home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА II

Орлиное гнездо

Когда Христина проснулась утром, картина, бросившаяся ей в глаза, представляла страшную противоположность с мирным очагом, к какому она привыкла в доме дяди. То была пора, когда свободные имперские города Германии находились в таком же порядке, как и итальянские города, и достигли той степени цивилизации, от какой отстали во время тридцатилетней войны; от страшных потрясений этой войны, они никогда уже не могли оправиться; выгодами цивилизации городов пользовались и окрестности. Крестьяне-собственники, освобожденные от всяких личных обязательств, жили в довольстве и спокойствии; они жили в прекрасных, живописных лесах, справляли многочисленные сельские и религиозные праздники, доставшиеся им в наследство от древних обрядов тевтонской мифологии, и более или менее сохранившиеся под христианской оболочкой.

Совсем не то было в горах и окрестностях замков. Избирательный образ правления в Империи, частые перемены династий, постоянно спорное престолонаследие, – все это чрезвычайно ослабило власть императора, которая в сущности чувствовалась только в наследственных владениях царствующего императора. Между тем, как города пользовались всеми выгодами самоуправления, дворяне, в особенности те, жилища которых были почти неприступны, – не зависели ни от какого правительства и не признавали ничьей верховной власти. В некоторых местностях старинная дикая свобода свевов и других тевтонских племен существовала не по названию, а на самом деле. Герцоги вступали на службу императора в качестве полководцев, и получали за то вознаграждение. Графы исправляли должность судей и были коронными ленниками. Но свободные бароны (Freiherren) были безусловно свободны; они защищали свои права вооруженной силой, не признавали себя вассалами государя, и, – несмотря на то, что были бедны, не пользовались никакими щедротами императора, считали себя неизмеримо выше коронных вассалов. Во всяком случае, оставленные в тени своими соседями, имевшими положение в обществе, и сообразовавшимися с духом времени, – большая часть свободных баронов должны были отречься от независимости и подчиниться новому порядку дел; но таковые были всегда на заднем плане, и, подобно английским и французским баронам, составляли низшую степень дворянства.

Между тем, в самых гористых и отдаленных местностях оставалось еще несколько семейств свободных баронов, находящихся постоянно во враждебных столкновениях с остальным обществом и делавшихся даже все более и более дикими по мере своей отдаленности.

Не смотря на все это, австрийский императорский дом приобретал в пятнадцатом веке силу, закреплявшую за ним не только императорский престол, но и придававшую верховной власти значение, какого она до сих пор не имела. Фридрих III, человек еще бодрый и крепкий, с помощью своего сына, молодого человека, способного и предприимчивого, заставлял чувствовать тяжесть своей власти. Везде более и более становилось ясным, что дни независимости баронов были сочтены, и им оставался только один исход – сдаться или быть подавленными силой.

Бароны Адлерштейнские принадлежали к одному из самых древних родов свободных баронов, и если владельцы Орлиной Скалы в былые времена сражалась под знаменами великого Конрада и Фридриха Швабского, зато потомки их всячески старались забыть слабость своих предков, и считали себя совершенно свободными от всяких служебных обязанностей.

Дикий, невозделанный вид их владений как нельзя более согласовался с их врожденным отвращением от всякого внешнего влияния. Маленькая гостиница, если ее можно так назвать, была ничто иное, как хижина угольщика, скрытая в лесу, у подошвы горы, и служила постоялым двором для приверженцев барона. Обитателям этой хижины разрешено было жечь уголь в лесу, с условием снабжать углем замок и давать в хижине убежище людям барона в случае надобности.

Когда бедная Христина вошла в общую комнату, она вздрогнула, увидав входящего угольщика, всего запачканного, полуодетого; белки глаз резко выдавались от зачерненного лица; он возвращался со своей ночной работы с длинным шестом в руке.

Гуго расхохотался, увидав испуг дочери.

– Ты думаешь, что попала к самим чертам в пекло, дочь моя; не бойся, увидишь еще кое-кого и пострашнее честного Йовста, – подожди! А теперь перехвати-ка кусок-другой, да и в дорогу. В горах проголодаешься еще порядком до приезда в замок. А ты, Йовст, слушай меня хорошенько: найди у себя место мулу и спрячь у себя в сарае половину вещей моей дочери.

