home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Реквием для скрипки с оркестром

Михаил возвращался в приподнятом настроении. Погода после полудня заметно улучшилась. Шел уже четвертый час, а он еще ничего не ел, кроме бутерброда, припасенного с вечера. Под предлогом, что торопится уехать обратно, Михаил отказался от обеда в лагерной столовке. Хотелось поскорее вырваться из затхлой атмосферы зоны.

Он купил в буфете банку рыбных консервов, городскую булку, пачку печенья и теперь торопливо направлялся к кургану несколько в сторону от дороги. Возвышенность оказалась не курганом, а огромным валуном или, может быть, небольшой скалой из гранита, усеянной камнями поменьше.

Михаил нашел прогретое солнцем место, уселся прямо на отмытый дождями камень, достал свой дорожный нож и принялся за еду, перебирая в памяти разговор с Ярмаком и любуясь панорамой с самой высокой точки в округе. Плато, изрезанное оврагами, постепенно понижалось к морю. Линия горизонта скрывалась за морской дымкой.

В целом картина напоминала слоеный пирог в разрезе: внизу красно-коричневый с прожилками зеленого, потом серо-голубой, над ним бело-облачный кремовый слой и, наконец, чистое голубое небо над головой.


– Это был День печати, пятое мая… Каролина уезжала куда-то на следующий день, и мы решили отметить это событие. Сбросились, кто сколько мог, купили бутылку водки, шампанское, еды и сели на трамвай.

– Что было до того?

– Был очень теплый день… Сразу после занятий пошли на пляж. По-моему с последней пары мы даже сбежали. Пили пиво и почти ничего не ели. Мы не были пьяными, так… слегка возбуждены.

Сели в тот злополучный трамвай. Марик рассказывал анекдоты, и мы хохотали, как перед смертью. Все на нас оглядывались. Потом подошли к этой девушке.

– Остановись! Давай подробнее. Кто ее первый заметил? Кто предложил или первый подошел? Вспоминай!

– Ночью на нарах я только и делаю, что вспоминаю. Первым ее заметил Марик. Он сказал что-то вроде: «Видите вон того ангелочка со скрипочкой?» «Видим! – ответили мы. – Это наш паганини в юбке». Мы ее знали по институтским концертам. Марик добавил: «Кроме того, это самая дорогая проститутка нашего города и нашей области. О Союзе молчу – в Москве, возможно, есть дороже». Сергей предложил в шутку: «Давайте узнаем сегодняшнюю таксу». И мы к ней подошли. Разговор начали издалека. Это мы все за глаза смелые. Тем более, вблизи ошеломляла ее красота. Помню, я просил ее что-нибудь сыграть. А Сергей сказал: «Сыграй ему реквием для скрипки с оркестром». А получилось, что реквием на скрипке сыграли ей… Во время суда упоминали: на похоронах играл студенческий оркестр и преподаватель – на ее скрипке.

– Ты или твои друзья когда-нибудь это рассказывали?

– Да нет! Никого это не интересовало! «К ней в трамвае с разговорами приставали?» Да, приставали. «На улице приставали?» Да, приставали. Вот и весь допрос.

– Продолжай. Что было дальше?

– Мы вышли из трамвая, и оказалось, что нам по пути. Она хотела идти быстро, но не могла из-за высоких каблуков. Поэтому мы не отставали. Я пытался даже удержать ее за руку. Когда мы поравнялись с ее переулком…

– Я представляю. Видел схему в деле.

– Она повернула к себе в переулок, и тут я сказал ей гадость: «Так сколько ты берешь за ночь, и какой валютой?» Она оторопела, а потом повернулась и ответила: «Иди и помойся, проклятый сажетрус!»

– “Сажетрус"?

Ярмак несколько замялся, потом ответил:

– В групповом сексе так называют партнера, которому достается попка, ну… анальное отверстие. Вот ты не знаешь, а она знала!

– Я вырос в деревне, а там в основном по старинке. Что было дальше?

– Я не ожидал такого ответа, но быстро нашелся. Я ей крикнул: «Так скажи таксу и готовься: почисть зубы и сделай клизму!». Мне показалось, что она заплакала и почти побежала, прижимая скрипочку к себе… Скажу честно, я сразу же пожалел, что все это сказал… все с самого начала. Но сейчас думаю, что бог наказал меня слишком сурово.

