home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13

В небольшом просмотровом зале нас сидело восемь человек. Ноги у меня ныли от долгого хождения по Лувру. В кинозале стоял застарелый запах табака и пота. Само здание на Елисейских полях было уже обветшалое, со скрипучими старомодными лифтами. В коридорах полумрак, словно люди, часто бывавшие здесь, не хотели, чтобы замечали, когда они приходят и уходят.

Кроме Фабиана, Лили и меня, рядом с нами сидела восхитительная француженка, которую звали Надин Бонер. Сзади в углу притулился кинооператор – седой, усталый старик лет шестидесяти пяти, в берете и с вечной сигаретой в зубах. Он выглядел слишком старым для такого рода работы в кино и все время сидел с полузакрытыми глазами, словно не хотел напоминать о том, что именно он снимал фильм, который мы должны посмотреть.

В дальнем боковом проходе уселись две звезды этого фильма: стройный смуглый молодой человек, вероятно африканец, с меланхоличным печальным лицом и веселенькая хорошенькая американка по имени Присцилла Дин, блондинка с «конским хвостом». Ее свежее цветущее личико казалось здесь явным анахронизмом, напоминавшим о давнем поколении девственниц американского Среднего Запада. На ней было строгое платье, и она выглядела столь добродетельной, как только может выглядеть белоснежный, туго накрахмаленный девичий передник с кружевами. Меня без всяких церемоний, по-деловому, представили всем. Со стороны могло показаться, что мы собрались на какую-нибудь лекцию, скажем, о здоровом питании.

Длинноволосый и бородатый субъект в куртке, сшитой из портьерной ткани и покрытой сальными пятнами, сидел отдельно от всех. Он выглядел так, словно только что проглотил какую-то дрянь, и в ответ на мое приветствие просто проворчал что-то.

– Это критик, – прошептал мне Фабиан. – Собственность моей Надин.

– Рада познакомиться, – сказала мне Надин Бонер, протягивая мягкую и нежную руку. Сама она была маленькая, изящная, с бросающимся в глаза бюстом, добрая половина коего выпирала из низкого выреза ее черного платья. У нее был очень ровный красивый загар. Мне представилось, как она бесстыдно голая загорала на пляже в Сен-Тропезе в окружении таких же оголенных распутных мужчин.

– Чего это киномеханик копается? – обратилась она к кинооператору. – Мы ждем почти тридцать минут, – произнесла она по-английски с тем французским акцентом, который так нравится американцам.

Кинооператор снял трубку телефона, прокричал в нее что-то по-французски, и свет в зале стал меркнуть.

В последовавшие полчаса я был несказанно рад тому, что сидел в темноте. Я дико краснел, хотя никто и не мог заметить этого, мое лицо пылало, подобно лампе с инфракрасным излучением. То, что демонстрировалось на цветном экране, мой отец назвал бы совершенно неописуемым. Возникали всевозможные совокупления, в разнообразных положениях и позах. Втроем, вчетвером, с животными, включая черного лебедя, перемежаясь с лесбийскими забавами и орально-генитальными изощрениями, по терминологии, принятой в «Плейбое». Были также сцены садизма и мазохизма, и того, что я вовсе не знаю, как назвать. Словом, на любой вкус, как объяснил мне Фабиан.

Действие как будто происходило в середине прошлого века, мужчины были в цилиндрах и сюртуках, некоторые в гусарской форме и сапогах со шпорами, женщины – в кринолинах и турнюрах. Иногда нам показывали старинный замок и полногрудых крестьянок, которых затаскивали в кусты. Надин Бонер, в черном парике, полуодетая с озорным лицом школьницы, играла роль распорядительницы всех вакханалий, размещая тела в определенном порядке, как хозяйка перед приемом гостей расставляет в гостиной вазы с цветами.

Фабиан говорил, что сценарий написан весьма литературно, но пока что никто на экране не произнес ни слова. Его озвучат позже, пояснил он мне. Время от времени на экране появлялся ангелоподобный молодой человек в длинной розовой мантии, отороченной мехом. В руках у него были садовые ножницы, которыми он подстригал кусты, а в промежутках между этим занятием простодушно поглядывал на нас. В других случаях он восседал в походившем на трон позолоченном кресле и бесстрастно взирал на всевозможные сочетания тел, стремившихся к оргазму. Выражение его лица ни разу не менялось, лишь однажды, когда все достигли пика наслаждения, он безмятежно поднес к лицу роскошную розу на длинном стебле и понюхал.

