home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Главный маршал авиации Константин ВЕРШИНИН

О телеграмме из Москвы полковнику Вершинину, начальнику Высших авиационных курсов усовершенствования летного состава, сообщили в разгар очередного летного дня. Было это в двадцатых числах сентября 1941 года. Собственно, назвать тот день очередным летным можно лишь с известной натяжкой. Два летних месяца того лета и начавшийся первый месяц осени вполне можно было принять за один бесконечно тянувшийся летный день: инструкторы и руководящий состав курсов, казалось, не уходили с аэродрома, все это время, от зари до зари потрясал окрестность рев моторов бомбардировщиков. Одни взлетали и уходили на исходный пункт маршрута и дальше на отработку задания по самолетовождению, затем на полигон для учебного бомбометания, другие, выполнив заданные упражнения, возвращались в зону аэродрома, вставали в круг и заходили на посадку.

С началом Великой Отечественной войны на курсы была возложена задача подготовки бомбардировочных полков для фронта. Центр через своих представителей-инспекторов, членов различных комиссий, наезжавших для проверки хода и качества комплектования и переучивания частей, выдвигал только одно требование: быстрее! Как можно быстрее формировать, обучать и отправлять на фронт новые авиационные части!

Большую часть самолетов, которыми вооружались формируемые полки, составляли СБ — скоростные бомбардировщики, значительно меньшую — Пе-2, фронтовые пикирующие бомбардировщики самой последней конструкции. Предпочтительнее, конечно, было бы иметь обратную пропорцию, ибо СБ прекрасная для своего времени боевая машина, созданная группой авиаконструкторов во главе с А. А. Архангельским и превосходящая лучшие отечественные и зарубежные образцы бомбардировщиков. К 1941 году, несмотря на модернизацию, она устарела. К тому же многие самолеты и моторы уже выработали установленный для них ресурс, а заменять их было нечем, приходилось ремонтировать отдельные детали и агрегаты своими силами, что называется, латать дыры. Случались поломки и отказы. В авиации за всякую аварию строго спрашивают, ну а в условиях начавшейся войны, когда каждый самолет на вес золота, тем более…

Прочитав на бланке телеграммы: «Немедленно прибыть в Москву», Вершинин встревожился. Вызывать в такое напряженное время начальника курсов без основательных причин не будут. Какие же могут быть причины? Поломки самолетов, случившиеся в последние месяцы при переучивании молодых летчиков? — эта мысль возникла сразу же.

В Москве, в штабе ВВС, Вершинин доложил о своем прибытии генералу Н. А. Соколову-Соколенку. Генерал работал в главном управлении обучения, формирования и боевой подготовки. Вершинин знал его давно и поэтому, не вытерпев, спросил, не знает ли он, по какому делу вызывали.

— Может, снимут…

В ответ Соколов-Соколенок развел руками и предложил:

— Давай-ка, Константин Андреевич, доложим начальству о твоем прибытии и пока чайку попьем. Что замыслило о тебе начальство — я не знаю. А снять? Так ведь для этого в Москву вызывать необязательно.

Доложили П. Ф. Жигареву, бывшему однокурснику Вершинина по академии, возглавлявшему теперь Военно-Воздушные Силы. Последующие часы тянулись невыносимо долго. Ответный звонок раздался к вечеру.

— Вершинин? — прозвучал в трубке голос Жигарева. — Решением Политбюро и Ставки Верховного Главнокомандования вы назначены командующим ВВС Южного фронта.

…Напутствий, которые затем были высказаны, Вершинин не запомнил. Соколов-Соколенок жал руку, желал ни пуха ни пера… Теперь, когда кончилось томительное ожидание, напряжение спало, Вершинин остановил взгляд на стоявшем рядом небольшом чемодане, который прихватил с собой в Москву. Вспомнил, как собирала его в дорогу жена, Валентина Александровна, как волновалась, предполагая, что всякое может случиться. По ее мнению, основания для такого рода предположений имелись:

— Однажды тебя вызывали в Москву… Не забыл, наверное?

То, что она имела в виду, Вершинин, конечно же, помнил. Произошла эта история в последний предвоенный год. Пришел приказ, гласивший о том, чтобы к перелету в Москву была подготовлена большая группа самолетов для участия в предстоящих авиационных учениях.

В назначенный для перелета день погода позволяла выпустить экипажи в воздух. Начальник метеослужбы дал сводку, из которой следовало, что на маршруте ухудшения условий не ожидается. Полковник Вершинин, в то время помощник по летной подготовке начальника высших авиационных курсов усовершенствования, дал «добро» на взлет. Летчиков предупредил: при ухудшении погоды и понижении высоты облачности до 800 метров не лезть на рожон, вернуться на свой аэродром.

Только самолеты ушли на маршрут, начался дождь. Можно было еще передать команду ведущему группы о возвращении экипажей, но начальник курсов не разрешил этого, тем более что метеослужба прогнозировала летную погоду в районе Москвы. Кончилось все тем, что пять самолетов не вернулись на аэродром посадки. Правда, два экипажа, как установил вылетевший на поиски Вершинин, ночью приземлились вполне благополучно, но три потерпели аварию… Прибывший из Москвы следователь возбудил против Вершинина судебное дело. Окружной военный трибунал, рассмотрев обстоятельства происшествия, не признал за ним вины. Но в дисциплинарном порядке Вершинин все же понес тяжелое наказание: его освободили от занимаемой должности, понизили в звании и направили заместителем командира авиадивизии. Спустя четыре месяца, уже в 1941 году, его опять вызвали в Москву, где ознакомили с другим приказом, в котором было сказано о назначении Вершинина начальником тех же авиационных курсов.

Вспомнив сейчас волнения Валентины Александровны и усмехнувшись про себя, Вершинин с теплотой подумал о ней. Почти полтора десятка лет вместе прожили, всякое довелось повидать за эти годы… Константин Андреевич заторопился с возвращением, чтобы выкроить часок-другой для прощания с родными, с товарищами по службе перед отправкой на фронт.

Утром следующего дня на самолете Ли-2 Вершинин вернулся домой. На прощание с семьей действительно удалось выкроить не больше часа. Надо же было еще и сдать дела. Вскоре на том же самолете командующий ВВС Южного фронта отправился к месту назначения.

За плечами Вершинина к этому времени было уже 22 года военной службы, причем разделилась она на две равные половины — одиннадцать лет в пехоте и столько же в авиации. Первая вырастила из крестьянского парня образованного общевойскового командира, вторая — авиационного. И то и другое стало неразрывным целым в формировании военачальника.

Военная служба Константина Андреевича началась в июне 1919 года в запасном пехотном полку в Симбирске. Но не только солдатскую азбуку осваивал там Вершинин. Его сразу же включили в работу с людьми — поручили быть агитатором.

— Член партии, к тому же начальное образование имеешь. У нас таких немного, — объяснил комиссар.

Вершинин читал красноармейцам газеты, проводил беседы у карты, разъяснял решения партийной ячейки.

Ближе к осени маршевые роты из запасного полка начали отправлять на фронт. С волнением ожидал этого и Вершинип. Но комиссар полка предложил ему отправиться не на фронт, а на курсы красных командиров.

Вершинин растерялся. Стать кадровым военным? Нет, он не думал об этом. Считал, что и образование имеет недостаточное, чтобы избрать этот путь. Да и фронт, куда стремился побыстрее попасть, отодвинется на время, необходимое для учебы.

Комиссар предложил подумать, но на другой день снова пригласил его на беседу.

— Ты, Вершинин, коммунист, — сказал он, — проявил способности в изучении военного дела, активно помогал мне в воспитании красноармейцев. Кого же, как не тебя, посылать на курсы? Красной Армии сейчас нужны свои, советские командиры — выходцы из рабоче-крестьянской среды.

Сомнения развеялись. Вершинин принял предложение. Через девять месяцев, к лету двадцатого года, окончил Симбирские пехотные курсы. Получил назначение командиром маршевой роты в запасном полку, который дислоцировался в районе Дорогобужа. В роте насчитывалось около трехсот красноармейцев. Молодой красном организовал занятия примерно по тому же принципу, который позже определялся в армии словами: «В условиях, максимально приближенных к боевым».

В начале октября 1920 года во главе своей роты Вершинин прибыл на Западный фронт. Военные действия против белопанской Польши вскоре прекратились. Однако еще длительное время пришлось вестп борьбу против банд Булак-Балаховича. Разгромив его к концу ноябри, части дивизии, в которую входила и рота Вершинина, вели сторожевое охранение на берегу Березины и одновременно занимались боевой учебой.

В январе 1921 года Вершинину было доверено командование батальоном. Весной дивизия передислоцировалась в Орел. Благодаря тщательной подготовке к дальнему походу (из Лепеля в Орел передвигались пешим порядком) и люди, и оружие, и все батальонное имущество прибыли на новое место в полном порядке. Сам Вершинин, хотя по штатному расписанию в его распоряжении имелась лошадь, большую часть пути прошагал со своими красноармейцами. Ежедневно преодолевали километров по тридцать, а на привалах командир строго следил, чтобы чинили обувь, одежду, чистили оружие. Он и ого помощники находили время и для бесед с бойцами.

Вскоре Вершинину было приказано взять под командование усиленный батальон и отправиться в Тамбовскую губернию для борьбы с бандой Колесникова, которая, опираясь на кулачье, бесчинствовала в Острогожском, Павловском и Бутурлиновском уездах. В этом деле Вершинин проявил себя не только умелым, решительным командиром, но и дальновидным политиком. Он написал листовку, в которой разоблачались истинные цели кулацко-эсеровских вожаков банды, их клевета на Советскую власть. Всем добровольно сдавшимся давалась гарантия в том, что они не подвергнутся наказанию. Через несколько дней вышли из леса и сдались первые трое. За ними — еще несколько. А потом, видя, что обещание командира Красной Армии соблюдается, члены банды стали сдаваться группами.

В конце июля Вершинина отозвали из батальона и направили на учебу в Высшую стрелковую школу командного состава «Выстрел». Спустя два года, в августе 1923-го, окончив школу, получил назначение для дальнейшего прохождения службы в Одессу. Но тут встретился ему Лютов — добрый учитель и наставник, бывший начальник Симбирских пехотных курсов, на которых учился Вершинин. Этот в прошлом царский генерал, воспринявший Октябрьскую революцию как рождение новой России, а потому на совесть ставший служить Советской власти, хорошо запомнился Вершинину. Был он человеком высокообразованным, хорошим организатором и педагогом высокой профессиональной культуры. Не по возрасту строен, всегда аккуратно одетый, подтянутый, корректный, он завоевал среди командиров и курсантов высокий авторитет. Видно, и Лютову, в свою очередь, запомнился его прежний курсант.

— Краском Вершинин? Какими судьбами в столице? — спросил он и, услышав в ответ рассказ Вершинина о своей службе и учебе, одобрительно улыбнулся. — Значит, наука, полученная в Симбирске, пошла впрок, окрепла военная косточка. И растете быстро: рота, батальон, усиленный батальон. Теперь вот «Выстрел» окончили… Поедемте-ка со мной в Симбирск.

