home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА XIV

Бал в Троицын день

С тех пор, как Эббо признал мейстера Годфрида своим дядей, он постоянно оказывал любовь к нему и фрау Иоганне, несмотря на то, что его от природы повелительный характер вовлекал его иногда в припадки надменности, отчасти извинительные в молодом бароне, не знающем светских приличий и так ревниво охранявшем свое феодальное достоинство.

На другой день приезда в Ульм, Эббо и Фридель рано утром были уже на ногах, но не ранее старших в семье, которые сами пошли в собор на утреннюю молитву. Оживленный вид улиц был совершенно новым зрелищем для обоих братьев, вообразивших, что это ярмарочный день. Никогда они еще не видали столько ходящих взад и вперед, за исключением разве только праздников св. Фридмунда; и несколько дней прошло до тех пор, пока они перестали удивляться при виде каждого прохожего, как какой-нибудь редкости.

Что же касается собора, братья так часто видели его, можно сказать во сне, сквозь туманные оттенки горизонта, что, вероятно, ничто в мире не могло бы осуществить идею, какую они о нем составили. Фридель признался, что собор не совсем соответствовал его ожиданиям, и что цвет стекол в окнах был не так чист и не так прозрачен, как горные ледяные кристаллы. Впрочем, когда зрение его свыклось с громадным зданием, торжественное величие храма, стройные звуки органа, мелодия Божественных гимнов очаровали воображение Фриделя, и если по временам он удалялся от семейного кружка, то все были уверены, что найдут его в каком-нибудь таинственном углу собора, иногда вместе с Эббо, который испытывал то же очарование, до того было справедливо, что у братьев были одинаковые впечатления. Они во всем походили друг на друга, несмотря, что некоторые черты характера были развиты у одного более, чем у другого.

Мейстер Годфрид убедился в их превосходном знании оглавлений и количества его книг. Братья тотчас же заметили пустоту на полке, где должны были помещаться творения Цицерона, которые дядя прислал Христине. Часто они сидели вместе и читали одну и туже книгу, со всем увлечением молодых людей, привыкших смотреть на науку, как на драгоценное занятие в свободное время, занятие, возбуждающее любознательность ума, и никогда ее не удовлетворяющее вполне.

Молодые бароны были в восторге от того, что могли пользоваться уроками одного странствующего студента, слушавшего в то время курс в Ульмских школах, кроткого и робкого молодого человека; из любви к науке и поощряемый желанием поступать в монашество, он претерпел самую жестокую тиранию студентов последнего курса; когда же дошел сам до этого звания, то был до того мало расположен вымещать это на новичках, что преследователи продолжали смешивать его с последними до тех пор, пока он не нашел убежище у мейстера Годфрида; за это должен был давать уроки молодым бароном. Это убежище, окруженное кроткой атмосферой вежливости и эрудиции, было для бедного Бастиано, как бы предвкушением райских наслаждений после жизни, проведенной им посреди своих жестоких товарищей; иногда он рассказывал об этих товарищах такие вещи, что новые его ученики горячо желали подраться с ними.

С такой же радостью оба брата стали брать уроки музыки и пения. Наконец, они не могли долго сопротивляться желанию употребить в дело инструменты мейстера Годфрида. Эббо начал с того, что просил Фриделя помнить, что работа, бывшая просто приятным времяпрепровождением в замке, может быть в городе занятием, несовместным с их званием. Фридель, по обыкновению, обещал брату пожертвовать своими влечениями. Но на другой же день сам Эббо был в мастерской мейстера Годфрида, и, подивившись работе мастера, вскоре увлекся и взял в руки инструменты, желая показать, что он сам ловкий ученик; однако Фридель имел преимущество над братом, как по тонкости исполнения, так и по оригинальности замысла, и результат был тот, что мейстер Годфрид не мог удержаться, чтобы не изъявить Фриделю сожаления в том, что тот не попадет в корпорацию резчиков.

– О! – вскричал Эббо. – Духовенство, ученые, художники, все его у меня отнимают!

– Как я, по твоему, способен ко всем ремеслам, Эббо? – прервал его Фридель.

– Способен ко всем, но не призван ни к какому, кроме ремесла воина, – отвечал Эббо. – Во всем прочем достаточно знать настолько, чтобы не быть невеждой. Наша карьера, как ты сам знаешь, Фридель, должна быть одна и та же.

Однако Эббо пришел восторг от искусства, с каким Фридель вырезал голубку, выкармливающую двух орлят, – таков был девиз, какой оба брата решили принять.

Когда мать их спросила, что-то временем скажут об этом дамы их сердца, Эббо объявил, что никакая любовь в его сердце не может соперничать с любовью к матери. По правде сказать, кротость Христины придала любви к ней сыновей романтический оттенок, что весьма нравилось мейстеру Годфриду, хотя его достойная жена находила фамильярность отношений детей к матери не согласной с патриархальной дисциплиной, принятой в семействах горожан.

