home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7.

Жанна жила на четвертом этаже старинного сталинского дома с необычными лестничными пролетами. Я бы, конечно, предпочел идти пешком, чтобы посчитать ступени, но Жанна вызвала лифт, который кряхтел от старости, дрожал решетками и зажимал дверями. Котенок тоже трясся, прильнув к Жанниной груди и вздыбив шерсть.

Дверь открыла вульгарная пожилая ярко накрашенная женщина. Они поцеловались с Жанной, потом тетенька протянула мне грубую ладонь и представилась низким голосом:

– Беатриса.

Прямое попадание. Такое имя может носить только такая дама. Я тоже назвался и пожал ее лапу. При этом Беатриса слегка замешкалась, возможно, она думала, что я припаду губами к ее морщинам.

– Ну, как? – спросила пожилая дама у молодой.

– Не приняли, – огорченно ответила Жанна. – Им нужно было знание ПК, “Word” я еще осилила, а “Excel” уже не потянула.

– Задание давали?

– Составить таблицу, причем такую сложную.

Матрона тяжело вздохнула а, увидев котенка, заворковала:

– Пошли на кухню, дадим киске молока. А вы, молодой человек, проходите в зал.

Я пошел прямо по коридору и попал в большую комнату. В центре стояла тумбочка советских времен с плоским современным телевизором, напротив диван и два плюшевых кресла. На зеленых стенах висели картины и какие-то непонятные деревянные коробки разных оттенков коричневого. Коробки были не одинаковой величины, но у каждой посередине красовалась замочная скважина или элемент врезного замка. На картинах небрежно намалеваны пейзажи и герои американских кинофильмов. Был тут

и Арнольд Шварценеггер в роли терминатора и Киану Ривз в роли Нео, остальных я не знал. В зале недавно курили и плохо проветрили.

Постояв с минуту, я решил найти уборную, вернулся в коридор, открыл какую-то дверь и оказался в кладовой. Потом прошел еще пару шагов и стал невольным свидетелем чужого разговора.

– Как ты думаешь, он заметил? – спросила Беатриса.

– Нет, – ответила Жанна.

– Здорово! Не говори ему.

– Все равно заметит.

– А вдруг, нет?

– Заметит. Все замечают.

– Все равно не говори.

Они замолчали, немного погремели посудой, пошуршали бумагой. Потом Беатриса сказала:

– Он мне нравится. Среди твоих охламонов он, похоже, самый приличный.

– Ну, папа!

– Не называй меня папой! Сколько раз тебе говорить!

– А как?

– Зови Беатрисой.

– Не люблю это имя.

Голоса стали приближаться. Я на цыпочках ретировался в зал и плюхнулся на диван. Мне было неудобно. Треснутые очки сползли на нос. Какой еще папа?!

– Котенок попил молочка и сразу уснул, – сказала Жанна. Она держала в руках пушистый комочек и постоянно его гладила. – Где будем накрывать? – обратилась она к Беатрисе.

– Конечно, тут. Молодой человек, вам понравились мои картины?

– Прелесть, – промямлил я.

– Вы лгун, – Беатриса подошла к портьере и извлекла из-за нее небольшой складной столик. – Они плохие, – кокетливо добавила она. – Просто закрывают дыры на обоях.

– А что это за коробки? – попытался я сгладить неловкость.

– Я расскажу вам о них потом, после еды.

Я помог Беатрисе разложить стол. На розовой скатерти стали появляться всевозможные яства. Утро еще не кончилось, и мне непривычно было видеть такое изобилие блюд в столь ранний час. Помогая расставлять посуду, я исподтишка разглядывал Беатрису, и чем больше я на нее глазел, тем отчетливей понимал, что передо мной переодетый мужчина. Он так ловко маскировался, немудрено, что я раскусил его не сразу.

Что за чушь? Где я? Они что, меня разыгрывают что ли? Я не знал как себя вести в данной ситуации. Немного поразмыслив, решил, что не буду открываться. Пусть все идет, как идет.

Еда оказалась с пылу с жару. Было приятно, что кто-то ради меня встал ни свет – ни заря и все это хозяйство приготовил. Последним аккордом Жанна плюхнула на стол туманный пузырь водки и пригласила всех к столу.

– За знакомство, – поднял я рюмку.

– Ну, уж нет, – возразил Беатриса. – За знакомство позже. Вначале за твое чудесное освобождение, – он ловким движением поправил ненастоящую грудь и, чокнувшись, одним глотком отправил содержимое в рот.

Сотовый запиликал, когда маленький груздок, сняв ожог от водки, скатился с языка в пищевод. Я опять не придал значения мелодии, и если бы не Жанна, то не спохватился. На том конце оказался Тагамлицкий.

– Ты где был? – недовольно спросил он. – Тут к тебе возникли некоторые вопросы, а мы не можем тебя найти. Позвонили в гостиницу, а там сказали, что тебя загребли в милицию. Что за чушь?

Я рассказал ему о том, что со мной случилось – про мое посещение канцелярских фирм, про Аркашку и про смерть Чебоксарова. Когда я остановился на том, как сидел два дня в кутузке, с той стороны трубки послышались нелепые звуки. Похоже, что Тагамлицкий подпрыгнул, сделал “yes” рукой и еле сдержался, чтобы не заржать. Он даже предположить не мог, что сможет так удачно мне отомстить. Тем не менее, совладав с эмоциями, он напомнил, что фирма ждет от меня результатов, и что теперь, после смерти Чебоксарова, моя задача упростилась, потому что остался один Тихонов, а с одним всегда справиться легче, чем с двумя. Так и не сообщив, что за вопросы у них ко мне возникли, он без лишних разглагольствований буркнул что-то типа «пока» и бросил трубку.

Я очень быстро набил желудок и осоловел. Теперь мне уже не казалось странным, что я сижу в обществе переодетого в женщину мужика и практически незнакомой мне женщины. Все казалось естественным. Самое главное, что я выбрался из заточения. Задача номер один – вернуть папку. После этого все пойдет как по маслу. Правда, для этого нужно сначала достать эту вещь из кабинета Чебоксарова.

