home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА X

Орлята

Физические силы Христины имели много сходного с ее характером: слабая, робкая и нежная, она способна была однако противостоять таким потрясениям, какие были бы гибельными для многих женщин, по-видимому, гораздо сильнейших ее физически. Правда, волнения, испытанные ею в понедельник на Пасху, едва не стоили ей жизни; но последствия, хотя и важные, продолжались недолго. Когда солнце уничтожило последние следы снега на горах, Христина сидела у окна, держа на руках своих близнецов; она была счастливее, чем считали это возможным со времени смерти Эбергарда; в особенности счастлива была она тем, что дети принадлежали ей всецело. Сначала для молодого барона приведена была кормилица из деревни; но бедная женщина соскучилась в замке, ребенок начинал хиреть, и наконец решились отдать его на вскормление матери, чтобы спасти его жизнь. С этой минуты, благодаря попечениям Христины, оба близнеца пользовались полнейшим цветущим здоровьем.

Несмотря на это, между старой свекровью и молодой невесткой отношения были тяжелые. Кунегунда немного смягчилась было когда родились дети; но неудача в надежде отмстить барону Виндшлосскому снова возбудила всю ненависть старой баронессы к Христине. С тех пор она без церемонии, в присутствии всех обитателей замка, стала упрекать невестку в желании соблазнить еще другого благородного рыцаря.

– Вероятно ты ожидаешь, – говорила старуха невестке, – что вскоре этот виндшлосский выродок предложит тебе руку и сердце. Но пусть приезжает, – прибавила она вполголоса, – тогда уж он неизбежно получит должное воздаяние!

Вот упрек, какой чаще всего выставляла на вид Кунегунда молодой, робкой, огорченной вдове; несчастная при этом только взглядывала на своих детей, как бы от них ожидая защиты от такого жестокого обвинения.

Накануне Иванова дня, Шнейдерлейн, весь день простоявший у заставы в Гемсбокском ущелье и собиравший обычную подать, вошел наверх и постучался в двери; за плечами у него была большая корзина, а в руках мешок, который он подал Христине.

– Это подать! – сказала Христина. – Но ведь это надо отдать баронессе.

– Вы моя баронесса. Я собираю подати для моего молодого господина, который вот здесь.

– Отнеси все это моей свекрови; пусть она распоряжается. Я не хочу заводить бесполезных ссор.

В эту минуту гневный и повелительный голос фрау Кунегунды раздался внизу лестницы.

– Что это такое значит? Мерзавец Шнейдерлейн, сойди сейчас и давай мне податные деньги. Со мной нельзя так шутить. Сходи же, говорят тебе, неверный портняжка!

– Иди, Гейнц, не раздражай ее! – сказала Христина умоляющим голосом.

– Сейчас иду, баронесса! – вскричал Шнейдерлейн.

И, не взирая на угрозы Кунегунды начал снимать с плеч корзину, говоря, что это вручено ему было разносчиком из Ульма, и что этот разносчик берется отнести туда все, что угодно будет Христине.

После этого, Гейнц сошел вниз как раз вовремя, чтобы предупредить появление Кунегунды в комнату молодой баронессы.

Как обрадовалась Христина, услыхав слова: из Ульма! – Дрожащей рукой она поспешно развязала шнурок, обмотанный вокруг корзины. В корзине было множество белья, богатый серебряный стакан, когда-то привезенный отцом ее из Италии, несколько вещей, ей принадлежавших, и наконец письмо от дяди, завернутое в шелк и с большой черной печатью.

Христина прежде всего поцеловала письмо и начала читать; в тоне этого послания было что-то официальное, отчего сжалось сердце Христины. В заголовке письма было сказано: Высокопочитаемой госпоже баронессе и возлюбленной племяннице; эти слова уже показывали, что добрый мейстер Годфрид как бы сомневался, как назвать ее. Убийство в трактире Якова Мюллера, писал Сорель, было уже ему известно прежде; но он говорил, что его чрезвычайно удивили известия, сообщенные ему бароном Адлерштейн-Виндшлосским, приехавшим к нему в Ульм, после свидания с монахом Петром, который подтвердил барону все, что тому было сказано в Адлерштейне.

