home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

Был уже конец дня, когда я приехал в Вашингтон. Памятники президентам, генералам, монументы правосудию и закону – весь этот сомнительный пантеон дорийско-американского стиля уже неясно вырисовывался в теплом южном тумане надвигавшихся сумерек. Казалось, что Скрантон, откуда я приехал, был совсем в другом климате, в другой стране, в другой цивилизации.

Улицы столицы были почти пусты, лишь отдельные прохожие неторопливо брели в мягких сумерках. Как объяснил мне вчера при встрече школьный друг Джереми Хейл, Вашингтон лучше всего выглядит в конце недели, когда останавливаются жернова в правительственной машине. Со второй половины дня в пятницу и до утра понедельника в столице вполне возможно веровать в ценности и благолепие демократии:

В отеле не было для меня ни писем, ни каких-либо иных посланий. Я поднялся к себе в номер и позвонил домой Хейлу. Мне ответил чистый, как колокольчик, детский голосок, и я вдруг остро пожалел, что у меня нет ребенка, который бы вот так звонко, с чувством воскликнул: «Папа, тебя к телефону».

– Ну как, игра состоится? – спросил я Хейла.

– О, ты вернулся. Очень хорошо. В восемь заеду за тобой.

В моем распоряжении, следовательно, было около трех часов, и у меня мелькнула мысль, не позвонить ли на квартиру Эвелин и узнать, кто из женщин дома. Однако пришлось бы предупредить, что смогу побыть лишь пару часов. Нет, я не из того сорта мужчин и никогда не стану таким. Пусть мне будет хуже.

Побрившись, я роскошно разлегся в горячей ванне, перебирая в уме сплошные удачи последних дней. Надо же, такое везение! «Карл украл у Клары кораллы, а Клара украла у Карла кларнет», – громко и без запинки произнес я в наполненной паром ванной комнате. За последние пять суток я ни разу не заикался. Я просто чувствовал себя, как калека, отбросивший прочь костыли и весело заплясавший после купания в чудодейственном источнике Лурда. А потом еще эти деньги, что хранятся в подвале нью-йоркского банка. Вновь и вновь представлял я себе многообещающие пачки долларов, покоившиеся в моем стальном ящичке. Затем ночка с этой Эвелин Коутс… Выходит, не зря помер тот старик в коридоре «Святого Августина».

Я вышел из ванны отдохнувшим и свежим, тщательно оделся и спустился в ресторан, где пообедал без капли вина ввиду предстоящей серьезной игры в покер.

Когда Хейл заехал за мной, я еще раз пощупал серебряный доллар, чтобы убедиться, что он у меня в кармане. Вы, быть может, и знаете игрока, из живых или умерших, который не был бы суеверным, а я лично никогда и не слыхал о таком.

Не знаю, помог ли в данном случае мой серебряный талисман, но мы не разбились чудом – так безрассудно мчался Хейл по дороге в Джорджтаун, где еженедельно по субботам собирались в местном отеле для игры в покер. На одном перекрестке, который он проскочил по красному сигналу, послышался дикий визг тормозов встречной машины, резко свернувшей в сторону, чтобы избежать столкновения. Из нее по нашему адресу (непонятно почему) заорали: «Проклятые черномазые!»

А ведь, учась в колледже, Хейл слыл осторожным водителем.

– Прости, Дуг, – извинился он. – Почему-то в субботний вечер все как с цепи срываются.

Я промолчал, но про себя подумал, что выбрал для игры не самую спокойную компанию.

В небольшой укромной комнате стоял круглый солидный стол, покрытый зеленым сукном. На буфете – батарея бутылок, лед, рюмки и стаканы. Словом, обстановка карточного клуба, вплоть до яркого освещения. С некоторым нетерпением предвкушал я предстоящую игру. Когда мы вошли, в комнате находилось трое мужчин и женщина, которая стояла спиной к нам, приготовляя себе коктейль. Хейл представил меня мужчинам. Как я позднее узнал, один из них был весьма известный журналист, другой – конгрессмен от штата Нью-Йорк, походивший на кроткого седовласого Гардинга, бывшего президента, в котором не было ничего президентского. И, наконец, третий был довольно молодой адвокат по фамилии Бенсон, служивший в министерстве обороны. Еще никогда в жизни мне не доводилось знакомиться ни с известным журналистом, ни с конгрессменом. Поднимаюсь ли я вверх по социальной шкале или спускаюсь вниз?

Когда женщина обернулась, чтобы поздороваться с нами, я не удивился, увидев Эвелин Коутс.

– Мы уже знакомы, – сдержанно, без улыбки, заметила она, когда Хейл хотел представить меня. – Я знаю мистера Граймса. Познакомилась с ним у вас же в доме, Джерри.

– У меня, должно быть, совсем отшибло память, – обронил Хейл. Он казался расстроенным и, как в лихорадке, то и дело нервно потирал подбородок. Про себя я решил, что в этот вечер он, наверное, взвинтится и проиграет.