После третьей рюмки Беатриса предложил мне посмотреть его коробочки – инсталляции, как он их называл.

– Сиди тут, не вставай, – сказал он мне. – Я протяну удлинитель.

Оказалось, что у каждой коробки имеется провод с электрической вилкой. Беатриса принес первое изделие, воткнул вилку в розетку удлинителя и велел мне посмотреть в замочную скважину. Внутри тускло горела маленькая лампочка. На дне коробки была изображена странная полуобнаженная особа неопределенного возраста. Она находилась в замызганной ванной комнате и брила себе ноги. Вокруг разбросаны предметы женского туалета – бюстгальтер, трусики и коробка от прокладок. Картина была написана мастерски, почти с фотографической точностью. Тусклый свет подчеркивал реальность изображения.

Вторая инсталляция повествовала о скандале. На кухне ругались мужчина и женщина. Дама вытирала руки о фартук и что-то кричала мужику. Тот замахивался на нее кулаком. С мельчайшими подробностями были изображены обои, по которым плыли рыбы, пожирающие друг-друга. Все остальные творения тоже раскрывали тонкости быта среднестатистического россиянина. Сцены семейной жизни сменялись портретами мужиков в семейных трусах и женщин в ночных комбинациях. Автору особенно удавались бигуди и небритость щек.

– Ну, как? – поинтересовался Беатриса.

– Мне нравится, – искренне рецензировал я. – Только смотреть неудобно.

– В этом вся соль. Ты понял, что я рисую?

– Быт.

– Почти всегда. Но, не это главное. Подумай, копни глубже.

Я добросовестно подумал, попытался систематизировать увиденное и попробовал найти что-то общее для всех картин. В голову ничего не пришло.

– Будни, – еще раз попробовал я.

– Не совсем. Я рисую правду.

– Правду многие рисуют, – разочаровался я.

– Ничего подобного, – возразил Беатриса. – Правду почти никто не рисует. Что в вашем понимании правда, молодой человек?

– Если говорить об изобразительном искусстве, то, наверное, это рисовать, то, что видишь.

– Чушь, – перебил меня художник. – Правду нельзя увидеть, ее можно только подсмотреть. Правду нельзя услышать, ее можно только подслушать. Правду всегда скрывают шторы, замки, двери. Так вот, я рисую правду!

Теперь я понял, зачем нужны замочные скважины. Эффект подсматривания.

– Подслушивание и подсматривание – это нарушение девятого правила моего отца, – опрометчиво сказал я.

– Что за правило? – спросила Жанна.

– Если коротко, то оно гласит: «не лезь в чужие дела».

– А сколько всего правил? – спросил Беатриса.

– Девять. Это последнее.

– И ты их всегда соблюдаешь? – удивилась Жанна.

– Стараюсь.

Эти двое недоуменно переглянулись. Вот почему я не люблю говорить на эту тему. Почти никто не понимает, как легко и удобно жить по правилам.

– А твой отец сам-то их выполняет?

– Он умер, но при жизни следовал неукоснительно.

Беатриса сделал скорбное лицо.

– А о чем гласят остальные? – спросила Жанна.

Ох, как мне не хотелось распространяться на эту тему.

– Первое правило – «из любого положения есть выход».

– Спорный вопрос, – прокомментировал Беатриса.

– Вообще-то любое правило требует доказательств, – напомнил я.

– И они у твоего отца были?

– Конечно.

– Давай, расскажи.

– Я уже не помню. Никто не учит доказательства. Самое главное запомнить правила. Это знают даже школьники.

– Ну, хорошо, – перебила нашу дискуссию Жанна. – Давай дальше.

– Второе правило – «люби и не оставляй близких». Я говорю только названия правил, но их текст гораздо длиннее.

– Хорошее правило, – согласился Беатриса.

– Третье – «не бери чужого».

Собеседники согласно кивнули.

– Четвертое – «никогда не ври».

– Это невыполнимое правило, – заявила Жанна. – Его выполнение может привести к несчастьям.

– Я привык. Никаких проблем.

Жанна недоверчиво пожала плечами.

– Пятое – «не ругайся матом».

Отец и дочь не стесняясь, расхохотались.

– Шестое – «всегда совершенствуй свой мозг».

– Как это? – спросила девушка.

– Мозг нужно питать задачами. Если коротко, то нужно больше думать и больше получать информации. Седьмое правило – «борись с ленью». А восьмое – «следуй логике», – мне хотелось как можно быстрее все это закончить.

Пару минут мои собеседники осмысливали услышанное. Беатриса налил еще водки. Я отказался. Замяукал котенок. Он открыл глаза и сделал на ковре лужу. Жанна запричитала и поволокла его в ванную.

– Тебе не кажется, что все это хозяйство смахивает на десять заповедей? – наконец высказался Беатриса. Помада у него совсем стерлась и обнажила бесцветные мужские губы.

– Сравнение притянуто за уши, – мне не впервой отвечать на такие выпады. – Что такое десять заповедей? Аллегории. Их знает весь мир. Их все нарушают, и ничего не происходит. С правилами так поступать нельзя.

– А в чем дело?

– Нарушение правил ведет к искажению результата. Давай возьмем любое правило, например, из начальной школы, по математике. Если перед скобкой стоит минус, то при открытии скобок знаки сложения и вычитания меняются на противоположные. Помните такое?

– Да. Ну и?

– Попробуйте не выполнить это правило и получите ошибочный ответ. Если правило регламентирует человеческую жизнь, то его нарушение может привести к смерти или к тому, что человек будет несчастен.

– А ты счастлив? – спросила вернувшаяся Жанна.

– Почти всегда, – мне пришлось задуматься.

– Вот, блин, – пожала она плечами. – А как же не убий?

– Я думал на эту тему. Это правило, конечно, можно внести в свод. Но отец, видимо, даже не мог предположить, что у меня возникнет такая мысль.

– А не прелюбодействуй? – не унималась Жанна.

– Я не знаю.

– Измена ведет к нарушению четвертого и второго правил! – заявила девушка.