Надо отдать должное Лили, которая сидела рядом с Фабианом: она еле сдерживала смех.

– Сюжет фильма очень прост, – шепотом объяснил мне Фабиан. – Действие происходит где-то в центре Европы. Молодой человек в мантии с садовыми ножницами – наследный принц. Кстати, рабочее название фильма «Спящий принц». Он только что женился на красивой иностранной принцессе. Отец принца, король, – его мы увидим на просмотре на следующей неделе, – желает продолжения царского рода. Но его сын – невинный юноша. Его совсем не интересуют девушки. Он всецело поглощен садоводством.

– Ага, теперь понятно, почему он с ножницами, – робко вставил я.

– Ну, естественно, – нетерпеливо кивнул Фабиан и продолжал: – Король поручает своей сестре, ее играет Надин Бонер, разбудить в племяннике мужчину. Принцесса, вышедшая за него замуж, безутешно рыдает в одной из башен дворца, одна на свадебном ложе, украшенном гирляндами цветов. Однако ничто не действует на принца, ничто не трогает его. У него по-прежнему тусклый безразличный взгляд. В замке все в полном отчаянии. И тогда наконец прибегают к последнему средству. Его тетя, то есть Надин, танцует перед ним в прозрачном хитоне с красной розой в зубах. Глаза принца загораются. Он приподнимается в кресле. Бросает садовые ножницы. Кидается к тете и заключает ее в объятия. Он танцует с ней. Целует ее. В любовном экстазе они падают на траву. Замок оглашается громкими приветственными кликами. Король объявляет брак с несчастной принцессой расторгнутым, и принц женится на своей тете. По сему случаю устраивается трехдневное празднество, которое отмечается свальным гулянием в кустах. Через девять месяцев у принца рождается сын, и в ознаменование этого события каждый год принц и его тетя-жена повторяют под звон колоколов свой первый брачный танец. Есть еще и побочная линия сюжета, в которой отчаянный злодей пытается захватить трон и тетю, но я не стану докучать вам рассказом об этом.

В зале зажегся свет, и я нарочно закашлялся, чтобы этим объяснить краску стыда на своих щеках.

– Короче говоря, – заключил Фабиан, – тут и нашим и вашим, если вы понимаете, что я имею в виду. Мы заманим интеллигенцию так же, как и остальную публику.

– Ну как, Майлс, – воскликнула Надин Бонер, поднимаясь со своего места во втором ряду впереди нас и превращаясь из искусной соблазнительницы в серьезную деловую женщину, – нравится, а?

– Замечательно, – сказал Фабиан. – Очень хорошо. Мы безусловно сорвем хороший куш.

Я избегал встречаться глазами с кем-нибудь, когда, выйдя из зала, мы столпились у лифта. Особенно я старался не глядеть на молодую американку Присциллу Дин, фигурировавшую в наиболее бесстыдных сценах. Вот уж кого я теперь без труда опознаю на любом нудистском пляже мира, даже с мешком на голове. Лили не поднимала глаз, сосредоточенно разглядывая пол лифта.

Мы пошли через Елисейские поля к эльзасскому ресторанчику, чтобы подкрепиться. Надин Бонер взяла меня под руку.

– Как вам нравится наша американочка в фильме? – спросила она. – Талантлива, не правда ли?

– Исключительно, – поддакнул я.

– У нее это побочная работа, – пояснила Надин. – Подрабатывает, чтоб оплатить обучение в Сорбонне. Занимается на факультете сравнительной литературы. У американок крепкий характер, не то что у европейских девушек. Вы согласны?

– Не могу судить. Я всего лишь пару недель в Европе.

– Как, по-вашему, фильм будет иметь успех в Америке? – с некоторой тревогой спросила Надин.

– О, да.

– Боюсь лишь, что, может, слишком круто замешано, – продолжала Надин.

– Я бы не беспокоился об этом.

– Майлса это тоже не беспокоит, – сказала Надин, призывно пожав мне руку. – Вы знаете, он просто незаменимый человек на съемочной площадке. Улыбки у него для всех без исключения. Вам тоже надо побывать на съемках. Ах, как все работают! Дружно и сообща, не считаясь со временем, сверхурочно, никогда не жалуясь. Оплата, конечно, небольшая, но звезды у нас на процентах с прибылей. Так вы заглянете завтра? Мы будем снимать сцену, в которой Присцилла одета монахиней…

– У меня много дел в Париже. Я ужасно занят.