Эвелин была в свободном бежевом свитере и темно-синих в обтяжку брюках. В детстве она, видимо, была из тех девчонок, что с мальчишками играют в футбол. Когда мы уселись за стол и стали отсчитывать фишки, только она одна села со стаканчиком в руке. Привычным движением разложила перед собой столбики фишек.

– Эвелин! – крикнул через стол Бенсон, когда конгрессмен начал сдавать карты. – Будьте хоть сегодня милосердны к нам!

– Без гнева и пристрастия, – ответила она латинской поговоркой.

Как я заметил, этот адвокат, поддразнивая, все приставал к ней. Мне не нравился его хорошо поставленный самоуверенный голос. Но, взяв в руки карты, я выкинул все прочее из головы.

К игре все относились весьма серьезно, играли почти в полном молчании, перебрасываясь короткими замечаниями в промежутках между сдачей карт, Хейл говорил мне, что игра обычно умеренная, никто за вечер не проигрывал больше тысячи долларов. Если бы у него не было богатой жены, то вряд ли он назвал бы такую игру умеренной.

Было заметно, что Эвелин ловкий и искусный игрок, настойчивый и неожиданный в своих решениях. На очень маленькой карте, всего две восьмерки, она сорвала большой банк. В иные времена о ней бы сказали, что она играет по-мужски, как заправский картежник. Выигрывала она или проигрывала, выражение ее лица не менялось, оставаясь всегда холодным и деловитым. Когда я сейчас посматривал на нее, мне было даже трудно представить себе, что лежал с ней в постели.

На незначительном «стрите»[4] я снял самый большой банк за весь вечер. У меня прежде никогда не было столько денег за спиной, потому теперь я играл спокойно и уверенно, не рисковал без оснований, а в сомнительных положениях по большей части пасовал.

Известный журналист и конгрессмен, предупредил меня Хейл, были мальчиками для битья. Играли они столь азартно и эмоционально, что проигрывали почти в каждой сдаче. Я невольно засомневался в их профессиональных качествах. Во всяком случае, доверие к репортажам журналиста у меня теперь точно подорвано, а конгрессмена я бы с удовольствием лишил законодательного голоса.

Обстановка была дружеская, и даже проигравшие добродушно переносили свои потери. После трехлетнего перерыва я играл с удовольствием, которое несколько отравляло поведение Эвелин. Я ожидал уловить с ее стороны какой-нибудь скрытый знак, мимолетный выразительный взгляд, улыбку, но она даже и бровью не повела. Меня уязвляло ее поведение, но я не позволил, чтобы это как-то отразилось на моей игре, и был вдвойне доволен, когда однажды побил ее карту и снял банк.

К двум часам ночи, когда закончили игру, лишь Эвелин и я были в выигрыше. Пока конгрессмен как банкомет вел подсчеты, я благодарно нащупал в кармане свой серебряный доллар.

Официант внес закуски, и все занялись ими в ожидании окончательных расчетов. Приятно, подумалось мне, каждую неделю встречаться в такой комнате, в кругу одних и тех же друзей, зная назубок их телефоны, адреса, манеры и шутки. В какой-то момент я даже готов был предложить приехать сюда на следующей неделе, чтобы дать им возможность отыграться. Что ж, может, стоит пустить корни за карточным столом в такой защитной среде, как правительственные чиновники? Смогу ли я тут быстро обосноваться? Если бы Эвелин Коутс хотя бы улыбнулась мне в эту минуту, я бы, очевидно, объявил о своем приезде на следующей неделе. Но она даже не взглянула в мою сторону.

Чтобы дать ей возможность сказать мне несколько слов в сторонке, я подошел к окну в дальнем конце комнаты и открыл его под предлогом, что жарко, накурено и очень душно. И опять-таки она не обратила никакого внимания на меня.

Вот сука, подумал я, но ты не дождешься, чтобы я позвонил тебе, когда вернусь в отель. Я представил себе в ее квартире этого адвоката с бледным одутловатым лицом. Звонит телефон, и она с довольной улыбкой небрежно замечает: «Черт с ним, пусть звонит», отлично зная, кто это может звонить. Я не был настойчив и тверд с женщинами. Ни с одной женщиной, если честно признаться. Потому, вероятно, я решил с шумом захлопнуть окно, чтобы она взглянула в мою сторону и вспомнила о моем присутствии.