– Это чушь, – не согласился я с ней и прилег на диван. – Я сейчас ничего не соображаю. Мы потом подискутируем.

Мне и вправду сильно клонило ко сну. Потный вечер навалился на грудь всей своей тяжестью, положил ладонь на лицо, так что стало тяжело дышать, и что-то прошептал. Глаза открывать совсем не хотелось.

– Я думаю, что все эти двое суток он не спал, – сказала Жанна из темноты. Она подоткнула под голову подушку. Мне осталось только закинуть ноги. Потом звуки исчезли. Пошли черные полосы и красные размывы.

Через какое-то время я проснулся. Жанна сидела рядом на диване и смотрела телевизор. Беатрисы поблизости не наблюдалось.

– Это был твой отец? – спросил я. Она тепло посмотрела на меня.

– Да. Ты сам догадался?

– Подслушал ваш разговор. Случайно.

– Отец будет рад. Ему важно, чтобы его принимали за женщину. Я не знал что сказать.

– Когда мать нас бросила, – продолжила Жанна. – У папы совсем съехала крыша. Его даже лечили. Но с этим никто ничего поделать не может. Сколько себя помню, он приходит с работы, красится и надевает женскую одежду. Всю мою жизнь. Представляешь, чего мне стоило держать все это в секрете при социализме? А ты говоришь, не ври.

– А где он работает?

– Художником в кинотеатре. Сейчас совсем худо стало. Теперь афиши не рисуют. К каждому фильму есть готовые баннеры. Кинотеатр перешел в частные руки. Папу держат из жалости, потому что ему осталось до пенсии совсем немного. Грубо говоря, работает простым рабочим. А ведь он неплохой художник!

Это объясняло присутствие на картинах голливудских звезд.

– Мне действительно понравились его картины, – честно признался я. – Он не пробовал выставляться?

– Пробовал, никто не берется. Ему будет приятно, что тебе понравилось.

Жанна взяла меня за руку, она смотрела в мое лицо с обожанием. Я не понимал эту женщину. (Как будто есть женщины, которых я понимал.) Красавица, и не дура вроде. А ведь черт-те что!

– Папа у тебя не сахар, – зачем-то сказал я. – Представляю, как тяжело тебе было.

– Твой тоже не лучше, – обиделась она. – Напридумывал каких-то правил. Наверное, все эти девять пунктов он разработал для маленького мальчика, чтобы сформировать характер. Совсем необязательно выполнять их всю жизнь.

Эта мысль мне в голову не приходила. Я даже испугался. Я даже не хотел ее думать дальше. Ляпнул, чтобы отвлечься:

– Да уж, папы у нас не подарок.

Жанна пожала плечами. Опять захотелось спать. Я не стал бороться с этим желанием, просто закрыл глаза и засопел.

Второй раз я проснулся, когда уже совсем стемнело. Натыкаясь на стулья и стукаясь о косяки, кое-как нашел санузел. Меня давно туда тянуло. Потом обнаружил кухню и холодильник. Выпил стакан молока. Наступил на котенка и сам испугался его диких воплей. В темноте зарулил не в ту комнату. На маленькой подростковой кровати спала Жанна. В лунном свете она была прекрасна. Пришла в голову мысль, что неплохо было бы примоститься рядом, но, вспомнив инцидент в гостинице, решил этого не делать. Ушел от греха подальше. Стукнулся о балконную дверь. На балконе, на маленьком стульчике, спрятавшись от посторонних глаз, в розовой ночной рубашке и женском парике сидел Беатриса. Он курил сигарету и смотрел в небо. Я молча встал рядом.

– Она в тебя влюбилась, – вместе с дымом выдохнул художник. – Ей не везет с этим делом. Если есть в радиусе ста километров какой-нибудь подонок, то она обязательно к нему прилипнет.

– Я не подонок.

– А я и не говорю.

Беатриса затушил окурок в консервной банке.

– Не обижай ее, – напоследок сказал он и крадучись покинул балкон.

Что я здесь делаю? Что за бред? Мне хотелось домой. Сесть в самолет и вернуться. Как здорово было раньше – приехал к папе с мамой и пожаловался. Но я уже большой мальчик, мамы с папой давно нет, да и за срыв командировки по голове не погладят.

Во всем виноват этот монстр, вальяжно раскинувшийся передо мной. Это он мутит воду. Сейчас он дремлет, не видно морщин и ссадин, только фонари бросаются в глаза, как прыщи на лице у подростка в период полового созревания. Вроде и не гигант, по сравнению с Москвой – деревенька, а характер свой имеет. Я пакостливо плюнул на него с балкона и вернулся в квартиру. Упал на диван, валялся часов до трех, думал о неожиданно нашедшемся портфеле и Чебоксарове, строил гипотезы о том, кто же его убил и незаметно уснул.

Утром в прихожей мне встретился пожилой дядька в пузырящихся брюках и клетчатой рубашке. Он сидел на корточках и застегивал сандалии. Никогда бы не узнал. В образе Беатрисы он смотрелся значительно эффектней и уверенней в себе.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Доброе утро, – он встал, пригладил жидкие волосы и грустно улыбнулся. – Пора на службу.

Я промычал вежливую неразбериху.

Пробуждение совпало с принятием твердого решения, что нужно валить из этого населенного пункта как можно быстрее. «Зачем я мучаюсь»? – спросил я сам себя, еще не открыв глаза. – «Беру билет, сажусь в самолет, и через час я дома. Ну, не справился. Не выгонят же меня с работы за это! Я столько доброго сделал для фирмы. А это – не мой профиль». В конце-концов, кто он такой этот Тагамлицкий? Да пошел он!

Я сполоснул лицо, выдавил на указательный палец зубную пасту и натер ей свой неправильный прикус. В зеркале сидел взрослый дядька с мешками под глазами и разлохматившейся лысиной. К счастью синяков не оказалось. Я помассировал щеки, побрызгал водой на пряди и вышел к Жанне.