— Зачем?

— Вы вот выучились. Надо и другим помогать.

Лютов возглавлял теперь 12-ю Краснознаменную школу Приволжского военного округа. Туда он и оформил новое назначение Вершинину — командиром учебной роты.

Следующие пять лет военной службы Вершинина прошли в 12-й Краснознаменной пехотной школе. Не одну сотню командиров, выходцев из народа, получила наша армия. Сам же Вершинин за эти годы приобрел твердые командирские навыки, овладел методикой воинского и политического воспитания. Это была пора возмужания.

В ноябре 1928 года Вершинин был назначен командиром батальона Казанской дивизии, которая дислоцировалась тогда в том же городе. К этому времени Вершинин стал не только зрелым командиром. Он вел активную общественную работу — был избран членом райкома партии, депутатом городского Совета.

Служба шла успешно. Старшие начальники, проверявшие состояние батальона, отмечали хорошую организацию в нем боевой и политической подготовки. Сам же комбат не был доволен собой. Он все чаще задумывался над своим будущим: понимал — нужно продолжить военное образование. На очную учебу проситься счел неудобным — дважды уже учился на курсах. Поступил на заочное отделение Военной академии имени М. В. Фрунзе. Окончил первый, самый сложный ее курс. К этому времени прошло уже десятилетие военной службы в пехоте. Все вроде бы сложилось хорошо: службу любил, учился увлеченно.

Жизнь, однако, распорядилась по-своему. Короткий, но убедительный разговор в управлении кадров Наркомата обороны круто повернул судьбу Вершинина. С осени тридцатого года он продолжал учебу очно, но теперь уже в академии другого профиля — в Военно-воздушной имени профессора II. Е. Жуковского!

Многим краскомам в то время неожиданно для них пришлось стать авиаторами. Партия исходила из положения, которое в основном руководящем документе для Вооруженных Сил — Полевом уставе — формулировалось словами: «Авиация — новое могущественное оружие войны. Оно быстро прогрессирует технически, расширяя базу и форму своего боевого употребления». Соответственно этому и принимались необходимые меры для создания н быстрого развития, как говорилось в постановлении ЦК ВКЩб) «О состоянии обороны СССР», Красной авиации. Одной из важнейших среди этих мер партия считала улучшение социального состава авиационных кадров. Вот почему многих командиров, в том числе и Вершинина, направили в авиацию вопреки солидному стажу службы в пехоте.

Вершинин стал слушателем командного факультета Военно-воздушной академии, не имея до этого ни единого полета на самолете. Сейчас такое и представить себе невозможно: в академию приходят офицеры, имеющие теоретическую подготовку, практический опыт летной работы. Но для поколения Вершинина такое не казалось необычным: многое тогда нужно было начинать, как говорится, с нуля.

И вот пришли слушатели, с которыми учился Вершишш, на первую лекцию но курсу аэродинамики. Курс читал П. С. Пышнов, впоследствии геперал-лейтенант-инженер, заслуженный деятель науки и техники. Прежде чем начать лекцию, Владимир Сергеевич порекомендовал слушателям в качестве пособия одну из своих работ. Заглянули в нее слушатели, полистали. На лицах почти у всех явное замешательство: в книге сплошные чертежи и формулы — ничего не поняли.

Пышнов наперед знал, что реакция будет именно такой.

— Ничего, товарищи, — сказал он. — Постепенно одолеете эту науку… Правда, без настойчивости и упорства дело не пойдет.

По 10–12 часов работали слушатели в аудиториях, а вечерами тоже занятия — самостоятельная подготовка к очередному учебному дню. На Центральном аэродроме или на полевой площадке, неподалеку от Серпухова проходили летную практику — осваивали стрельбу по наземным и воздушным целям, учились вести воздушную разведку, корректировать с самолета огонь артиллерии. Академический курс обучения предусматривал, помимо командирской подготовки, получение слушателями специальности летчика-наблюдателя.

В академии не хватало тогда учебных кабинетов и лабораторий, учебников и учебных пособий. Да и уровень общего образования далеко не у всех был одинаков, а многим слушателям просто недоставало нужных знаний.

Вначале Вершинин был недоволен переводом в авиацию. Свыкся с пехотой, справедливо считал, что многое уже освоил как общевойсковой командир и в этом именно направлении ему нужно совершенствоваться. А вскоре почувствовал — увлекла его авиация, хотя и страшила: нужно было изучать науки, о которых он раньше даже не слышал. Учился упорно, настойчиво и неожиданно для себя полюбил именно то, что его страшило.

Наставники и учителя, видя, с каким успехом овладевает Вершинин теоретическими дисциплинами, прочили ему путь в науку. Поначалу так и получилось. По окончании академии Вершинин и был назначен помощником начальника тактического отдела в Научно-исследовательский институт ВВС РККА. Он пробыл на этойдолжности немногим более полугода, начиная с июня 1932 года, и так вспоминал об этом: «Ученые, конструкторы, инженеры и техники, летчики-испытатели, окружавшие меня и моих товарищей, были опытными, высокообразованными людьми. Общение с ними доставляло не только моральное удовлетворение, но и повседневно расширяло мой кругозор, позволяло идти в ногу с развитием авиационной науки и техники, даже заглядывать в завтрашний день».

Однако, как ни заманчивы были перспективы работы в научно-исследовательском институте, Вершинин рвался в войска, правда, теперь уже в другие — на аэродром. Почему? «Трудно ответить почему, — объяснял он сам. — Вероятнее всего, потому, что хотелось не только посмотреть, как несут службу авиаторы в строевой части, но и самому познать ее секреты, пройти эту ступень».

Военная авиация росла. Командиров-авиаторов требовалось много. Поэтому в конце концов просьба Вершинина о переводе в войска была удовлетворена. В январе 1933 года он был назначен начальником оперативного отдела штаба авиационной бригады в Киевский военный округ. Но это была еще не строевая работа. В свободное от службы время Вершинин часто бывал на аэродроме — учился руководить полетами. Вскоре произошел случай, который ускорил переход Вершинина на строевую работу.

В авиабригаде ожидали прилета командующего ВВС округа Ф. А. Инганиуса, который хотел сам проверить выполнение приказа о борьбе с аварийностью. Среди авиаторов Феликс Антонович пользовался непререкаемым авторитетом. В гражданскую войну он прославился как летчик в боях против белогвардейцев под Казанью, в сражениях с авиацией Врангеля в Таврии, за что был награжден орденом Красного Знамени. В 1930 году он с группой летчиков выполнил один из первых дальних перелетов по маршруту Москва — Анкара — Кабул — Ташкент — Москва.

Как военачальник Инганиус был строг до придирчивости: в авиации все важно, мелочей она не знает. К прибытию командующего готовились тщательно. Предполагалось, что Инганиус сообщит о дне своего прибытия. А он явился неожиданно. В тот день полетами на Харьковском аэродроме, с которого летала авиабригада, руководил Вершинин. Он и заметил, что очередной самолет, совершивший посадку, не принадлежит к составу бригады. Посадку этот самолет произвел не чисто, с несколькими «козлами» — так именовалась в авиации частая в то время ошибка в пилотировании, которая влекла взмывание машины в воздух после приземления. Она зачастую становилась причиной поломок и аварий. Вершинин строго выговорил летчику:

— Куда ж ты смотришь? За такую посадку знаешь что бывает?

Напомнив некоторые положения из приказа о борьбе с аварийностью, он заявил, что сообщит о «козлах» командованию части, где служит летчик.

Прилетевший вопреки ожиданиям не стал оправдываться. С любопытством посмотрев на руководителя полетов, он сам спросил, а кто это делает ему выговор. Вершинин возмутился еще больше.

— Сначала ты доложи, кто такой? — повысил он голос.

Прилетевший неожиданно улыбнулся.

— Я — командующий ВВС округа Инганиус.

Он подал оторопевшему Вершинину руку и продолжал:

— Теперь, пожалуй, мне и делать нечего в бригаде.

На себе проверил: строго у вас дело поставлено, замечаете любую предпосылку к аварии… А кто вы?

Узнав, что перед ним начальник оперативного отдела штаба бригады, Инганиус удивился:

— А что, больше некому руководить полетами?

Вершинин рассказал, что командир бригады поручает ему это дело, поскольку у него уже есть некоторый опыт и желание перейти на самостоятельную командную работу.

Инганиус одобрил стремление Вершинина.

Видимо, не без рекомендации Инганиуса в феврале 1934 года Вершинин был назначен командиром эскадрильи Высшей летно-тактической школы.

Эскадрилья насчитывала три десятка бомбардировщиков Р-5. Освоившись с новыми обязанностями, Вершинин все же испытывал некоторое душевное смятение: он организовывает летную подготовку личного состава эскадрильи, а сам имеет профессию лишь летчика-наблюдателя, управлять самолетом не умеет. Как-то в разговоре с начальником школы он попросил разрешения научиться самому выполнять летные упражнения.

Начальник школы согласился, и Вершинин с шеф-пилотом стал «подлетывать». Как ни знаком он был с авиацией, практические полеты показали, что быть летчиком куда сложнее и тяжелее, чем кажется, когда руководишь полетами. Раздумья привели к выводу: он не имеет морального права руководить летчиками, если сам не овладеет техникой пилотирования самолета. Это Вершинин и написал начальнику школы в рапорте с просьбой направить его на учебу в Качинское училище летчиков.

Просьбу удовлетворили. Немногим более чем за месяц Вершининосвоил весь курс переучивания на летчика. Факт редкостный! Сам он объяснял его помощью требовательных иотлично знающих дело инструктора, командиров звена и эскадрильи. И добавлял: «И еще, пожалуй, моим негласным помощником но овладению летной профессией в рекордно короткий срок был начальник ВВС РККА Яков Иванович Алкснис, который сам, не имея специального летного образования, за очень короткий промежуток времени освоил трехгодичную программу…»

Да, все это, конечно, так и было. Но было и главное — личное упорство и целеустремленность. Так складывался негласный, определявший всю деятельность Вершинина девиз: «Хорошо знать то, чего требуешь от подчиненных». Это впоследствии было одним из основных его качеств как выдающегося советского военачальника.

Возвратившись из Качи, Вершинин продолжал командовать эскадрильей вплоть до назначения в августе 1938 года помощником начальника по летной подготовке Высших авиационных курсов усовершенствования летного состава. К тому времени он уже летал самостоятельно на всех типах самолетов, имевшихся в распоряжении курсов, в том числе и на СБ.

Таким уже опытным летчиком и командиром был полковник Вершинин, назначенный в сентябре 1941 года командующим ВВС Южного фронта и летевший теперь к месту своего назначения.

