home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА XI

Орлиная добыча

Были первые дни августа. Все адлерштейнские слуги заняты были уборкой сена, служившего в продолжении зимы продовольствием для коз, принадлежавших замку, и для белой лошади Эбергарда, на которой до сих пор ездили молодые бароны.

Сыновьям Христины шел четырнадцатый год. Образ жизни матери их был до того однообразен, что главным образом только по мере возрастания детей, она могла судить о времени своего пребывания в замке, где впрочем ничто не изменилось, кроме того, что старая баронесса, силы которой постепенно ослабевали, находилась в таком расположении духа, что с ней сладу не было. Ничто не оживляло этой однообразной жизни, кроме каких-нибудь особенных приключений с двумя братьями на охоте и ежегодной переписки с Ульмом. Христина, все еще принужденная бороться с тиранической ненавистью свекрови, старалась по возможности внушать добрые правила своим сыновьям, избегая всячески открытой борьбы со старухой, войны, в которой молодая баронесса была бы беззащитна.

Любовь детей к матери не только не ослабевала с годами, но напротив усиливалась по мере того, как они делались независимыми и могли покровительствовать ей. Мать была для них оракулом. Деятельные и понятливые мальчики любили учиться и только тогда оставались довольны, когда Христина объясняла им все, что только сама могла объяснить. Довольно давно уже был им известен весь запас баллад и рассказов, имевшийся у матери. Считать и писать было для них истинным удовольствием, Нюрнбергская Хроника с прекрасными гравюрами до того пленила их пытливый ум, что мальчики научились понимать латинский текст хроники. Повествования об Александре Македонском, о древних героях, исторические характеры более всего интересовали Эбергарда, любимым же автором Фридмунда по-прежнему оставался миннезингер Вальтер фон Фогельвейде.

Эбергард предпочитал всем характер Иуды Маккавея, между тем как Фридмунд более всего сочувствовал царю Давиду. Так как молодые Адлерштейны лишены были сообщества товарищей, одинакового с ними возраста, то для них всякий герой, изображенный в читанных ими книгах казался типом героя, который мог существовать где-нибудь за пределами гор, окружавших их родной замок. Когда позднее оба брата задумали отправиться искать приключений, тогда все рыцарские подвиги должны были пасть на долю Эбергарда, а Фридмунду предназначалось сделаться певцом этих подвигов. Судя по нескольким стихам, прошептанным Фриделем на ухо брату, тот вполне уверился, что его великие боевые подвиги будут достойно прославлены.

Кроткий, мечтательный взор Фриделя обнаруживал его характер, точно также как огонь, блиставший в глазах Эббо, предвещал, что из него выйдет впоследствии. В тихие, спокойные минуты можно еще было их различить по выражению лица, но если вдруг Эббо случайно казался задумчивым, а Фридель оживленным, тогда не было никакой возможности узнать, кто из них старший и кто младший. Если бы Фриделя не было подле Эббо, последний мог бы прослыть за очень ученого для своих лет молодого человека, и если бы Эббо не служил предметом сравнения, Фриделя можно бы было принять за совершенного рыцаря во всех воинских упражнениях и охоте, искусствах, в которых единственным их учителем был Шнейдерлейн. Любовь к художествам была в одинаковой степени развита в обоих, то был уже врожденный инстинкт, который трудно подавить чем бы то ни было. Часто братья издали любовались Ульмом, надеясь увидать наконец шпиц на колокольне готовым; эстампы, виденные ими в книгах матери, побудили в них желание попробовать сделать такие же. Пол верхней комнаты часто испещрялся рисунками, набросанными углем, гораздо прежде чем Христина решилась начать преподавать им те правила рисования, какие приобрела от дяди, и стала учить их владеть инструментами для резьбы, которыми мальчики успели уже завладеть. Однажды, охотясь в горах, братья заблудились, попали в монастырь, где были весьма гостеприимно приняты отцом Норбертом, и вернулись домой в таком восторге от всего виденного ими в монастыре, что только и мечтали о том, как бы выучиться вырезать такие образа и цветы, какие видели в монастырской часовне. Йовсту было приказано доставать молодым баронам дерево, удобное для резьбы, а на каждой ярмарке закупалось для них большое количество ножей и разных острых инструментов.

