home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА VII

Возвращение Шнейдерлейна

Положение Христины оказалось гораздо более неприятным и затруднительным, чем она могла его себе представить в первую минуту.

Говоря ей, что брак должен остаться тайным, Эбергард вовсе не имел намерения брать для этого особые предосторожности. Молодой барон был человек хотя и добрый, но грубый; он никак не мог понять, в какое странное и неловкое положение поставит он кроткую, стыдливую женщину, когда перестанет обращаться с ней так уважительно, как прежде, не предъявив никаких законных прав на такую перемену. Эбергард знал, что расстояние между бароном и горожанкой так велико, что никому и в голову не придет подумать о союзе, их соединявшем, до тех пор, пока союз этот будет оставаться необъявленным. Следовательно, по его мнению, Христине нечего было опасаться баронессы, не слишком строго относившейся к вопросам о нравственности. Действительно, Эбергард даже удивился отчаянию Христины, когда та узнала, на каких условиях она могла быть в безопасности.

Но помочь этому делу было невозможно. Без всякого сомнения, подземелья замка достались бы в удел горожанке, дерзнувшей перейти дорогу шестнадцати поколениям Адлерштейнского герба. Христина чувствовала всегда невольную дрожь, когда проходила мимо рокового люка. Что же касается ее отца, он наверное был бы повешен на самой высокой башне, несмотря на то, что всячески старался ничего не узнавать о случившемся. Христина была вполне уверена, что отец хорошо знал, для чего Эбергард удалил его перед бракосочетанием, потому что, когда после того, Гуго встретился с дочерью, то сказал ей насмешливо, так, что та покраснела:

– Дочь моя, я нимало о тебе не тревожился; я очень хорошо знал, что тебя довезут до замка, и уверен, ты не очень огорчена была моим отсутствием.

Однако все же Христине хотелось удостовериться, точно ли отец знает о ее браке, и она просила Эбергарда позволить ей рассказать отцу обо всем случившемся; но барон рассмеялся и отвечал, что старая лисица знает относительно этого ровно настолько, насколько ему нужно и желательно. Во всяком случае, Гуго Сорель ни разу, ни одним малейшим намеком не хотел подать виду, что ему что-нибудь известно о настоящем положении дела.

Любовь и преданность Эбергарда к жене были по-прежнему сильны, и минуты, проведенные Христиной с ним, были для нее счастливейшими минутами жизни, если бы она могла только вполне отделаться от тревог и опасений. Но частые отлучки барона из замка постоянно поддерживали опасения Христины. Женское население Адлерштейна очень скоро приметило, что Христина не по-прежнему чуждается молодого барона, и все потеряли к ней уважение, заставляющее их держаться от нее в стороне, и стали обращаться с ней с унизительным пренебрежением. Даже сама старая Урсела стала относиться к ней с каким-то сожалением и покровительственным тоном. Что же касается старой баронессы, то та едва удостаивала ее взглядом.

Такое положение дел продолжалось долее, чем можно было предполагать в начале. В то время бароны предполагали скоро отправиться в Ратисбонн, присягать императору, но по медлительности ли самих баронов, потому ли, что старая баронесса все более и более противилась этому намерению, или наконец, оттого ли, что узнали о том, что император еще не приехал в Ратисбонн, – как бы то ни было, но поездка откладывалась со дня на день, и состоялась только к концу сентября.

Христина готова была отдать все на свете, лишь бы отправиться с Эбергардом. Она умоляла даже его отпустить ее в Ульм, где намеревалась объявить дяде и тетке о своем замужестве; но Эбергард не согласился. Он отвечал, что таким образом в руках ульмцев будет залог, которому они не преминут придать важное значение, и что впредь до официального признания брака, ей гораздо лучше оставаться в замке, чем предстать перед лицом фрау Иоганны! Эбергард решился поступить в какой-нибудь свободный отряд; и поступив куда-нибудь на службу, он приедет или пришлет за женой, и признает ее открыто, лишь только та будет защищена от мщения старой баронессы. Молодому барону очень хотелось бы оставить в замке Сореля, чтобы по крайней мере у Христины был покровитель; но, кроме того, что Сорель был самый полезный из ландскнехтов Адлерштейнских, он еще один только умел писать, так что обойтись без него было невозможно. К тому же, его новый костюм из буйволовой кожи делал его самым представительным членом маленького отряда, который так трудно было снарядить; отряд этот состоял из десяти воинов. Для охранения замка оставлены были только трое: Гатто, бывший слишком дряхл, чтоб стать в ряды воинов; Ганс, оставшийся калекой с тех пор, как старый барон, в порыве гнева, бросил его в овраг, и Мати, косой, беглый лакей, зарезавший когда-то своего господина, главного судью в Страсбурге, и подвергавшийся опасности быть повешенным, если его узнают.