Между тем известный журналист и конгрессмен затеяли долгий спор о политической жизни Вашингтона. Журналист обвинял президента в том, что тот пытается уничтожить американскую прессу, увеличивая почтовую оплату, чтобы привести к банкротству журналы и газеты, сажает в тюрьму репортеров, отказывающихся раскрыть источники информации, угрожает лишить льгот теле– и радиостанции, передающие материалы, неприятные правительству, – словом, все это я читал, когда мне изредка попадались на глаза его статьи. Даже я, редко читавший газеты, был сыт по горло всеми этими высказываниями, но мне было интересно, как вот эти люди, со всех сторон теснимые противоречивыми аргументами, все же умудряются голосовать за что-нибудь или против чего-нибудь. Конгрессмен, не поднимая глаз, продолжал усердно, у него даже лоб вспотел, сыпать пустыми словами. Он был любезен и приветлив в споре и, полагаю, голосовал, как ему указывали, постоянно сообразуясь с партийными инструкциями на каждых выборах. По его высказываниям трудно было определить, республиканец ли он; демократ или последователь Мао.

Когда Эвелин заговорила об Уотергейтском деле, сказав, что это грозит серьезными последствиями для президента, известный журналист тут же перебил ее:

– Чепуха, не таков этот человек. Он очень ловок, и, запомните мои слова, все будет шито-крыто. Если, скажем, в мае вы заговорите об этом деле, то все спросят: «Уотергейт? А что это?» Поверьте мне, – подчеркнуто произнес он с уверенностью человека, привыкшего, что его всегда внимательно слушают, – мы открыто идем к фашизму. – Произнося свои тирады, он жевал сандвич, запивая шотландским виски. – Технократы подготовили почву для этого. И меня не удивит, если сами они останутся в стороне. Однажды утром мы проснемся и увидим танки на Пенсильвания-авеню и пулеметы на крышах домов.

Вот этого предсказания не было ни в одной из его статей, которые я читал. Что ж, приезжайте в Вашингтон, чтобы услышать подлинно достоверные, жутко секретные пророчества.

На адвоката из Пентагона все эти обвинения, как видно, не производили никакого впечатления. Это был весьма спокойный, даже невозмутимо добродушный, очень гибкий и компанейский человек.

– Возможно, это не так уж и плохо, – сказал он. – Наша пресса стала совсем безответственной. Из-за нее мы проиграли войну в Азии. Она подбивает народ против президента, вице-президента, относится с презрением ко всем властям, что делает все более и более невозможным управление страной. Быть может, следует передать технократам, как вы их называете, контроль на несколько лет, и это будет лучший выход для нашей страны.

– О, наш Джек правоверный, – вмешалась Эвелин. – Голос Пентагона. Какая ерунда!

– Если бы вы видели документы, их день за днем кладут мне на письменный стол, вы бы не назвали мои слова ерундой.

– Мистер Граймс, – повернулась ко мне Эвелин с холодной улыбкой, – вы не варитесь в нашем вашингтонском месиве. Вы представляете здесь неиспорченный американский народ. Позвольте же нам услышать из ваших уст простую мудрость масс…

– Эвелин, – остановил ее Хейл, как видно, хотевший сказать: «Он же наш гость».

Я с раздражением взглянул на нее, недовольный тем, что она провоцирует меня, испытывает в своих не совсем невинных целях.

– Неиспорченный представитель считает, что эти разговоры – просто дерьмо собачье. – Я вспомнил при этом, как она сидела голая в темноте на краю постели со стаканчиком виски в руках и говорила мне, что все в Вашингтоне актеры, играющие положенные им роли. – Вы люди несерьезные. Для вас это лишь игра. А вот для неиспорченных, как вам было угодно назвать их, это уже не игра, а сама жизнь, и налоги, и всякие другие тяготы, которые для вас не существуют. Ваши разногласия значат не больше, чем цвет формы у бейсбольных команд. Он нужен только для того, чтобы знать, какая из команд ведет в счете. А по существу, все вы играете одну и ту же игру. – Я сам внутренне удивлялся тому, что говорил им, ибо никогда прежде не высказывал ничего подобного. – Если вас переманят в другую команду, то вы сбрасываете с себя прежнюю форму и облачаетесь в новую, пытаясь подняться повыше.

– Позвольте задать вам вопрос, Граймс, – учтиво обратился адвокат. – Вы голосовали на последних выборах?

– Да, сделал такую глупость. Но не намерен повторить ее снова. Это занятие недостойно взрослого человека.

– Простите меня, друзья, – вмешалась Эвелин. – Вот уж никак не думала, что среди нас такой простодушный политический философ.

– Я вовсе не полностью против того, что им было сказано, – заметил адвокат. – Но мне непонятно, почему уж так плохо быть верным своей команде. Если она впереди, конечно, – засмеявшись, добавил он, довольный своей шуткой.

В этот момент конгрессмен поднял голову, оторвавшись от своих подсчетов. Если он слышал что-нибудь из того, о чем сейчас говорилось, то не подавал виду.

Да и вряд ли вообще вникал в споры на подобные темы в последние десять лет.

– Итак, все точно подсчитано. Эвелин выиграла триста пятьдесят пять долларов пятьдесят центов. Мистер Граймс – тысячу двести семь долларов. Прошу вынуть чековые книжки.