– Будем рады вам в любое время. Не стесняйтесь, пожалуйста.

– Благодарю вас, – поклонился я.

– Скажите, а цензура в Америке пропустит наш фильм? – опять тревожно спросила Надин.

– Полагаю, что пропустит. Насколько мне известно, сейчас все это разрешают. Не исключено, конечно, что кое-где местный шериф может и запретить, – говоря это, я чувствовал, что будь я сам шерифом, то приказал бы сжечь этот фильм, не считаясь с тем, законно это или нет. Но я не полицейский, а – нравится мне это или нет – один из соучастников грязного предприятия. Тон задают мои пятнадцать тысяч долларов. И я попытался небрежно продолжить наше деловое обсуждение:

– А как во Франции? Тут не будет препятствий?

– Во Франции ужасные порядки, – пожаловалась Надин, опять ни с того ни с сего пожимая мне руку. – Никогда не знаешь, как обернется. Выступит с воскресной проповедью какой-нибудь старый боров, и на другой день кинозалы погрузятся в темноту. Или, скажем, попадется на глаза жене президента или премьер-министра наша афиша… Вы и представить себе не можете, какая ограниченность у французов в вопросах искусства. К счастью, на следующей неделе обычно возникает какой-то новый скандал, и нас оставляют в покое. – Неожиданно она умолкла и выпустила мою руку. Отойдя на два шага, она оценивающе оглядела меня. – Сразу же видно, что вы отлично сложены, а?

– Много ходил на лыжах, – сказал я.

– У нас еще нет исполнителя на роль злодея, – сказала Надин. – Он появляется в двух весьма занятных сценках. В одной вдвоем с Присциллой, а в другой с ней и нубийкой одновременно. Вас это должно заинтересовать и очень позабавить.

– Вы очень любезны, мадам, – сказал я, – но если моя мать в Америке увидит меня в таких сценках… – Мне было стыдно приплетать к этому мою покойную мать, но казалось, что так можно быстрее отвертеться.

– У Присциллы тоже мать в Америке, – возразила Надин.

– Разные бывают матери. К тому же я единственный сын, – продолжал я. – Поверьте, мне бы хотелось помочь вам, но я в любой момент могу уехать из Парижа.

Надин досадливо пожала плечами.

– Одни беспокойства у меня с этим фильмом. Постоянно не хватает исполнителей. Одни и те же лица и одна и та же случка. А у вас обаяние потаенного секса, вроде как у молодого похотливого священника, этакая интригующая порочность. Невинная испорченность. Совершенно новый ракурс.

– Нет уж, как-нибудь в другой раз, – решительно отказался я.

– Но я еще займусь вами, – и Надин продемонстрировала свою хорошо заученную улыбку наивной школьницы.

От двух выпитых кружек пива бородатый критик, похоже, вдохновился и возбужденно затараторил с Надин по-французски.

– Филипп, – пожурила Надин, – говорите по-английски. У нас ведь гости.

– Но мы во Франции, – громко возмутился Филипп. – Почему бы им самим не перейти на французский?

– Потому что мы, англосаксы, прирожденные тупицы, – пояснила Лили. – К тому же, дорогуша, любому французу известно, что мы все недоучки.

– Он говорит по-английски замечательно, – сказала Надин. – Совершенно свободно. Он жил в Америке два года. В Голливуде. Печатал критические статьи в «Журнале кино».

– Вам понравилось в Голливуде? – полюбопытствовал Фабиан.

– Меня мутило от него.

– Но фильмы-то нравились?

– От них тоже мутило.

– А как насчет французских фильмов? – поинтересовалась Лили.

– Последний фильм, который произвел на меня впечатление, был «Бездыханный». – Филипп отхлебнул пива.

– Господи, да он вышел десять лет назад, – удивилась Лили.

– Даже больше, – невозмутимо произнес Филипп.

– Он такой педантичный, – пояснила Надин. – Щепетилен до мелочей…

– Сколько раз я тебе говорил, что это одно и то же? – напустился на нее Филипп.

– Много, много. Успокойся, пожалуйста. Кстати, он влюблен в Китай, – ни с того ни с сего добавила Надин.

– Вот как? – спросила Лили. – И китайские фильмы вам нравятся?