Молодые люди не имели никаких сношений вне семьи дяди; рассудительный мейстер Годфрид желал дать им время попривыкнуть к светским приличиям, чтобы не подвергнуть их опасности подать повод к каким-либо недоразумениям, которые не были бы приятны ни им, ни другим, и мать устраивала так, что посещала и принимала своих старых знакомых только тогда, когда сыновья занимались уроками.

Мейстер Годфрид объявил молодым баронам, что приданое, назначенное племяннице, вверено богатому московскому купцу, торговавшему мехами. Сумма, накопившаяся у этого купца, многим превосходила все суммы, когда-либо приносимые в приданое всеми Адлерштейнскими баронессами. Мейстер Годфрид желал бы еще на некоторое время оставить эту сумму в таких плодотворных руках; но было бы жестоко требовать этого от Эббо, глаза которого блистали, когда мать говорила о поправке замка, реставрации часовни, найме постоянного капеллана, расширении запашки земли и увеличении скота. Эббо с энтузиазмом объявил, что его обожаемая мать превосходила в благоразумии и мудрости даже добрую королеву Берту-прядильщицу. Что касается самого Эббо, первое наслаждение, доставляемое ему туго набитым кошельком, было приобретение нового оружия, пары лошадей и полного богатого вооружения. Приехав в Ульм, он предпочел бы скорее появиться пред сеймом в своем простом костюме из сукна, вытканного в замке, чем наряженным в парчу, приобретенную на деньги горожанина. Но когда Эббо полюбил мейстера Годфрида, как дядю, то стал смотреть на приданое Христины, как на семейную собственность. Велика была радость молодого барона, когда он приобрел великолепного коня, но не менее он радовался и тому, что у матери будет бархатное платье. В этом отношении он совершенно сходился с фрау Иоганной; хотя по своему званию горожанки не позволено было ей самой носить бархат и жемчуг, но для нее было истинным праздником нарядить в них племянницу в тот день, когда та будет принимать сэра Казимира Адлерштейн-Вильдшлосского. Казимир лишился супруги через несколько лет после брака; из нескольких детей у него осталась только маленькая дочь, которую он поместил в Ульме в монастырь, где настоятельницей была сестра матери ребенка. Владения барона были невдалеке, за Дунаем, и его ждали в Ульм, куда он должен был приехать ранее императора. Барон главным образом пребывал в Нидерландах с королем Римским, и возвратился в Германию только тогда, когда Фландрские Штаты, отказавшие Максимилиану в регентстве, лишили этого государя опеки над его детьми.

Троицын день послужил для Христины случаем появиться в первый раз в своем богатом одеянии, и никогда одеванье невесты не совершалась с большей заботливостью, как одевание вдовы последнего барона Адлерштейнского, один из ее сыновей держал зеркало, а другой подавал свое мнение между тем, как тетка надевала на нее чепчик, украшенный жемчугами и длинным белым покрывалом, развевавшимся по роскошным складкам бархатного платья. Близнецы, любуясь на мать, почти забыли о своих собственных великолепных костюмах, надетых ими в первый раз. Фридель был только немного недоволен тем, что его меч был гораздо лучше шпаги Эббо; но у Эббо был отцовский меч, и он ни за что не хотел расстаться с ним, несмотря на потерянные ножны и покривившуюся рукоять.

Звон колокола был для города сигналом к торжеству. Гирлянды цветов украшали все окна, богатые обои покрывали стены собора и мощи были выставлены в раках изящной работы. Маленькие птички с крошечными сухариками, привязанными к лапкам, впущены были в церковь, как наивная эмблема праздника. Священники надели свои лучшие ризы, и духовная музыка звучала вдоль величавых приделов священного здания.

Нищие очевидно считали Троицын день за день жатвы для бедных, потому что толпились массами вокруг входов храма. Когда баронесса Адлерштейнская вышла из церкви, опираясь на руку Эббо и сопровождаемая Фриделем, на них обратила внимание какая-то женщина, оливковый цвет лица которой казался еще темнее из-под платка с красными и желтыми полосами, удерживавшими ее черные волосы. Женщина эта протянула руку, увешанную кольцами, и сказала:

– Милостыньку, Христа ради! Госпожа и молодые господа не хотят знать, что судьба предназначила им?

– Мы не заботимся о будущем: благодарю тебя, – сказала Христина, видя удивление своих сыновей при этом предложении, – они никогда еще не видывали цыганок.

– А я могла бы сказать вам многое, барыня, – продолжала цыганка, загораживая им дорогу. – Я знаю, некто здесь находящийся отдал бы все на свете, чтобы узнать, украсятся ли когда-нибудь эти белокурые волосы, покрывавшиеся покрывалом вдовы прежде чем на них надели чепчик матроны – украсятся ли они снова этим чепчиком!

Эббо сделал нетерпеливое движение.

– Пойдем, Эббо, – сказала ему мать, сжав ему руку. – Не обращай внимания на эту бедную женщину; это цыганка.

– Но как же она знает ваше прошлое, матушка? – спросил изумленный Фридель.

