home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement






Первая мировая война, Германия и Ленин


Начав Первую мировую войну, Германия устами своего канцлера Бетманна Холльвега так сформулировала свои цели: “Обеспечение безопасности германского рейха на западе и на востоке на все мыслимые времена. С этой целью Франция должна быть разбита так, чтобы она не могла возродиться как великая держава. Россия должна быть по возможности оттеснена от немецких границ, а ее господство над нерусскими вассальными народами сломлено”. Проще говоря, Берлин хотел ликвидировать Россию и Францию как великие державы и остаться в итоге войны единственной великой державой на Европейском континенте. Любой другой исход предлагалось считать поражением Германии. Как откровенничал в ноябре 1914 года заместитель статс-секретаря германского МИД Циммерманн: “Если мы сейчас основательно не посчитаемся с нашим восточным соседом, то наверняка будем иметь новые трудности и вторую войну с ним, возможно, уже через несколько лет”.

Однако столь честолюбивые цели уже вскоре после начала войны стали расходиться с реальностью. План молниеносного разгрома Франции и захвата Парижа забуксовал и провалился. На Западе началась окопная война. Застыл и Восточный фронт. Кончался 1915 год, а немцы так и не могли продвинуться дальше к границе между Россией и Польшей. Вторжение в Прибалтику и на коренные российские земли не состоялось. Рейх оказался в положении не наступающего, а обороняющегося, который хоть и предпринимал время от времени отдельные дерзкие вылазки, но оставался закованным в стальное кольцо окружения и начал испытывать серьезные экономические трудности. В Берлине понимали, что продолжение такой ситуации рано или поздно приведет Германию к поражению, и лихорадочно искали выход.

В феврале 1915 года германский кронпринц писал великому герцогу Гессенскому (свояку Николая II): “Я считаю, что совершенно необходимо придти к сепаратному миру с Россией. Во-первых, очень глупо, что мы молотим друг друга, в то время как Англия ловит рыбу в мутной воде. И потом, надо ведь вернуть все наши войска сюда, назад, чтобы разделаться с французами… Не сможешь ли ты вступить в связь с Ники и посоветовать ему договориться с нами по-хорошему? Ведь говорят, что Россия сильно нуждается в мире. Только пусть он прогонит этого г…нюка Николая Николаевича (великий князь и командующий российской армией. — Ю. К.)”.

Мысль об избавлении от Восточного фронта была вполне естественной для положения, в котором очутилась Германия, а предлагаемое средство — заключение сепаратного мира — тоже вполне традиционное.

Наверное, выдвини Германия такое предложение, в России оно не осталось бы без откликов. Если разобраться, то Россия в той войне от Германии ничего не хотела — ни Восточной Пруссии, ни немецкой части Польши, ни еще чего-нибудь. К Австрии у нее территориальные претензии были, а еще больше к Турции. Но к самой Германии — никаких! Было в Петербурге и влиятельное прогерманское лобби, был Распутин, было острое желание вовремя закончить войну, которая все более подрывала стабильность Российской империи. В делах с Германией Петербург мог вполне устроить мир на основе статуса-кво.

Однако такая возможность не материализовалась. Все дело было в том, что территориальные претензии — и немалые — были у Германии к России. Состояли они в том, чтобы отломить западную кромку Российской империи, превратив ее в пояс государств — сателлитов Германии, начиная с Финляндии, через Прибалтику, Польшу, Украину и Кавказ. Российское правительство удовлетворить подобные претензии немцев, конечно, не могло, и затевать с ним разговор на эту тему не имело смысла. Поэтому советы кронпринца обратиться “к Ники” были с ходу признаны наивными. Искали путь для реализации планов обкорнать Россию, хоть уже и не имели для этого достаточно военной силы. Тут-то и родилась идея “революционизации” России, то есть план разрушить Россию изнутри, ее собственными руками, а затем воспользоваться плодами ее краха.

Сейчас организация всякого рода “фруктовых” революций, заговоров для свержения законных правительств, подкуп оппозиции под видом защиты гражданских прав и свобод стали обычным явлением в международной жизни. В начале XX века подобные приемы не имели, однако, такого распространения, особенно среди членов клуба великих цивилизованных держав. Конечно, они время от времени вели друг с другом войны в порядке “продолжения своей политики, но уже иными средствами”, как учил Клаузевиц, и договаривались затем о разделе добычи в соответствии с тем соотношением сил, которое складывалось в результате войны. Однако все это происходило как бы в рамках этикета и к тому же с учетом разветвленных родственных связей между самими руководителями крупнейших государств. Из этого общего ряда временами выпадали “английские торгаши”. Но исключение лишь подтверждало общее правило.