– Но ты жив, а она мертва. Что было дальше?

– Я догнал ребят уже возле дома Каролины. Она смотрела телевизор. Мы ели, пили… Потом занимались сексом.

– Групповым?

– И групповым. Здесь моя вина. Каролина, в принципе, неплохая девчонка. Марик принес к ней на квартиру “видак” и мы часто смотрели порнуху.

Вообще это была его девушка, и спал с ней только он. Однажды мы ее напоили, и он предложил ее мне. Мы с ней симпатизировали друг другу… Она не отказала.

В следующий раз пошел и Сергей, потом все трое… Говорят, она вышла замуж и уехала.

– Ты был в трамвае не очень пьян, если потом… ну после дополнительной выпивки еще оказался способным заниматься сексом. Почему Каролина не показала это на суде?

– Пьян? После двух бутылок пива? Почему Каролина не сказала? Кто же такое скажет перед всем городом, что ее… «в три смычка»?! Ее и так облили грязью, пришлось уехать.

– Если верить твоему рассказу, то камень ты не бросал.

– Опять? Историю с камнем придумал следователь. Когда нас забрали второй раз, то допрашивали без перерыва почти сутки, причем каждого в отдельности. Потом в камеру подсадили двух амбалов, которые предложили сознаться, иначе сначала будут бить, потом трахать, потом посадят на горлышко бутылки… Марика сажали, и он сознался, потом лечился в психушке. Я сознался сразу, еще до битья. Уговорил потом на очной ставке Сергея. На суде мы отказались от показаний по совету защитника. Да ты, наверное, в курсе.

– А что ты знаешь об истории с подкупом суда и следователей?

Ярмак замялся. Михаилу показалось: тот даже покраснел, что, впрочем, трудно было определить однозначно из-за густого загара.

– Об этом лучше спросить Марика… или его отца.

– Спрошу! Только ответят ли?

– Ну вот, я рассказал, что мог вспомнить. Есть какие-нибудь важные факты?

– Какие-нибудь есть. Меня интересует еще несколько вопросов. Что Марик имел в виду, когда называл Белостенную проституткой? Она имела любовника или часто меняла партнеров? А может быть с кем-то переспала, а другому отказала, и тот пустил сплетню – проститутка.

– Она зарабатывала этим большие бабки.

– Почему тогда защита не воспользовалась данным фактом? Это сразу меняло дело. Убийцу нужно было искать среди ее партнеров. Здесь целый спектр возможных мотивов: от заражения СПИДом и до беременности.

– Защита пыталась. Убитую давно похоронили, а свидетелей найти не удалось. Какой дурак согласится! На суде защитник Марика что-то сказал насчет проверки ее половых связей. Вокруг поднялся такой вой, что и он, и мы очень пожалели.

– Да, газета тоже писала о «попытке опорочить чистый невинный образ». Доказательства нужно искать, точнее, добывать в бывшем окружении убитой. Есть и другие направления расследования. Жаль, я не захватил фотографии с места убийства. Так ли была одета убитая, как в трамвае? Куда делась скрипка? Кстати, были еще какие-либо вещи у нее в руках кроме скрипки?

– Попробую вспомнить…– после довольно продолжительной паузы добавил. – Помню черный ремешок на плече, сумка или папка. Точнее не могу сказать.

– В описании места происшествия нет упоминания о каких-либо предметах, кроме носового платка в кармане блузки. Это может означать, что перед убийством она побывала дома. Там всего пятьдесят метров. Такое доказательство означает вашу невиновность.

– Мою?

– И твою тоже.

– Так ты продолжаешь думать, что…

– Пока на руках нет убедительных доказательств, любой вариант не исключается.

– Так ищите доказательства! – Ярмак опять сильно разволновался. – Я здесь больше не могу! И так выбросил четыре года из жизни.

– У нас в деревне есть мужик, который отсидел восемь лет за десять килограммов зерна еще в сталинские времена, после войны. Так он успел освоить все строительные специальности. Он и каменщик, и плотник, и жестянщик. Половину нашего села строил и в округе на тридцать километров: кому кладку, кому столярку… А какие он крыши делал! Будешь когда-нибудь в Ольховском районе, так тебе покажут, крышу крытую Голубевым. Или наличники. Потом станешь узнавать его работу сам.