– Ей это было очень нетрудно узнать на наших праздниках св. Фридмунда… – начала Христина.

В эту самую минуту раздавшийся голос мейстера Годфрида заставил Христину умерить шаги.

– Госпожа баронесса, молодые бароны, не идите так скоро. Вот ваш благородный кузен.

Красивый кавалер, богато одетый, подошел к ним, сняв шляпу, украшенную орлиным пером. Когда Христина низко ему присела, он склонил одно колено и почтительно поцеловал ее руку.

– Привет вам, баронесса, – сказал он, – увидав вас в церкви, я был уверен, что знал вас прежде.

– Вы делаете мне слишком много чести, барон, – отвечала Христина покраснев.

– Кто раз вас видел, тот не может забыть вас, – отвечал сэр Казимир. – И действительно, если бы не рост моих крестников, я никак не подумал бы, что мы виделись с вами так давно.

И, со свойственной древней Германии бесцеремонностью, сэр Казимир расцеловал своих крестников посреди улицы; затем, сняв перчатку, предложил руку, или, лучше сказать, кончик своих пальцев баронессе Христине, чтобы провести ее до дома.

Мейстер Сорель пригласил барона на парадный обед, который давал по случаю праздника и на котором должны были участвовать многие из знатных лиц города Ульма с женами, – все давнишние знакомые семейства Сореля. Эббо, решившийся держать всех этих людей на известном расстоянии, но вместе с тем быть с ними вежливым, – был очень удивлен, увидав, что кузен его Вильдшлосс обращался со своими собеседниками, низшими по званию, как с равными, и такое снисхождение казалось этим тщеславным горожанам совершенно естественным. Но несмотря на то, Эббо заметил, что подобная фамильярность никак не уничтожала всей глубины отделявшей их демаркационной линии. Как человек, мало знакомый со светскими обычаями, сам Эббо все же держал себя с такой холодной сдержанностью, что напомнил сэру Казимиру анниян, которых тот встречал при дворе Марии Бургундской.

После обеда в галерее расставлен был оркестр музыки. Мейстер Годфрид подошел к старшему из своих племянников:

– Эббо, – сказал он, – ты должен открыть бал с супругой председателя совета, Ульриха Бюргера.

Эббо извинился и просил дядю избавить его от этой обязанности.

– А! – сказал старый резчик с видимым неудовольствием. – Пример твоего кузена Вильдшлосса мог бы, однако, показать тебе, что от этого нисколько не может пострадать твое достоинство.

– Дядюшка, – сказал поспешно Фридель, смотря на мейстера Годфрида с застенчивым видом, где в одно и тоже время изображались веселость и смущение, – вы ошибаетесь относительно повода к отказу Эббо. Ведь мы ни что иное, как дикие горцы. Мы никогда не танцевали прежде; разве только иногда по зимним вечерам с матерью.

Такое объяснение нисколько не убивало замешательства мейстера Годфрида. В те времена были очень щекотливы по отношению к церемониалу. Прошло не более семи лет с тех пор, как барон Браунштейнский послал вызов целому городу Франкфурту, за то, что одна молодая девушка отказалась танцевать с одним из его кузенов, хотя частная месть и вызовы объявлены были незаконными, так что город Ульм сильно мог бы быть обижен оскорблением, нанесенным жене председателя молодым бароном Адлерштейнским. К счастью, всех выручил барон Адлерштейн-Вильдшлосский.

– Господин бургомистр, – сказал он, – позвольте мне открыть бал с вашей племянницей. По собственному вашему показанию, – прибавил он, улыбаясь молодым людям, – она умеет танцевать. Когда вы увидите, как мы танцуем, вы можете точно также протанцевать с президентшей.

Христина с удовольствием уступила бы своего кавалера молодой президентше, но, боясь обидеть дядю и тетку, согласилась танцевать с сэром Казимиром один из тех серьезных танцев, воспроизведенных в позднейшее время менуэтом, и мерное движение которого могло выказать в весьма выгодном свете скромную грацию Христины.

Фридель сказал на ухо брату:

– Не правда ли, как хорошо смотреть на мать; она скользит, как белое облачко, гонимое легким ветром? А наш прекрасный кузен, он тут, как величественный олень на охоте.

– Или лучше сказать, как дерзкий павлин! – сказал Эббо.

– Мне кажется, – сказал Фридель, не обращая внимания на эту выходку, – что кузен был прав: одного урока достаточно, чтобы уметь танцевать также хорошо, как он сам.

– Ну, – сказал Эббо, – если это тебе так кажется, уступаю тебе свое место.

– Нет, лучше бы идти тебе самому.

– А почем узнают, кто из нас двух будет танцевать? – отвечал Эббо.

Фридель выступил вперед, пригласил молодую президентшу, – и действительно, никто не заметил подмены, кроме Христины и мейстера Годфрида.


ГЛАВА XIII Возвращение в гнездо голубицы | Голубица в орлином гнезде | ГЛАВА XV Орлята в городе