Как ни были грубы первые опыты мальчиков в рисовании, постоянные наблюдения матери за их работой и выбор сюжетов для копировки были уже само по себе чем-то вроде образования. Не даром жили они посреди грандиозных явлений горной природы; не даром любовались они, как солнце окрашивает скалы яркой пурпурной краской или восторженно удивлялись, смотря на снежные вершины, резко отделявшиеся от синего свода неба, и восторгались при виде ледяных пещер, гигантские кристаллы которых блистали как сапфиры и изумруды, изваянные фантастическими ювелирами легенды.

Наступило время сенокоса. Крестьяне собирались в травянистые ущелья между скалами и жали спелую траву серпами, так как пространство было слишком узко для косы. Лучший покос был по берегам Браунвассера, близ Спорного Брода; трава была там скошена и снесена на спинах слуг гораздо ранее горной травы. Переноска эта делалась всегда наскоро во избежание нападений со стороны Шлангенвальдов, но в этом году графа не было дома, а о людях его мало было слышно.

Все слуги собрались на призыв, фрау Кунегунда не принимала никаких отговорок. Не доставало только одной бедной вдовы, жившей на склоне горы немного повыше замка. Сын вдовы объявил, что она очень больна, и просил со слезами на глазах барона Фридмунда выхлопотать ему позволение возвратиться к матери, так как та осталась одна в хижине и некому было дать ей даже стакан воды.

Фридель сейчас же побежал к бабушке, но баронесса сказала, что лентяй Коппель ищет только предлога отлынить от работы.

– Ах, бабушка! – вскричал Фридель. – Ведь его отец умер вместе с нашим отцом.

– Тем белее для него чести, и сын должен за это работать на нас втрое усерднее. Но довольно об этом; не привыкай поощрять лентяев.

Фридель в отчаянии пошел к матери и брату.

– Глупо сделал, что сейчас же не сказал мне! – вскричал Эббо. – Где Коппель, я ого отпущу к матери.

Но Христина захотела сама идти заменить Коппеля у постели старухи; искусство молодой баронессы, как лекарки, было так высоко ценимо всеми жителями горы, что предложение ее приняли с живейшей благодарностью. В сопровождении сыновей, Христина поднялась по крутой тропинке, ведущей к уединенной хижине и целый день провела около больной. Приближался вечер; больной стало немного лучше; но Коппель не возвращался, и молодые бароны не приходили за матерью. Христина решилась наконец отправиться одна; на полдороге она встретила Коппеля и спросила его, что делается в замке.

– А! – сказал Коппель. – Так стало быть милостивая баронесса не знает о нашей удаче? Отличная добыча и два пленника! Молодой барон действовал молодцом и добыл себе коня такого, на каком благородному рыцарю не стыдно ездить.

На расспросы Христины Коппель отвечал, что к Броду подъезжали путешественники; Йовст заприметил их и искусно устроил западню, так что все лошади о нее споткнулись. Вдовствующая баронесса приказала Гатто сосредоточить все силы и невзначай напасть на путешественников.

– А! – прибавил Коппель. – Надо было видеть, как молодой барон бросился точно лань! Некоторые из неприятелей бежали, но их осталось все-таки настолько, что мой молодой господин мог выказать свою храбрость. Еще со времени смерти старого барона святые угодники в первый раз послали нам такую добычу.

Христина пошла своей дорогой в отчаянии от такого возобновления враждебных действий, разрушавшего все ее надежды. При таких обстоятельствах лучшее, что могло воспоследовать, – это вмешательство Швабской лиги; сыновья баронессы были еще слишком молоды, чтоб можно было их признать виновными. Но такая мера могла повлечь за собой разорение в конфискацию. Наконец Христина сильно огорчена была тем, что воровство и грабеж запятнали до сих пор невинные руки ее сыновей.

Всякий крестьянин, какого она встречала по дороге, кланялся ей и хвалил молодого барона. Когда она вошла в большую залу, то увидала, что весь пол устлан был тюками товаров.

– Мать, – сказал Эббо, бросаясь ей навстречу, – слышала? У меня есть лошадь отличная, гнедая. Мы с Фриделем будем на ней ездить по очереди. Но где же Фридель? А, дорогая мама, Гейнц говорит, что я отличился не хуже их всех. Теперь у меня есть меч для Фриделя. Но что же он не идет? А ого вот для тебя, мать, бархатное платье; – ты в нем будешь также хороша, как Мадонна, что мы видели в монастыре.