Проигравшие выписывали чеки, сопровождая это обычными шутками, особенно в адрес Хейла, который привел игрока, обчистившего их. Но никто не проронил больше ни слова о том, что говорилось только что о нашем житье-бытье.

Засовывая чеки в бумажник, я старался выглядеть как можно более невозмутимым. Мы вышли гурьбой, беспорядочно толклись, прощаясь с конгрессменом и известным журналистом, которые вместе уселись в такси. Адвокат взял Эвелин под руку, говоря, что им по пути и он довезет ее. Хейл уже сел в машину, а я задержался на минутку, глядя, как адвокат с Эвелин отъезжали со стоянки. До меня донесся ее низкий грудной смех, когда они исчезали в темноте улицы.

Хейл молча вел машину Когда мы остановились на перекрестке у светофора, он спросил:

– Как долго ты пробудешь у нас?

– Пока получу паспорт.

– Затем куда?

– Погляжу по карте. Куда-нибудь в Европу.

Сменился красный сигнал светофора, и Хейл резко рванул вперед машину.

– Боже мой, – с надрывом произнес он, – как бы я хотел уехать с тобой. Уехать куда глаза глядят. – Говорил он, словно узник, завидующий человеку на свободе. – Наша столица – сплошное болото. Взять хотя бы Бенсона, этого ничтожного сладкоречивого ублюдка из Пентагона, который был сегодня с нами. Ты счастлив, что не на службе у правительства.

– О чем ты говоришь? – спросил я, действительно озадаченный его словами.

– Если бы ты состоял на службе и кто-либо из сослуживцев слышал твои излияния сегодня вечером, а потом настучал на тебя начальству…

– Ты имеешь в виду то, что я говорил о партиях и голосовании? – спросил я, стараясь придать своему вопросу иронический смысл, хотя на самом деле был несколько обеспокоен. – Так то была шутка. Или, во всяком случае, говорилось несерьезно.

– Не шути в этом городе, дружок, – мрачно заметил Хейл. – И уж, по крайней мере, с этими людьми. Они таких шуток не понимают.

– А я уж хотел было остаться и прийти в следующую субботу.

– Не надо. Уезжай как можно быстрее. Я и сам готов уехать хоть к черту на рога.

– Мне, конечно, неведомо, как работает ваш департамент, но почему ты не можешь попросить, чтобы тебя перевели куда-нибудь в другое место?

– Просить-то я могу, – сказал Хейл, разминая сигарету, – и, наверное, попрошу. Но на службе меня считают ненадежным. И в оба присматривают за мной круглые сутки.

– Ты ненадежный? Вот уж никогда бы не подумал.

– Два года я находился в Таиланде. Отправил оттуда пару докладов по не совсем надлежащим каналам. – Он горько рассмеялся. – Ну, и меня вежливо убрали. Дали прекрасное место в департаменте с красивой секретаршей, даже увеличили жалованье. Со мной обошлись любезно лишь благодаря моему проклятому тестю. Но урок был ясен, и я запомнил его. Будь пай-мальчиком, а не то… – Он снова хрипло рассмеялся. – И подумать только, что я когда-то праздновал свое поступление на дипломатическую службу. А служба оказалась такой бессмысленной. Те доклады, что я составляю… Я похлопываю себя по плечу, словно отважного правдоискателя, смелого глашатая истины. Да разве на страницах моих докладов не то же самое, что найдешь в каждой нашей газете? – Он со злостью смял сигарету и выбросил ее. – Мы живем в век адвокатов-ловкачей Бенсонов, которые от рождения приучены подниматься по сточным канавам. Хочу откровенно признаться в том, что временами происходит со мной. Бывают дни, когда у меня такое ощущение, словно я весь в дерьме. Я чищу зубы, полощу рот, моюсь, но ничто не помогает.

– Мне-то казалось, что ты живешь замечательно.

– Прикидываюсь, – тоскливо признался Хейл. – Должен прикидываться. А на самом деле я безупречно одетый лжец. У нас правительство лжецов, и у каждого из нас вдоволь практики. Вот и я, счастливый государственный чиновник, муж, зять, счастливый отец двух детей… Ах, для чего я говорю об этом? У тебя, наверно, достаточно и своих неприятностей.

– Но если тебе так плохо и служба совсем не по душе, то почему ты не уйдешь? Не займешься чем-нибудь другим?

– Чем? Продавать галстуки?

– Ну, может, и что-нибудь дельное подвернется, – бодро возразил я, не упомянув все же о свободном сейчас месте ночного портье в Нью-Йорке. – Уйди, осмотрись несколько месяцев и найдешь.

– Пойми, что я без гроша. Ты судишь по тому, как мы живем. Моего жалованья едва хватает, чтобы покрыть половину расходов. Остальное подбрасывает мой праведный тесть. Его чуть удар не хватил, когда меня отозвали из Азии. А если я только заикнусь об уходе со службы, он прогонит меня и заберет к себе мою жену и детей… Ах, давай оставим это. – Он сбавил скорость, и мы поехали совсем медленно, как если бы он желал оттянуть возвращение домой, где опять столкнешься лицом к лицу с неурядицами семейной жизни, служебной карьеры и отношений с тестем.