– Боже!.. Что вы это, отец!.. – вскричала Христина в отчаянии.

– Мы перевезем все в замок понемногу, дитя. Если весь твой багаж привезти сразу в замок, баронесса как раз наложит лапу на него, и, верь мне, у тебя после этого немного останется. Да кроме того, мне немало будет хлопот вести тебя по горе, где же мне еще возиться с твоим мулом, выращенным в городе.

– Но я надеюсь, что по крайней мере здесь будет хороший уход за моим бедным мулом. Я заплачу… – говорила Христина.

Но отец сжал ее руку, и своим сильным голосом заглушил слова дочери:

– Йовст будет ходить за мулом, как за моей собственностью; иначе, горе ему!

Но угрозы эти были, казалось, напрасны; угольщик с женой и без того спешили горячо уверять, что за животным будет отличный уход.

– Выслушай меня, Христина, – сказал Гуго Сорель, когда, посадив ее на мула, они отъехали от хижины, – если у тебя есть с собой деньги, смотри, никому не говори этого там в замке. – Потом, видя что дочь собирается что-то отвечать, прибавил: – Да и мне самому не говори, я не хочу этого знать!

Такого рода предупреждение не очень успокоило Христину, помолчав немного, она спросила:

– Где твоя лошадь, отец?

– Я отослал ее в замок с Лаврентием Желтым и с маленьким портным, самым большим и самым свирепым из наших воинов. Я буду помогать тебе взбираться по Орлиной лестнице пешком.

Во время этого разговора, отец и дочь шли по темной тропинке через дубовый и березовый лес.

Вскоре лес сменился мелким кустарником, в свою очередь тоже понемногу исчезнувшим; и затем виднелись только голые, остроконечные скалы, изборожденные глубокими оврагами, и возвышавшиеся над головами путников, как темные пирамиды. Христине показалось, что ей суждено было цепляться по стенам собора, как мухе или червяку.

Она остановилась и перевела дух; отец сказал ей, чтобы она не торопилась удивляться до тех пор, пока они не дойдут до Орлиной Лестницы. Бедная Христина! Она нисколько не восхищалась живописной местностью; она знала, что хмурые черные вершины чрезвычайно эффектны на заднем плане пейзажей и театральных декораций; но ей было бы теперь гораздо приятней очутиться среди зеленых лугов, в окрестностях Ульма, на берегах Дуная; его серебристые излучины казались ей издали гораздо прекраснее бурных потоков, прыгавших со скалы на скалу, прежде чем броситься в реку, которую она знала только в ее грандиозном величии. Однако не смотря на страх, свежий, возбуждающий воздух гор, как будто придал Христине бодрость и силу, и она пришла в восторг от сладостной свежести воздуха.

– Не правда ли, дитя? – сказал Гуго. – Да, стоит всех ваших пуховиков и духов Ульмских, ведь так? Я совершенно отделался от этой проклятой итальянской лихорадки только тогда, как попал сюда. В ваших сырых долинах просто дышать невозможно, – смотри, какая перспектива открывается перед нами. Ну, что ты скажешь об Орлином Гнезде?

Лес остался далеко позади наших путников, они дошли до круглой горы, огибаемой тропинкой, по какой шли. Влево, на вершине скалы, отделяемой от них мрачной пропастью, возвышалось массивное здание из красноватого камня, с громадной башней.

– Так это Адлерштейнский замок? – вскричала Христина.

– Он самый и есть, дочка; и часа через два ты будешь там, если только черт не помешает и ты не оступишься. Но, предупреждаю тебя, если оступишься, тогда сам сатана не спасет тебя.

Христина собралась с силами, и подавила страх. Один вид винтообразной тропинки так ошеломил девушку, что она закрыла глаза. Вскоре отец с дочерью обогнули гору, и вышли на тропинку, внизу которой была пропасть. Когда Христина решилась открыть глаза, она увидала, что овраг походил на громадную расщелину, бороздившую склон горы, и что поток, образовывавший Спорный Брод, катился по дну этой пропасти. Овраг продолжал свою извилистую кривую линию по-видимому до одной из самых высоких вершин, и по мере своего повышения делался менее и менее глубоким; но в том месте, где теперь находилась Христина, он был чрезвычайно глубок и являлся в самом мрачном, ужасающем виде. Тут Христина увидала, что Орлиная Лестница ничто иное, как ряд террас из обнаженных скал, и на одной из них возвышался замок. Нелегко было Христине понять, каким образом был построен этот замок, и как она сама дойдет до него. Сквозь горы виднелись зеленеющие луга и леса, расстилавшиеся по долине; и когда Гуго показал дочери Спорный Брод, казавшийся ей теперь ближе к замку, чем они были сами, она спросила, зачем они сделали такой круг.