Лев Толстой как-то заметил: отправляясь в путь, человек в первой его половине думает о том, что он оставил дома, а во второй — о том, что его ждет на новом месте. Так было во времена дилижансов, почтовых троек и еще много раньше. То же самое наблюдается и сейчас, когда средства транспорта стали совершенно иными. Дело тут, конечно, не в них, а в психологии человеческой: отправившийся в путь в начале его еще полон пережитым при расставании, а затем его беспокойная мысль неизбежно устремляется в будущее.

Под ровный гул моторов летящего на фронт самолета Вершинин заново переживал свое прощание со школой, в которой проходила его служба с 1934 года, с друзьями и коллегами, с женой, дочками Леной и Инной. Затем мысли его сосредоточились на ориентировке, полученной в Москве, относительно состояния ВВС Южного фронта. Они были созданы на базе авиации Одесского военного округа и в первый день войны имели в своем составе 827 самолетов: 427 истребителей, 285 бомбардировщиков, 115 штурмовиков. Боевые машины новых образцов — истребители МиГ-3 и бомбардировщики Пе-2 — составляли менее пятой части самолетного парка. Все остальные самолеты были устаревших конструкций. Немецкий «мессершмптт» почти по всем тактико-техническим параметрам, по вооружению превосходил наши истребители И-16, И-153 («Чайка»). Даже новейшие МиГи уступали ему, если бой завязывался на малых высотах. Из бомбардировщиков один только наш ДБ-3 имел большую, чем немецкие «Хейнкели-111» и «Юнкерсы-88», дальность и бомбовую нагрузку, но в скорости и он уступал последнему. И численное превосходство — почти двойное — было на стороне врага: действовавший на юге 4-й воздушный флот немецко-фашистской авиации вместе с румынской авиацией насчитывал до 1300 самолетов.

Обстановка на Южном фронте, как и на всех других, в результате вероломного нападения фашистской Германии сложилась крайне тяжелой для советских войск, они вынуждены были отступать. Авиация Южного фронта в первые дни войны сосредоточивала свои усилия на прикрытии и поддержке сухопутных войск сначала на рубеже реки Прут, на подступах к Кишиневу, затем в районе Умани, Первомайска, Николаева. К моменту прибытия Вершинина на фронт ожесточенные оборонительные бои шли уже на рубеже Днепра.

Из той же ориентировки, полученной в Москве, Константин Андреевич узнал, что все силы ВВС Южного фронта по приказу командующего были брошены против прорвавшейся на юго-восток танковой группировки фельдмаршала Клейста. Какие конкретно силы имелись теперь в распоряжении командующего ВВС Южного фронта — в этом Вершинину предстояло разобраться непосредственно на месте. Ясно было одно: они не увеличились, ибо потери не восполнялись. В пополнении самолетного парка остро нуждались все фронты, а выпуск самолетов к этому времени сократился ввиду эвакуации ряда авиационных заводов на восток.

Штаб ВВС Южного фронта Вершинин застал в селе Покровском, неподалеку от Запорожья. Его ближайшим помощником на длительное время руководства ВВС Южного фронта, затем 4-й воздушной армии вплоть до июня 1944 года стал генерал А. 3. Устинов — начальник штаба. Александр Захарович уже до войны сложился в крупного авиационного штабного работника: был на ответственной должности в штабе ВВС, участвовал в боях на Халхин-Голе. В канун фашистской агрессии Устинов занимал пост начальника штаба ВВС Одесского военного округа и в этой должности с первых же часов войны принял участие в руководстве боевыми действиями авиации будущего Южного фронта. Через несколько дней он был назначен начальником штаба ВВС 9-й армии, за месяц до прибытия на фронт Вершинина стал начальником штаба ВВС Южного фронта.

Заместителем командующего по политчасти с момента сформирования управления ВВС Южного фронта был дивизионный комиссар В. И. Алексеев — опытный партийно-политический работник. Пост начальника оперативного отдела был доверен майору К. Н. Одинцову, — инициативному и энергичному авиационному командиру.

Работникам штаба пришлось уже хлебнуть лиха. Управление ВВС Южного фронта, как выяснил Константин Андреевич в Москве, начало формироваться за несколько дней до начала войны. Вечером 21 июня работники Одесского военного округа, которым было поручено заниматься этим делом, разошлись по домам. Впереди был воскресный день со всеми его радостями. На рассвете всех их подняли по тревоге: война! Вечером того же дня оперативная группа штаба специальным поездом отправилась в Винницу, чтобы принять там под свое руководство воздушные силы 9-й и 18-й общевойсковых армий, а также нескольких авиадивизий, непосредственно подчиненных ВВС фронта.

Попав в водоворот войны на незнакомой для себя местности и направлении, командиры оперативной группы встретились с большими трудностями. В разгар ожесточенных боев им пришлось впервые столкнуться с незнакомыми для себя соединениями и частями, условиями их аэродромного базирования, тылового обеспечения, множеством других вопросов. И все ото делалось при отсутствии автотранспорта и своего узла связи. Последнее особенно осложняло положение — не было прямой связи с большинством соединений и частей. Скупыми, а порой и противоречивыми были данные об обстановке, а она менялась стремительно.

Слушая рассказы о том, как начинали свою боевую деятельность ВВС Южного фронта, Константин Андреевич с удовлетворением отмечал основное для себя: работники штаба ВВС Южного фронта — теперь это был его штаб — не растерялись в чрезвычайно сложной обстановке, сумели, приняв возможные по тем условиям меры, наладить связь с соединениями и частями, сделать непрерывным управление подчиненной авиацией, а значит, обеспечить более целеустремленный характер ее действий.

Обстоятельства сложились так, что на Южном фронте врагу не удалось уничтожить нашу авиацию, как он намеревался это сделать, первыми внезапными массированными ударами по аэродромам. В Одесском военном округе проводились авиационные учения. Соответственно их замыслу, большинство авиаполков перебазировались со стационарных на полевые аэродромы и были там рассредоточены и хорошо замаскированы. Поэтому тщательно спланированные и подготовленные первые удары врага по стационарным аэродромам фактически пришлись по пустому месту. Правда, большая часть из 23 самолетов, потерянных ВВС Одесского военного округа в первый день войны, сгорела на земле во время налетов противника. Однако враг не решил своими массированными действиями с воздуха даже малой доли той задачи, которую он ставил перед собой.

Больше того, итог первого боевого дня оказался явно не в его пользу — он потерял 22 июня 1941 года 40 своих бомбардировщиков и истребителей. На одну потерю нашей боевой машины почти две уничтоженных вражеских! За этими количественными характеристиками Вершинин видел нечто большее, а именно готовность и способность наших летчиков вступить и вести бой с врагом на равных, и даже при его превосходстве.

Хотя Константин Андреевич, до сего времени находившийся на аэродроме в тылу страны, не очень детально был информирован о фронтовых делах, о «безлошадниках» он уже был наслышан: так в начале Отечественной войны стали называть летчиков, которые, не успев подняться в воздух, уже потеряли свои боевые машины, сгоревшие на аэродромах. Конечно, это была большая беда — многие летчики в самый нужный момент оказались безоружными, самолетов на всех не хватало. Не менее тяжким был и моральный урон: чувство подавленности, появившееся у некоторых авиаторов как итог пережитого в первые дни войны, когда враг на их глазах, пользуясь подавляющим количественным превосходством, действовал нагло и безнаказанно.

События на южном участке советско-германского фронта, чисто авиационные, с первого дня пошли в более благоприятном для нас русле. Здесь «безлошадников» было намного меньше. Находясь в полевых условиях, штаб ВВС округа заранее установил связь с частями и дал им нужные указания. Поэтому первый массированный налет авиации противника на наши аэродромы на рассвете 22 июня оказался малоэффективным. Находившиеся в готовности, наши истребители своевременно были подняты в воздух. Встретив врага, они смело вступали в бой. Благодаря мужеству и боевому мастерству первых летчиков-героев, таких, как командир эскадрильи капитан А. Г. Карманов, командиры полков майоры В. П. Иванов, Б. А. Рудаков, летчик-истребитель старший лейтенант А. И. Мокляк и многие другие, удалось более или менее организованно противостоять противнику в воздухе. Не менее важным было то, что наши летчики на собственном опыте или на примере своих боевых товарищей имели возможность убедиться с самого первого боя, с первого часа войны, что хваленые фашистские асы, встречая должный отпор, быстро теряют свою самоуверенность и наглость.

Этот высокий боевой настрой Вершинин справедливо расценивал как главное приобретение летчиков ВВС Южного фронта. Сохранить и приумножить его — вот задача, которую он поставил перед собой и своим штабом.

Уже вскоре подчиненные Вершинину командиры и штабные работники почувствовали, что новый командующий отнюдь не собирается заниматься мелкой опекой штаба в целом или кого-либо из ответственных своих помощников. Для него превыше всего — суть решения конкретной проблемы, быстрота, оперативность и четкость выполнения задач, поставленных перед подчиненными, всестороннее знание обстановки в войсках фронта и в авиационных соединениях, что позволяло в любую минуту влиять на ход боевых действий. В рамках поставленной задачи командующий предоставлял исполнителям широкую самостоятельность, поощрял инициативу.

Вершинин тщательно изучил все, что было начато до него, и многое поддержал.

Горячее его одобрение получили создание и деятельность специальных групп и ремонтных команд, которые отыскивали, а затем собирали самолеты, совершившие вынужденную посадку на нашой территории. В то время это был один из важных путей восполнения потерь в технике, которые несли наши части. К концу августа в полках осталось по 10–12, а то и меньше самолетов. Иначе говоря, хорошо, если имелась в строю эскадрилья на полк. Вот тогда и родилась идея восстановления собственными силами подбитых и совершивших вынужденную посадку в нашем тылу самолетов. Она была претворена в жизнь благодаря изобретательности и трудолюбию инженерно-технического состава ВВС фронта, возглавляемого П. В. Родимовым. Конечно, Вершинин знал, что в данном случае полевые авиационные ремонтные мастерские (ПАРМ), являющиеся центрами восстановительной работы, часто выходят за рамки своей компетенции. Им приходилось заниматься ремонтом такой сложности, который обычно считается возможным только в стационарных условиях, на заводе, но не в полевых мастерских. Регламентации по этому поводу имелись достаточно подробные и строгие. Но самолеты были нужны немедленно. И Вершинин не только разрешил отступить от принятых правил, но взял под контроль восстановительные работы. В итоге только за сентябрь 1941 года в частях силами ПАРМ и специально созданных бригад технического состава было восстановлено свыше 300 самолетов. О таком в то время нельзя было и мечтать.

Не возражал командующий и против разукомплектования неисправных машин — при отправке в ремонт с них снимали дефицитные агрегаты и приборы, а взамен ставили неисправные. В обычных условиях это бы рассматривалось как чрезвычайное происшествие. Но опыт показал, что подобная замена оправдана, поскольку позволяла быстро, непосредственно в полках в течение нескольких часов восстанавливать два-три боевых самолета.