В случае необходимости, на защиту замка можно было призвать жителей деревни; но в этом отношении опасности не было; Орлиная Лестница сама по себе была достаточным оплотом. К тому же, отсутствие баронов должно было продлиться не более недели или дней десяти. Этот срок казался бесконечно долгим Христине, когда она, стоя на вершине башни, следила за движением маленького отряда по поляне.

В ночь, следовавшую за отъездом баронов, Христина видела во сне роковое предзнаменование горящего колеса, бег этого колеса, так неожиданно прервавшийся, его быстрое падение, видела, как рассыпались от него искры, как одна из них прямо поднялась к небу, как звезда, а другая продолжала свой тревожный, неправильный бег по сухой траве холма. Под влиянием этого тяжелого сновидения, Христина печально спустилась вниз к завтраку. Хотя муж ее и отец были для нее далеко не такими защитниками, какими должны бы быть, но все же их присутствие сдерживало несколько баронессу Кунегунду и служанок. Услыхав насмешки над своей изнеженностью и бесполезностью, Христина предложила принять участие в заготовке разных припасов на зиму, но ей иронически ответили, что молодому барону будет неприятно, если она запачкает свои нежные маленькие ручки. В это самое время, одна из кухонных прислужниц, ходившая в погреб за пивом, вбежала в залу, страшно встревоженная, и закричала:

– Шнейдерлейн подымается по Орлиной Лестнице на белой лошади барона Эбергарда!

Все женщины бросились к окну, и действительно увидали Шнейдерлейна на белой лошади; вскоре можно было разглядеть, что и всадник и лошадь были все в крови, и что только полное истощение сил могло заставить воина довериться еле движущейся лошади по такой опасной дороге.

В кухне раздавались громкие восклицания служанок:

– А! – говорила одна. – Ничего хорошего не могло случиться после того, как эту лошадь не заставили пройти по огню в Иванову ночь!

– Эта позорная поездка! – кричала другая. – Конечно, она должна была кончиться не добром! А все это твои штуки, тихоня!

– Чего уж было ожидать доброго, когда в праздничное веселье замешалась бледная и печальная вдова, – сказала третья служанка.

Христина расслышала ясно только эту последнюю фразу, ее особенно поразили слова: «бледная и печальная вдова».

Оставаясь позади шумной группы, толпившейся вокруг баронессы, Христина пошла за всеми во двор Ганс взял поводья из рук всадника и помог ему слезть с лошади. В ответ на вопросы старой баронессы, раненый пробормотал слабым голосом:

– Дурные вести, милостивая баронесса… На нас напали врасплох… проклятые Шлангенвальды… Я один из всех остался жив…

Христина почти уже не слыхала последних слов; она упала на каменные ступени лестницы.

Когда несчастная женщина пришла в себя, она лежала на своей кровати. Урсела и Эльза, другая женщина, хлопотали около нее.

– Ну, слава Богу, очнулась, – сказала Урсела. – Откройте глаза, баронесса, и не бойтесь ничего, вы теперь наша возлюбленная баронесса!

– Разве он здесь? А! Разве он сказал?.. Дайте же мне взглянуть на него!.. Эбергард! – вскричала Христина глухим голосом.

– О! нет, нет, – отвечала Урсела. – Но вот, смотрите.

И подняв ослабевшую руку Христины, старуха показала ей обручальное кольцо, очевидно, кольцо найдено было на груди, когда ее раздевали. Урсела надела ей кольцо на палец.

– Да, вы теперь можете поднять голову перед самыми знатнейшими дамами. Он рассказал все, мой дорогой барон, детище, кого я вскормила!

И рыдания старой Урселы напомнили Христине страшную действительность.

– О! – прошептала она, приподнявшись. – Неужели это правда? О! Скажите же мне, что неправда!

– Увы! К сожалению это совершенная истина! – отвечала Урсела. – Но успокойтесь, не волнуйтесь так, милостивая баронесса. Молодой барон, в последние свои минуты, признал вас за свою законную жену, и запретил нам обижать вас и маленького барона, что вы нам подарите. Баронесса признала вас также. Вам теперь нечего страшиться ее. Успокойтесь, наша добрая госпожа.

Христина не стала стонать и рыдать, как того ожидала Урсела. Несчастная была еще слишком подавлена внезапным ударом. Она умоляла, чтоб ей рассказали все, как было. Урсела и Эльза попытались было рассказать ей о всем происшедшем, то есть все, что им было об этом известно!