– Потому что мы уже ведь не в самом деле орлы, – отвечал Гуго. – Видишь ли ты, над самым двором замка ту скалу, что вдруг обрывается и спускается в глубину долины, как крепостная стена? Утес, на который мы поднимаемся теперь, не так перерыт, как та скала, река вынуждена делать там такие скачки, какие может делать только серна. Есть там вверху тропинка, по ней ходит иногда барон Эбергард, – он привык ходить по ней с детства, но я не в состоянии решиться по ней идти. Га! Га! Твой дядя может говорить что хочет об императоре и его союзах, увидишь, что заговорит сам император, как заедет сюда.

– Однако немало замков заставили сдаться, моря их голодом, – сказала Христина.

– Вот как! ты и это знаешь! Да, правда, случалось. Но видишь ты этот ручеек, – вон там внизу? – сказал Гуго, указывая на пенившийся ручеек, перескакивавший со скалы на скалу к противоположному склону горы. – Этот ручей пробегает через двор замка, и никогда не высыхает. А видишь скалу, где стоит самый замок? По ней идет винтообразная тропинка, ведущая в деревню Адлерштейн, которая находится на другом склоне горы. И горе будет вассалам, если они не доставят в замок необходимое количество съестных припасов!

Страшная покатость почвы поглощала все внимание Христины. Дорога, или лучше сказать, ступени каменной лестницы спускались к берегу потока, на самом дне оврага, и поднимались по противоположному берегу вдоль остроконечных скал. Подниматься по этим ступеням было так трудно, что сам Гуго взбирался по ним, опираясь на палку, придерживая мула под уздцы, но всего чаще смотрел на дочь, и протягивал руку, чтобы поддерживать Христину, когда та готова была упасть в обморок. Бедная девушка слишком боялась отца, чтобы позволить себе крик или жалобу, но когда отец увидал, как она усиливалась скрывать страх, он не только не выказал в отношении к ней суровости, а напротив хотел дать ей почувствовать силу своего покровительства.

Вдруг, над их головами послышался голос:

– Как! Сорель! Ты привез ее! Эрментруда умирает от нетерпения ее увидать!

Слова эти были произнесены на самом вульгарном наречии и самым грубым акцентом; это неприятно подействовало на слух Христины, тем более, что частые сношения с иностранными купцами и влияние латинского языка много способствовали к усовершенствованию наречия в городах, – и к этому-то утонченному говору с детства привыкла Христина.

Немалое было ее удивление, когда по жестам отца и по тому, как он относился к говорившему, она поняла, что это должен был быть одним из владетелей замка.

Христина подняла глаза, и увидала на тропинке, над их головами, сильного, высокого человека, загорелое лицо которого составляло резкую противоположность с цветом волос, усов и бороды, до такой степени бесцветно белокурых, что можно было приписать такое бесцветие влиянию атмосферы. На нем была надета куртка из буйволовой кожи, еще более потертая чем та, в какой приехал к брату Гуго Сорель; но зато куртка эта была опоясана роскошным кушаком, на котором висел серебряный с чернью охотничий рог. На шляпе было орлиное перо, прикрепленное большой золотой итальянской монетой.

Человек этот пристально взглянул на Христину, но не удостоил ее поклоном, и начал расспрашивать ее отца о его поездке на том же грубом наречии, на каком говорил прежде.

Тут мгновенно рассеялись некоторые заблуждения Христины. Она приготовилась встретить в горных властителях опасных бандитов, но воображала, что они отличаются изящными манерами, деликатным обращением, обыкновенно соединенными с знаменитым происхождением.

Предстоящий теперь перед ней человек, хотя и не был лишен некоторой важности в осанке, но приемы его и говор были грубее приемов самого последнего из учеников Годфрида. Христина не могла не подумать, что опасения ее доброй тетки, Иоганны, насчет возможности влюбиться в одного из таких баронов, были напрасны.