Похоже, она находила удовольствие в том, что подкалывала его.

– Я пока не видел ни одного китайского фильма, – ответил Филипп. – Но я непременно посмотрю, хотя бы пришлось ждать этого целых пять лет. Или даже десять.

Говорил он по-английски бегло, но с заметным акцентом. Глаза его блестели. По-моему, он был готов спорить с кем угодно и о чем угодно хоть на санскрите. А наткнись он вдруг на человека, готового во всем согласиться и не препираться, ему бы ничего не оставалось, как сдаться и покинуть поле боя.

– Послушайте, старина, – дружелюбно обратился к нему Фабиан. – Как вам понравилось наше творение?

– Merde. Дерьмо собачье.

– Да вы что? – Лили казалась изумленной.

– Филипп, – предостерегла Надин, – Присцилла понимает английский. Ты же не хочешь сказать, что она не справилась с ролью?

– Ничего, – пропела американка звонким сопрано. – Я никогда не принимала французов всерьез.

– Мы же в городе, где великий Расин представил «Федру», – напыщенно изрек критик, – где ушел из жизни Мольер, где Флоберу пришлось в суде отстаивать «Мадам Бовари», где бунтующие толпы высыпали на улицы после премьеры «Эрнани», где любили Гейне из-за того, что он творил на другом языке, и где нашел приют. Тургенев.

Борода Филиппа ходила ходуном от возбуждения, а фамилии великих людей он выговаривал с особым смаком.

– В мое время, – продолжал он, – были такие фильмы, что ими гордилась вся нация. «Большие иллюзии», «Рыжик», «Запретные игры». А как можно обсуждать то, что нам сегодня показали? Нагромождение нелепостей и безвкусицы, пошловатенькие попытки пробудить самые низменные чувства…

– Ты рассуждаешь, как пуританин, которого нашли в капусте, – оборвала его Надин. – Хотя мы наслышаны о твоих похождениях, можешь мне поверить.

Критик насупился и заказал еще пива.

– А что вы мне показали? – огрызнулся он. – Дюжину половых актов между этой американской пустышкой и марокканским красавчиком, который…

– Послушай, cheri, – вновь вмешалась Надин, – ты же всегда подписывал петиции против расизма.

– Ничего, Надин, – успокоила ее Присцилла. Она усердно поедала шарики мороженого в шоколаде. – Я привыкла не обращать внимания на болтовню французов.

Марокканец дружелюбно улыбнулся во весь рот. По-видимому, его знания английского не хватало на то, чтобы разобраться в тонкостях этой светской беседы.

– Или возьмите «Мейд ин Франс», сделано во Франции, – не унимался критик. – Написано во Франции, сочинено во Франции, нарисовано во Франции… Ты помнишь? – Он ткнул обвиняющим перстом в Надин. – А ведь я просил, чтобы ты помнила, что это значит для Франции. Славу! Гордость. Преданность прекрасному, искусству, высочайшим порывам души человеческой. А во что вы превратили марку «Мейд ин Франс»? В технику копуляции, податливость влагалища…

– Вы только послушайте, что он несет! – вскинулась Лили.

– Это все ваша англосаксонская вседозволенность, – продолжал Филипп, перегибаясь через стол к Лили. – Вот уже и ваша империя развалилась. Скоро и в Букингемском дворце бордель устроите.

– Послушайте, старина, – улыбнулся Майлс, – по-моему, вы отвлеклись.

– Черта с два я отвлекся, – вспыхнул Филипп. – Что вы имеете в виду?

– Изначальный замысел заключался в том, чтобы заработать доллар-другой, – пояснил Майлс. – То, что я слышал, мне кажется, нисколько не противоречит национальному духу французов.

– Деньги тут ни при чем. Это вовсе не национальный дух, а проявление капиталистического строя. Это разные вещи, месье.

– Хорошо, – добродушно согласился Фабиан, – не будем пока о деньгах. Но позвольте вам напомнить, что абсолютное большинство порнографических фильмов, в том числе самые откровенные, было произведено в Швеции и Дании, то есть в странах, по вашему определению, социалистических.

– Скандинавы! – презрительно фыркнул критик. – Устроили пародию на социализм. Чихал я на такой социализм.

– Да, с вами трудно договориться, Филипп, – вздохнул Фабиан.

– Просто я строг в терминологии, – ответил Филипп. – Для меня социализм – нечто совсем иное.