– Я здесь в карьере могу научиться делать только надгробия.

– Ты, кажется, учился на факультете иностранных языков. Так учи языки. За четыре года мог бы выучить уже не один. Железный занавес разрушен, совместные предприятия появляются, как грибы. Люди, владеющие языками, нарасхват.

– Разве здесь достанешь учебники!

– А ты пробовал? У вас здесь есть библиотека.

– Может, дашь ту, что у тебя в кармане? Пока раздобуду. Я почти все забыл.

– Эту я читаю в дороге. Обещаю, что скоро передам. Например, через твою мать. Она к тебе ездит?

– Так всегда. Советы давать легче, чем оказать маленькую конкретную помощь.

– Ладно. Достал! Бери. Только не сейчас. Нужно все оформить через администрацию зоны.


На шоссе было пустынно. Очевидно, посетители зоны уже уехали. Здесь останавливались, как ему сказали, все проходящие автобусы. Вопрос в том, сколько ждать.

Прошло не более получаса, а Михаил уже ехал обратно в довольно комфортабельном автобусе. Нашлось даже место. Водитель взял за проезд, а билет выдал только после напоминания.

Раннее пробуждение, прогулка пешком, запоздалый обед, мягкое кресло автобуса – все это привело к тому, что Михаил вскоре задремал и так провел в полусне всю дорогу.

Он вспоминал, как однажды уже был «следователем» у себя в деревне. Случилось это поздней осенью. Он учился в девятом классе. В школу заявился следователь из районного ОБХСС и попросил на несколько дней двух-трех помощников из числа старшеклассников, хорошо знающих математику.

Директор школы выделила на три дня двоих – его и Марию Калиниченко, полную девицу из десятого класса.

Мария сразу отдала инициативу ему, и он стал как бы старшим. А нужно было обмерить недостроенный коровник и определить объемы фундамента, кирпичной кладки, площадь кровли и другое. Чем не задача по «прикладной геометрии», как выразился следователь.

А дело было скандальное.

Председатель нанял для строительства коровника шабашников со стороны, хотя набивались местные мужики. Работу не закончили как будто из-за перебоев со стройматериалами. Шабашники потребовали расчет за выполненные работы и уехали. Кто-то разузнал через бухгалтерию, сколько они получили, и пошло по селу брожение.

В бригаде шабашников подрабатывал городской племянник директора. В ОБХСС и районную газету пришли анонимные письма. Сигналы нужно было проверить.

Следователь отвел ребят на место, вручил рулетку, показал, что замерять и как считать, и уехал.

До конца дня ребята сделали замеры, а на следующий принялись за расчеты. Для этого им предоставили школьный кабинет физики и математики, где было несколько калькуляторов, используемых как учебные пособия. Вскоре появился гонец от председателя на председательской машине и предложил переехать в контору, где калькуляторы получше и помощники найдутся.

Михаил отказался. Расчеты закончили в тот же день, но следователь довольно долго не появлялся. Председатель сделал еще одну попытку «проверить» расчеты уже через директора школы.

Ничего не вышло. Михаил решительно отклонил осторожное предложение «директриссы». Наконец появился следователь. Объемы по актам оказались завышенными почти в десять раз. Но председатель вывернулся.

Экономист колхоза, к слову, тоже дальняя родственница председателя, взяла вину «за ошибку при расчетах» на себя. Уголовное дело не возбуждалось. Последовал председательский выговор, удержание из заработка чисто символической суммы, которую щедро компенсировали в январе премией за годовой отчет.

Но в лице председателя Михаил приобрел врага, который тайно, но круто взялся за его судьбу.

Михаилу передали слова председателя: «Этот Мэгре еще попляшет»! – как раз в то время по телевизору шел сериал по романам Сименона. Угроза не была воспринята всерьез. Наоборот, после этого Михаил стал подписывать все свои учебники аббревиатурой «М.Е.Гре», от Михаил Егорович Гречка. Он надеялся в душе, что к нему пристанет эта лестная кличка.

Однако осталась прежняя: Грек. История повторилась и в институте.