Полакомившись остатками вчерашнего, мы отправились за покупками. Портфель я опрометчиво оставил у Жанны. Не хотелось таскаться. Мне срочно нужны брюки и очки. Жанна выглядела счастливой. Ей было интересно таскать меня по магазинам, и еще она радовалась за папу, потому что в моем лице у него появился еще один поклонник.

Я смутно слышал ее болтовню и всю дорогу настраивал себя на звонок в Москву. В принципе, можно вернуться и без звонка, но мне казалось, что это будет как-то не по-человечески.

Наконец, на пороге крупного универмага я остановился и набрал номер Тагамлицкого. Пока шло соединение, я с ужасом понял, что забыл все слова и доводы и не готов к разговору. После второго гудка отменил вызов. Тагамлицкий перезвонил сам через две минуты.

– Звонил? Ну что там у тебя? – недовольно спросил он.

– Все в порядке, – малодушно пробормотал я.

– Ты уже виделся с Тихоновым?

– Пока нет. Он вчера был на похоронах. Сегодня обязательно увидимся.

– Давай, не тяни. Тут в твоем отделе оказывается незавершенных дел невпроворот. Имей в виду, незаменимых людей нет.

Подлец. Угрожает. Явно запугивает. И не без основания. Его жена какая-то родственница шефу. Не с одной стороны, так с другой напоют что-нибудь про меня, и поминай, как звали. Формально повод будет. Завалил региональную командировку. А кто я? Кому нужны мои прошлые успехи? От этой мысли меня бросило в холодный пот. Нужно будет что-то искать, куда-то бегать. Вся моя жизнь тихая и спокойная, по умным правилам разрушится! Придется отказать жене в покупке шубы. Нет! Фигу. Уехать сейчас – значит подыграть Тагамлицкому. Ну-ка, где ты первое правило? Вылезай наружу и вступай в действие.

Я нашел глазами Жанну, и смело отправился в отдел мужской одежды. Хотя, если честно, еще неизвестно, какое качество я проявил в разговоре с Москвой храбрость, или трусость.

Вместо строгих, черных брюк Жанна заставила меня купить вольные льняные, потом такую же игривую рубашку, и в конце модные, под цвет, легкие немецкие тапочки. Я так никогда не одевался, но тут опять смалодушничал и пошел на поводу. В этом наряде я стал походить на провинциального импресарио или неудачливого сутенера.

В центральной оптике, не успели мы подойти к витринам, как какой-то мужик вначале вылупился на меня, потом заорал: «Здорово»! и бросился обниматься. Это оказался Стас, мой бывший сокамерник. От него пахло спиртным, из чего я сделал вывод, что он не сдержал своего обещания. Степень его опьянения еще не достигла отметки «ненависть» и застряла где-то на всеобщей любви.

– Братан, – закричал он. – Ты тоже за очками?

Мне было неуютно в его объятиях. Я что-то пробормотал и постарался высвободиться.

– Ты, почему ушел, не простившись? – немного ослабил хватку мой дружбан.

– Я не знал, что меня выпустят.

– Братан, – он ласково погладил меня по голове, потом заорал на весь зал: – Ленка, смотри, это мой братан, мы вместе сидели!

На нас стали обращать внимание, а Жанна решила прийти мне на помощь. Она подошла и попыталась что-то сказать верзиле.

С этой же целью из другого конца торгового зала подошла Ленка. Она оказалась большой и серьезной. В словосочетание «я набил Ленке морду», которым щеголял Стас, как-то не верилось. Женщина оторвала от меня руки Стаса и встала между нами. Руки произвели хлюпающий звук, как присоски у осьминога.

– Пошли отсюда, здесь дорого, – сказала она.

– Подожди.

– Ты опять? – сурово сдвинула брови женщина.

– Дай с другом пообщаться.

– Пять минут.

Стас согласно кивнул.

– Я жду на улице, – сказала женщина.

Грабитель заметно присмирел, взял меня под локоть и отвел в сторону.

– Я с ней потом разберусь, – пообещал он и нежно посмотрел на меня. – Давай как-нибудь забухаем, потом, когда ее не будет.

– Я в командировке. Дел много, – уклончиво сообщил я.

– Меня выпустили через два часа после тебя. Пострадавший забрал заявление. Это Ленка постаралась.

Я подумал, что если бы со мной пообщалась эта Ленка, я бы тоже забрал.

– Ментам немного заплатили, – продолжил Стас. – Вот и все. Я больше всего боялся, что они у меня обыск дома проведут и найдут ружье. У меня еще от деда осталась двустволка «ИЖ» получок. И коробка патронов. Ружье незарегистрированное. А за это в наше время по голове не погладят. Сам знаешь – терроризм. Наверное, придется его выбросить. С моим характером держать ружье под боком – большая глупость.

Он шумно вдохнул.

– У тебя телефон есть?

– Я в командировке. Какой телефон? – если отвечать вопросом на вопрос, то получается не ложь, а некое недопонимание.

– Тогда запиши мой.

У нас не оказалось ни бумаги, ни ручки. На помощь пришла Жанна. Она достала из сумочки принадлежности, и Стас нацарапал свой номер.

– Братан, ты обязательно позвони.

– Постараюсь, – пожал плечами я и убрал листок в карман. Это не обещание, значит, не обман, значит, четвертое правило я не нарушил.

С улицы зашла Ленка, погрозила кулаком. Стас втянул голову в плечи и поплелся наружу.

Из-за Жанниной привередливости мы выбирали оправу минут тридцать. Пока вставляли стекла, позвонил Аркадий.

– Какие планы? – спросил он.

– Помнишь, я вернулся в кабинет к Чебоксарову за папкой?

– Да.

– Мне ее нужно забрать. Поможешь?

– Так. Следственные действия в офисе уже закончены. Ключ менты вернули, – он задумался. – Похоже, что смогу помочь. Я ведь там еще числюсь директором. Якобы пока в отпуске. Только Тихонову об этом не говори. А какая она из себя?

– Пластиковая с прозрачным верхом. “Cabinet”. В ней лежит журнал “GEO”.

– А. Я ее видел. Валяется на столе.

– Прямо сейчас сможем забрать?

– Попробуем. Ты где?