– Ну вот, сейчас опять вернемся к Китаю, – захныкала Надин.

– Но ведь не можем же мы все жить в Китае, пусть это и образец идеального общества, – возразил Фабиан. – Нравится нам или нет, но мы живем в обществе с другой историей, другими вкусами и потребностями…

– Плевать мне на общество, которому нужно такое дерьмо, что нам тут показали сегодня! – взорвался Филипп, но не забыл заказать себе еще пиво. Годам к сорока он станет пузатый, как бочонок, подумал я.

– Сегодня днем мы с моим молодым другом ходили в Лувр, – мягко заговорил Фабиан, кивнув в мою сторону. – А вчера я посетил «Же-де-Пом». Где хранятся импрессионисты.

– Спасибо, месье, я имею некоторое представление о парижских музеях, – едко произнес Филипп.

– Прошу прощения, – вкрадчиво ответил Фабиан. – Но скажите, месье, к работам, выставленным в этих музеях, вы тоже относитесь неодобрительно?

– Не ко всем, – неохотно признался Филипп. – Но к некоторым – да.

– Я имею в виду обнаженную натуру, изображения пылких объятий, мадонн с пышными бюстами, богинь, сулящих смертным плотские удовольствия, прелестных мальчиков, ангелочков, нагих принцесс… Вы противник всего этого?

– Не пойму, куда вы клоните, месье? – пробурчал Филипп, смахивая с бороды пену.

– А вот куда, – сказал Фабиан, воплощение терпения и доброжелательности. – Всю историю нашей цивилизации художники в той или иной форме создавали произведения на эротические сюжеты – возвышенные и игривые, грубоватые и целомудренные, непристойные и рассчитанные на самый взыскательный вкус… Всячески выражали свои сексуальные фантазии. Вчера, например, в «Же-де-Пом» я в десятый или в двадцатый раз любовался полотном Мане «Завтрак на траве». Помните? Две обнаженные пышнотелые женщины на траве в обществе двух полностью одетых джентльменов…

– Знаю я эту картину, знаю, – перебил Филипп скучающим тоном. – Продолжайте.

– Так вот, – проговорил Фабиан, – месье Мане вовсе не хотел, чтобы у зрителей сложилось впечатление законченности этого сюжета. В картине содержится намек на то, что происходило до изображенной сцены, а также на то, что может случиться потом. Такое, во всяком случае, у меня сложилось впечатление. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Понимаю, – сказал Филипп. – Но не совсем.

– Кто знает, – рассудил Фабиан, – будь у Мане побольше времени, возможно, он изобразил бы какие-то сценки, что предшествовали этому мирному, остановленному во времени мгновению, а также посвятил бы нас в то, чем закончился идиллический завтрак. Вполне вероятно, что эти сценки мало отличались бы от того, чем нас угостили на просмотре. Да, верно, Надин уступает Мане в таланте, спорить тут не приходится, да и наша прелестная малышка Присцилла, возможно, не так мила, как женщины на картине, но в целом, осмелюсь уверить, фильм Надин преследует те же благородные цели, что и полотно великого Мане…

– Браво! – вскричала Надин. – Не в бровь, а в глаз! Он и в самом деле вечно норовит затащить меня в кусты или трахнуть прямо на пляже. И не вздумай отпираться, Филипп. Помнишь, что ты отчебучил со мной прошлым летом? Я потом неделю вымывала песок из задницы.

– А я вовсе не отпираюсь, – неуклюже пробормотал Филипп.

– Секс, любовь, как угодно, – разглагольствовал Фабиан, – все это никогда не сводится к одной лишь нагой плоти, к удовлетворению страсти. Всегда должна примешиваться фантазия. Каждая эпоха таит для художника фантазию, загадку, которая поднимает простой акт любви на невероятную высоту. Вот и Надин попыталась внести свою скромную лепту, чтобы обогатить фантазии ваших современников. В наш мрачный, безрадостный и примитивный век ее не критиковать, а на руках носить надо.

– Да он хоть коню зубы заговорит, – восхищенно воскликнула Лили.

– Это точно, – поддакнул я, припомнив, как за считанные минуты Фабиан ухитрился превратить меня из врага в союзника. И вдруг я сообразил, что он, должно быть, разжалованный адвокат. Представляю, за что его могли разжаловать!