Между тем, последнее усилие мула поровняло путников с замком. Гуго сказал дочери совершенную правду замок был окружен с двух сторон глубокой пропастью, с третьей высокой остроконечной скалой, соединявшейся с одной из ступеней Орлиной Лестницы. С четвертой же стороны ручей образовал глубокий ров, откуда немного далее снова вырывался и впадал в глубину оврага Над этой бездной был наброшен временной мост, так как подъемный мост в то время чинился Здесь Христина принуждена была сойти с мула и пройти это пространство пешком. Но при виде этой движущейся доски, она в ужасе отступила; между тем, отец ее, занятый возней с мулом, и не думал подать ей руку.

Молодой барон громко расхохотался, – что нисколько не могло его возвысить в мнении Христины, но, вместе с тем, барон взял ее за руку и повел по мосту, говоря:

– Ха, ха, ха! Сейчас видно, что она воспитана в городе!

– Благодарю вас, – сказала Христина, готовая заплакать при виде зрелища, представшего ее глазам.

Когда въездные ворота, – едва настолько высокие, чтобы пропустить человека верхом на лошади, – отворились перед нашей героиней, ей показалось, что она входит в двери темницы. Въехав во двор замка, Христина перекрестилась и прошептала молитву. Двор этого замка не походил на те дворы, которые дали свои названия жилищам государей, двор, где слышался только шепот влюбленных и изящные, приветливые речи. Если говорить правду, двор этот походил скорее на конюшню. В одном отдаленном углу, Маленький Портной перевязывал рану Нибелунга. Три громадных борова рылись в куче мусора, штуки четыре или пять больших, свирепых с виду, собак кинулись навстречу своему товарищу Фестгольду, а старый длиннобородый козел, стоя на куче навоза, казалось, был готов забодать каждого пришельца.

Христина не помнила в последствии, каким образом ей удалось перейти этот грязный двор и дойти до низкой двери, за которой находилась широкая, но шероховатая лестница. Конюшни занимали весь нижний этаж главного корпуса здания, лестница же вела в первый этаж, а оттуда в большую залу, откуда слышались жесткие, грубые голоса.

Войдя в залу, Христина увидала вокруг длинного стола вооруженных людей, свободно за ним заседающих. На конце этого стола сидел пожилой человек и полудремал. Это был сам барон Адлерштейнский; черты его лица были резче, жестче, чем черты сына; но когда старый барон проснулся и заговорил с Гуго, Христина заметила по его тону и приемам, что он не был до такой степени совершенно невоспитан, как его сын. Подле барона сидела женщина высокого роста, в темном платье; ее-то голос желчный и повелительный так неприятно поразил слух Христины, когда она вошла в залу. Пирамидальная прическа еще более увеличивала рост баронессы, и придавала ей какой-то фантастический вид при слабом освещении дымной залы. Черты лица ее сохраняли следы прежней красоты, но теперь приняли суровое и отталкивающее выражение.

Христина, едва живая от страха, остановилась у порога; но, в то же время, она желала бы лучше провалиться сквозь землю, чем находиться в присутствии этих страшных людей.

– Это та самая молодая девушка, которую вы привезли издалека, – сказала владетельница замка. – Она сама похожа на больного ребенка, – но я о ней не намерена беспокоиться. Отведите ее к Эрментруде. А ты, моя милая, старался во всем повиноваться барышне; да смотри, не вздумай вбивать ей в голову ваших городских бредней.

– И вот еще что, – продолжал старый барон, – если ты будешь усердно ходить за барышней, получишь новое платье и красивого мужа.

– Пройдите здесь, – сказала баронесса Кунегунда, указывая рукой на небольшую башенку, к которой Христина робко направилась, не желая разлучаться с отцом, единственным своим покровителем.

Но молодой барон пошел вперед, в несколько прыжков вбежал на лестницу, и прежде, чем Христина успела подняться, она услышала слабый голос, говоривший повелительным тоном:

– Ты сказал, что она приехала, Эббо?

– Да, она действительно здесь, – отвечал Эбергард, – но она очень медлительна и привыкла к городским обычаям. Она боялась перейти через овраг, ха! ха! ха!