Я передал трубку Жанне и она рассказала Аркашке как нас найти.

Мы успели купить недорогую «нокию», я переставил «симку», потом мы еще минут пятнадцать сидели на автобусной остановке среди плевков и окурков и ждали Аркашку.

– Фирменный прикид, – похвалил он меня, когда я плюхнулся на переднее сидение «форда».

– Надеюсь, сегодня ты без котенка? – пошутила Жанна.

Эта безобидная реплика опять разозлила менеджера. Он пробурчал что-то в ответ и даже не сказал «до свидания» когда высаживал даму у бюро трудоустройства. Она опять хотела посвятить день поискам работы. Я обещал подруге, что позвоню, как только освобожусь. И это была правда, хотя про себя решил, что сделаю это только для того чтобы попрощаться. У нее в пакете остался мой спортивный костюм, ну да бог с ним. Хотя, портфель нужно как-то вернуть. Попрошу Аркашку, он съездит да заберет. Хватит уже непонятных знакомств.

Забрать папку оказалось проще простого. Девчонки в торговом зале после смерти хозяина продолжали по инерции выходить на работу. Существовали обязательства долги и прочая текучка. Все крутилось как прежде. Работники безоговорочно признали в Аркашке старшего руководителя. Заметив его, они стали обращаться к нему как к директору, причем без всякой паники и нервозности. Вопросы были по ходу. Из всего увиденного я сделал вывод, что, не смотря ни на что, Чебоксаров создал хорошую организацию. Она могла работать сама по себе без руководства сверху. У всех четкие и ясные обязанности, которые коллектив привык выполнять.

Аркашка забрал у старшего менеджера ключ от кабинета начальника, но потом на всякий случай позвонил Полупану. Майор подтвердил, что комнату можно открыть, тем более что, как сказал Аркашка, там находятся необходимые для работы фирмы документы.

Мы поднялись наверх мимо того самого туповатого охранника. Он меня не узнал. Жалко деда, но секьюрити он никудышный.

Комната до сих пор была опечатана. Аркадий сорвал белую полоску и привычным движением открыл дверь.

На полу и на столе засохли темные пятна, как будто кто-то разлил чай с малиновым вареньем. Скорченные бумаги хранили память о преступлении, даже злополучная папка пострадала. У нее согнулся угол, а прозрачный верх утратил прозрачность от крови.

Я думал, что буду испытывать какой-то трепет от повторного посещения этого места, но трепета никакого не наблюдалось. Все обыденно и просто.

Я взял папку в руки и сказал, что пойду в туалет, чтобы отмыть кровь.

Аркашка открыл стол и начал рыться в бумагах.

Папка отмылась легко, а плотный журнал, как я надеялся, при изгибе сохранил в порядке документы. В туалете я еще раз подивился на портрет Тихонова на дне писсуара. Все-таки, какие извращенные формы принимает ненависть. Я стал думать о ненависти и о том, чем тупая ненависть Стаса ко всем подряд отличается от изощренной ненависти Чебоксарова к своему бывшему партнеру. Убийцей, наверняка, тоже двигала ненависть.

Вернувшись в кабинет, я застал Аркашку раздосадованным. Он чего-то не нашел.

– Нужна была одна бумага, – сказал он. – Причем давно, а менты после убийства никого сюда не пускали. Куда дели? Не знаю.

– Найдется.

– Ты говорил, что застал Чебоксарова еще живым? – спросил он.

– Да.

– Он что-нибудь говорил?

– Он хотел чтобы я передал что-то какому-то Сереге. Но не успел сказать, что. Аркашка задумался.

– Серега? Тихонов что ли?

– Не знаю.

– А больше он ничего не говорил?

– Постоянно повторял это, это.

– Это?

– Да. Потом сказал: потух и умер. Действительно потух.

– А ты ментам говорил про этого Серегу?

– Забыл. Не до этого было. Да меня никто и не спрашивал.

– Хорошо.

– Почему хорошо?

– Да я так просто, не в смысле – хорошо, – покраснел Аркашка, – а в смысле – ладно. Ты что собираешься делать?

– Мне к Тихонову надо.

– Давай, звони, я тебя подкину, – он продиктовал мне номер Тихонова, потому что телефон в моих руках имел чистую память, а органайзер я оставил в портфеле у Жанны.

– Да, – хмуро ответили на том конце.

– Сергей Леонидович?

– Да.

– Моя фамилия Ткачев. Мы с вами виделись в ИВС. Я из Москвы.

– Кто? – он экономил на словах и на звуках. Ему было трудно.

Я еще раз напомнил о себе, теперь значительно подробнее.

– А, – он вспомнил.

– Хочу с вами встретиться.

– Зачем?

– Мы договаривались. Нужно урегулировать некоторые вопросы.

– Не могу.

– А когда?

– Вряд ли.

Я перестал его понимать. Похоже, что собеседник вот-вот бросит трубку.

– Я последний, кто видел в живых Чебоксарова, – мне нужно было за что-то уцепиться, не дать ему прервать диалог.

– Ну и что?

– Он кое-что сказал.

– Что?

– Я не могу по телефону.

Тихонов закашлялся, потом засопел, потом икнул.

– Приезжай.

– Куда?

– На работу.

Я понял, что объяснить, где находится его работа, Тихонов не хочет или не может. Прикрыв трубку ладонью, я поинтересовался у Аркадия, знает ли он, где офис Тихонова. Тот кивнул.

– Скоро буду, – произнес я в трубку.

Солнечный ветер воевал с голубой атмосферой. Светило поджаривало землю с нашей стороны. Те, кто не спрятался, шипели и корчились. Кондиционер в Аркашкином форде работал на полную мощность, но все равно было жарко.

– Хочешь рассказать Тихонову про последние слова Чебоксарова? – спросил Аркашка.

– Придется. Он не хотел встречаться, нужно было как-то заинтересовать.

– Ясно. Буду тебе позванивать, – мне показалось, что Аркадий нервничает. – Как закончите, заеду и отвезу. Мне интересно, чем все завершится, но не думаю, что он пойдет на контакт.