– Ничего, месье, – величественно произнес Филипп, – настанет день, когда мы поспорим с вами на моем родном языке. Дискутируя по-английски, я оказываюсь в ущемленном положении.

Критик поднялся.

– Завтра мне рано вставать. Расплатись по счету, Надин, а я возьму такси.

– Не беспокойся, Надин, – замахал руками Фабиан, хотя француженка, похоже, вовсе не собиралась последовать совету Филиппа. – Мы сами заплатим. – От меня не ускользнуло, что он употребил множественное число. – Спасибо за прекрасный вечер.

Мы встали, и Надин расцеловала Фабиана в обе щеки. Со мной попрощалась за руку. Я ощутил легкое разочарование. Что ей стоило поцеловать и меня? Интересно, как относится марокканец, сыгравший с ней в двух продолжительных и отнюдь не романтических сценах, к тому, что она уходит с другим? Впрочем, актеры есть актеры, подумал я. У них все не как у людей.

– А вы где живете? – спросил Фабиан мисс Дин.

– Неподалеку отсюда.

– Может, проводить вас…

– Нет, благодарю, я не иду домой, – ответила Присцилла. – У меня свидание с женихом. – Она протянула мне руку, которую я чиино пожал. – До свидания, – попрощалась она. И вдруг я ощутил в своей ладони скатанный бумажный шарик. Тут я впервые разглядел лицо молодой американки. Уголок ее рта был выпачкан шоколадом, но глаза отливали голубизной морской приливной волны, сулящей вынести на берег таинственные сокровища из пучины.

– До свидания, – сбивчиво пробормотал я ей вслед, сжимая в кулаке бумажку.

Мы вышли из эльзасского ресторанчика, распрощались со всеми, и втроем, Фабиан, Лили и я, прошлись немного пешком, вдыхая влажный воздух теплой февральской ночи в Париже.

Я сунул руку в карман, извлек комочек бумаги, развернул и увидел при свете уличного фонаря нацарапанный телефонный номер. Спрятав бумажку в карман, я поспешил вслед за Фабианом и Лили, которые успели отдалиться на несколько шагов.

– Ну как, Дуглас, хорошо в Париже? – спросил Фабиан.

– Н-да, бойкий был денек. Поучительный.

– Это только начало, – сказал Фабиан. – Многое еще ожидает вас впереди. Многое.

– Вы и в самом деле верите в ту галиматью, что несли там? – обратился я к Фабиану. – Насчет Надин, Мане и всего прочего?

Фабиан расхохотался.

– Вначале – нет, – сказал он. – Просто я завелся. Я всегда завожусь, когда французы начинают распинаться о Расине, Мольере и Викторе Гюго. А вот в конце я же сам себя убедил, что являюсь великим знатоком искусства.

– Надеюсь, вы не собираетесь поставить свое имя, вернее наши имена, в этом фильме? – с беспокойством спросил я.

– Нет, – горестно вздохнул Фабиан. – Так далеко мы не зайдем. Но нам нужно деловое название нашей компании. Не подскажете ли вы, Лили? Вы всегда были умницей.

– Компания «Туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно», – с усмешкой предложила Лили.

– Не будьте вульгарной, дорогая, – с важным видом произнес Фабиан. – Мы ведь хотим, чтобы о нашей картине появилась рецензия в «Таймс». Но обо всем этом мы еще трезво поразмыслим завтра. Кстати, Дуглас, надо идти баиньки. Завтра встаем в пять утра. Едем в Шантильи поглядеть пробежки.

– Какие пробежки? – удивился я. Не понимая, о чем идет речь, я подумал, что Шантильи – это особое место, где актеры порнографических фильмов, готовясь к съемкам, тренируются, дабы сохранить свою форму. Судя по тому, что мне пришлось увидеть, их работенка была связана с такой затратой физических сил, какая бывает у профессионального боксера после, по меньшей мере, десяти раундов боя на ринге.

– Пробежки нашей лошади, – объяснил Фабиан. – Когда мы вернулись из Лувра, я получил телеграмму. Кстати, вы довольны, что побывали в Лувре?

– Да, очень. Так что же о нашей лошади?

– Телеграмма пришла от моего друга из Кентукки. Каким-то образом он разузнал, что одна нога у нашей лошади не совсем в порядке. И пока воздерживается от ее покупки.

– Вот те на? – воскликнул я.

– Не волнуйтесь, дорогуша. Он хочет, чтобы прежде лошадка прилично выступила. После чего выложит деньги. Разве вы можете порицать его за это?