Не при Вершинине началось, но было им поддержано еще одно чрезвычайно важное дело: привлечение к выполнению боевых заданий в ночное время учебных самолетов У-2. Его предшественник на посту командующего ВВС Южного фронта генерал-майор авиации П. С. Шелухин принял такое решение, чтобы хоть как-то компенсировать малочисленность авиации, особенно бомбардировочной.

Сначала бомбометание с У-2 производилось примитивным способом, как говорили тогда летчики, «по сапогу», то есть без всякого прицела: когда цель оказывалась под передней кромкой нижнего крыла самолета, штурман в зависимости от высоты полета отсчитывал определенное количество секунд и сбрасывал бомбу. Расчет времени составлялся для наиболее часто применявшихся высот бомбометания (500—1000 м) и заучивался на память. Даже при этой методике точность бомбометания была весьма приличной. А после того как на У-2 поставили специальные бомбодержатели и простейшие прицелы для бомбометания, она увеличилась еще больше.

Первые боевые испытания У-2 были проведены 25 августа 1941 года. Цель — боевые порядки войск противника на правом берегу Днепра в районе Берислав (Каховка). Экипажи вылетали к ней с аэродрома, удаленного на 60–70 километров. Непосредственно в районе цели приглушали моторы и выходили на нее с планирования. Это обеспечивало внезапность налета. Весь полет в оба конца занимал до полутора часов, таким образом, в течение ночи каждый экипаж мог произвести по 3–4 боевых вылета, имея на борту до 200 килограммов бомб. Эффект от боевого применения У-2 получался внушительный. Затем уже по инициативе Вершинина для ночного бомбометания была переоборудована довольно большая группа самолетов У-2. И противник, вначале немало потешавшийся над русскими «фанерными самолетами», стал всерьез бояться «ночных призраков», которые неслышно подкрадывались к его позициям, засыпая их градом небольших бомб.

Так самолет, созданный еще в 20-е годы талантливым советским конструктором Н. Н. Поликарповым в качестве учебного, превратился в боевой. Опыт его применения в ВВС Южного фронта получил распространение и на других фонтах. С конца 1941 года У-2 стали поступать в массовом количестве на вооружение авиационных частей в качестве боевых самолетов легкомоториой ночной бомбардировочной авиации. С 1943 года эти самолеты стали называться По-2 (по фамилии конструктора).

Первый месяц пребывания на фронте был для Вершинина чрезвычайно напряженным. Вероятно, потому, что войска Южного фронта все время отступали под натиском значительно превосходящих сил врага. Лишь к середине октября наши войска закрепились и заняли оборону на реке Миус. Части и соединения ВВС фронта перебазировались на аэродромы Луганской, Донецкой и Ростовской областей.

22 октября Вершинину было присвоено звание генерал-майора авиации. Это означало, что его деятельность на посту командующего ВВС Южного фронта оценена положительно. Сам же Константин Андреевич был настроен самокритично. Он был убежден, что для преодоления превосходства вражеской авиации нужно много самолетов. «Но тут многое и от военного искусства зависит», — думал он. Постепенно у него созрела мысль: концентрировать имеющуюся авиацию для решения главных задач.

Контрнаступление под Ростовом и подготовка предстоявшей воздушной операции, ему сопутствовавшей, стали для Вершинина самым ответственным делом за все время пребывания на фронте. Перед авиацией Южного фронта в соответствии с директивой Ставки Верховного Главнокомандования ставились задачи: громить группировку Клейста, не допуская организованного отступления ее из Ростова, срывать подвоз противником боеприпасов и продовольствия, поддерживать с воздуха действия наших ударных сил — двух общевойсковых армий, а также кавалерийского корпуса, который обеспечивал их правый фланг, уничтожать немецко-фашистскую авиацию, особенно на аэродромах.

Докладывая свои соображения о распределении имевшихся сил авиации командующему фронтом генерал-полковнику Я. Т. Черевиченко, Вершинин предложил ему 95 процентов всех самолетов сосредоточить на направлении главного удара.

— Только так можно привлечь максимум авиационных сил к решению задач, поставленных в директиве Ставки. Противник ведь и сейчас превосходит нас в воздухе, — доказывал он.

Черевиченко довольно долго смотрел на лежавшую перед ним карту, затем сказал:

— Что ж, пожалуй, правильно. Основные силы надо отдать армиям, которые будут решать главные задачи. Правильно ты говоришь, Вершинин, надо авиацию сводить в более крупные группы.

В Ростовской наступательной операции ВВС Южного фронта за 16 летных дней произвели свыше 38 000 самолето-вылетов, сбросили на врага 30 тысяч бомб разного калибра, 1000 реактивных снарядов, ими было уничтожено 76 самолетов противника (61 в воздушных боях и 15 на земле), разрушено 3 водных переправы, выведено из строя 90 орудий, 25 000 автомашин, 140 танков. Наши потери составили 32 самолета, из них в воздушных боях было потеряно всего 5.

Наступившее затем на Южном фронте недолгое затишье было использовано Вершининым для организации обобщения накопленного боевого опыта в изучении его всем летным составом. Делал он определенные выводы и для себя: концентрация авиационных сил и использование их на направлении главного удара вполне оправдались. Это было учтено и в высших командных инстанциях, где на основе опыта использования авиации в Ростовской наступательной операции, обобщенного под руководством Вершинина, рассматривался вопрос о создании на Южном фронте крупного объединения авиационных сил — 4-й воздушной армии.

Зимой 1942 года ВВС Южного фронта активно участвовали в авиационном обеспечении нескольких частных наступательных операций, в том числе Барвенковской. Тогда же некоторым летчикам довелось встретиться в воздухе с новой модификацией немецкого истребителя.

Это был Ме-109ф, превосходивший по своим качествам предшествующие конструкции. Изучив данные об этом самолете, Вершинин провел специальное совещание, на которое были приглашены лучшие воздушные бойцы.

— Сильная машина — ничего не скажешь, а ведь со слабинками, бить можно, — говорил он на совещании. — Но как бьем? Один так, другой эдак, третий иначе. А если «так», «эдак» и «иначе» объединить? Поучиться друг у друга да другим общий опыт передать.

Вершинин рассказал о «слабинках», которые он нашел в новом самолете противника. Участники совещания поделились своими впечатлениями. Состоявшийся обмен опытом позволил сформулировать четкие, конкретные рекомендации, которые стали достоянием всех летчиков и вскоре сказались на ходе воздушных боев.

Такие совещания Вершинин требовал проводить в соединениях и частях, нередко сам участвовал в них.

Наступило трудное лето 1942 года. Неудача наших войск под Харьковом осложнила обстановку на южном крыле советско-германского фронта. Именно в это тяжелое время завершилось формирование 4-й воздушной армии, осуществленное, как указывалось в приказе наркома обороны от 7 мая 1942 года, «в целях наращивания ударной силы авиации и успешного применения массированных авиаударов». В том же приказе говорилось: «Командующего ВВС Южного фронта генерал-майора авиации К. А. Вершинина назначить командующим 4-й воздушной армией, утвердив его одновременно членом Военного совета и заместителем командующего Южным фронтом по авиации».

Вершинин весь состав штаба ВВС Южного фронта определил на соответствующие места в штабе воздушной армии. На телефонный звонок из Москвы с предложением помочь кадрами он ответил: «Свои выросли, справимся».

Действительно, Вершинин имел все основания быть довольным своим штабом. Вместе с начальником штаба генералом А. 3. Устиновым он немало потрудился по улучшению работы всех штабных служб. Отделы штаба были усилены лучшими специалистами из частей и соединений, более мощным стал собственный узел связи, обеспечивающей бесперебойную связь с авиачастями. Хорошо работал оперативный отдел, тесно взаимодействовавший с разведотделом, службой связи и флагштурманом. Согласованными усилиями они обеспечивали непрерывность управления авиационными частями и соедиениями.

С преобразованием ВВС фронта в 4-ю воздушную армию расширились права командования и штаба, а следовательно, возросли и обязанности, ответственность каждого на своем месте.

Испытания лета и осени 1942 года стали суровой проверкой для 4-й воздушной армии и ее командующего. В условиях непрерывного отхода наших сухопутных войск сначала на рубеж реки Дон, а затем к предгорьям Кавказа действия авиации приходилось организовывать в чрезвычайно сложной обстановке. В первой половине июля в составе воздушной армии в строю было всего лишь около 200 самолетов. Соотношение сил сторон в авиации было 1 к 6 в пользу противника. К тому же армия находилась в непрерывном движении. Летный состав напрягал все силы, чтобы хоть в малой степени противостоять неизмеримо превосходящему ее 4-му воздушному флоту противника, помочь своим сухопутным войскам организованно отойти на очередной оборонительный рубеж. Нередко летчики вылетали на задание под артиллерийским обстрелом, а тыловые подразделения оставляли аэродромы уже при непосредственной угрозе захвата их наступающими вражескими частями.

Управление армией в этих условиях крайне усложнилось. Однако командующий и его штаб сумели, хотя и с потерями, обеспечить организованное перебазирование подчиненных соединений и частей. В тех конкретных условиях это явилось свидетельством больших организаторских способностей Вершинина, слаженности и четкости работы его штаба.

Лишь к середине августа фронт стабилизировался на рубежах рек Терек и Баксан. Завязались тяжелые оборонительные бои в предгорьях Кавказа. Около пяти месяцев 4-я воздушная армия сражалась в составе Северной группы войск Закавказского фронта за удержание подступов к Главному Кавказского хребту.

8 сентября 1942 года Вершинин был назначен командующим ВВС Закавказского фронта. Под его руководством объединялись 4-я и 5-я воздушные армии и авиация Черноморского флота. Хотя командовать 4-й воздушной армией стал Н. Ф. Науменко — прежний заместитель командующего, Вершинин во многих случаях уделял ей больше внимания, чем другим, так как ее соединения и части действовали на главном направлении Закавказского фронта.

Много работал Вершинин в штабах общевойсковых объединений и соединений, где тщательно согласовывал вопросы взаимодействия авиации с другими родами войск. Этого он требовал и от командования авиационных армий и соединений. И потому, как это делалось, он во многом оценивал их работу.

— Мы для них, а не они для нас, — часто повторял он на совещаниях авиационных командиров. — А это не просто: установил связь, уточнил свою задачу и бомби или штурмуй. Надо знать замысел общевойскового командира, разобраться в его задаче. Тогда только поймешь, как наилучшим образом использовать свои силы.

Постоянный поиск нового, наиболее характерного в Соевом применении авиации в интересах наземных войск — одна из важнейшихчерт дарования Вершинина как выдающегося советского военачальника. Во многом именно поэтому выбор пал на Вершинина, когда потребовалось объединить под единым руководством две воздушные армии и авиацию Черноморского флота.

С каждымдном крепла оборона Кавказа, росли боевое мастерстволичного состава, слаженность в действиях различных родов войск. Выматывая противника, объединения и соединения Закавказского фронта все чаще стали наносить мощные контрудары. Противник был разгромлен у Сунженского хребта, затем у Элькотовских ворот. Сокрушительное поражение потерпела вражеская группировка, пытавшаяся захватить Орджоникидзе и прорваться к Грозному. В начале января 1943 года контрудары советских войск, оборонявших Кавказ, переросли в общее наступление.