Менеджер включил радио. Я попросил поставить «ретро». Всю дорогу мы слушали итальянцев. По пути нам попалось четыре баннера рекламирующих «Самсунг» и два – «Нокия», еще с шести улыбался Захаров. Похоже, что это все же мой Костик. Судя по рекламной компании, денег у него не меряно. Еще я заметил три синих сорок первых москвича. Два попались навстречу, один долго ехал сзади. Мне никак не удавалось рассмотреть номера. Задачки в уме не складывались, получались простенькие примеры для начальных классов.

Здание бизнес центра, в котором сидел Тихонов, походило на старый рваный женский сапог, если смотреть с моста. Двери означали дырки, а окна – шнурки. Аркашка опять высадил меня вдалеке, и мне пришлось долго искать «Бумторг» по стрелкам и рекламным следам на мраморном полу.

Минут пять молодые девчонки нудно и неумело объясняли шефу по внутренней связи, кто к нему пожаловал, наконец, получили добро и проводили меня на второй этаж. На лестничной площадке со мной случилось дежавю. Все очень походило на мой визит к Чебоксарову. Такая же симпатичная деваха, то же количество ступенек в одном пролете и злополучная папка в руках. Я решил, что не буду выпускать ее ни на секунду, чтобы со мной не приключилась какая-нибудь неприятность.

Тихонов сидел на кожаном диване, растопырив ноги и уставившись в дальний угол, туда, где встречались две стены и потолок. В черной рубашке на выпуск он выглядел не таким толстым, каким показался мне при встрече в следственном изоляторе. Когда я вошел, он повернул голову, потрогал меня матовыми глазами и лениво указал на стул напротив. Судя по всему, он был пьян.

– Они думают, что это я его убил, – произнес он, и, помолчав, добавил: – а это не я.

Около его правой ноги я заметил ополовиненную бутылку сухого вина.

– Ты тоже думаешь, что это я его убил? – неожиданно спросил хозяин совсем трезвым голосом.

– Нет, – растерялся я.

– А, может быть, ты?

– А зачем? – смутился я.

Он прищурился и снова стал пьяным.

– Действительно, тебе незачем. А кому-то есть зачем. Мне, например.

Он шумно втянул воздух носом.

– Его жена эта очкастая шмыкадявка так смотрела на меня, словно я на ее глазах перерезал ему глотку. Эта сука даже не пустила меня в квартиру.

Он опустил руку, пошарил растопыренными пальцами, наткнулся мизинцем на пузырь, поднес его к лицу и сделал глубокий глоток, оставив на губах крошки сургуча.

– Вам нечего тут делать! Понял?! Это она мне так сказала. Гнида. Без году неделя. Охомутала мужика. Внешность как у пятиклассницы, а хватка как у терминатора. Между прочим, с нее все и началось. Между прочим, ей-то, как раз и выгодно, чтобы его не стало. Вот смотри, теперь все досталось ей. Квартиры – ей, две машины – ей, бизнес – ей, и два миллиона тоже ей. Детей-то нет. Да и откуда им было взяться? Он как с ней познакомился, только и делает, что сперму сдает. Чуть ли не каждый день. Как будто дело в нем! Это она его убедила! А он такой внушаемый. Был. Да. Был.

Тихонов надолго присосался к горлышку и опустошил емкость. Как ни странно, после этой процедуры он опять стал трезвым.

– Ну, что он там сказал? – с вызовом спросил он. – Про меня, наверное? Что это я его зарезал? Если ты пришел вымогать деньги за эту информацию, то хочу тебя разочаровать. Я на шантаж не поддаюсь. Можешь идти к ментам и все им рассказать.

– Я не шантажист. А деньги вы действительно должны, только не мне, а фирме.

– Ладно. Ладно. Ну, что ты там услышал?

– Перед смертью Чебоксаров сказал буквально следующее: «Передайте Сереге… ».

– Сереге, это мне что ли?

– Не знаю.

– И все?

– И все.

– А дальше?

– Не успел. Умер.

Тихонов встал, подошел к столу, нагнулся, достал из-за тумбочки еще бутылку и воткнул в нее штопор.

Он шумно вытащил пробку и спросил:

– Будешь?

Я пожал плечами. А почему бы и нет?

– Давай.

«Те» как-то не произнеслось, на «ты», так на «ты».

Он достал вторую бутылку, откупорил и протянул мне. На стаканах что ли экономил? Мы принялись пить из горлышка и молчать.

Вино было настолько кислое, что сводило челюсть. Я посмотрел на этикетку. Франция.

– Я ему говорил, – наконец заговорил Тихонов, – что он зря связался с Захаровым. Захаров подонок, и друзья у него все подонки. Они его кинут, – он встрепенулся. – Вот он и след! Убийц нужно искать в его новом окружении!

Я вздрогнул. Застучало в висках.

– Какого Захарова ты имеешь ввиду?

– А у нас тут один такой орел. Олигарх местный. Всех скупил и Чебоксарову голову заморочил. Втянул в какую-то авантюру. Козел.

– ОАО «Аспект»?

– Именно. Уже познакомился?

– Пока нет.

– Вот там пускай менты и копают. Надо подкинуть идею.

Опять повисла тишина.

Со мной случился кризис. Опять Захаров! Это какой-то бред. Прошлое наступает на пятки. Я даже боялся спросить у собеседника, при чем тут Захаров. Вспомнилось, как Чебоксаров рассказывал о том, что он чего-то там проплатил и что-то подписал. «Вы обо мне еще услышите»! Вот и услышали.

– Он вообще не разбирался в людях, – продолжил свою речь Тихонов. – Кидался на блеск и цацки. Пытался вращаться среди крутизны. Да и сам был такой же. Пургомет!

Я понял, что его прорвало, что он не остановится, пока не выскажется.

– Хотя, нет. Нельзя сказать, что он пускал пыль в глаза специально. Просто у него был комплекс. Он плохо себя чувствовал без крутых машин, бирюлек и престижных знакомств. Ему было неуютно. Его тошнило, если он выпадал из обоймы. В таких делах я был для него не авторитет. А вот Захаров – пример для подражания. Он думал, что если ему удастся залезть в эту компанию, бюджет и политику, то это шаг вперед. Хотя, чего там говорить, были мы там. Еле ноги унесли.