– Его-то нет, а вот вас следует.

– Мне кажется, Дуглас, что вы начинаете наши деловые взаимоотношения на ошибочной ноте, – обиженно заявил Фабиан. – Нам нужно переговорить с тренером и объяснить ему, как обстоят дела. Он верит в эту лошадь, очень верит. Но ему надо убедиться, что она уже вполне в форме, и тогда выставить ее в подходящем заезде. Хотя фамилия у тренера английская – Кумбс, но семья их давно, еще с начала прошлого столетия, живет в Шантильи. Кумбс прямо-таки маг и волшебник по части того, в каком именно заезде следует выпустить лошадь. Он выигрывал с такими безнадежными лошадьми, которые были годны разве для перевозки утиля. Во всяком случае, вам понравится в Шантильи. Ни один любитель конного спорта, приехавший в Париж, не упустит случая побывать там.

– Я не любитель лошадей, – поморщился я. – Не люблю и даже до смерти боюсь их.

Мы уже подошли к отелю, и Фабиан покровительственным тоном заметил:

– Ах, Дуглас, вам еще предстоит пройти долгий, долгий путь. – Он похлопал меня по плечу и заключил: – Но со мной вы пройдете. Ручаюсь, что пройдете.

Я поднялся к себе в номер, разделся, улегся в постель и посмотрел на телефон. Припомнив кое-какие сцены из сегодняшнего фильма, я вдруг понял, что спать мне вовсе не хочется. Спустившись в бар, я заказал виски с содовой. Сделав пару медленных глотков, я запустил руку в карман, выудил комочек бумаги, развернул перед собой на стойке бара и уставился на номер телефона Присциллы Дин.

– Есть у вас телефон? – спросил я бармена.

– Внизу, – буркнул он.

Я спустился, дал телефонистке номер, проследовал в указанную будку, снял трубку и поднес к уху. Через несколько мгновений услышал короткие гудки. Чуть подождал, потом повесил трубку. Видно, не судьба.

Вернувшись в бар, я расплатился за выпивку. Десять минут спустя я уже лежал в постели. В гордом одиночестве.

Имя у нашего скакуна было пышное – Полночная мечта. В еще не растаявшей утренней мгле мы стояли вместе с тренером Кумбсом на одной из дорожек в лесу Шантильи, следя за тем, как попарно и по трое галопировали на лошадях молоденькие жокеи. Семь часов холодного, зябкого утра. Ботинки и отвороты брюк были грязные и мокрые. Я ежился в своем стареньком пальтишке и чувствовал себя прескверно в сыром лесу, где капало с деревьев и пахло влажной листвой и конским потом. А Фабиан был в бриджах и сапогах для верховой езды, на плечи поверх клетчатой куртки он накинул короткий охотничий плащ, на голове плотно сидело ирландское кепи, росинки сверкали на его пышных усах. Причем он выглядел так, словно с давних пор владел конюшней чистокровных породистых лошадей, а часы рассвета – его самое любимое время дня.

Любой, впервые увидевший этого бравого молодца, сразу решил бы – такого ни один тренер не проведет.

Лили тоже оделась подобающим образом: ноги в высоких сапогах коричневой кожи, сверху – свободного покроя накидка с пояском, ни дать ни взять, амазонка в лесу. Придется, пожалуй, и мне позаботиться о своем гардеробе, если я намерен остаться в их компании, а я не представлял уже, как может быть иначе.

Тренер Кумбс низенький краснолицый старик с лукавым лицом, показал нам нашу лошадь. На мой взгляд, она ничем не отличалась от других такой же масти, с такими же горящими круглыми глазами и очень уж тонкими (того и гляди, переломятся) ногами.

– Хорош жеребчик. Очень хорош, – похвалил его Кумбс.

Тут всем нам пришлось нырнуть за деревья, потому что одна из лошадок вдруг стала пятиться прямо на нас, причем так быстро, словно бежала вперед.

– По утрам холодно, и они немного нервничают, – снисходительно объяснил Кумбс. – Этой кобылке всего два года. Вот она и играет.

Молодой жокей наконец справился с игривой лошадкой, и мы смогли выйти из-за деревьев.

– Как с надкостницей у нашего? – спросил у тренера Фабиан. Знаток живописи и скульптуры, водивший меня по Лувру, перевоплотился теперь в знатока конских статей.