И оба начали хохотать так, что щеки Христины покрылись ярким румянцем когда она перешла порог комнаты.

– Вот она, – сказал молодой барон, – ну теперь она вылечит тебя совершенно!

Комната была пустая, почти без мебели, стены голые; вся мебель состояла из большой дубовой кровати, деревянного стула, стола и нескольких скамеек. У камина, на голом полу, заложив руки за голову, лежала молодая девушка, перед ней, на коленях, стоял Эбергард.

– Вот моя сестренка, – сказал он, обращаясь к Христине. – Говорят, будто вы, горожанки, умеете лечить больных. Посмотрите на нее, как вы думаете, можете ее вылечить?

Но Эрментруда, смутившись, приподнялась наполовину, и спрятала лицо в колени брата. Это было движение пятилетнего ребенка, однако по росту девушки невозможно было дать ей менее четырнадцати или пятнадцати лет.

– Что же это значит? Разве ты не хочешь на нее взглянуть? – сказал брат, стараясь поднять голову сестры; потом, протягивая Христине горячую руку Эрментруды, сказал с необычайной живостью:

– Можешь ли ты ее вылечить, девушка?

– Я не лекарь, мессир, – отвечала Христина, – но надеюсь, по крайней мере, помочь ей. Прежде всего, ей очень жестко лежать так на полу.

– Я не хочу уходить, я хочу остаться около огня, – прошептала больная, дрожа всем телом.

Христина тотчас же сняла с себя свой толстый плащ, подбитый овечьей шкурой, разостлала плащ на полу, обвернула воротник вокруг полена, так как не было подушки, и в одно мгновенье устроила спокойное логовище.

Эбергард переложил Эрментруду на эту импровизированную постель, а Христина закрыла ее широкими складками плаща. Эрментруда улыбнулась, и обратила к Христине свое бледное, исхудалое лицо, цвет которого был почти одинаков с цветом волос.

– Вот, так хорошо, – сказала она, но не подумала благодарить. Потом, пощупав руками мех, продолжала:

– Как вы все, горожанки, носите такие плащи? Отец должен непременно мне добыть меховой плащ, как только какая-нибудь придворная дама будет переезжать через «Спорный Брод». В последний раз, Шлангенвальды прибыли туда ранее нас. Какой дурак этот Йовст! Не мог предупредить нас вовремя. Но в другой раз, если это с ним опять случится, его повесят!

Кровь застыла в жилах Христины, когда она услышала такие слова из уст этой слабой, болезненной девочки, так сильно напоминавшей ей маленькую сестру Барбары Шмидт, умершую от истощения сил.

– Ничего, Трудхен! – отвечал брат. – А пока я сберег для тебя все шкуры диких кошек. Может быть… эта… эта… она сумеет сшить их и смастерить тебе плащ.

– А! Покажи мне скорее эти шкуры! – вскричала Эрментруда.

Эбергард вышел, и возвратился через минуту, неся в руках кучу великолепных шкурок горных кошек, напомнивших Христине красавца-кота, любимца тетки Иоганны. Эрментруда привстала, и с наслаждением любовалась, как Христина расстилала их по полу. Эбергард вышел из комнаты. Эрментруда так занялась рассматриванием шкурок, что ни разу ни на что не пожаловалась и не думала прилечь. Вдруг, густой звук колокола подал сигнал к обеду. Христина хоть и побаивалась спуститься вниз и очутиться снова в обществе старых господ, но свежий горный воздух до того возбудил в ней аппетит, что она невольно обрадовалась этому звону.

Эрментруда, по-видимому, также собиралась идти в столовую, но нисколько не старалась поправить свой туалет, что весьма удивило Христину, привыкшую смотреть на это, как на необходимость. Барышня сошла вниз, как была, с распущенными по плечам волосами, и была так радостно принята отцом, что, очевидно, появление ее приняли за верный шаг к выздоровлению, а Христина начала уже опасаться, не подумает ли барон искать для нее обещанного мужа!

Эрментруда осыпала отца разными вопросами; в особенности много говорила ему о плаще на кошачьем меху, затем, с живейшим любопытством рассматривала вещи Эрментруды, и преимущественно заинтересовалась ее лютней и хотела тотчас же слышать ее звуки.