Сверх того барон Адлерштейн-Виндшлосский просил мейстера Годфрида передать племяннице, что так как письма вызова на бой были обменены между замками Шлангенвальдским и Адлерштейнским, и оба барона не примирились с империей, то императорское правосудие не может исследовать причины их смерти. Но во внимание к нежному возрасту теперешних владельцев, вопрос о их подчинении или неподчинении будет оставлен до тех пор, пока они будут в состоянии действовать самостоятельно. А до того времени графу Шлангенвальдскому запрещено будет вредить им, с условием только, чтобы никаких насилий проезжающим путешественникам делаемо не было.

Было очевидно, что барон Казимир сделал все от него зависевшее для ограждения прав осиротевших близнецов. Он посылал к матери самые почтительные и искренние поклоны. Впрочем к этим изъявлениям Христина была менее чувствительна, чем к холодному тону, проявлявшемуся в письме ее дяди. Обстоятельства, казалось, провели целую бездну между ней и ее возлюбленными родными. Они посылали ей остаток ее вещей и приданое, как будто не хотели признать за свою племянницу жену кровожадного барона. Несмотря на все это, письмо оканчивалось благословением. – Да утешит тебя Господь и Его святые угодники, бедное дитя мое, продолжал мейстер Годфрид; вероятно ты не мало выстрадала. Если тебе вздумается еще когда-нибудь писать в Ульм, твоим родным, верь, что тетке всегда будет приятно получать добрые вести о племяннице и ее детях.

Так как мейстер Годфрид был строгий грамматик и ученый, то, увидав, что в конце письма официальное вы было заменено родственным ты, Христина была очень этим тронута, и посвятила все свое свободное время в этот день первой годовщины своего замужества на писание ответа дяде, ответа до того нежного, что, несмотря на церемонные формы тогдашнего эпистолярного слога, ответ этот должен был убедить доброго бургомистра, что его возлюбленная Христина все еще достойна его любви.

Христина не могла ожидать ответа на это послание раннее следующего Иванова дня, но когда до Христины дошел наконец этот ответ, оказалось, что ей нельзя было ожидать ничего лучшего. К этому посланию были приложены любимые книги Христины, пояс и великолепная пара надушенных перчаток, затем два ящичка слоновой кости с конфетами; две шелковые с золотыми каймами детские рубашечки и два маленьких кружевных чепчика для маленьких баронов.

С тех пор не проходило ни одного праздника св. Фридмунда без каких-нибудь посылок в этом роде; подарки эти были не только знаками нежной любви тех, кто присылал их, но и весьма много помогали при той бедности, до какой доведены были обитатели Адлерштейна.

Когда граф Шлангенвальдский бывал поблизости Адлерштейна, люди его завладевали всем, чем было можно у Спорного Брода. Было бы безумно со стороны маленького Адлерштейнского гарнизона бороться с врагами, много превосходившими их числом. Так как все враждебные действия со стороны графа ограничивались этим, то старая баронесса приписывала спокойствие, каким пользовался замок, его неприступности, и Христина оставляла ее в этой уверенности.

Сношений баронессы не имели никаких ни с кем вне замка. Был один только исключительный случай; однажды приехал в замок всадник, оказалось, что его прислал барон Адлерштейн-Виндшлосский объявить о своей женитьбе на благородной девице, графине Валевской фон Троутбек, и прислал каждому из своих крестников по великолепному мечу.

Фрау Кунегунда злобно торжествовала, предполагая какое разочарование испытает Христина, когда узнает об этой женитьбе; но та, напротив, очень обрадовалась этому известию, и надеялась, что жестокие насмешки старой баронессы наконец прекратятся. Но насмешка было орудие, очень нравившееся Кунегунде, и она не могла от нее воздержаться. В замке оставалась всего одна только серебряная чаша и ее пришлось отдать посланному барона. Этого требовала феодальная щедрость; этим обстоятельством Кунегунда воспользовалась, чтобы еще кольнуть невестку. – Если бы Виндшлосс был теперь в подземелье, близнецы разделили бы между собой его обширные придунайские владения, а не платили бы его всадникам.

Правда, чаша могла бы быть употреблена на что-нибудь более полезное. Скот, свиньи, подать крестьян и то, что сбиралось ежегодно в день св. Фридмунда, были единственные средства, на какие существовал замок; здесь не было недостатка в мясе, в молоке и хлебе, но достать одежду было трудно; пряжа женщин, вытканная деревенским ткачом, обязанным работать на господ, была недостаточна для одевания всех обитателей замка.