– Послушай, Дуг, – сказал он, когда мы уже подъезжали к отелю, где я остановился, – окажи мне одну услугу.

– Пожалуйста, – кивнул я, подумав про себя, что после его признаний мне не следует, если это не вызывается особой необходимостью, влезать в дела моего старого школьного друга Джереми Хейла.

– Приходи завтра ко мне на обед, – продолжал он, – и заговори при жене о лыжных прогулках. Скажи, что в начале следующего месяца собираешься отправиться в Вермонт, чтобы походить там на лыжах, и зовешь меня с собой.

– Но меня же здесь не будет.

– Это неважно, – нетерпеливо заметил он. – Только скажи жене, что ты зовешь меня. Придет время, и я смогу уехать.

– Тебе нужен предлог, чтобы уехать одному?

– Не совсем так. Это более сложно. Есть одна девушка…

– Ого!

– Вот тебе и «ого», – он принужденно засмеялся. – Не похоже на меня, не так ли? – заносчиво спросил он.

– Откровенно говоря, нет.

– И в самом деле. Это впервые со времени женитьбы. И не думал и не гадал, что такое случится. А вот случилось, и я просто голову потерял. Мы там и сям встречаемся украдкой, иногда на несколько минут, на какой-нибудь час. Это мучит, изводит нас, особенно в этом городе, где все, словно ищейки, следят друг за другом. Нас же все время тянет побыть вместе. Бог знает, что сделает моя жена, если ей кто-нибудь расскажет. Клянусь, не хочу, чтобы она узнала, но в конце концов это случится. Я сам могу не сдержаться и открыться во всем. Мне не с кем по душам поговорить здесь. У меня постоянно камень на сердце. Никогда и не думал, что так полюблю. И знаешь, кто она…

Я насторожился в предчувствии, что могу услышать имя Эвелин Коутс.

– Моя секретарша. Мелани Шварц.

– Можно понять тебя. Она красавица.

– Она больше чем красавица. И вот что я тебе скажу, Дуг. Если так будет продолжаться, я не знаю, до чего это доведет меня. Мы уедем вместе из города на неделю, на две, хотя бы на ночь… Но мы уедем… Я женат уже десять лет и не хочу разводиться. Не хочу… О черт, почему я втягиваю тебя в мои дела!

– Так я приду завтра к обеду.

Хейл ничего не ответил и остановил машину перед отелем.

– Приезжай к семи часам, – наконец сказал он, когда я уже выходил из машины.

Поднимаясь затем в лифте, я подумал, что Вашингтон недалеко ушел от Скрантона.

Ложась спать, я избегал глядеть на телефон. Прошло довольно много времени, пока заснул. Должно быть, все ожидал телефонного звонка. Но звонка не было.

Не знаю, разбудил ли меня звонок или я проснулся еще до него. Мне снился ужасно тяжелый сумбурный сон. Я уходил от каких-то невидимых, таинственных преследователей, бежал по темному дремучему лесу, потом вдруг оказался на виду среди развалин домов, освещенный ярким солнечным светом, и был рад, что проснулся.

Звонил Хейл.

– Я не разбудил тебя? – спросил он.

– Нет.

– Придется, знаешь, отменить сегодняшний обед. Жена говорит, что мы приглашены в гости, – с небрежной невозмутимостью сообщил он.

– Что ж, ладно, – ответил я, стараясь не показать, что весьма доволен.

– Кроме того, я говорил с той особой… – дальше нельзя было разобрать из-за возникшего шума.

– Что за шум? – крикнул я, тут же вспомнив, что он рассказывал мне о подслушивании телефонных разговоров в Вашингтоне.

– Я с детьми в зоопарке. А это лев рычит. Присоединяйся к нам.

– Как-нибудь в другой раз, Джерри, – уклонился я. – Я еще не одет. – После его вчерашних признаний меня вовсе не привлекала возможность лицезреть его в роли преданного отца, посвятившего детям свое воскресное утро. Я плохо разбирался в семейных делах, но уж никак не хотел быть пособником в обмане детей.

– Так приходи завтра с утра ко мне на работу и не забудь захватить свидетельство о рождении.

– Нет, не забуду.

Тут лев снова заревел, и я повесил трубку. Я уже стоял под душем, когда телефон зазвонил опять. Мокрый, намыленный, я вылез из ванны и схватил трубку.

– Ждала, сколько смогла, – послышался в трубке голос Эвелин. По телефону он звучал ниже обычного. – Сейчас ухожу из дому. Мог бы и позвонить вчера после игры или хотя бы сегодня утром, – в ее словах сквозило раздражение уязвленной самонадеянности.