Выход на арену германского рейха внес в эту традиционную картину серьезные изменения. Все началось с попыток Бисмарка натравливать итальянских революционеров на короля Виктора-Эммануила, чтобы заставить его вступить в войну с Австрией и облегчить ее разгром Германией в 1866 году. Линия эта была продолжена с еще большим размахом и, надо сказать, с немалым успехом в отношении России в ходе Первой мировой войны. Затем, в годы Второй мировой войны, немецкий генштаб вновь пытался организовать гражданскую войну против СССР с помощью власовской армии. В послевоенные годы этот же прием использовался немецкими наставниками американцев для разложения изнутри стран Варшавского договора и самого Советского Союза.

В декабре 1915 года германский посланник в Копенгагене граф Брокдорфф-Рантцау, которому было суждено сыграть немалую роль в отношениях Германии и России, представил в Берлин обширную памятную записку. В ней он указывал, что положение очень серьезное и что речь идет о дальнейшим существовании рейха. Если Германии не удастся разорвать кольцо Антанты, выбив из него одно из союзных государств, то война на истощение неизбежно закончится гибелью Германии. “Победа, однако, как и ее награда в виде первого места в мире, будет нашей, если удастся вовремя поднять революцию в России и таким образом взорвать коалицию. Пока царская империя в ее нынешнем составе не будет сотрясена, эта цель будет недостижима. Риск, конечно, велик и успех не обязательно будет гарантирован. Я ни в коем случае не недооцениваю последствия, которые может повлечь этот шаг для нашей внутриполитической жизни. Если мы в состоянии в военном смысле добиться окончательного решения в нашу пользу, то такой вариант, разумеется, был бы предпочтителен. В противном случае, по моему убеждению, нам остается только попробовать это другое решение”.

“Другое решение” немцы стали искать по прошествии всего нескольких месяцев после начала войны. С этой целью ими анализировалась и изучалась деятельность всех оппозиционных партий и группировок России, включая, разумеется, и большевиков. Фамилия “Ленин” появляется в немецких внутренних документах в первый раз 30 ноября 1914 года в связи с арестом группы социал-демократических депутатов Российской Государственной Думы. Докладывая об этом, агент немецкого МИД, некий Кескюла, молодой эстонец немецкого происхождения, сумевший втереться в ряды социал-демократов, сообщил, что арестованные являются сторонниками Ленина. Из Берлина последовали запросы передать дополнительные сведения о Ленине и большевиках. Кескюла прилежно строчил донесения, переводил ленинские статьи об империалистическом характере войны, о необходимости добиваться поражения в ней царизма, о “предательской линии” “меньшевиков-оборонцев”, о том, как важно превратить войну империалистическую в войну гражданскую. На Ленина и большевиков стали обращать все больше внимания.

Почему? Потому что все другие оппозиционные силы в России — слева направо — хоть и выступали против царского режима, но главным образом потому, что он, мол, плохо воюет с немцами. Берлин же искал того, кто будет не лучше воевать с Германией, а не побоится развернуть, невзирая на войну, революцию в России и выступить за немедленное заключение мира. В этом случае коварный замысел развала России изнутри, победы над ней и осуществления крупных аннексий мог и “выгореть”. С неизбежной в случае русской революции угрозой революции в Германии немецкое руководство считалось, но исходило из того, что с ней удастся совладать. Игра ведь велась ва-банк, на кону было будущее Германии, и готовность Берлина идти на риск была соответственно велика.

Но дело не исчерпывалось только этой готовностью, граничащей с авантюризмом. Гротеск возникшей ситуации буквально бьет в глаза. В Германии были и свои большевики, призывавшие к революции и свержению кайзера. Но русскому императорскому двору и российской политической элите и в голову не приходило связываться с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург или “Союзом Спартака” для того, чтобы свергнуть Вильгельма II, ускорить германскую революцию и таким способом вывести из войны Германию. Такая мысль, кстати, не занимала в ходе Великой Отечественной войны и Сталина, никогда не пытавшегося с помощью немецких коммунистов загонять немецких пленных в некую “освободительную” армию, как это делали немцы с нашими пленными, опираясь на изменника генерала Власова.