Мальчик был в таком восторге, так счастлив, что у Христины не достало духу упрекать его; но она молчала.

– Разве ты не любишь бархат? – продолжал Эбергард. – Мы всегда говорили, что при первой добыче у матери будет бархатное платье. Посмотри же на него!

– Как я несчастна, мой Эббо! – вздохнула Христина, целуя в лоб сына.

Эбергард тотчас понял, в чем дело, покраснел и поспешно отвечал:

– Мать, мы только воспользовались своим правом, в силу которого нам принадлежит все, что падает в реку.

– Все ли было честно сделано? – спросила мать вполголоса.

– Мама, если Йовст положил хворосту в реку, это уж не моя вина.

– Что я слышу? – вскричала фрау Кунегунда, возвратившаяся из кладовой, куда спрятала различные пряности, в то время очень ценные. – Как ты смеешь упрекать и пугать молодого барона, также как уж успела запугать Фриделя?

– Мать моя имеет право говорить со мной! – сказал Эббо.

– Да, и подавлять в тебе рыцарский дух своими глупыми жалобами!

– Господь знает и Эббо знает также, – отвечала трепещущая Христина, – что если бы дело шло об истинно рыцарском поступке, я бы первая похвалила его!

– Как, дура горожанка, ты смеешь судить о храбрых подвигах старого дворянского рода.

И старая баронесса подняла руку с намерением ударить невестку, но Эббо схватил ее за обе руки.

– Остановитесь, бабушка! А вы, матушка, не бойтесь ничего, – прибавил Эббо.

Изумление заменило гнев у фрау Кунегунды, когда Эббо посадил ее на стул, сказав:

– Знайте вы все, сколько вас тут ни есть, что я ваш господин и властитель; точно также моя мать госпожа замка. Чтобы все ее приказания были исполняемы, какими бы они ни были.

– Так и надо, господин барон, – сказал Гейнц. – Баронесса Христина – наша милостивая и возлюбленная госпожа. Да здравствует баронесса Христина.

Почти все слуги присоединили сюда свой голос.

– И помните, – продолжал Эбергард, – что она здесь полная властелинша, и чтобы никто, никогда не смел чем-либо нарушить почтения к ней. Слышите вы, бабушка?

Старая баронесса сидела в кресле, не отвечая ни слова. Христина, почти испуганная этим молчанием, готова была знаком сказать сыну, чтобы он сказал ей несколько утешительных слов; но в эту самую минуту Эббо настойчиво переспросил, где его брат.

– Фридель! Да разве его с тобой не было?

– Нет я его не видел вовсе.

И Эббо бросился на лестницу, призывая брата, потом приказал людям искать его на горе, и сам хотел следовать за ними. Но Христина удержала его.

– О, Эббо! Как же ты пойдешь? Теперь ночь, а скалы так опасны.

– Матушка, я не могу оставаться.

И, обвив руками шею матери, он шепнул ей:

– Матушка, мы поссорились с Фриделем! Виноват я.

Тронутая выражением голоса молодого человека, Христина отпустила его, но проводила до последней ступеньки лестницы.

Светлое, голубое небо начинало усеиваться звездами; вдруг безмолвие ночи было нарушено пронзительным криком, раздавшимся на горе. Эббо вздрогнул и отвечал таким же криком; вслед за ним, послышался до того пронзительный и продолжительный крик, что принять его за эхо было невозможно.

– Это около Красного Гнезда, – сказал Ганс.

– Он верно был у Птамарганского озера, – сказал Эббо, еще раз закричав в надежде, что ответ воспоследует ближе; но звуки голоса доказывали всем людям опытным, что Фридель звал на помощь.

– Нет никакого сомнения, – сказал испуганный Эббо. – Он попал на те скалы, куда упал прошлое лето раненый олень.

Христина вскрикнула от ужаса.

– Не бойтесь ничего, баронесса, – сказал ей Гейнц. – Так раненые не кричат; барон Фридель так благоразумен, что подождет, если убедится в невозможности идти дальше в потемках.

– Я его найду, – сказал Эббо и начал кричать так, чтобы дать понять брату, что к нему идут на помощь; а ответные крики Фриделя успокоили мать.