Тихонов понизил голос и придал лицу загадочное выражение.

– Одно время мы работали в команде губернатора. Неплохие деньги имели. Снабжали область ГСМ, пока Чебоксаров не поругался со всеми, с кем можно. И когда встал вопрос, с кем я, с Чебиком или с крутыми. Я выбрал его. Дурак. Я пришел к Макарычу (это губернатор) и говорю: «Извини, но я друзей не предаю. Мы с ним пятнадцать лет отпахали, а твои шестерки мне никто». Поругался, конечно. Да чего уж там. Хотя, справедливости ради нужно сказать, что Макарыч Кольку изначально не любил. У них была взаимная неприязнь.

Тихонов опять допил бутылку. Куда в него столько лезет? Как будто стремясь удивить меня еще сильнее, он откупорил две новые емкости, одну без разговоров поставил около меня, достал откуда-то с полки коробку конфет и только потом предложил сходить в туалет.

Мне было интересно, присутствует ли у него художественная роспись по сантехнике, как в офисе его бывшего напарника. Если бы это оказалось так, то можно было бы говорить о клинике и общей территориальной тенденции.

Рисунков на дне писсуаров и унитазов (я специально заглянул в кабинку) не оказалось. Значит, это было эксклюзивное изобретение покойника.

На обратном пути позвонил Аркашка. Мелодией звонка я установил танец с саблями. В аэродинамической трубе коридора она зазвучала тревожно и нелепо. Чтобы Тихонов не услышал нашего разговора, я отстал.

– Ну, как вы там? – спросил мой верный спутник.

– Общаемся.

– Конструктивно?

– Он пьян.

– Да ну?

– Мало того, мы пьем вместе.

– Ему же нельзя, он же закодированный, – с непонятной интонацией сказал Аркашка. То ли он радовался, то ли злорадствовал.

– Ему это пофиг.

– Долго еще?

– Я позвоню.

Тихонову ходить от рабочего места до туалета приходилось на пять шагов больше, чем Чебоксарову. Это точно. Я помнил цифры.

Конфеты оказались с коньяком. Тихонов подбрасывал их в воздух, ловил ртом и глотал, почти не жуя. Он что-то рассказывал, но я выключил звук и стал думать о том, как мне перевести разговор в нужное русло. Мне необходимо убедить его, что после смерти Чебоксарова он остался единственным правопреемником фирмы и должен держать обязательства. Я стал составлять предложение, но мне мешал звук его голоса с постоянно изменяющейся тональностью.

– Перед самым сезоном, – долетали до меня обрывки его говора, – он неожиданно вытаскивает из оборота миллион и покупает себе машину “Infiniti”. Я говорю: «Как ты можешь? Нам нужно закупать тетради в Архангельске, партнеры выставляют определенные обязательства. Нам как никогда нужны деньги». А он отвечает: «Сколько можно ездить на колуне? Надо мной уже все смеются». Это он «мерс» называет колуном. Потом, перед Новым годом, я тоже решаю вытащить деньги. Уже можно. Кое-как отстрелялись. Сезон прошел, все в порядке. Машины подорожали. Я говорю: «Мне чтобы купить такую же тачку придется вытащить чуть больше. А зачтемся одинаково». Логично я рассуждаю? Раз вместе выбрать деньги мы не можем, чтобы не просадить контору, значит нужно выбирать эквивалент. Согласен?

Я на всякий случай кивнул.

– А он встал в позу, и ни в какую. «Я выбрал лимон и ты тоже – лимон! А то, что авто подскочило, меня не парит». Понял?

Я кивнул, дескать, понял, и решил еще выпить. Мне понравилось. К кислятине оказывается, тоже можно привыкнуть. Особенно когда есть конфеты. Мне нужно было разбавить его монолог своими звуками. Как-то брать инициативу в свои руки. Начал с простого:

– А поговорить по-хорошему вы не пробовали?

– А как с ним поговоришь, если он меня за человека не считал? – повысил голос Тихонов. – Он же невменяемый. Ты в курсе, что он треть бюджета тратил на таблетки? У него этих комплексов куча была. Один из которых – страх смерти.

Я знал, что Чебоксаров был странным.

– Он уже все давным-давно спланировал. Поэтому и фирму делить со мной не собирался. Он за год до развода открыл левую контору «Канцторг» и стал потихоньку часть денег туда переводить. Это же настоящее воровство!

Я незаметно для себя выпил вторую бутылку. Мы опять сходили в туалет. Тихонов достал еще. Интересно, сколько их там?

– Но бренд «Бумторг» остался за вами. Помещение, склады, менеджеры. Я думаю, что ты все-таки остался в лучшем положении.

– Ха!! – вскричал Тихонов, – ха, ха! А ты знаешь, что он при помощи своего друга – начальника ГТС отобрал у меня все номера телефонов? Ты думаешь, что номера телефонов не бренд? Ты думаешь, что их ненужно было раскачивать? Они ведь остались у всех наших клиентов! Звонит по ним снабженец и попадает к Чебоксарову. Ему говорят: «Алло, все верно, мы вас обеспечим, правда, мы теперь по-другому называемся»! И кто после этого в лучшем положении? А?

Я не знал что ответить.

– Четыре дня назад, – гордо продолжил Николай, – я заплатил ему два миллиона рублей за название.

– Как? – опешил я.

– Вот так! Деньгами. Наличными. Он позвонил за неделю и сказал, что уходит из бизнеса и просит отступного. Обещал вернуть телефоны. Просил три с половиной. Сошлись на двух.

Я подумал, что теперь, после смерти Чебоксарова можно говорить что угодно.

– Он, конечно, немного угрожал, – будто прочитал мои мысли Тихонов, – кичился своими новыми друзьями. Я решил, что лучше заплатить. Вот, у меня и расписка имеется.

Он подошел к столу и взял два листа, скрепленных стиплером.