Есть и в политике границы, переход которых является подлостью, которую дорожащая своей репутацией держава совершать не станет. Германское руководство перед подобными подлостями никогда не останавливалось. И особенно много их случалось именно в германо-российских отношениях. На русском направлении считалось дозволенным то, что было запрещено в делах с другими европейскими соседями. Ибо Россия и славянство в соответствии с германской политической традицией считались как бы второсортными народами, а при Гитлере уже не просто второсортными людьми, а “недочеловеками”. Развязывание агрессивных войн, нарушения международного права и военные преступления, на протяжении многих десятилетий допускавшиеся Германией, имели столь же простое, сколь и лицемерное оправдание: речь, видите ли, шла о борьбе с варварской, отсталой Россией, которую изображали как угрозу всей европейской цивилизации. В отношении нее можно было позволить себе все или почти все.

Итак, где-то в конце 1915 года германский МИД и генштаб приняли решение попытаться “революционизировать” Россию. С этого момента немцы начинают нащупывать подходы к Ленину, жившему в тот момент в крайней нищете в Цюрихе и с величайшим трудом сохранявшему еще кое-какие нелегальные связи с Россией. Как вытекает из немецких документов, интерес Германии к большевикам долгое время не встречал никакой взаимности. Действовали они через некоего Парвуса (настоящее имя — Александр Гельфанд), в прошлом революционера, довоенного друга и единомышленника Троцкого с его теорией “перманентной революции”. Парвус, однако, был не столько революционером, сколько авантюристом и дельцом. Во время Балканских войн он заработал миллионы на контрабанде оружия и с той поры вел привольную жизнь, балуясь при этом революционными идейками. Он, как и большевики, хотел мировой революции и социалистической Европы, но считал единственным реальным путем к этой цели союз с Германией. По мнению Парвуса, Германия должна была “естественным путем” стать социалистической после прихода к власти там социал-демократов, которые и довели бы до победного конца войну с Россией, сделав ее после поражения тоже социалистической.

Подобные мысли, разумеется, всячески приветствовались в Берлине, и Парвус вскоре стал видным агентом влияния немецкой разведки в кругах российской оппозиции. Именно через него шли основные немецкие деньги, которые закачивались в Россию в подрывных целях. Однако Парвус был генералом без армии и тратил деньги по большей части впустую, хоть и поставлял немало интересной информации. Но на одной развединформации, как известно, далеко не уедешь.

В мае 1915 года жирный, весь в бриллиантовых кольцах и запонках Парвус, проживавший в элитном отеле “Baur au Lac”, отыскал Ленина с Крупской и Арманд за скромным ужином у деревянного столика в одном из бедняцких кафе и попробовал сделать ему “предложение”. Ленин тогда просто выгнал Парвуса, назвав его немецким шпионом, с которым не желает иметь дела. Но интерес немцев к Ленину после этого не только не исчез, но рос день ото дня. Ведь он призывал свергнув царизм, предложить всем воюющим державам мир при условии освобождения колоний и всех покоренных, угнетенных и бесправных народов. Если же империалисты отказались бы последовать этому призыву, тогда — революционная война, предоставление независимости всем угнетенным великороссами народам, всем колониям и зависимым странам Азии (Индии, Китаю, Персии и т. д.) плюс призыв к восстанию социалистического пролетариата всей Европы.

Конечно, в Берлине считали Ленина чудаком, утопистом и были уверены, что он, как и все подобные мечтатели, в конце концов плохо кончит. Ну, туда ему и дорога! Однако же социалистическое восстание пролетариата во Франции и Италии — это было бы совсем недурно. Освобождение угнетаемых великороссами народов — еще лучше, особенно если после этого они подпадут под контроль немцев. Бунты в колониях — это великолепный способ ударить в спину Англии. Немцам было, конечно, ясно, что Ленин ни в коем случае не желал победы империалистическому рейху, но это было не так уж важно. Мало ли чего он там считает. Важно было, чтобы Ленин и большевики вышли на арену политической борьбы в России и попробовали осуществить свою программу. Об остальном должен был позаботиться германский генштаб.

Если в 1915 году, когда революцией в России по-прежнему не пахло и настроение у большевиков было соответственное, Ленин в шею выгнал Парвуса, то после февраля 1917 года обстановка в корне изменилась. Революция, о которой еще в январе Ленин не смел и мечтать (он говорил, что мы, представители старшего поколения, “наверное, уже не доживем до решающих боев будущей революции”), наконец началась. Оставаться в эмиграции в этих условиях было равносильно отказу от борьбы за власть и надежд на то, что социалистическая программа большевиков когда-либо будет реализована. Надо было любой ценой прорываться назад в Россию, чтобы принять активное участие в развитии событий там. К тому же немецкие представители разных мастей буквально осаждали скромную квартиру Ленина, провонявшую запахами расположенного во дворе мясоперерабатывающего предприятия. Ехать в Россию через страны Антанты означало почти наверняка быть арестованным и интернированным, как это случилось с Троцким после того, как он выехал из США. Немцы же предлагали проезд через свою территорию в Финляндию, а оттуда прямиком в Петербург.