У отца Михаила тоже были трения с председателем по «политико-экономическим вопросам», как выражался отец.

На общем собрании колхозников, где выбирали нынешнего председателя Симоненко, бывшего парторгом при старом, отец выступил против его кандидатуры и задал присутствующему на собрании инструктору райкома вопрос: «Как получилось, что члены колхоза из собственников превратились в бесправных батраков, которые не могут без райкома избрать председателя и правление»?

Шум был большой, так как в тот раз кандидатура райкома была отклонена. На следующее собрание инструктор приехал с юристом, который долго втолковывал колхозникам смысл статей конституции и других законов.

Колхозники сдались.

Еще в бытность парторгом Симоненко предлагал отцу вступить в партию: «Мужик ты работящий, не пьешь…».

Насколько помнил Михаил, отец в селе пользовался авторитетом, хотя и слыл чудаком: не тащит из колхоза все, что плохо лежит, балуется телескопом, почти не пьет и не играет в домино.

Список «чудачеств» можно было продолжить.

Предложение парторга было отклонено в резкой форме: «Ничего не имею против идеи справедливого общества, но с лицемерами, которые превратились в ярмо на шее у народа, не хочу иметь ничего общего».

Отец рассказал о разговоре с Симоненко за ужином в присутствии детей. Двенадцатилетний Михаил тогда на удивление ему возразил когда-то слышанными словами отца: «Зря отказался! Оставил идею коммунизма умирать в руках у карьеристов».

Мать поддержала сына, но подумала и утешила отца: «Это все же лучше, чем исключение из партии потом».

К отцу за советом часто обращались местные колхозники. После каждого поражения в конфликте с администрацией, а были и победы, отец жаловался, что не хватает юридических знаний.

Может быть, эти жалобы сыграли не последнюю роль в выборе профессии Михаилом.

Председатель все же отомстил отцу уже «посмертно». После гибели родителей бабушка даже через суд не смогла добиться пенсии от колхоза, хотя закон и был на ее стороне. Отомстил он и сыну, но то другая история.

Михаил вступил в КПСС в Афганистане. И не потому, что одобрял эту бессмысленную войну. Он уже тогда считал любую войну, даже освободительную, формой людоедства. Различие между воюющими сторонами для него было только в том, кто первый захотел «съесть» другого.

Андроповский период породил надежды на обновление общества. Пребывание в партии давало возможность активного участия в «процессе». Так собственно и произошло в студенческие годы, которые совпали с розовым периодом перестройки.

Правда, сейчас, соотнеся время, потраченное на дискуссии в городском Политическом Клубе, с результатами перестройки в стране, он сожалел, что «созревал» так долго для вывода о том, что лучше бы он больше занимался профессиональной подготовкой, например, изучением законодательства демократических государств или, на худой конец, английского языка.

С другой стороны, время потрачено не совсем зря. Дискуссии помогли преодолеть деревенскую застенчивость, научили выступать перед большой и часто враждебной аудиторией и, наконец, он лучше разобрался во многих вопросах и идеях, которые составляют основу мировоззрения каждого человека.


В общежитие Михаил добрался в девятом часу вечера. Анатолия опять не было. Михаил затеял небольшую постирушку, потом принял контрастный душ, чтобы смыть дорожную пыль и вялость от долгой езды в автобусе.

Вернулся Анатолий. Они обменялись новостями.

Анатолий присутствовал на допросе парня, который на днях убил свою мать. Та была алкоголичкой уже много лет. Муж от нее ушел. Старший сын сбежал на Север, как только младший отслужил в армии.

Теперь младшему уже было за тридцать. Они жили с матерью одни. Сын не хотел бросать мать, а девушку, согласную терпеть свекровь-алкоголичку, найти не мог. Наконец, встретил свою одноклассницу, которая вернулась к родителям после неудачного замужества. Они посочувствовали друг другу.

Встречи стали регулярными, вспомнилась взаимная симпатия еще в школьные годы. У обоих появилась надежда изменить к лучшему неудачное начало взрослой жизни.

Помолвку решили отпраздновать у него. Он долго выбирал момент между запоями матери и уговаривал ее удержать себя в руках хотя бы один день.

Мать обещала. Он убрал в доме, приготовил обед. Примерно за час до прихода невесты пошел в магазин купить свежего хлеба.