– А мне как-то и в голову не пришло, – невинным тоном солгал я, откидываясь назад, чтобы вода с меня не капала на постель. – Кроме того, тебя вчера как будто подхватили.

– Что ты сейчас делаешь? – спросила она, пропустив мимо ушей мое замечание.

– Принимаю душ, – ответил я, чувствуя, что мне становится все трудней разговаривать с ней. С мокрой головы холодные капли воды стекали по спине, мыльная пена щипала глаза.

– Как ты отменно учтив, – засмеялась она. – Выскакиваешь из-под душа к телефону. Ты, верно, почувствовал, что это я звоню?

– Возможно, меня осенила такая мысль.

– Могу я пригласить тебя отобедать со мной?

Я недолго колебался с ответом. Так или иначе, а ничего лучшего, чем бы занять свой сегодняшний день, у меня не было, и я согласился.

– Встретимся в «Трейдер Вике», – предложила она. – Это полинезийский ресторанчик в «Мэйфлауере». Там приятный полумрак, который скроет круги под моими глазами после бессонной ночи. В час удобно?

– Вполне, – сказал я и чихнул. Эвелин прыснула.

– Иди, домывайся, – сказала она, – только не забудь потом вытереться досуха. А то перезаразишь потом наших республиканцев.

Повесив трубку, я снова чихнул. В ванную возвратился на ощупь – глаза немилосердно саднило из-за чертового мыла. Хорошо, что в ресторанчике полумрак, подумал я. Хоть глаза отдохнут. Почему-то во мне засело ощущение, что при встречах с Эвелин Коутс мне лучше быть в форме.

Мы кончали обедать в тускло освещенном зале, официант, не то китаец, не то малаец или таитянин, уже наливал нам в кофе светившийся синим пламенем ром, когда Эвелин вдруг сказала:

– Граймс, ты производишь впечатление человека, который что-то скрывает.

Ее замечание крайне удивило меня. До этого наша беседа была почти совершенно безличной. Мы говорили о еде, о винах (без какого-либо видимого эффекта она выпила три большие рюмки крепкого рома), о вчерашней игре в покер (хвалила мою манеру игры, а я, в свою очередь, ее), о различных слоях вашингтонского общества – словом, журчало то изящное суесловие, которым приветливая и словоохотливая женщина занимает в течение часа приехавшего издалека собеседника. Я обратил внимание, что одета она со вкусом. На ней был свободного покроя костюм из твида и простая голубая блузка с высоким воротом. Ее светлые волосы свободно ниспадали на спину и были по-девичьи перехвачены голубой лентой. Сам я больше помалкивал, не подавая виду, что меня весьма занимает, почему она захотела встретиться со мной. С ее стороны не было ни малейшего намека на ту ночь, что она провела со мной, и я также решил первым не упоминать об этом.

– Да, что-то безусловно скрываешь, – повторила она.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – пожал я плечами, избегая, однако, встретиться, с ней взглядом.

– Не сомневаюсь, что я права, – продолжала она. – Вижу тебя в третий раз и не имею ни малейшего представления о том, откуда ты, куда собираешься, что делаешь в Вашингтоне, чем вообще занимаешься и почему не позвонил мне вчера ночью. – Она наигранно улыбнулась и выпила. – Любой другой мужчина, с кем бы я встретилась три раза на неделе, уже поведал бы мне всю свою биографию. И какими важными делами он занимался, и сколько купил акций, и с какими влиятельными лицами связан, и какие у него отношения с женой…

– Я не женат.

– Прекрасно! – воскликнула она. – Один факт у меня в руках. Поверь, я не собираю сведения о тебе и не докапываюсь до чего-нибудь. Меня лишь занимает, почему внезапно ты оказался вынужден что-то скрывать. Пожалуйста, не признавайся, в чем тут дело, – она вытянула руку, как бы желая остановить меня. – Это может оказаться значительно менее интересным, чем я думаю. Просто скучным. Но об одном мне бы хотелось спросить тебя, если ты не возражаешь.

– Пожалуйста, – коротко кивнул я.

– Ты останешься в Вашингтоне?

– Нет.

– Говорят, ты уезжаешь за границу.

– При случае.

– Как это понять?

– Уеду скоро. Может, на этой неделе.

– И будешь в Риме?

– Наверное.

– Ты готов оказать мне услугу?

– Если смогу.

Она пристально поглядела на меня, в раздумье постукивая пальцем по столу и, вероятно, принимая решение.