– Нет, не теперь, – сказала ее мать, – сейчас будет вдоволь музыки и всякого шума. Пора садиться за стол.

Между тем, все начали занимать места, или, лучше сказать, толкаться вокруг длинного стола. На столе стояла большая, помятая металлическая чаша, заменявшая солонку, около нее сел Гуго, и подле себя очистил место для Христины. Без такой предосторожности, робкая девушка могла бы остаться без обеда.

Усевшись за столом, Христина могла бросить взгляд на обитателей замка, состав их, кроме членов баронского семейства, состоял человек из двадцати сурового вида воинов, занимавших места гораздо низшие, чем Гуго Сорель и три сидевшие тут же женщины. Одна из них, Урсела, жена полесовщика Гатты, была древняя, согбенная старушка, но видно было, что черты лица ее когда-то были приятны и физиономия симпатична. Две другие женщины были гораздо моложе, но такие смелые, что один вид их претил Христине. Обед готовила Урсела и ее поваренок, они вытащили из котла какое-то варево из мяса диких коз, и подавали его в больших деревянных чашках. У каждого из собеседников были свои ложки и ножи, о вилках тогда и понятия не имели, – это нисколько не удивило Христину, так как такой обычай существовал в это время повсеместно, даже и у самых зажиточных горожан. Христина принесла также с собой эти принадлежности в мешочке, висевшем у нее на кушаке. Но отнюдь уже не была наша героиня приготовлена к нечистоте деревянных тарелок, тем менее еще к необходимости есть из одной тарелки с отцом. Но более всего поразило благочестивую горожанку, что все уселись за стол без молитвы, и во время обеда шумно и непристойно весело разговаривали. Несмотря на голод, она с большим трудом могла кое-что съесть при таких обстоятельствах, и очень обрадовалась, когда утомленная шумом Эрментруда попросила отца отнести себя наверх Старый барон взял дочь на руки, отнес в комнату, положил на кровать и поручил ее попечениям Христины. Старая Урсела последовала за ними, но барышня нетерпеливо оттолкнула ее, и она ушла, ворча что-то себе под нос.

Улегшись на кровать, Эрментруда настоятельно изъявила желание послушать музыку, и Христина должна была отправиться вниз и принести свою лютню а прочие вещи.

Тихо, едва сдерживая слезы, начала она петь, больная слушала ее с каким-то диким удивлением и, наконец, заснула Христина осторожно положила лютню и подошла к окну с крепкой решеткой и стеклянной рамой. В сущности, то было единственное окно в замке со стеклянной рамой. К большой своей радости, Христина увидала, что окно это выходило не на грязный двор, а на овраг. Комната занимала целый этаж башни, она была со сводами, но потолок был с балками. На каждом из четырех углов возвышалось по башенке, в одной была лестница, и башенка эта служила наблюдательным пунктом, на вершине ее развевалось знамя Орла. Три остальные башенки были пусты, одна из них, с дверью и длинным окном с бойницей, выходила в поле, Христина надеялась завладеть этой башенкой, потому что та возвышалась прямо над перпендикулярной скалой, спускавшейся в докину. Христина не могла себе представить, куда бы упал камешек, если его бросить из окна. Она слышала рокотание пенистого ручья, и взоры ее могли отдыхать на зеленых лугах долины и на спокойных, неподвижных водах Спорного Брода. Наконец, еще далее, в тумане, Христине представилась серебристая линия, нечто похожее на город, сердце ее встрепенулось, глаза жадно устремились вдаль… но нетерпеливый голос Эрментруды повелительно позвал ее.

– Я только смотрела в окно, барышня, – сказала Христина, подходя к кровати.

– А! Что же, не видать никого, кто проезжал бы через брод? – живо спросила Эрментруда.

– Нет, я смотрела дальше Не знаете ли вы, что это Ульм что ли виден из здешних окошек?

– Ульм? А разве ты из Ульма? – спросила Эрментруда, утомленным голосом.

– Да, там моя семья, там мои дорогие родные, мой дядя, тетка. Ах, если бы я могла отсюда видеть Ульм, какая бы для меня была радость!


ГЛАВА I Мастерская мейстера Годфрида | Голубица в орлином гнезде | ГЛАВА III Добыча у Спорного Брода