– Не беспокойтесь, приятель, – уверенно ответил Кумбс. – Все будет в порядке. Он превосходно пойдет.

– Когда же он выступит на скачках? – впервые вмешался я.

– Ах, дружок, – тренер неопределенно покачал головой, – это совсем другой вопрос. Не станете же вы подталкивать его? Разве не видите, что он еще не совсем окреп?

– Пару недель добавочных тренировок не повредят, – заметил Фабиан.

– К тому же он, кажется, припадает немного на переднюю ногу, – сказала Лили.

– Ах, вы заметили, мадам, – сияя, улыбнулся ей Кумбс. – Но это у него скорее нервное. Под влиянием выстрелов на старте.

– Скажите, сколько же еще потребуется времени? – упрямо спросил я, вспомнив о шести тысячах, заплаченных за эту лошадь. – Две недели, три, месяц?

– Э, дружок, – тренер опять неопределенно покачал головой, – не люблю, когда меня вот так прижимают.

Не в моих правилах обнадеживать владельца, а затем разочаровывать его.

– Но все же хоть приблизительно можете сказать? – настаивал я.

Кумбс спокойно оглядел меня. Взгляд его маленьких серых глаз, окруженных частой сеткой морщин, вдруг стал строгим и холодным.

– Догадываться, конечно, могу. Но не стану. Он сам скажет мне, когда будет готов, – весело улыбнулся Кумбс, и лед в его глазах мгновенно растаял. – Что ж, мы уже достаточно посмотрели в это утро. Пойдемте перекусим. Прошу, мадам, – он галантно предложил Лили руку и зашагал с ней по тропинке, выходящей из леса.

– Будьте сдержанны с этими людьми, – понизив голос, сказал мне Фабиан, когда мы последовали за ними. – Они очень обидчивы. А этот – один из лучших в своем деле. Нам повезло, что мы имеем дело с ним. И пусть он сам все решает.

– Лошадь-то наша или нет? Наши шесть тысяч в ней?

– Не будем больше говорить об этом. Нас могут услышать. Ах, какой сегодня прекрасный день, – нарочито громко произнес Фабиан.

Мы вышли из леса, солнце уже пробивалось сквозь дымку, поблескивая на крупах лошадей, которые вереницей медленно тянулись обратно в конюшни.

– И это не трогает ваше сердце? – широко раскинув руки, с чувством воскликнул Фабиан. – Древняя славная земля, залитая яркими лучами солнца, дивные, изящные животные…

– А-а, одни слова, – перебил я.

– Я полон уверенности, – решительно подчеркнул Фабиан, – более того, берусь утверждать, что мы добьемся успеха. И не только вернем с лихвой шесть тысяч. Мы еще придем с вами в Шантильи и увидим здесь на тренировке десятка два наших собственных лошадей. Мы будем сидеть в ложе на ипподроме Лонгшан и глядеть, как наши скакуны гарцуют перед публикой. А пока ждите и дождетесь.

– Буду ждать, – с кислым лицом согласился я. Не хотелось признаваться, что мне самому нравится и эта сельская местность, и лошади, и осмотрительный старый тренер. Я не разделял жизнерадостных надежд Фабиана, но его мечты невольно увлекли меня.

Если спекуляция золотом и вкладывание огромных сумм в идиотские порнографические фильмы, в которых снимаются нимфоманки с американского Среднего Запада, обучающиеся литературе в Сорбонне, позволят мне хоть раз в месяц проводить такое сказочное утро, я готов буду последовать за Фабианом в преисподнюю.

В конце концов деньги, украденные мной, приносили вполне осязаемую пользу, думал я, глубоко вдыхая свежий деревенский воздух. В доме Кумбса нас провели в столовую, где стены были увешаны призовыми кубками и наградными значками прошлых лет. Перед тем как мы сели за стол вместе с полной, румяной хозяйкой, несколькими жокеями и их подружками, старик Кумбс налил нам по большой чарке кальвадоса. В столовой стоял смешанный запах кофе, бекона, конюшни и сапог. Этот мир был гораздо проще и сердечнее, я и не знал, что он сохранился и все еще существует где-то на земле.

Старик Кумбс подмигнул мне через стол и сказал:

– Ваш конь сам подскажет мне, когда захочет скакать!

В ответ я тоже подмигнул ему.


предыдущая глава | Ночной портье | cледующая глава