Вооружившись длинной веревкой и несколькими светильниками, Гейнц и двое из слуг приготовились отправиться на поиски. Христина умоляла Эббо позволить ей следовать за ними до тех пор, пока присутствие ее не будет мешать идти далее. Эббо подал ей руку, а Гейнц поднял светильник так, чтобы осветить извилистую тропинку, которая в сущности не была очень крута, но Христина никогда не решилась бы пройти по ней днем, если бы видела пропасть, зиявшую внизу. Дошли до высоты, где дул свежий ветерок, и Эббо, указав рукой на темную массу, увенчанную голой остроконечной скалой, которая, казалось, терялась в небе, остановился и сказал:

– Вот тут озеро. Не трогайтесь с места!.. Фридмунд, – закричал он, употребив теперь имя брата вместо призывного крика.

– Сюда, в эту сторону… под Красным Гнездом, – ответил Фридель.

Все пошли вдоль скал, окаймлявших озеро и дошли до основания скалы, составлявшей верхнюю точку Орлиной Лестницы.

Голос Фриделя раздавался как будто под ними.

– Я здесь, здрав и невредим, – кричал он, – только было так темно, что я не решался ни подниматься, ни спускаться.

Шнейдерлейн объяснил ему, что сейчас ему бросит веревку; он должен ею обвязаться и таким образом может безопасно спуститься со скалы. Минуту длилось тревожное ожидание, наконец светильник осветил лицо молодого человека, появившегося со словами:

– Как! Мать здесь!

– Ах, Фридель, где это ты был? Что у тебя в руках?

Фридель показал хорошенькую головку беленького козленка.

– Где это ты взял, Фридель?

Он указал рукой на скалу, говоря:

– Я лежал на берегу озера, вдруг орлица пролетела надо мной так близко, что я увидал в ее когтях этого бедного козленочка и слышал его жалостные крики.

– Так ты был у самого гнезда, у недоступного гнезда? – вскричал изумленный Эббо.

– Это все вздор. Если влезть на первую вершину, там уж не так трудно, как думают. Только я дождался, пока орел и орлица опять улетели.

– И ты отнял у них добычу? А орлята?

– Ах, – сказал Фридель почти сконфуженным голосом, – это были два орленка; мать покинула их на минуту, и я не решился повредить им; так что я взял только козленка и несколько перьев для своей шапочки. Тем временем солнце село, и вскоре я не мог разглядеть дороги. Когда я заметил, что потерял тропинку, то подумал, что мне лучше всего засесть в какой-нибудь расщелине и ночевать там. Я боялся только, что мать будет беспокоиться. И вдруг она здесь!

– А, Фридель, – сказал Эббо, – ты хотел доказать мне, что я напрасно упрекнул тебя в трусости.

– Нет, брат, я об этом совсем забыл, также как и ты забыл те слова, которые тебя рассердили. Я хотел только спасти козленка. Мне кажется это козленок старухи Рики.

Христина обняла обоих сыновей, и все возвратились в замок, не делая ни малейшего намека на происшествия этого дня. Только когда перешли дверь Христина слышала, как Фридель грустно сказал брату:

– Мне кажется я сделаюсь священником.

Эббо ничего не отвечал; но Христина поняла, что Фридель хотел этим показать брату, что разбой будет поводом к их расставанью. Увы! Неужели же наступило время, когда братья не могли более идти по одной дороге?

Урсела объявила, что госпожа Кунегунда ушла в свою комнату и не выходила оттуда.

Оба брата чувствовали необходимость в отдыхе. Христина провела часть ночи в молитве; она очень опасалась за последствия нарушения мира. Каждый праздник св. Фридмунда слышно было что такой-то и такой-то замок был разрушен Швабской лигой; и если весть о нынешнем грабеже дойдет до сейма, вероятно Адлерштейн не будет пощажен. Христина молила Бога сохранить ее детей от всякого зла и смягчить сердце старой баронессы.

Утомленная слезами и бессонницей, Христина тихо вошла в комнату сыновей. Во сне они так походили друг на друга, что самой матери трудно бывало различить их… но в эту ночь различие между ними было заметнее. Фридель, бледный и утомленный таким тяжелым днем, спал крепко; но хотя глаза Эббо и были закрыты, его растрепанные волосы, оживленный цвет лица и хмурый лоб изобличали внутреннее волнение юноши. Мать подумала даже, не проснулся ли он, но зная, что ни в каком случае сын не поведает волнующих его мыслей, она только нагнулась к детям, прошептала молитву и благословила их.


ГЛАВА X Орлята | Голубица в орлином гнезде | ГЛАВА XII Выбор жизни