– На Адлерштейнов неожиданно напали ночью, в деревенской гостинице, партизаны Шлангенвальдов, и все Адлерштейны были побиты, только дольше прочих оставался в живых молодой барон, и успел передать Шнейдерлейну свои последние распоряжения.

– Ах, дайте мне самой переговорить со Шнейдерлейном, – сказала Христина, вставая и кое как добравшись до большого дубового кресла.

Урсела обратилась к Эльзе:

– Пойди, скажи Шнейдерлейну, что баронессе угодно с ним переговорить.

Эльза поспешно вышла и вскоре возвратилась.

– Он не может придти, – сказала она, – он слишком утомлен и никому не позволяет дотрагиваться до больной руки прежде, чем придет к нему Урсела.

– Я пойду к нему сама, – сказала Христина.

И, одушевившись мыслью, что может быть полезна больному, Христина направилась к башенке, где у нее хранились разные тряпки, лоскутки и примочки, какие ей приходилось употреблять в последний период болезни Эрментруды. Практическая хирургия входила тогда в состав женского воспитания, и Христине часто приходилось употреблять в дело свои познания во время пребывания ее у добродетельной тетки Иоганны. Превосходство ее в этих познаниях, в сравнении с Урселой, было давно уже признано во всем замке.

Христина вошла в кухню, где сидел Шнейдерлейн, опершись головой и больной рукой на стол; он прерывал стоны, вырываемые страданием, и проклинал неловкость окружавших его женщин.

Сожаление и желание хоть сколько-нибудь облегчить его мучения умерили нетерпение Христины скорее узнать подробности о смерти мужа, и когда девицы прошептали: «Вот она!», а Шнейдерлейн усиливался подняться на ноги, новая баронесса сказала, чтобы он сидел спокойно и она увидит, чем можно помочь ему.

Христина сейчас же убедилась, что раненый теперь не в состоянии рассказать по порядку обо всем случившемся; она немедленно приказала согреть воду разогреть бульон, затем, с помощью ножниц, висевших у нее на поясе, она разрезала лоскут полотна, которым обернута была рука воина, и осмотрела рану. Прикосновение ее нежных пальчиков было так легко, что раненый едва его почувствовал, а когда, с помощью Урселы, Христина обмыла края раны теплой водой, Шнейдерлейну настолько стало легче, что он заснул, пока ему перевязывали руку.

Спустя четверть часа, ландскнехт открыл глаза и мог проглотить несколько ложек бульону, это его несколько оживило.

– Благодарю вас, милостивая госпожа; вот что делает для меня молодая баронесса! Да, действительно, мой молодой господин был умнее всех! Благодарю вас, барыня! Не скоро я дождался бы этого от старой баронессы! Теперь я ваш на жизнь и на смерть!

И прежде, чем Христина могла угадать его намерение, Шнейдерлейн опустился на колени, взял руку своей молодой госпожи и почтительно поцеловал ее. Это был первый почин, возданный ее сану.

– Нет, – прошептала она, – прошу тебя, встань… тебе необходимо отдохнуть… Теперь, если можешь, скажи мне только, не поручил ли тебе он… мой муж, передать что-нибудь мне. А остальное расскажешь после, когда хорошенько соснешь.

– А! Шлангенвальдская собака! – вскричал Шнейдерлейн. Затем начал:

– Так вот, баронесса: ехали мы очень спокойно и весело до гостиницы Якова Миллера. Предатель!

Было очевидно, что Шнейдерлейн решился повести подробный рассказ. Христина села около него, и, наклонив голову, как во сне выслушала рассказ. Передадим этот рассказ в коротких словах:

Путешественники остановились в гостинице ночевать, не подозревая никакой измены. Яков Миллер, которого они хорошо знали, уверил их, что до Ратисбонна дороги безопасны, и что он слышал, будто император был очень расположен в пользу баронов, которые собираются принести ему присягу. Начали уже пить поданные Яковом напитки, как вдруг гостиница была внезапно окружена приверженцами Шлангенвальдов, под предводительством самого графа. Вероятно граф решился предупредить подчинение императору врагов своего рода и, представ перед старым бароном, вызвал его на бой, и ставил еще себе в заслугу, что не напал на него сонного.

Но и теперь было почти все равно, что напасть на сонных, Адлерштейнцы были все полупьяные, и гораздо менее числом, по крайней мере, по словам Шнейдерлейна. После ожесточенной битвы Шнейдерлейна схватили, связали по рукам и по ногам, и бросили в какой-то угол. Он один остался в живых, кроме своего молодого господина, получившего несколько ран, и самую опасную в грудь; его не связали.

Оба они лежали молча, безо всякой помощи, а победители продолжали оргию, прерванную их появлением, и кончили тем, что заснули мертвецким сном.