В обороне и в наступлении наша авиация действовала исключительно активно. А горные условия для авиации особые. На большой скорости здесь маневрировать трудно: мешают горы. А если подняться выше, то снизится эффективность бомбометания и штурмовки. И все же наши летчики бомбили и штурмовали противника, причем точно.

Однако нужно было выбивать врага, прятавшегося в глубоких складках местности. Но как? Этот вопрос не находил ответа. И обидно было: укрывшийся где-нибудь в ущелье, противник подчас оказывался неуязвимым для авиации.

Однажды при посещении одного из аэродромов Вершинин надолго остановился у бомбардировщика И-153 («Чайка»). Эта машина во всех отношениях устарела, и летчики не любили ее главным образом за небольшую скорость. Но было у нее и достоинство — высокая маневренность. «Да ведь эта «Чайка» будто для гор придумана!» — осенило Вершинина. Приказал проверить: «Чайка» свободно облетала горы, забиралась в ущелья.

Вскоре в авиасоединония поступило распоряжение: максимально использовать «Чайки» для штурмовки и бомбежки вражеских войск в горах. Появились и асы этого дела. На тихоходных, но юрких «Чайках» они находили и штурмовали противника в таких местах, которые для других самолетов вообще были недоступны.

Северо-западная группа войск Закавказского фронта была преобразована в самостоятельный Северо-Кавказский фронт. Командующим ВВС нового фронта был назначен Вершинин. Под его руководством сосредоточивались, по сути, прежние авиационные силы, в том числе три воздушные армии и авиация Черноморского флота.

Наступил апрель 1943 года. Штаб ВВС Северо-Кавказского фронта перебазировался из Тбилиси в Краснодар. Освободившись на какое-то время от повседневной вереницы неотложных дел, за которыми некогда оглядеться, получив в связи с переездом небольшую передышку, офицеры штаба теперь особенно остро воспринимали весенние контрасты.

Весна на юге — это всегда ликование света, запахов, звуков. Она постаралась вовсю и на этот раз, обновляя землю, Но теперь земля была истерзана войной, страшные следы ее обнаруживались всюду.

Довоенный Краснодар хорошо был знаком многим авиаторам. Некоторые жили здесь постоянно и начинали свою летную биографию в Краснодарском аэроклубе. Другие были здесь курсантами авиационного училища или работали в нем преподавателями, инструкторами. И у всех в памяти сохранился нарядный южный город с залитыми солнцем улицами, живой, многолюдный… Теперь его нельзя было узнать. Тяжелые раны, нанесенные ему захватчиками, как и множеству других городов, поселков, сел и деревень на нашей земле, совершенно изменили город. Повсюду руины, чернеющие коробки с обугленными отверстиями окон, повисшими лестничными пролетами, груды битого кирпича и обломки на улицах, обгоревшие черные стволы деревьев, которые никогда уже не распустят листьев… И люди, те немногие оставшиеся люди, которым довелось пережить фашистскую оккупацию в родном городе, с печалью во взглядах, от пережитого такие же почерневшие, как обгорелые деревья, изможденные физически и духовно. От всего увиденного при встрече со знакомым городом еще сильнее разрасталось чувство гнева и ненависти к врагу, сеявшему вокруг смерть и разрушение.

Штаб ВВС Северо-Кавказского фронта разместился в одном из пригородов Краснодара. По численному своему составу он походил скорее на оперативную группу. Начальником штаба был назначен полковник М. И. Дремин, начальником оперативного отдела полковник Б. А. Агеев. Другие обязанности в штабе были поручены еще нескольким офицерам. Партийно-политическую работу во всех авиачастях фронта непосредственно организовывал и направлял заместитель командующего ВВС фронта по политчасти генерал Ф. Ф. Веров. Небольшой, но квалифицированный коллектив работников штаба сразу же после переезда в Краснодар дружно включился в дела, помогая командующему организовать управление авиационными частями и соединениями в развернувшихся на Кубани боевых действиях.

Каждый день порождал десятки неотложных вопросов, больших и малых. Вот, к примеру, вскоре после прибытия в Краснодар в штабе ВВС стало известно, что при перебазировании некоторые летчики и штурманы, впервые оказавшиеся в воздухе над разлившейся Кубанью, ошибочно принимали этот необъятный весенний разлив реки за море. Соответственно в курс полета вводилась поправка, фактически приводившая к отклонению на восток от заданного маршрута. Реальной становилась угроза потери ориентировки со всеми вытекающими последствиями. Уже были отмечены случаи посадки отдельных и даже групп самолетов на другие аэродромы вместо указанных.

— Не хватало еще, что мы начнем нести потери от весеннего паводка, — встревожился Константин Андреевич, когда ему доложили об этом.

Командующий приказал немедленно принять надлежащие меры. Прежде всего потребовал обратить внимание командиров авиачастей на то, чтобы на предполетных инструктажах летчиков и штурманов подробно знакомили с особенностями района полетов, приказал обеспечить четкую и бесперебойную работу радиосвязи.

Перемены в природе, связанные с наступлением весны, далеко не всегда были радостными. Из-за распутицы многие аэродромы оказалось невозможно использовать до тех пор, пока грунт не подсохнет. На остальных приходилось размещать большее, чем следовало, количество самолетов. Скученность на аэродроме всегда препятствует делу. И не только потому, что затрудняет организацию летной работы. Возрастает угроза потерь при налетах вражеской авиации. Думы об этом не покидали командующего, и он требовал от своих помощников изыскивать все возможные средства для усиления противовоздушной обороны действующих аэродромов.

В тяжелом положении оказались тыловые подразделения и службы. Некоторые аэродромы находились в окружении залитых водой рисовых полей. В условиях, когда на фронте с каждым днем возрастало боевое напряжение, это обстоятельство переросло в проблему. Бездорожье не позволяло использовать ни автотранспорт, ни тракторы. И солдатам батальонов аэродромного обслуживания пришлось доставлять грузы на аэродромы на своих плечах. А много ли их доставишь таким образом? Между тем именно в марте, когда начался весенний паводок, Вершинин получил от командующего фронтом задачу — организовать переброску грузов в расположение 58-й армии, действовавшей на правом крыле Северо-Кавказского фронта. Выйдя в район Приазовских плавней, ее соединения в результате распутицы оказались отрезанными от баз снабжения и испытывали острую нехватку боеприпасов и продовольствия. Вершинин решил использовать для доставки самолеты По-2, которые не нуждались в больших взлетно-посадочных площадках. Однако нужно было доставлять грузы к этим площадкам. Но как? Выручила солдатская смекалка: появились небольшие плотики, на которых по залитым водой рисовым полям транспортировались грузы на аэродромы.

Однажды Вершинин, в который раз обсуждая с тыловиками вопрос о доставке к аэродромам необходимых грузов, как раз и услышал об этих плотиках. Заинтересовался, стал давать советы, касаясь таких деталей, которые немало изумили собеседников. Увидев недоуменные выражения их лиц, Константин Андреевич объяснил:

— Молодость вспомнил. Я ведь в юности плотогоном был.

Советы Вершинина действительно оказались полезными. «Плотогонный флот», как он шутя говорил, во многом помог транспортировке грузов по залитой весенней топью кубанской земле.

Для воспоминаний о прошлом иногда достаточно внешне схожей ситуации. Проверяя транспортировку грузов на плотах, Вершинин вспомнил себя почти еще юношей, когда довелось ему работать плотогоном.

Детство его прошло в небольшом селении Боркино (по современному административному делению оно находится в Санчурском районе Кировской области). Здесь он и родился 5 июня 1900 года в бедной крестьянской семье.

Когда-то Боркино окружали сплошные леса, боры, от них, видно, и название селения пошло. Но в пору детства Вершинина лесов вокруг уже не было, и боркинцы испытывали нужду даже в дровах. Многодетная семья Вершининых, в которой было семеро, мал мала меньше, жила в постоянной бедности. Принадлежавший ей клочок пахоты да жалкая луговая полоска, сколько на них ни трудись, достатка в семье создать не могли. Мать Константина Вершинина, Афанасия Васильевна, совершенно не знала грамоты. И отец его, Андрей Галактионович, не обучался в школе, хотя и осилил грамоту: умел читать и кое-как писать. Но был он хороший плотник. Этим его ремеслом и существовала главным образом семья.

Боркинские дворы поровну, двумя рядами, расположились вдоль большака Яранск — Царевококшайск (Йошкар-Ола). Одна из немногих картин босоногого крестьянского детства навсегда запечатлелась в памяти: вместе со своими сверстниками ходил сюда Костя Вершинин «слушать, как идут» по проволоке, подвешенной на столбы, депеши. Детям казалось, что провода па телеграфных столбах полые, и тембр звучания их зависит от содержания телеграмм: то раздастся звук начальственно-повелительный, то покорно-просяший, то кротко-печальный. Но чаще, сколько помнил Вершинин, приходилось бывать на большаке ребятишкам вместе со взрослыми: их брали, чтобы помогали вершить мирскую повинность — ремонтировать казенный тракт.

Хотя Константин Вершинин окончил церковноприходскую школу с похвальной грамотой и, по мнению учителя, проявил способности в учении, отец решил, что дальше будет учить сына своему ремеслу: семье нужны кормильцы. Стал одиннадцатилетний Костя Вершинин строгалем в плотницкой артели. Помимо основной обязанности — ошкуривания бревен, выполнял разные поручения артели, помогал хозяйке дома, готовившей для артельщиков еду. Так проходили дни и месяцы — в тяжком труде с рассвета до сумерек. Построила артель в то первое его трудовое лето дом богатею в соседнем селе. Вернулись отец и сын Вершинины домой с дешевенькими подарками для семьи. А потом снова на заработки — в отход, как тогда говорили.

К четырнадцати годам Константина Вершинина считали уже настоящим работником. А там началась первая мировая война, и вскоре остался он единственным кормильцем семьи: отца мобилизовали на фронт. Матери с шестью детьми было впору управляться только по дому. Его заработков не хватало и на хлеб. С другом отца он отправился к лесопромышленнику, нанялся на молевой сплав леса. Для частных предпринимателей, которые хищнически и беспощадно вырубали коренные лесные массивы, молевой сплав представлял собой наиболее дешевый способ транспортировки заготовленного леса. Для сплавщиков это был тяжелейший труд, сопряженный с большим риском и опасностью. Нередко они получали увечья. Хронические простудные заболевания — ревматизм, воспаление легких, а то и туберкулез — неизбежно сопутствовали их труду.

Пришлось Константину быть молевщиком, испытал ледяную купель, был плотогоном, лесорубом-возчиком. Потом снова стал плотничать. Константин взрослел. А главное — крепли его гордость и сознание рабочего. Хорошей трудовой школой стала для него работа в Звениговском затоне (речка Звенига — левый приток Волги) на судоремонтном заводе.