Ожидание, разгрузка машины с хлебом, толчея в большой очереди – прошел почти час. У парня нервы на пределе: не хватало опоздать на помолвку. Кроме того, оставил мать одну, а в холодильнике спиртное: вино, водка, шампанское.

Домой чуть ли не бежал. Уже с порога увидел: худшие опасения оправдались. В доме все вверх дном, мать лежит на полу в луже из мочи и блевотины, рядом пустые бутылки. Через минуту-другую должна появиться невеста.

В ярости схватил, что попалось под руку. А попался топор. Дальше произошло непонятное. Парень стал рубить тело на части. Позвонила в дверь невеста, он не открыл и попросил вызвать милицию.

– Меня, – закончил рассказ Анатолий, – удивил Манюня. Все обстоятельства события налицо, а он устроил допрос на целый день, правда, с перерывом на обед. Заставил этого парня рассказать про всю свою жизнь, с пеленок. Я не выдержал. После обеда сбежал в архив.

– Его не допрашивать нужно, а обследовать в психиатрической больнице.

– Возили в день задержания. Врачи обследовали и на следующее утро попросили забрать. Из больницы привезли прямо на допрос.

– Нужно верить опыту… Не все так просто. А если они сговорились убить мать и спрятать труп, а потом невеста испугалась и сообщила в милицию первой? Он же в раскаянии все взял на себя. А что интересного ты нашел в архиве?

– У меня мелочи. Может быть, сначала ты расскажешь о встрече с Ярмаком?

– Это длинный разговор. Давай начнем с мелочей.

– Изволь. В архиве мне разыскали папку рабочих материалов по данному делу. Там протокол первого допроса, который проводил еще Манюня.

– Ярмак подтвердил то же самое.

– Еще много фотографий, описание места события, вариант временной диаграммы. Меня заинтересовала фотография пятен крови на костюме, которые, похоже, оставлены окровавленной рукой. Если остался негатив, то можно попытаться восстановить их. Вот, пожалуй, и все…

– Интересно будет прочитать протокол первого допроса – насколько он совпадает с рассказом Ярмака. Ведь прошло четыре года. Даже в том случае, если оба раза Ярмак говорил искренне, память подсознательно может выбросить всякие коленца. Жаль, что Манюня не дал мне диктофон. Всего один на отдел. Такая бедность! Но основные моменты я оформил в виде протокола и Ярмак подписал его.

Михаил подробно рассказал о беседе, дополняя ее по ходу изложения своими соображениями.

К концу разговора Анатолий пришел к выводу, что шансы на успех, то есть возобновление следствия по делу, весьма весомы, и решил пока участвовать в работе.

Договорились утром посетить мать Ларисы, потом институт, чтобы отыскать следы сокурсников и, если останется время, встретиться с Марком Садовским.

Еще Михаил хотел заново просмотреть материалы в архиве – старые и вновь обнаруженные Анатолием.

Дело раскручивалось…


На утреннем совещании Михаил кратко доложил о результатах работы за сутки и планах на текущий день.

– Сегодня пятница, а не позже вторника тексты проекта постановления и сопроводительного письма должны быть у меня на столе. Сделайте максимум сегодня. Я не могу настаивать, суббота все-таки выходной, но институт можно посетить и завтра. Сосредоточьтесь на скрипке, это главное направление. Разговоры о ее сексуальных связях сомнительны, уж больно они не соответствуют ее имиджу. Она была на виду, и если бы что-то было, знал бы весь город.

После совещания практиканты направились в архив. Архивариус, пожилая женщина, встретила их без энтузиазма – опять доставать высоко на полке и перетаскивать многотомное дело.

Анатолий показал найденные вчера материалы.

Михаил внимательно изучил фотографии. Несколько раз возвращался к снимку, где ноги убитой на переднем плане. Черно-белый снимок. Черные лаковые туфли на каблуке видны отчетливо и полностью отвечают словесному описанию обуви в протоколе с места преступления.

Скрипки или сумки не было на снимках и не было в описании. Конечно, каблуки не очень высоки и слегка сбиты. Но если девушка провела в них целый день, то к вечеру не могла быстро ходить и на таких.