Все эти домашние обстоятельства нисколько не смущали маленьких сирот, на которых сосредотачивалась вся любовь и нежность Христины. Это были прелестные, здоровые мальчики, до того похожие между собой, что одна мать могла распознавать их без помощи медальона, носимого старшим, и маленького деревянного крестика, который сама она вырезала для меньшего. Мальчики были высоки ростом для своих лет, но тонки и стройны, что обличало их полуиностранное происхождение; вьющиеся черные волосы и большие, темные глаза также показывали в детях присутствие итальянской крови. Бабка их смотрела на это, как на пятно для семейства, да и сама Христина более желала бы видеть в них лицо отца; но если бы жив был их отец, он восхищался бы, как и мать, взорами то живыми и веселыми, то нежными и задумчивыми, блестевшими из-под длинных черных ресниц, когда мальчики сидели на коленях у матери, или играли около нее, и лепетали тем чудным, милым детским лепетом, который для сердца матери очаровательнее всякой музыки, или выслушивали ее ответы на свои вопросы, причем личики их принимали чудно-осмысленное выражение.

Дети, благодаря взаимной нежности и кроткому влиянию матери, всегда были во всем друг с другом согласны и никогда не ссорились в играх, но положение их в доме было не одинаково. С тех пор, как они достигли того возраста, что могли садиться за общий стол, старший, молодой барон, как его назвали с самого начала, стал постоянно садиться на первое место, в кресло деда со спинкой, вверху которой был резной орел. Все в доме, начиная с бабки, уступали ему первенство; Фридель следовал общему примеру и это не стоило ему ни малейшего усилия; рука его была всегда в руке Эббо и все их удовольствия были общие. Иногда впрочем матери думалось, что едва ли дела пошли бы также мирно, если бы медальон старшего был на шее младшего. В сущности дети были вполне предоставлены матери; бабка смотрела на них очевидно гораздо более как на наследников Адлерштейна, чем как на внуков. Но когда мальчики стали подрастать, старая баронесса начала опасаться, чтобы мать не вздумала подавлять в них повелительный характер, свойственный всем Адлерштейнам.

Однажды зимой (детям шел тогда шестой год), Христина сидела у окна за прялкой и любовалась, как мальчики играли во дворе в снежки; когда кто-нибудь из них оказывал особенную ловкость, мать улыбалась и аплодировала. Вдруг дети прекратили игру, подошли друг к другу и, казалось, о чем-то советовались; по движению головы и авторитетному тону Эббо, Христина заключила, что Эббо предлагает что-нибудь брату, а тот не хочет согласиться. После короткого спора Эббо побежал к сараю, где сидел на цепочке волчонок, подаренный недавно маленьким баронам сыном старого Ульриха; волчонок хотя был и очень еще молод, но не обладал любезными качествами. Фридель никогда почти не подходил к нему близко, а постоянные ворчанья волчонка в ответ на ласки начали уже раздражать Эббо. Молодой барон потянул волчонка за цепочку, привязал к столбу и сделал его мишенью для своих снежных шариков; шарики эти довольно плотно скатанные и брошенные сильными ручонками мальчика, ушибли волчонка, и тот зарычал от страха. Фридель бросился к брату и просил его не продолжать, между тем как Мац, стоявший тут же, смеялся и подзадоривал своего маленького господина. Увидав, что Эббо оттолкнул Фриделя с непривычной грубостью, Христина набросила на себя плащ и поспешно сошла во дверь.

Она пришла туда в ту минуту, как волчонок в ужасе сделал скачок с намерением броситься на Эббо; мальчик начал в него бросать не только уже снежные шарики, но и камни.

Фридель с плачем бросился к матери; Христина кликнула Эббо; тот повернул к ней голову и вскричал гневно:

– Скверный этот волчонок хотел меня укусить!

– Пойдем со мной, Эббо, – сказала Христина.

– Он мне за это ответит, неблагодарное животное! Оставь меня, мать! – вскричал Эббо, топая ножонками по снегу, но все же, по привычке, подчиняясь нежной руке, лежавшей у него на плече.