Грянул Великий Октябрь. Летом 1918 года совсем рядом заполыхал огонь гражданской войны. Белогвардейский мятеж шел от Симбирска к Казани, Царевококшайску, Звенигову. В затоне было объявлено военное положение. Часть судов, вошедших в состав Волжской военной флотилии, на заводе переоборудовали и приспособили для ведения боевых действий. Молодой рабочий Константин Вершинин с интересом следил за переменами на заводе. Общение со старшими товарищами-коммунистами все более приобщало к участию в общественной жизни. По просьбе земляков-артельщиков он читал им вслух газеты. Особенно настойчиво просили его читать сообщения о состоянии здоровья Владимира Ильича Ленина после покушения на него правых эсеров.

Артель, в которой был Константин Вершинин, прикрепили к команде парохода «Ориноко». По корабельному расчету стал он подносчиком патронов к пулемету. Довелось ему на «Ориноко» участвовать в походе на Казань. Вместе с десантом, высаженным ночью 10 сентября, Константин тушил пожары, помогал ликвидировать последствия хозяйничанья в городе белогвардейцев. Артель незаметно распалась. А Вершинин, оставаясь подносчиком патронов на судне, в течение всего 1918 года продолжал работать плотником на восстановлении пострадавших от пожара цехов и других помещений Звениговского завода. 24 февраля 1919 года его приняли в члены партии.

Весной 1919 года, после VIII съезда РКП (б), решения которого призывали трудящихся на борьбу против белогвардейцев и интервентов, все больше рабочих уходило в Красную Армию. Возраст Вершинина подлежал мобилизации, но его, несмотря на все просьбы, не отпускали с завода — нужны были плотники. А у Константина одна мечта — самому с оружием в руках защищать революцию. Но как освободиться от брони? Лучшего не придумал — уехал в свое Боркино, оттуда и был призван в армию.

За многие годы службы в авиации Константин Андреевич хорошо усвоил истину — пренебрежение, просчет в любой кажущейся на первый взгляд мелочи неизбежно может обернуться неудачей в главном. В авиации нет мелочей — об этом он постоянно напоминал подчиненным и сам неуклонно следовал этому правилу. Вместе с тем для стиля Вершинина как военачальника характерным было умение выделить в любой проблеме главное и сосредоточиться на нем, не пренебрегая, однако, и второстепенным.

Глазное в ту весну 1943 года заключалось в том, что не только на земле, но и в небе война круто шла на перелом. Его надлежало закрепить и развить во что бы то ни стало.

Чтобы лучше понять характер развернувшихся на Кубани событий, следует вспомнить, что после сокрушительного разгрома под Сталинградом враг был окружен у берегов Волги, потеряв там 330 тысяч своих солдат и офицеров. Вслед за Сталинградом началось изгнание его и из пределов Северного Кавказа. Всю зиму 1943 года наши войска наступали. Пройдя с непрерывными боями от Терека 800 километров, соединения и части Северо-Кавказского фронта в марте вышли в низовья Кубани.

Сталинградский разгром глубоко потряс фашистскую Германию. Но Гитлер и его генералы рассчитывали летом 1943 года взять реванш за поражение. Тотальная мобилизация дала возможность немецко-фашистскому командованию восполнить понесенные потери, а отсутствие второго фронта в Европе позволило ему без особого риска бросить основную массу своих сил на советско-германский фронт, чтобы летом осуществить там крупные наступательные действия. В связи с этим 17-я армия противника получила приказ: любой ценой удержать низовье Кубани и Таманский полуостров как исходный плацдарм для будущего наступления, главным образом для сковывания здесь советских войск.

10 марта командующий группой армий «А» Клейст, командующий 17-й армией Руофф и командующий воздушным флотом Рихтгофен на совещании в ставке Гитлера услышали из его уст задачу: «Желательно, чтобы Новороссийск был удержан нами и включен в состав таманского плацдарма, с одной стороны, из соображений политического влияния на тюрков, и, с другой стороны, в целях удержания русского Черноморского флота вдали от Крыма». 13 марта в приказе верховного главнокомандования вермахта, дававшем указания о ведении боевых действий на Восточном фронте в ближайшие месяцы, относительно группы армий «А» было сказано: «…задачей группы армий является — удерживать во что бы то ни стало таманский плацдарм и Крым». Спустя три дня командование группы армий доносило в ставку Гитлера свои взгляды по поводу перспектив обороны на Тамани: «Преимущества позиции: сковывание большого количества русских войск, ограничение возможностей к активным действиям русского флота, облегчение обороны Крыма, благоприятный политический эффект».

Отступая под ударами советских войск, противник отвел свои части на оборонительный рубеж восточнее станицы Крымская. Приазовские плавни в поймах рек Кубань, Вторая и Адагум сами по себе представляли сложные естественные препятствия для наступающих. Противник постарался, кроме того, всемерно укрепить занимаемые позиции в инженерном отношении, умело используя выгоды местности. В наибольшей степени укреплялся участок новороссийского побережья Черного моря до станицы Крымской. Через эту станицу проходили основные железнодорожные и шоссейные магистрали на Новороссийск, Анапу, Тамань и Темрюк. Главная полоса обороны — так называемая «Голубая линия» — состояла из развитой системы мощных опорных пунктов. Таким образом, немецко-фашистское командование сделало все от него зависящее, чтобы прочно удерживать занимаемый район и отвлечь на себя как можно больше наших сил с центрального участка советско-германского фронта.

Однако именно этого стремилось не позволить врагу Советское Верховное Главнокомандование. По его указанию войска Северо-Кавказского фронта после непродолжительной подготовки начали новую наступательную операцию. Ожесточенные бои, не затихая, продолжались на земле Кубани. А в воздухе?

В планах немецко-фашистского командования на авиацию возлагались большие надежды. С ее помощью противник рассчитывал в первую очередь сорвать начавшееся наступление советских войск. Он намеревался также непрерывными ударами авиации стереть с лица земли наш плацдарм под Новороссийском — небольшой, всего 30 квадратных километров, плацдарм, захваченный воинами 18-й армии и моряками Черноморского флота в районе Мысхако (названный тогда «Малой землей»).

В свою очередь, Военный совет Северо-Кавказского фронта потребовал от командующего ВВС организовать действия подчиненных ему 4-й, 5-й воздушных армии и ВВС Черноморского флота таким образом, чтобы напрочь закрыть небо для врага над нашими войсками. Это требование звучало в устах командующего фронтом в самой категорической форме. Единственное его обещание Вершинину: имея в виду, что сложившееся к началу апреля соотношение сил далеко не в пользу нашей авиации, просить Ставку о ее усилении.

«Усилить-то усилят, — размышлял Вершинин, обдумывая конкретные мероприятия по выполнению требования Военного совета фронта. — Но насколько и когда? Действовать же нужно немедленно. Как? «Не числом, а уменьем», — вспомнились известные слова. И все же: как? Уменье требовалось не только и не столько от летчиков, а от авиационных командиров, прежде всего от него — командующего ВВС фронта. И Вершинин часами сидел над картой, изучал сводки, разведывательные данные.

Подумать было над чем. В общей сложности к тому времени в составе ВВС фронта было около 600 самолетов (250 — в 4-й, 200 — в 5-й воздушных армиях, 70 — в авиагруппе Черноморского флота и 60 самолетов группы дальней авиации). Противник же сосредоточил на стационарных аэродромах Крыма, а также на Таманском полуострове до 1000 самолетов 4-го воздушного флота, что составляло 38 процентов всей его авиации на советско-германском фронте. Для действий на Кубани он мог привлечь еще и часть бомбардировщиков (до 200 самолетов), находившихся в Донбассе и на юге Украины. Противостоять такому превосходству противника — это дело сложное. А нужно было сокрушать его.

Задачи были ясны. Их Вершинин и поставил перед своим штабом, командирами соединений и частей: завоевать господство в воздухе; надежно прикрыть свои сухопутные войска от налетов вражеской авиации; бомбовыми и штурмовыми ударами по противнику помогать действиям наших частей в районе станицы Крымская. Он особо подчеркивал и не уставал повторять: «Все эти задачи взаимосвязаны, решать их нужно комплексно!»

Ключевой из них являлось завоевание господства в воздухе. Только при этом условии становились возможными и надежное прикрытие войск на земле, и эффективная поддержка их наступления на полуострове.

Но как конкретно решать эти задачи? Учитывая недостаток имевшихся в его распоряжении сил, Вершинин продумал немало вариантов использования их с максимальной отдачей. По его указанию штаб ВВС фронта разработал план взаимодействия, в котором указывалось, какие объекты входят в сферу действий каждого из авиационных объединений и какие подлежат совместным ударам, в какое время наносятся эти удары, сколько должно быть выделено сил, когда и какие подразделения истребительной авиации намечено передать в подчинение командующему ВВС Черноморского флота и т. д. В плане старались как можно детальнее предусмотреть характер и способы действий при наиболее вероятном развитии боевых событий. В то же время — и Вершинин это подчеркивал — план — это основа для проявления инициативы и творчества в конкретно складывающейся обстановке. Поэтому в авиационных армиях и соединениях разрабатывались, нередко с участием Вершинина, свои планы и их варианты.

Большое внимание в планах уделялось взаимодействию с общевойсковыми армиями. И здесь Вершинин вместе с командующими армиями старался предусмотреть самые различные повороты событий. Но при любых поворотах необходима была непосредственная и квалифицированная связь наземных войск с авиацией. Поэтому по распоряжению Вершинина были специально подготовлены и направлены в стрелковые дивизии в качестве авиационных представителей офицеры-авиаторы.

Понятие «авиационный представитель» только-только появилось тогда в обиходе. Шаг за шагом отрабатывалпсь основные обязанности таких представителей: квалифицированно докладывать общевойсковому или флотскому начальнику о воздушной обстановке, характере действий и возможностях своей авиации; своевременно доносить в авиационный штаб обо всех изменениях в наземной и морской обстановке. На этой основе оперативно решались и согласовывались возникающие в ходе боевых действий вопросы между общевойсковыми, флотскими и авиационными командирами. Вершинин немало сделал для того, чтобы институт авиационных представителей стал постоянным и действенным фактором в обеспечении четкого взаимодействия ВВС с поддерживаемыми войсками фронта.

Здесь, на Кубани, в боевую практику авиации вводилось и еще одно новшество, рожденное опытом войны. По распоряжению Вершинина в непосредственной близости к линии боевого соприкосновения был развернут пункт управления истребительной авиацией. Впервые в 4-й воздушной армии наведение самолетов на цели по радио с земли применено осенью 1942 года, когда враг подошел к подножию Терского хребта и возникла серьезная угроза для Грозного и Владикавказа (Орджоникидзе). Теперь этот прием вводился Вершининым в боевую практику как неотъемлемый и постоянный элемент управления авиацией над полем боя. На одной из высот у станицы Абинской он приказал развернуть главную радиостанцию наведения.

