому себе.

– Первый раз слышу о таком патрикии, – насмешливо отозвался Фотий, кося глазом на юнца, накрашенного и напомаженного словно публичная девка.

– Да вот же он стоит! – удивился непониманию патриарха Михаил. – Сегодня он всего лишь патрикии, а завтра я сделаю его кесарем.

– А как же Василий Македонянин? – нахмурился патриарх.

– Разве я не сказал тебе, Фотий, что разочаровался в нем?

Патриарх оглянулся на двери. В отличие от легкомысленного Михаила он понимал, как нелегко отобрать власть у человека, который вот уже более года являлся формально вторым, а по сути первым человеком в Византийской империи. У кесаря Василия было немало сторонников среди константинопольской знати, и привлекал он их именно своей безродностью. Патрикиям всегда почему-то кажется, что простолюдин, поднявшийся с их помощью к вершинам власти, навсегда сохранит чувство благодарности к своим покровителям и станет послушным орудием в их руках. Глупцы! Если чувство благодарности неизвестно патрикиям, так почему же оно должно быть свойственно простолюдину?

– Все уже готово, Фотий. Я сказал тебе об этом только потому, что ты не любишь кесаря Василия и не будешь огорчен его смертью.

– Когда это случится? – хриплым голосом спросил патриарх.

– Это случится скоро, это случится сегодня, это случится сейчас. Иначе я бы не посмел тебя потревожить, Фотий.

Патриарх побледнел от гнева. Гнусный мальчишка! Ему мало убить своего недавнего любимчика, он хочет замарать его кровью не только императорский трон, но и церковь. Если бы речь шла о другом человеке, то патриарх, безусловно, возвысил бы свой голос в его защиту, что делал уже не раз, рискуя потерять расположение императора, но речь шла о Македонянине, язве, разъедающей и тело империи, и саму христианскую веру.

– Я христианин, Фотий, – насмешливо проговорил император. – Было бы бессовестным требовать от тебя благословения на убийство, а потому я рассчитываю всего лишь на отпущение грехов, как моих, так и моего приемного сына Василикина.

– Нельзя отпустить грех, который еще не совершен, – холодно отозвался патриарх. – Но император вправе карать своих подданных за преступления, совершенные ими.

– Спасибо, Фотий, ты успокоил мою совесть, – усмехнулся Михаил и решительно поднялся с кресла: – У тебя все готово, Василикин?

– Люди ждут твоего слова, августейший.

– Тогда идем.

Фотий невольно поежился, провожая глазами императора. Василия Македонянина ему не было жаль, но убийство – вещь малопривлекательная. Хорошо еще, что безумный мальчишка не предложил Фотию сопровождать его на эту, судя по всему, хорошо организованную бойню. Впрочем, Фотию все равно придется дождаться императора, ибо вопрос о Киеве не решен. Патриарху еще предстоит убедить Михаила в том, насколько союз с князем Аскольдом выгоден Византии.

Патриарх сел в кресло императора, хранящее тепло его тела, и замер в ожидании. Покои кесаря Василия располагались неподалеку от покоев императора. Так распорядился Михаил еще в ту пору, когда его связывала нежнейшая дружба с Македонянином. Но недаром же говорится, что от любви до ненависти один шаг, и сегодня ночью этому противоестественному союзу будет положен конец. Михаил за время своего правления наделал кучу ошибок и нанес Византии большой вред, так пусть хоть сегодня пролитая им кровь пойдет на пользу империи и святой церкви.

Пока что во дворце царила тишина, и Фотий очень надеялся на то, что Михаил, который отнюдь не был простачком, когда речь шла о его личном интересе, сумел подготовиться к этому хоть и страшному, но все же благому деянию. Звон мечей патриарх все-таки уловил. Видимо, охранники кесаря Василия оказали отпор убийцам, возглавляемым самим императором.

Михаил и здесь остался верен себе, ибо зрелища были его страстью. Он не отказал себе в удовольствии полюбоваться смертью своего бывшего любимца… Шум вскоре стих, и Фотий вздохнул с облегчением. С язвой, разъедающей Византию, было покончено самым решительным образом. Правда, на горизонте замаячил некий Василикин, но патриарх готов был сделать все от него зависящее, чтобы звезда этого человека закатилась как можно раньше, еще до того, как он получит в свои руки реальную власть.

Михаил почему-то задерживался, и это заставило Фотия насторожиться. Он поднялся с кресла, подошел к двери и выглянул в коридор. Медные лампы. развешанные по стенам, давали мало света, но патриарх все-таки увидел кровавые следы на мраморных плитах пола и двинулся по коридору, настороженно озираясь по сторонам. Никто не попался ему навстречу. Дворец словно бы вымер в эту ночь.

Фотий беспрепятственно дошел до покоев кесаря Василия и замер перед дверью, ведущей в его спальню. От тишины, царящей вокруг, у него зазвенело в ушах. Он не понимал, куда же подевались император Михаил, его любимчик Василикин и все те люди, с которыми они отправились к Македонянину.

У Фотия все-таки достало мужества толкнуть дверь. Он увидел человека, лежащего на широком ложе, застеленном пурпурным покрывалом. В том, что этот человек мертв, у него не было ни малейшего сомнения. Патриарх осторожно приблизился к убитому и заглянул ему в лицо. Оно было синим от удушья, но все-таки Фотий опознал несчастного, зверски убитого в эту страшную ночь. Перед ним лежал император Михаил.

И в тот самый миг, когда Фотий это осознал, он услышал скрип за спиной. Патриарх резко обернулся. На пороге спальни стоял кесарь Василий Македонянин, на губах которого играла кривая усмешка.

– Все получилось не так, как ты хотел, Фотий, но ты знаешь правила не хуже меня – проигравший платит.


Глава 8 КРОВАВЫЙ СНЕГ | Сын Чернобога | Глава 10 СВАДЬБА КНЯЗЯ