Могла она надеть такие туфли на концерт? Вероятно, ведь это был заурядный зачетный концерт, пусть даже в городской филармонии. Зрители – в основном студенты и преподаватели факультета искусств и завсегдатаи филармонии.

Изучение временной диаграммы дало еще более удручающий результат – с момента, когда Ларису видели последний раз в филармонии, до момента убийства прошло не менее полутора часов.

Версия, сконструированная Михаилом после разговора в зоне и изложенная на утреннем совещании, что Лариса, расставшись с Ярмаком, побывала дома до убийства, повисала в воздухе. За это время Лариса могла приехать домой, оставить скрипку и папку с нотами или сумку и опять вернуться в центр города по какому-либо делу. На трамвае это всего десять минут в один конец.

Ярмак и его друзья могли видеть ее при повторном возвращении домой. Во всех протоколах допросов: и проведенных Манюней, и проведенных Сумченко с каждым подозреваемым отдельно и на очных ставках, нет ни слова о скрипке или сумке. И это естественно: следователи вопросов не задавали, ведь предметов не было на месте преступления, и они не пропали, а подозреваемые не оценили значения данной детали для себя. Тогда по горячим следам это можно было установить достаточно просто – было много свидетелей их разговора в трамвае. Кто-то из них мог вспомнить о скрипке.

Может быть, эта деталь отсутствовала ,и ее придумал Ярмак во время своих ночных бдений на нарах? Нет упоминания и о содержании разговора с Ларисой, кроме последних протоколов, где излагается сюжет об оскорблении Ярмака (она его обозвала педерастом) и случайном убийстве брошенным камнем.

Короче говоря, нужно искать более веские доказательства, что скрипка находилась у Ларисы при встрече с подозреваемыми.

Встреча с Марком Садовским ничего в этом смысле не сулила: они могли согласовать свои действия. Времени было больше чем достаточно.

Осталась надежда на встречу с матерью Ларисы.

Показания других свидетелей, даже если бы их удалось сейчас найти, обесценивались временем, прошедшим с момента события.

Михаил выписал в блокнот фамилии экспертов, участвовавших в расследовании: Краснов, Тимофеев, Маркова. Анатолий предложил воспользоваться услугами Алены, чтобы быстро найти этих людей.

– Как знаешь. Но, думаю, достаточно телефонного справочника.

– Справочники быстро устаревают и только вводят в заблуждение.

После телефонного разговора, где деловые вопросы перемежались разговорами о вечерних развлечениях и паузами – Алена наводила справки, Анатолий сообщил малоутешительные сведения:

– Маркова уже не работает, перевелась в горкомовскую больницу два года назад, Краснов в отгулах, сажает картошку, а Тимофеева мы увидим, если не уехал с бригадой по вызову. Кстати, я был прав: научно-технический отдел переехал в другой корпус. Минут пять пешком. Телефонов в справочнике еще нет. Звони 3-46-15.


– Тимофеев готов уделить нам внимание через двадцать минут. Может быть, успеем разыскать Маркову?

Маркову они не нашли, зато узнали, когда будет на смене и ее рабочий телефон.


В научно-техническом отделе практикантов провели по безликим стеклянным коридорам в комнату, где их встретил рукопожатием высокий, сухощавый мужчина за тридцать с короткой курчавой черной бородкой и ранней лысиной.

Застиранный халат был одет на голый торс, обильно покрытый растительностью такого же вида, как и борода.

– У нас есть к вам вопросы по делу Ларисы Белостенной. Скрипачка, убита четыре года назад.

– Да, да… Помню.

– В материалах следствия мы нашли снимки кровавых отпечатков пальцев. Проводилась ли их экспертиза? Кому они принадлежат? Почему нет упоминания об этом в официальной части дела?

– Постараюсь ответить на все вопросы, но только по порядку. Я не компьютер, все помнить не могу и мне нужно разыскать свою картонную память.

Тимофеев достал из кармана халата большую связку ключей и открыл один из металлических несгораемых шкафов, ряд которых вдоль стеклянной перегородки образовал массивную стену с соседней комнатой. Довольно быстро он нашел картонную папку с тесемками. Открыл, полистал, и только после этого предложил стулья.