– Что случилось? – спросила старая баронесса, появляясь у порога. – Кто здесь позволяет себе противоречить барону?

– Она… она не позволяет мне наказать этого мерзкого волчонка! – вскричал Эббо.

– Она? Делай все, что тебе угодно, дитя мое, – сказала старая баронесса. – Наказывай его как хочешь. Никто здесь не смеет ничего тебе запретить. А ты, берегись, – сказала она, обращаясь к Христине. – Как! тебе мало еще того, что ты ввела кровь низкого ремесленника в благородное семейство? Ты хочешь еще из своих детей сделать рабов.

– Я хотела бы научить их истинной храбрости, а не жестокости, – прошептала Христина.

– Тебе ли говорить о храбрости?.. Ну, ну! Эббо! Так, мой храбрый рыцарь!.. Поди прочь отсюда с своими заплаканными глазами! Ну, Фридель, будь же мужчиной и помогай брату. Неужели она из тебя успела сделать девчонку!

И довольно недружелюбно Кунегунда схватила за руку Фриделя, цеплявшегося за мать и закрывавшего лицо ее платьем; но мальчик оттолкнул бабку и не хотел отойти от матери.

– Фи, трусишка! Фи! – вскричала баронесса. – Оставь его, Эббо, мой красавец барон!

Христина, весьма огорченная этой сценой, ушла в свою комнату; Фридель пошел за ней; мать прижимала его к сердцу, а бедный ребенок рыдал.

– Ах, мама, бедный волчонок! Ты также плачешь? Зачем бабушка так тебе говорила? – сказал Фридель, обнимая мать своими ручонками.

– Увы! Фридель, разве нападать на слабого значит быть храбрым?

– Вальтер фон Фогельвейде этого не делал, – отвечал Фридель, на которого песни этого прелестного миннезингера произвели большое впечатление.

– И ни один истинный христианский рыцарь. Увы! бедные мои дети; неужели вас научат быть жестокими?

– Слушай! какое ужасное рычание! – сказал Фридель, приподнимая голову.

– Не слушай, мой милый, тебе это тяжело.

– Но Эббо уж не кричит! Мать, Эббо укушен! – вскричал Фридель и бросился к окну вместе с Христиной.

Эббо на дворе уже не было; они увидали только бездыханного волчонка, лежащего на снегу, и в ту же минуту Эббо вбежал в комнату. Возбужденный подстрекательствами и похвалами бабки и Маца, мальчик бросал в бедного волчонка все, что попадалось ему под руку, до тех пор, пока вслед за камнем, брошенным маленьким бароном или Мацем, послышался жалобный вой, потом волчонок остался так страшно неподвижен, что сердце мальчика, от природы такое же доброе, как у его отца, было растрогано до рыдания. Брат и мать думали, что он сам укушен или ушиблен; вошла фрау Кунегунда, также испуганная его криками, и спросила, не укусил ли его волчонок.

– Вот, стал бы я плакать об этом! – вскричал Эббо; предположение это задело его крошечное самолюбьеце и он опять рассердился. – Мне жаль волчонка… Бедный волчонок!

– Ульрих даст тебе другого волчонка.

– Нет, нет, я не хочу другого волчонка. Зачем я убил его!

– Стыдно, Эббо, плакать так о зверенке. Вот уж эта материнская чувствительность.

– Я люблю мать! Я люблю Фриделя! – отвечал Эббо с искренним раскаянием. – Но вот вас, так не люблю, бабушка.

– Что ты, что ты, Эббо! – сказала Христина. – Проси прощения у бабушки.

– Молчи ты, дура! – сказала старая баронесса. – Барон имеет право говорить все, что ему угодно в своем замке. Ему не будут мешать на каждом шагу, не будут учить выговаривать слова, как лакея! Просить прощения! Когда, кто из Адлерштейнов просил прощения? Пойдем со мной, барон; у меня есть еще пирожки.

– Нет, – отвечал Эббо, – пирожки не утешат меня; мой бедный волчонок убит. Я хочу остаться с матерью и Фриделем.

Когда Эббо остался один с матерью и Фриделем, гордость его смирилась, гнев прошел. Но как же беспокоилась Христина о будущности своих сыновей, видя такие задатки!


ГЛАВА IX Посещение и крестины | Голубица в орлином гнезде | ГЛАВА XI Орлиная добыча