Выгоды избранного для нее района не исчерпывались только тем, что она была размещена в полосе 56-й армии, которой отводилась главная роль в наступлении. Важно было и то, что неподалеку от главной радиостанции располагался НП командующего войсками 56-й армии А. А. Гречко. И вспомогательный пункт управления командующего 4-й воздушной армией Н. Ф. Науменко, где основную часть своего времени проводил Вершинин, также находился в этом районе. Но в данном случае высота у Абинской, где разместили главную радиостанцию, обладала еще одним бесспорным и очень важным преимуществом, проистекавшим от своеобразного начертания линии фронта на Таманском полуострове.

Соответственно расположению основных группировок противоборствующих сторон сражение развертывалось в сравнительно небольшом пространстве, ограниченном станицами Крымской, Абинской и Киевской. Руководителю пункта наведения возможно было самому зрительно наблюдать фактически за всем, что происходило в воздухе, а значит, наиболее точно и оперативно информировать ведущих групп своих самолетов об обстановке, наводить самолеты на наземные и воздушные цели, предупреждать о подходе к полю боя вражеских бомбардировщиков и истребителей.

Поближе к переднему краю и на флангах действующих войск были развернуты еще четыре радиостанции с вспомогательными функциями. В их задачу входило информировать боевой расчет главной радиостанции обо всем, что происходило непосредственно в зоне каждой из них. Таким образом, объем информации о наземной и воздушной обстановке существенно дополнялся.

Радиолокаторов на пункте наведения в то время не было. Следовательно, своевременно обнаруживать вражеские самолеты на подступах к линии фронта надо было силами самой авиации. В основном воздушную разведку было намечено поручать истребителям, которые, находясь в воздухе, могли наблюдать за ближайшими аэродромами бомбардировщиков противника. При необходимости предполагалось ведение воздушной разведки и над более удаленными от переднего края вражескими аэродромами.

Занимаясь организацией пункта управления самолетами с земли, Константин Андреевич особенно тщательно подбирал руководителя на главную станцию наведения, справедливо полагая, что от этого во многом будет зависеть успех всего дела. Выбор он остановил на командире 216-й истребительной авиационной дивизии генерал-майоре авиации А. В. Бормане.

В какой-то мере это, вероятно, можно объяснить тем, что в начале апреля 216-я дивизия являлась основным истребительным соединением не только в 4-й воздушной армии, но и в ВВС Северо-Кавказского фронта в целом. Истребителям предстояло сыграть главную роль в борьбе за господство в воздухе. Вершинин справедливо полагал, что поскольку Борман будет руководителем пункта наведения, то ему придется управлять действиями прежде всего летчиков своей дивизии, которых он хорошо знает.

Когда командир дивизии прибыл по вызову к командующему ВВС, Константин Андреевич именно так мотивировал свое решение. Однако оно не исчерпывалось только этим обстоятельством, высказанным вслух. Вершинин за время совместной службы успел узнать Бормана как командира, в котором волевое начало, высокая ответственность за порученное дело сочетаются с творческим отношением к нему, с умением своевременно заметить и поддержать рождающееся новое. Управление авиацией с земли как раз и было новым делом.

— Прошу рассматривать данное поручение, — напутствовал Вершинин Бормана, — как одно из самых важных для успеха всего дела. Надеюсь, вы справитесь с ним как нужно.

Получив подробный инструктаж Вершинина, генерал немедленно отправился на главную радиостанцию наведения. Кроме него самого, там находились также расчет радиостанции, офицер-оператор и шифровальщик.

Вершинин же при каждой возможности посещал пункт управления. Он с удовлетворением заключил, что его выбор оказался на редкость удачным. Генерал Борман энергично взялся за порученное дело. Он сразу же ориентировал летчиков, прибывавших в район патрулирования, о складывавшейся обстановке, наводил их на противника, следил за ходом боя, помогал им устранять ошибки, поддерживал правильные решения и действия. Если требовалось, Борман поднимал с аэродромов дежурные самолеты или вызывал истребителей из соседних районов патрулирования для наращивания сил. Сам радиоголос руководителя пункта наведения, отмечал про себя Вершинин, придавал уверенности нашим летчикам, становился неотъемлемым компонентом воздушных боёв, происходивших над Крымской. «Тут его место, и только тут», — твердо решил Вершинин. По его ходатайству Борман был освобожден от командования дивизией и назначен заместителем командующего 4-й воздушной армией, сосредоточиваясь целиком на управлении с земли всеми действиями истребительной авиации ВВС фронта.

Почти все светлое время суток Борман но выпускал из рук микрофона, отдавая распоряжения и команды ведущим групп, находившихся в воздухе, кому-то делал внушение, кого-то просто подбадривал. Генералу доставало сил и на то, чтобы суммировать и обобщать итоги за каждый день, обдумывать и систематизировать накопленные впечатления, открывая все новые возможности для улучшения порученного ему дела, вынося на решение Вершинина принципиальные предложения.

Неоднократно Борман поднимал вопрос о необходимости изменения тактики действий истребителей против истребителей противника. Слушая его доводы, Константин Андреевич все более соглашался с Борманом. В качестве новой тактики, которую Борман предлагал распространить во всех частях истребителей, являлись действия летчиков 16-го гвардейского истребительного авиационного полка, только влившегося в 216-ю дивизию после переучивания на новую материальную часть. Полк имел на вооружении американские «аэрокобры».

Нет, в данном случае не какие-то особые свойства самолета, поставляемого по ленд-лизу Соединенными Штатами, привлекли внимание Бормана. «Самолет как самолет… Наши «Яковлевы» и «лавочкины», думаю, и получше будут, но вот мы почему-то не обращаем на это внимания и продолжаем воевать по старинке» — эту фразу, с горячностью брошенную Борманом при очередной встрече, Вершинин хорошо запомнил. Чувства и мысли Бормана ему были сродни. Раз есть новая техника, то это не может не отразиться на тактике. Слова Бормана «продолжаем воевать по старинке» он принял даже как упрек самому себе. Но не обиделся, а решил сам изучить тактику летчиков 216-й дивизии.

Обстановка на земле и в воздухе к тому времени накалилась до предела. Наступление войск Северо-Кавказского фронта, начавшееся 4 апреля, развивалось крайне трудно для нас. Обороняясь на сильно укрепленном рубеже, враг оказал упорное сопротивление действовавшим на главном направлении соединениям 56-й армии. К исходу первого дня все же удалось продвинуться вперед и выйти к железной дороге восточнее станицы Крымской. К концу дня резко ухудшилась погода. Из-за сильных ливней все дороги оказались размытыми и залитыми водой, видимость сократилась до 500 метров, и артиллерия, которая поддерживала пехоту, не смогла вести прицельный огонь. На следующий день вышли из берегов реки Адагум, Вторая, Абин. Транспорт и артиллерия двигаться не могли, наступавшим стрелковым частям приходилось продвигаться вброд по заболоченным участкам местности. Наступление застопорилось. И командование 56-й армии приступило к перегруппировке войск, чтобы уплотнить боевые порядки и создать новые ударные группировки на участках прорыва. Противник готовился отразить наступление советских войск, продолжая усиливать в районе Крымской свою оборону. А главное — он все яростнее атаковал наши войска с воздуха. Его бомбардировщики непрерывно шли к линии фронта, нанося бомбовые удары по советским войскам.

«Закрыть небо над Крымской для врага!» — это требование становилось лейтмотивом действий наших истребителей. С пункта управления ежедневно следовали по радио команды на подъем самолетов. Задача была жесткой — в воздухе над Крымской постоянно должны находиться истребители для отражения вражеских атак. Группы самолетов поочередно сменяли друг друга.

Так было и в тот день, когда над Крымской впервые появилась шестерка «азрокобр» из 16-го гвардейского истребительного авиаполка. Полк тольконакануне вечером прибыл на фронт после полугодичного перерыва, связанного с переучиванием на новую материальную часть. Всем его летчикам был запланирован ознакомительный полет в новом районе действий. Однако генерал Борман, исходя из условий обстановки, решил совместить для одной группы изучение района полетов с выполнением боевого задания.

Выслушав по радио доклад о взлете шестерки, генерал назвал позывной и сообщил обстановку:

— Я — «Тигр», я — «Тигр». В воздухе спокойно. Будьте внимательны. Скоро появятся «юнкерсы».

Через несколько минут в поло его зрения появилась четверка «лаггов» из соседнего с «аэрокобрами» полка. Они взлетели раньше и теперь, прибыв в заданный район, построились в круг и начали на небольшой скорости крутить карусель: привычная картина для тех, кто наблюдал за ними с земли, и для самих летчиков. К великому сожалению, и для противника давно уже не была секретом подобная тактика. И он с большой для себя выгодой пользовался этим.

Объективно настала пора менять ставшие привычнымиприемы воздушного боя: и боевая техника стала иной, да и летчики кое-чему научились. Бой шестерки, ведомой гвардии капитаном Покрышкиным, убедил в необходимости радикальных перемен в тактике действий наших истребителей.

Обычно «мессершмитты» предваряли налет своих бомбардировщиков, выходя к переднему краю минут за 10–15 до них. Обнаружив советские истребители, они нападали сверху и сковывали их боем. Самый бой зачастую складывался не в нашу пользу, потому что стремительная атака сверху позволяла противнику приобрести решающее преимущество — в скорости!

Появившаяся над Крымской вскоре после «лаггов» шестерка Покрышкина сразу же привлекала к себе внимание необычностью построения самолетов в группе. Они не прижимались друг к другу, а, наоборот, подошли к району патрулирования в расчлененном боевом порядке: три пары с превышением одна над другой в сотни метров, нечто вроде «этажерки», сдвинутой в сторону солнца. Вся группа шла на высоте примерно в 4 тысячи метров, причем ведущий держал ее курс не точно на станицу Крымскую, а отклоняясь несколько на юг от нее, к морю.

Генерал Борман не стал вмешиваться в действия ведущего, поняв, что тот преднамеренно осуществляет определенный, намеченный заранее маневр. И действительно, группа Покрышкина, следуя вдоль переднего края на юг, вышла в район Новороссийска и по его команде: «Разворот на сто восемьдесят!» — с пологим снижением устремилась к Крымской. Набрав большую скорость, она вскоре была над районом, который ей поручено прикрывать. Затем снова ушла на высоту. Через несколько минут по радио повторилась команда: «Разворот на сто восемьдесят!» Шестерка возвратилась в заданный район. Она не крутила «карусель», взаимно прикрывая «хвосты» собственных самолетов, а совершала маятниковое движение: после набора высоты — пологое снижение, позволяющее достичь большой скорости, выход в прикрываемый район, новый уход вверх и в сторону солнца.