– На службе, – начала она, – мне пришлось ознакомиться с некоторыми секретными документами, представляющими особый интерес. Я взяла на себя смелость снять с них ксерокопии. У нас в Вашингтоне ксерокс сейчас тайное оружие. Никто на службе не может чувствовать себя в полной безопасности. На всякий случай мне удалось собрать небольшую подборку записей весьма деликатных переговоров, которые смогут оказаться когда-нибудь очень полезными для меня и для моего друга, очень близкого и верного друга. Мы всегда заодно с ним, и мне бы хотелось предостеречь и его. Он теперь в нашем посольстве в Риме. Так вот, мне нужно надежным образом переслать ему некоторые бумаги, очень важные как для меня, так и для него. Почте я, конечно, не доверяю. Мой друг говорил мне, что адресованные ему письма просматриваются и у нас тут, и у него в посольстве. Не гляди на меня так удивленно. Проживешь в нашем городе с мое… – она остановилась, не закончив, но выразительно кивнув головой. – Я никому, ни одной душе здесь не доверяю. Но люди тем не менее говорят, напряжение растет, письма, как я сказала, вскрываются, телефонные разговоры подслушиваются… Полагаю, твой друг Джереми Хейл был откровенен с тобой…

– Да, кое о чем рассказывал. А мне, ты думаешь, можно доверять?

– Можно, – твердо, почти вызывающе произнесла она. – Прежде всего, ты не вашингтонец. А если что и скрываешь, то, очевидно, сугубо личное, не так ли?

– Пока оставим это.

– Ладно, – кивнула она, мило улыбнувшись. – Но если так, то почему бы тебе не выполнить небольшое поручение? Отнимет оно у тебя не более получаса, так что давай больше не будем обсуждать. – Она нагнулась и достала из легкого кожаного чемоданчика, стоявшего у ее ног под столом, довольно плотный конверт, запечатанный тонкой липкой лентой. Бросив конверт на стол, она прихлопнула его ладонью. – Как видишь, не займет много места.

– Но я не знаю, как скоро буду в Риме.

– Это не спешно, – пояснила она, подтолкнув конверт ко мне. – В любое время до мая месяца.

На конверте не было ни имени, ни адреса получателя. Эвелин вынула записную книжку и карандашик с золотым ободком.

– Вот адрес и номер телефона моего друга, – сказала она, вырвав листок из записной книжки. – Звони ему домой. Я бы не хотела, чтобы ты передал это в посольстве. Уверена, что мой друг тебе понравится. Он знает многих в Риме и может познакомить тебя с интересными людьми. И я буду весьма благодарна, если ты черкнешь мне несколько строк, сообщив о встрече с ним.

– Хорошо, напишу, – пообещал я.

– Вот прелестный мальчик, – воскликнула она, сунув мне в руки конверт. – Судя по всему, ты бы не прочь время от времени встречаться со мной, верно?

– Совершенно верно.

– И кто знает… – продолжала она. – Если я буду знать, где ты, то и окажусь с тобой на время отпуска.

То была явная выдумка, и мы оба так и понимали. Но в этом было и нечто большее для меня. Я уезжал за границу, чтобы затеряться там. Брату я пообещал, что иногда буду сообщать о себе, но он не должен был знать, где я нахожусь. Глядя сейчас через стол на сидящую передо мной загадочную, соблазнительную женщину, я вдруг ощутил, что не хочу полностью затеряться, порвать все связи с Америкой, не знать никого в родной стране, кто бы мог, на худой конец, поздравить меня с днем рождения или попросить у меня взаймы сто долларов.

– Если у тебя возникнет искушение вскрыть конверт и заглянуть в него, – с улыбкой сказала Эвелин, – то что ж, пожалуйста. Разумеется, я бы этого не хотела. Заверяю тебя, там нет ничего, что представляло бы хоть малейший интерес для тебя.

Я положил конверт во внутренний карман. Меня связывало с ней лишь воспоминание об одной ночи, что и она понимала. Другой вопрос – насколько она привязалась ко мне.

– Конверт будет в целости, – заверил я.

– Я была уверена, что могу положиться на тебя, Граймс, – сказала она.

– При следующей встрече называй меня, пожалуйста, просто по имени.

– Хорошо, – пообещала она и взглянула на часы. – Допивай кофе, я расплачусь, и мы пойдем. У меня назначено свидание в Вирджинии.

– Ну-у, – протянул я, стараясь особенно не выдавать своего разочарования, – а я-то считал, что мы вместе проведем весь этот день.

– Нет, сегодня не выйдет. Если ты томишься одиночеством, позвони моей товарке по квартире. Она сегодня свободна, и ты ей нравишься.

Меня ошарашила циничность ее предложения, и я был рад тому, что в зале полутемно и она не заметит, что я краснею.

– Ты своим любовникам предоставляешь для утех и свою квартиру?

– Как я уже говорила, ты вовсе не мой любовник, – невозмутимо ответила она. Потом подозвала официанта и расплатилась по счету.

Я не позвонил Бренде, ее товарке по квартире. По некоторым причинам, которые и не пытался точно уяснить, решил, что не доставлю Эвелин такого необычного удовлетворения.