– Садитесь, пожалуйста! Разговор может быть долгим. Во-первых, отпечатки оставлены на ткани, хотя и из очень тонкой пряжи. Во-вторых, они смазаны, как будто кто-то вытирал руку. Поэтому ряд мелких деталей восстановить не удалось. В результате мы имеем отпечаток большого пальца, который позволяет проводить идентификацию с достоверностью процентов семьдесят – восемьдесят.

– И что дала идентификация?

– Или она не проводилась?

– Почему же? Проводилась и довольно интенсивно… первые дни. Главное – отпечаток не принадлежит ни одному из подозреваемых. По всей видимости, он не может принадлежать убийце, так как сделан не меньше чем через десять – пятнадцать минут после убийства. Но мог быть сделан и через час.

– Как это?

– Да так! Я не могу вдаваться в технические детали, но мы можем различать свежие кровавые отпечатки, точнее отпечатки свежей крови и крови, которая уже свернулась.

– Получается, что человек, который их сделал, не найден?

– Да. Получается так. Проверили свидетелей, которые обнаружили тело, проверили санитаров морга и еще несколько человек. Но далеко не всех. Там побывало много людей: милиция, скорая помощь, следственная бригада… Потом подозреваемые сознались, и поиски прекратились.

– Сейчас искать тем более бесполезно, – подвел итог Анатолий.

– Это точно!

– Вы же не откажетесь от помощи, если нам потребуется идентификация? – не сдавался Михаил.

– Само собой! По мере возможности, если будет официальное указание.

– За этим дело не станет. Труднее с идеями, – Анатолий нетерпеливо поднялся, намереваясь уходить.

Михаил, словно нехотя, последовал за ним. Он подумал: «Вчера был день надежд, сегодня день разочарований». Гора, которую они пытаются одолеть, из песка. Стоит им немного подняться, как все обваливается, и они тихо сползают к подножию…

– Пора обедать! Я не намерен бесполезно гоняться за уликами, да еще на голодный желудок, – продолжил Анатолий, когда они вышли на улицу.

– Волка ноги кормят!

– Но мы-то с тобой не волки. Мы легавые.

– Все равно и легавых ноги кормят!

– Легавых кормит хозяин. Кстати, обилие корма часто не соответствует обилию добычи. Ласковому псу перепадает больше.

– Далеко не каждый хозяин хорошо кормит плохую собаку.

– Зато каждая хозяйка хорошо кормит ласковую.

– Убедил! Обедаем в нашей столовке, и сразу в институт.

– Мы же собирались к матери убиенной.

– Надеюсь, она вечером будет дома, а институтские канцелярские крысы разбегутся после трех часов.

– Да, но вечером – без меня. Я не намерен разочаровывать симпатичную девушку из-за твоего неуемного рвения.


Факультет искусств размещался отдельно в новом здании, четырехэтажной коробке из стекла и бетона.

Центральный корпус дореволюционной постройки, бывшая гимназия, смотрелся действительно как учебное заведение: широкая лестница на входе, высокие окна, витражи актового зала в центре фасада с фигурами ученых мужей в париках и с манускриптами в руках.

Здание факультета искусств вполне могло оказаться домом быта или универмагом современной постройки. Звукоизоляция была плохая, и во время практических занятий студентов здание звучало, как дюжина музыкальных шкатулок на прилавке магазина.

Указатель в вестибюле подсказал: деканат факультета – второй этаж, комната 210. За дверью с табличкой 210 скрывалось несколько помещений. Практиканты легко отыскали кабинет декана. Секретарь, тоненькая большеглазая девушка, встретила их приветливо.

Поинтересовалась целью прихода. Они не скрывали, что из УВД. Им необходимы фамилии и адреса однокурсниц и однокурсников Ларисы Белостенной, убитой четыре года назад. Секретарь предложила дождаться декана, иначе им никаких сведений не дадут. Декан должен быть скоро – на четырнадцать часов назначено совещание.

Ждать нужно было не более четверти часа, если верить девушке, что декан хоть и артист, но пунктуален, как математик.

А вот и декан. Красивый слегка располневший мужчина с длинными тронутыми сединой волосами. Черный бархатный пиджак, черные брюки с едва заметной полоской, белоснежная рубашка и галстук «бабочка». Рядом с ним мужчина в сером костюме, как видно, дорогом, но очень помятом.