– Получается, что ты отдал ему деньги, а на следующий день его убили? – уточнил я.

– Да. Вот документ. Вот число, – он протянул мне бумаги. – Я заставил его переписать все номера купюр. В банке попросил выдать пятитысячными и тоже переписать. Вот все четыреста знаков, по возрастанию, там, где номера идут по порядку, стоит прочерк.

– А зачем? – удивился я.

– Чтобы не было никаких сомнений. В банке взял, тут же на руки ему отдал.

У меня в голове окончательно все запуталось. Я перестал понимать, кто из них прав, а кто – редиска. Хотя, наверное, всегда так бывает. У каждого своя правда.

Появилась вторая коробка конфет. Тихонов снова стал пьяным.

– Мне тут надоело, – сказал он. – Поехали ко мне. Поедим, выпьем еще немного винца, я тебе много чего интересного расскажу.

Я удивился. Как-то странно, незнакомый человек и сразу домой.

– Неудобно, – засомневался я. – У тебя там жена, дети.

– Жена уже полгода как эвакуировалась.

– Не знал. Я слышал, у тебя еще один ребенок недавно родился.

– Полтора года. Мальчик, – он опять отхлебнул из бутылки. – Когда у нас с Чебоксаровым началась война, он пришел к моей жене и выложил перед ней целый список всех моих баб. С датами и адресами. Там было все, что я сам, дурак, ему рассказывал. Где, когда, почему и сколько раз. Причем список получился немалый. Жена собрала манатки и свалила к маме. Совсем недавно разрешила первый раз детей повидать.

Я поверил, это было похоже на Чебоксарова. Выражение лица, с которым Тихонов рассказывал об этой истории, развеяло все мои иллюзии. Вначале мне казалось, что Тихонов помягче и с большей теплотой относится к своему бывшему напарнику, но теперь я понял, что ненависти там не меньше. Просто тот уже покойник, а по русской традиции их ругать шибко не положено.

– Поехали, – еще раз предложил Сергей. – Проводи меня хотя бы. Я ведь кодированный алкаш. Мне пить нельзя. Поэтому на сушняке и сижу. Боюсь на водочку сорваться. Побудь со мной. Мне до ночи продержаться, а там снотворное и на боковую. Завтра первым делом к своему наркологу. Я из-за Чебоксарова свою жизнь ломать не собираюсь. Мне семью вернуть надо.

Такая обезоруживающая искренность других путей не оставляла. Я согласился.

Мы решили допить оставшееся вино, (Там где-то завалялась еще одна бутылка), доесть конфеты и вызвать такси.

Арам Хачатурян гениальный композитор, в этом мне пришлось еще раз убедиться, когда заорал мой сотовый. Я извинился и вышел в коридор.

– Ну, как вы там? – спросил Аркашка.

– Собираемся ехать к нему домой.

– Когда?

– Минут через сорок. Он попросил проводить.

– Соображает еще?

– Пока да.

– Обязательно проводи. Говорили о деньгах?

– Пока нет. Хочу завести об этом разговор у него дома. В родных стенах человек расслабляется и становится более сговорчивым.

– Если не напьется. Позвонишь.

– Я могу и такси вызвать.

– Да ладно, мне не трудно.

Оставшуюся бутылку мы допивали под нейтральную беседу. У нас обнаружились общие темы. Мы были студентами в одно время. Нашлись даже общие знакомые. Например, Захаров. Я не стал распространяться о нашей дружбе, потому что Тихонов говорил о нем только плохое.

О деньгах я заговорил в такси. Мне показалось, что Сергея стало развозить, и я побоялся, что он выпадет в осадок уже в подъезде. Памятуя о пьяном, у которого все на языке я поднял эту щекотливую тему, чтобы хотя бы понять какое у него мнение на этот счет. Как и ожидалось, деньги возвращать он не собирался.

– Когда вы выдавали нам товарный кредит, директором «Бумторга» числился Чебоксаров. Моих подписей нигде нет. В то время я даже не был в штате. Так что судитесь с «Канцторгом» – он правопреемник. Хотя, судиться у вас никак не получится. Деньги мы вам отправляли на помойку, а накладных никаких не подписывали. Фигу что докажете.

Естественно, я знал об этом. Что толку взывать к совести?

– Тем более, – как будто подслушав мои мысли, продолжил собеседник, – я по полной программе отстегнулся. Эти два миллиона были у меня последними. Попробуйте поговорить с его женой. Она тщеславная. Пообещайте поставить ее во главе фирмы, помочь. А она пусть вернет долг хотя бы товаром.

Больше на тему долгов он говорить не соглашался. Ему опять вспомнилась молодость, мединститут, в который они ходили на дискотеки и какая-то Верка с родинкой на верхней губе. Мне было неудобно вот так сразу остановить тачку, хлопнуть дверью и скрыться. Я довел его до подъезда и поднялся на этаж.

На лестничной площадке было всего две квартиры, отделенные от внешнего мира общим тамбуром. Кивнув на соседскую дверь, Тихонов сказал:

– Это квартира Макарыча, нашего губернатора.

– И сейчас тут живет?

– Нет, стоит пустая. Он с нами со смертными теперь жить брезгует. Что ему госдач мало что ли?

Мы вошли в квартиру, довольно чистую для мужика, который уже полгода живет один. Евроремонт уже устарел, телевизор тоже. Чем-то сильно пахло.

Мы прошли на кухню.

– Не знаю, газом воняет? – предположил Тихонов.

– Похоже, – согласился я.

– Я посмотрю конфорки, а ты выйди, пожалуйста, на лоджию и отвори все окна. Я их закрываю, когда включаю кондиционер.

На лоджию можно было выйти и из кухни и из зала. Она была застеклена огромными витражами. Я не сразу разобрался, как они открываются. Кроме ручек имелись еще два шпингалета. Верхний был открыт, как только я нагнулся, чтобы открыть нижний, за моей спиной раздался страшный взрыв. Я стукнулся головой о профиль и упал на пол. Посыпались стекла.


предыдущая глава | Нарушители правил | cледующая глава