Светильники не все были потушены и луна слабо освещала комнату. Шнейдерлейн, мучимый веревками, которыми обвязана была его раненая рука, приподнялся и посмотрел вокруг себя. Неподалеку лежал ножик, – он схватил его; тут Эбергард знаком велел подать нож себе и разрезал веревки, сжимавшие руки и ноги Шнейдерлейна, потом показал ему на дверь.

Ничто не могло мешать его бегству; шлангенвальдские воины спали, как могут только спать пьяницы. Однако же Шнейдерлейн медлил, в надежде спасти своего господина, но Эбергард, грустно покачав головой, велел ему нагнуться к себе, и, отдавая ему меч, собрал остатки сил и сказал:

– Поезжай в замок… скажи моей матери, скажи всем, что Христина Сорель моя жена… Что нас венчал монах Петр из Оффингенского монастыря во время праздника св. Фридмунда, и что если у нас родится сын… он мои законный, прямой наследник… Мой меч ему… любовь моя – ей. И если мать моя не хочет, чтоб моя тень преследовала ее ежеминутно, скажи, чтобы она заботилась о Христине.

Слова эти были сказаны с большим трудом, так как всякое почти слово сопровождалось кровотечением, наконец, барон упал и не мог произнести ни слова.

– Когда я попробовал его приподнять, – сказал Шнейдерлейн, – то увидал, что все было кончено, и я потерял моего милостивого, благородного властелина. Я тихо, осторожно положил его на пол, положил ему на грудь крест, который он несколько раз целовал в течение вечера. Когда я хотел сложить ему руки, то увидал, что он надел на себя обручальное кольцо, надеясь, что разбойники оставят его на нем… Затем я отворил потихоньку дверь, боясь разбудить свиней, храпевших в комнате, и собак, что лежали на дворе. К счастью, собаки не тронулись. Около двери я увидал наших товарищей; все были бездыханны.

– Мой отец? – спросила Христина.

– Да… и он лежал тут же с головой, разрубленной самим графом; он умер героем, баронесса, и мы потеряли лучшего воина! Разбойник, приставленный для охранения лошадей, был пьян, как и все прочие, так что я мог надеть узду на белую лошадь и прискакать на ней сюда.

Таков был рассказ Шнейдерлейна. Все, что осталось от него в уме Христины, это образ умирающего мужа, делающего последнее усилие защитить ее, и страшная мысль об этой мучительной агонии.

Как ни тяжко было собственное горе, все же Христину влекло к той, которая не менее ее несчастна, и весь страх, внушаемый ей баронессой, исчез; она направилась к большой зале узнать, будет ли позволено невестке плакать вместе со свекровью.

Баронесса Кунегунда сидела у камина и печально покачивалась со стороны на сторону, разговаривая со старым Гатто. Увидав вошедшую Христину, баронесса вздрогнула и сделала жест, показывавший, что не желает ее видеть. Но молодая баронесса, как бы не замечая этого жеста, подошла к старухе, стала на колени, и сказала:

– Простите ли вы меня, баронесса?

– Простить тебя! – отвечала та грубым голосом, сделавшимся от горя более резким. – Тебе бояться нечего. Благодаря случившемуся, ты избегаешь заслуженного тобой наказания. Слышишь?

– Увы! Я не о таком прощении говорю, баронесса. Если бы вы позволили мне быть для вас дочерью…

– Дочерью! Ты, – дочь баронессы Адлерштейнской? – насмешливо сказала старуха. – Но, подойди сюда.

И бедной Христине пришлось подвергнуться допросу о подробностях ее замужества.

Дело было ясное, и баронесса должна была смириться.

– Да, – сказала она, – ты действительно вдова моего сына; делать нечего, нам нужно признать тебя. Слушайте вы все, – прибавила она, возвысив голос, – вот баронесса, вдова барона Эбергарда; почитайте же ее как таковую! Ведь тебе только того и хотелось, так ли? Довольна ты теперь?

– Увы! – отвечала Христина, с полными слез глазами. – Мне хотелось бы плакать вместе с вами, утешать вас.

– Да! Для того, чтобы и меня околдовать также, как околдовала моего сына и дочь, да отчасти и самого барона! А! Ты знаешь, что теперь я не могу велеть тебя сжечь на костре… но, вон отсюда! Не испытывай уж слишком моего терпения!

И, еще грустнее, чем прежде, сделавшись вдовой прежде, чем была признана супругой, Христина отправилась к себе наверх, в ту комнату, что теперь была полна для нее воспоминаниями, более полна даже, чем галерея мейстера Годфрида в Ульме.


ГЛАВА VI Праздник св. Фридмунда | Голубица в орлином гнезде | ГЛАВА VIII Подземелья