Они прошли в кабинет, словно никого в приемной не было.

– Заходите! Он всегда занят и, если он здесь, в кабинете всегда кто-нибудь еще сидит, – поощрила девушка практикантов.

Михаил и Анатолий вошли в кабинет. Разговор прервался, и декан остановил парней у двери красноречивым вопросительно-строгим взглядом.

Михаил представил обоих:

– Следователи Гречка и Божков из городского управления УВД. Нам нужно задать вам несколько вопросов по делу об убийстве Ларисы Белостенной.

Михаил не слишком преувеличивал. Их должности в приказе были определены как следователь-практикант.

Вторую часть он опустил для солидности в разговоре с таким солидным мужчиной.

Реакция декана была весьма неожиданной. Он побледнел так, что стала отчетливо видна красивая родинка на смуглом лице. Рот несколько раз беззвучно отрывался и закрывался. Потом лицо побагровело, и он почти закричал:

– На каком основании!? На каком основании вы врываетесь в мой кабинет, мешаете работать… Без разрешения! Кто вас послал?

Не дожидаясь ответа, поискал глазами. Как оказалось телефонную книгу. Набрал номер.

– Соедините с Сумченко! У телефона профессор Крамар. У меня срочный вопрос! – обращаясь к практикантам. – Кто ваш начальник? Кто вас прислал?

– Манюня Николай Петрович, начальник следственного отдела ГорУВД.

– А-а-а, эта мумия…

Михаил еще хотел сказать о письме прокуратуры, но декан его остановил нетерпеливым жестом руки.

Очевидно, в трубке ответили.

– Профессор Крамар, декан пединститута. Добрый день! Иван Игнатьевич, извини за беспокойство. Я к тебе за помощью. Только что в мой кабинет ввалились без разрешения два зеленых пинкертона и устроили форменный допрос по делу об убийстве Белостенной. Что происходит? Чье это указание или самодеятельность? Вы долго отсутствовали? Так разберитесь, прошу Вас! Да… Да… Передаю трубку.

Он протянул трубку тому, кто стоял ближе – Михаилу. Анатолий постепенно отступал к двери. На его лице проступила гримаса недоумения. Он бы с удовольствием ретировался, но не хотел бросать Михаила одного.

– Следователь-практикант Гречка, следственный отдел ГУВД.

– Кто вас послал и на каком основании?

– Есть письмо прокуратуры и резолюция зам начальника ГУВД Михайлова.

– И вам резолюция позволяет бесцеремонно врываться в кабинеты и практиковаться в допросах?! Немедленно покиньте кабинет! Да. Ваша фамилия?

– Гречка, Михаил Егорович…

– А второго? Впрочем, ладно… Уходите немедленно!

Михаил недоуменно пожал плечами и обратился к профессору:

– Извините! Вы нас неправильно поняли.

Профессор не удостоил ответом. Анатолий уже ушел. Михаил догнал его в коридоре.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Понимаю, что суем нос не в свое дело! Рисковать своей репутацией я больше не намерен! Я ухожу. Еще успею на совещание в шестнадцать часов. Если мы подсунули свинью Манюне, то нужно хотя бы предупредить его раньше, чем на его голову обрушится прокурорский гнев, усиленный испугом начальства ГУВД.

– Не понимаю! При чем здесь мы?

– И не поймешь, пока не укротишь свое служебное рвение до нормального человеческого уровня. Запрос по почте пришел бы через недельку, он бы его подмахнул, не глядя, за три секунды: «Для исполнения!». Еще через пару недель мы бы получили ответ. Долго? Ну и что? Зато не были бы заляпаны грязью, как сейчас. Отмываться придется дольше.

Анатолий удалился торопливой походкой.

Михаил стал размышлять: почему Анатолий в данной ситуации занял такую отстраненную позицию, позицию третейского судьи, случайного свидетеля, невольного участника?

Михаил подыскивал точную формулировку, потом решил отложить свой анализ на будущее.

Однако нужно действовать! Действовать более обдуманно и осторожно, но без потери темпа…


Глава 2 Письмо из зоны | Когда плачет скрипка. Часть 1 | Глава 4 М.Е.Гре. действует в одиночку