У нас сейчас много говорят и пишут, что, мол, и деньги на эту поездку немцы дали, и что вагоны поезда Ленина не были опломбированы, и что контакт с германским генштабом он поддерживал, хоть и через третьих лиц. Все это перепевы того, что тысячу раз писалось и говорилось в те годы. Ленин прекрасно понимал, что сиди он под пломбой или не сиди, останавливайся в пути или нет, все равно политические противники постараются объявить его германским шпионом. Более того, он вполне допускал, что по прибытии в Петербург тут же будет арестован. Но другого выбора у него, если он хотел участвовать в революции и определении судеб России, просто не было.

Германским шпионом, как это признают сами германские источники, он никогда не был. Что до неизбежных подозрений и обвинений, то Ленин, видимо, справедливо полагал, что история всех рассудит. Победит революционная Россия, так все эти разговоры и наветы повиснут в воздухе. Не победит — так “укокошат нас с вами”, как говорил он в те времена своим соратникам, на всякий случай предлагая принять меры к спасению для будущих поколений своих работ по теории государства и революции. Его решение 9 апреля 1917 года ехать через Германию, которое и в те дни, и сейчас пытаются изображать как “позорное пятно” на нем самом и партии большевиков, конечно, было в высшей степени драматичным, но политически вполне обоснованным и целесообразным. Как реалист до мозга костей, понимающий необходимость не витать в воздухе, а стоять обеими ногами на твердой почве фактов, Ленин сознательно подчинился обстоятельствам, не имея возможности изменить их. С точки зрения большевика-революционера, его решение не могло быть другим. Ленина ждали в Петербурге единомышленники, за ним стояла партия, предать которую и бросить на произвол судьбы он не мог. Понять тонкую, но решающую разницу между продажей души дьяволу и согласием на временное сотрудничество с ним с целью надуть его можно предоставить будущим поколениям. В конце концов, история судит о своих творцах не по словам, а по делам их.

Неутомимый Парвус попытался устроить встречу следовавшего через Стокгольм транзитом Ленина с руководством германской социал-демократии. Он наивно полагал, что Эберт, Шайдеманн и Бауэр немедленно договорятся об организации социалистических революций в Германии и России и о последующих совместных действиях. Но немецкие социал-демократы не знали, о чем им, собственно, говорить с российскими социал-демократами (а вместе с Лениным, кстати, ехали около 400 социал-демократов и прочих оппозиционеров разных мастей). Воспользовавшись задержкой поезда Ленина, они с удовольствием вскоре сбежали из Стокгольма, попросив Парвуса передать русскому революционеру приветы. Гримаса истории состояла в том, что революцию в России поддерживали не германские левые, а германские националисты и милитаристы — прародители будущих третьего рейха и ФРГ. Левые не знали, что делать в случае победоносной революции в России, и опасались ее. Они пришли в полный ужас, после того как Ленин потребовал мира без аннексий и контрибуций и призвал превратить империалистическую войну в гражданскую. Как и во времена Бисмарка, поворотные решения в германо-российских отношениях принимались не красными и не розовыми, а самыми черными германскими политиками.

Мы еще увидим, что этот феномен вовсе не случаен. Он четко прослеживается на протяжении последующих десятилетий. Ленин пошел сознательно на сделку с “черными”, чтобы выскочить из Швейцарии, где, по собственному выражению, сидел, как закупоренный в бутылке. Если германские империалисты были настолько глупы, чтобы позволить ему развернуться, и даже вручали в его руки факел, который должен был зажечь пожар мировой пролетарской революции, в надежде зажарить на нем свою филистерскую немецкую яичницу, то надо было хвататься за такую возможность. А что до надежд и расчетов кайзеровского правительства, то предстояло еще посмотреть, оправдаются ли они. Ленин рассчитывал обыграть своих противников, как они, в свою очередь, думали обыграть его.

Октябрьская революция была делом Ленина. Это под его руководством она свершилась, поколебав устои всего мира. Немцы, конечно, помогли победить Ленину и большевикам. Из песни слов не выкинешь. Помощь, в том числе финансовая, была, но роль ее не следует преувеличивать. Наверное, позднее, уже в годы советской власти, Берлин был готов отрубить себе ту руку, которой помогал большевикам. Но дело было сделано. Большевики взяли власть, а Ленин возглавил правительство Советской России, в одночасье превратившись из безвестного эмигранта в фигуру мирового масштаба.



Зубы дракона | Наш Современник 2006 #2 | Похабный мир