День провел, бродя по Вашингтону. Теперь, когда я знал, по крайней мере отчасти, что скрывается за вздымавшимися вверх колоннами массивных зданий, подражавших архитектуре древнегреческих храмов, они не производили на меня прежнего впечатления. Совсем как Древний Рим перед нашествием готов, подумал я. У меня мелькнула мысль о том, что я, возможно, уж никогда больше не буду голосовать в Америке, что ничуть не огорчило меня. Но в первый раз за три года я почувствовал себя невыносимо одиноким.

Вернувшись к себе в отель, я решил готовиться к отъезду из Вашингтона. Чем быстрее смогу уехать, тем лучше. Укладывая вещи, я вспомнил о заграничных экскурсиях, организуемых нью-йоркским лыжным клубом, о которых мне в свое время рассказывал Джордж Вейлс. Как же назывался этот клуб? Ах да, «Кристи». И тогда не придется беспокоиться ни о провозе багажа, ни о досмотре в швейцарской таможне. Пройти мимо таможенников в Швейцарии, с улыбкой помахав им рукой, было явно привлекательно. Кроме того, сбежавшего ночного портье отеля «Святой Августин» вряд ли станут искать среди трехсот пятидесяти веселых лыжников в самолете, который увозит их на экскурсию в снежные горы, откуда через три недели они также всем гуртом вернутся обратно.

Я уже укладывал вещи во второй чемодан, когда раздался телефонный звонок. Мне ни с кем не хотелось говорить, и я не снял трубку. Но телефон продолжал настойчиво звонить, и пришлось ответить.

– Я знала, что ты у себя, – услыхал я в трубке голос Эвелин. – Нахожусь в вестибюле и справилась у портье.

– А как же свидание в Вирджинии? – нарочито скучающе спросил я.

– Объясню, когда увидимся. Могу я подняться к тебе? – нерешительно проговорила она.

– Полагаю, что можешь.

Она рассмеялась немного грустно, как мне показалось.

– Не наказывай меня, – сказала она и повесила трубку.

Я застегнул воротничок, подтянул спущенный галстук и надел пиджак, чтобы по всей форме холодно встретить ее.

– Ужасно, – поморщилась она, войдя в номер и осматриваясь. – Хромированная Америка.

Опустив руки, она стояла посреди комнаты, очевидно, ожидая, чтобы я помог ей раздеться.

– Я не намерен провести тут остаток дней своих, – почти продекламировал я, помогая ей снять пальто.

– Да, вижу, – кивнула она, взглянув на упакованный чемодан, лежавший на кровати. – Уже в дорогу?

– Ага.

Мы церемонно стояли друг против друга.

– Сейчас отправляешься?

– Особенно не тороплюсь. Ты же сказала, что занята сегодня… в Вирджинии, – подчеркнул я.

– Была занята. Но весь день меня не покидала мысль о том, что есть в Вашингтоне человек, который жаждет видеть меня. Потому я и приехала. – Она сделала попытку улыбнуться. – Надеюсь, не помешала?

– Вовсе нет.

– Может, ты пригласишь меня сесть?

– О, извини. Ради Бога, садись.

Она села и с чисто женским изяществом закинула ногу на ногу. Щеки у нее зарумянились, должно быть, она прошлась по морозцу в Вирджинии.

– Что еще занимало тебя? – спросил я, продолжая стоять на почтительном расстоянии.

– Видишь ли, – она стянула коричневые перчатки и положила их на колени, – я решила, что под конец нехорошо говорила с тобой.

– Мне приходилось слышать кое-что и похуже.

Она покачала головой:

– Это было очень грубо. Чисто по-вашингтонски. Привычная деформация и чувств, и речи. Не следовало предлагать тебе… Прости меня.

Я подошел, наклонился к ней и поцеловал ее головку. От нее еще веяло свежестью загородной зимней прогулки.

– Не расстраивайся. Не такой уж я слабонервный.

– Ты, конечно, не звонил Бренде.

– Нет, конечно.

– Какая это была глупость с моей стороны, – вздохнув, сказала она. Потом улыбнулась, лицо ее посветлело, стало нежным и молодым. – Забудешь обо всем этом, обещай мне.

– Забуду, если хочешь. А о чем еще ты раздумывала в Вирджинии?

– Да о том, что в ту ночь мы сошлись пьяными.

– Даже основательно пьяными.

– И я подумала, что, будь мы трезвыми, наша близость была бы прекрасней. Ты еще пил сегодня после нашего обеда?

– Нет.

– И я не пила, – улыбнулась она, поднялась с места, подошла и обняла меня. На этот раз я раздел ее.

Временами в середине ночи она шептала:

– Завтра же уезжай. Иначе я никогда не отпущу тебя.

Когда я утром проснулся, ее уже не было. На столе она оставила записку, написанную четким, несколько наклонным почерком.

«Вот и конец праздника. Пошли будни. Не принимайте всерьез того, что вам говорит женщина. Эв.»

Я скомкал записку и бросил ее в корзинку.


предыдущая глава | Ночной портье | cледующая глава