Очередной маневр группы Покрышкина продолжался около пяти минут. За это время над Крымской появились «мессершмитты». Их было больше десятка. Сверху они спикировали на четверку «лаггов». Все началось как обычно. Но в воздухе была еще и необычная наша шестерка. Имея запас высоты и обнаружив врага, ее ведущий бросил группу в стремительную атаку.

— Голубев, атакую, прикрой! — Глуховатый голос Покрышкнна прозвучал спокойно, без особых эмоций.

Борману ничего не пришлось подсказывать с земли. Самолет ведущего вражеской группы через какое-то мгновение был буквально изрешечен пулеметной молнией.

— Вот дает! — услышал генерал позади себя голос кого-то из расчета главной радиостанции. «Мессершмитт» горящим факелом, разваливаясь на части, стал падать вниз, а истребитель Покрышкина круто пошел ввысь, изготавливаясь к новой атаке. Ведомый не отрывался от ведущего.

Пара Покрышкина еще не закончила набор высоты, а вниз повалился уже второй «мессершмитт». Его сбил ведущий самой верхней пары — Григорий Речкалов. Завершив атаку, и эта пара пошла набирать высоту…

Вскоре шестерка заняла прежний боевой порядок, в любое мгновение готовая начать новую атаку. Но повторять ее в том вылете не потребовалось. Потеряв два своих самолета, вражеские летчики поспешно скрылись. Бомбардировщики противника так и не появились над Крымской. Видимо, эффект неожиданности так подействовал на командование вражеской авиации, что оно возвратило бомбардировщики с маршрута во избежание дальнейших потерь.

При очередном докладе Вершинину об итогах прошедшего боевого дня Борман, рассказывая об этом воздушном бое, использовал его в качестве очередного, весьма убедительного аргумента в пользу назревшего пересмотра тактики действий наших истребителей.

— Вы бы только видели этот бой, товарищ командующий! — восклицал он, сокрушаясь, что Вершинин не смог в те минуты быть у главной радиостанции наведения и увидеть все собственными глазами. Ведь известно, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…

Через несколько дней Вершинин получил от Бормана письменное изложение его взглядов на тактику действий наших истребителей. В нем говорилось:

«Я пришел к выводу, что надо в корне менять методы ведения оборонительного боя, применявшиеся в первые дни войны. Сегодня они стали уже большим злом. Надо дать летчикам почувствовать их силу в паре. Нужен перелом. Переход к новому должны начинать командиры полков. Сейчас они, опасаясь потерь, на любое задание посылают группу из 8—12 самолетов и не дают инициативы ведущим парам. Командиры группы, в свою очередь, боясь потерять из поля зрения самолеты, водят их в скученных боевых порядках, связывая этим свободу маневра. В бою паре легче маневрировать, атаковать и уходить из-под ударов. Находясь на радиостанции наведения и наблюдая за действиями летчиков, я твердо убедился в этом».

За день до того, когда Константин Андреевич читал эти строки, он уже имел возможность лично наблюдать с пункта наведения за действиями летчиков-гвардейцев из 16-го истребительного авиаполка. В район патрулирования над станицей Крымской вылетела шестерка, ведомая Покрышкиным. Но уже с маршрута она была перенаселена на прикрытие Краснодара, куда приближались три девятки «юнкерсов». Подтвердив получение приказа, Покрышкин изменил курс полета своей группы. На подходе к Краснодару он обнаружил ниже себя восьмерку «мессершмиттов». Правильно решив, что вражеские бомбардировщики еще на подходе, Покрышкин устремился в атаку на истребителей, расчищавших им дорогу. Сам он, умело использовав высоту, спикировал на врага из-под самых облаков, нанес внезапный удар по «мессершмитту» и сбил его. Речкалов сразил второго.

С земли было хорошо видно, как оставшиеся шесть «мессергамиттов» в панике сломали строй, прижимаясь к земле. За ними устремились советские истребители. Вперед вышел ведомый Покрышкина, молодой летчик. Как выяснилось потом, в азарте первого своего боя он закричал по радио:

— Атакую, атакую, прикройте, прикройте!

Покрышкин, стараясь снять излишнее возбуждение у летчика, подчеркнуто ровным голосом ответил:

— Прикрываю, атакуй!

Увидев, что атакующий не вытерпел и открыл огонь с большой дистанции, снова охладил его пыл:

— Спокойней, не торопись стрелять. Подойди ближе!

Такая вот вроде бы будничность, обыденность в голосе командира лучше всего подействовали на молодого летчика. Он уверенно сблизился с противником и новой пулеметной очередью сбил его. Третий «мессершмитт» в этом бою пылающим шаром полетел к земле.

— Молодец! — коротко резюмировал Покрышкин и подал команду прекратить преследование. Группа развернулась к Краснодару.

Окраину города накрыло облако дыма: одна группа «юнкерсов» прорвалась к цели. Ее атаковали истребители из полка, который базировался непосредственно на Краснодарском аэродроме. Других групп бомбардировщиков противника над городом не было видно. Зато из-под самых облаков в атаку на истребителей Покрышкина сверху и сзади устремилась очередная партия «мессершмиттов». Группа Покрышкина по его команде резко развернулась и пошла навстречу врагу. Атакой снизу Покрышкин сбил ведущего. Остальные вражеские истребители поспешно нырнули в облака. Группа сделала разворот на Крымскую. Снова навстречу ей «мессершмитты». Их вдвое больше, чем наших, но и это не помогло. Покрышкин сбил еще один «мессершмитт», четвертый по счету в одном только боевом вылете!

Шестерку Покрышкина над Крымской сменила пятерка, ведомая штурманом 16-го авиаполка гвардии майором П. П. Крюковым. Сразу же с земли по радио поступил сигнал: «Противник справа!» Четыре Ме-109 шли ниже и правее нашей группы. Обнаружив их, Крюков резко устремился в атаку, приказывая ведомому возглавить оставшиеся самолеты.

Один против четырех — не ухарство ли это? Борман никак не вмешивался в действия Крюкова. Его остановил Вершинин, находившийся на пункте наведения авиации. Он хорошо знал, что не такой Крюков летчик, чтобы хвалиться перед подчиненными своей удалью. Беззаветное мужество и высокое летное мастерство Крюков проявил еще в боях на Халхин-Голе, за что и был удостоен тогда ордена Красного Знамени. Вершинин понял, что ведущий не захотел отвлекать свою группу от выполнения основного задания — не допустить до наших сухопутных войск бомбардировщики противника, не позволить им прицельно сбросить бомбы. Действия Крюкова были основаны на правильном понимании обстановки, его богатом боевом опыте. Он учитывал не только личное мастерство и преимущество в высоте над вражеской четверкой, но и то, что в трудный момент на помощь ему придет каждый летчик его группы.

Резко развернув самолет, Крюков пошел в лобовую атаку. Огнем с дистанции 100–150 метров сбил ведущего. Ведомый сбитого пустился наутек, а Крюков с ходу атаковал вторую пару, сбил еще одного, вскоре и третьего.

Константин Андреевич от начала и до конца лично следил за действиями этих превосходных летчиков — Покрышкина и Крюкова. И то, что он видел в этот день, и письмо Бормана, прочитанное им, и множество других фактов из потока стекавшейся ежедневно информации — все это укрепляло его убежденность в необходимости существенных перемен в тактике борьбы в воздухе.

День за днем в кубанском небе развертывались невиданные доселе события. Это уже потом, после войны, историки нашли строгие формулировки для оценки обстановки того времени и отметили, что на Северо-Кавказском фронте она к началу апреля 1943 года «характеризовалась повышенной активностью авиации обеих сторон, увеличением размаха и напряженности борьбы за господство в воздухе».

Участники тех событий мало задумывались над отточенностью формулировок. Испытывая в каждом боевом вылете на себе эту самую «повышенную активность», свои непосредственные ощущения они определяли с максимальной выразительностью: «Настоящая рубка!» Как-то не очень заметно, исподволь, борьба за господство в воздухе становилась яростнее, ожесточеннее.

На Тамань были стянуты не только большие, но лучшие силы люфтваффе: истребительные эскадры «Удет», «Мельдерс», «Зеленое сердце». Сюда же немецко-фашистское командование перебросило специальную группу асов для борьбы с советскими истребителями. Начиная с испанской Герники, с начала войны в Европе они привыкли господствовать в воздухе. Их преимущество в количестве и качестве самолетов над противниками зачастую было подавляющим. В результате они привыкли диктовать свои условия в небе. Это кружило головы, преисполняло самомнением. Они считали себя — и геббельсовская пропаганда тому способствовала — цветом арийской расы, носителями неистребимого тевтонского духа.

На каких-то участках советско-германского фронта в отдельные периоды, особенно в битве под Москвой, затем под Сталинградом люфтваффе утрачивали господство в воздухе. Но это до поры воспринималось как нечто, обусловленное какими-то привходящими моментами (например, «русская зима»), не более чем как случайные эпизоды. Спесь сохранялась у фашистских летчиков и в начале воздушных боев на Кубани. Но по мере того, как под ударами наших истребителей факелами устремлялись к земле их сбитые самолеты, она все быстрее слетала с них: все чаще удирали их истребители из района боя, а бомбардировщики сбрасывали бомбы куда попало. То, что видел теперь Вершинин в исполнении лучших летчиков-истребителей 4-й воздушной армии, преисполняло его чувством глубокой к ним благодарности. Они выстояли в самое трудное время, не растерялись, не спасовали, выдержали тяжелейшие испытания и вот начали бить врага наверняка.

Взять того же Покрышкина. Впервые увидел его Константин Андреевич в строю летчиков 16-го гвардейского истребительного авиаполка, когда в начале лета 1942 года на аэродроме в Славяносербске вручал полку гвардейское знамя. Факты боевой биографии неоспоримо свидетельствовали о его самобытности, незаурядности. Он был одним из немногих ветеранов полка, кто встретил войну в первый ее день и продолжал оставаться в строю, хотя практически не выходил из боев вплоть до отправки полка осенью 1942-го в тыл на переучивание. Что это — счастье, везение? Невольно вспоминались слова Суворова о том, что не следует постоянно кивать на везение, когда-то ведь и умение в расчет брать следует. Вот это умение, постоянный поиск путей к боевому совершенствованию было главным, что выделяло этого отважного среди отважных.

Изо дня в день водил он группы истребителей на сопровождение бомбардировщиков, штурмовиков, летал на разведку, выполнял самые ответственные задания. Периодически ему поручали обучение молодых летчиков, прибывавших на пополнение. К осени 1942 года, когда 16-й гвардейский полк вывели на отдых и переучивание, на боевом счету Покрышкина числилось свыше 350 боевых вылетов и 12 сбитых самолетов противника.

Наблюдая теперь за действиями над Крымской шестерки, ведомой Покрышкиным, Вершинин, видно, вспомнил о нем… Две радиограммы поступило в тот день от командующего ВВС Северо-Кавказского фронта. В первой он объявил благодарность всем летчикам группы Покрышкина. Во второй приказал гвардии майора П. П. Крюкова и гвардии капитана А. И. Покрышкина представить к награждению боевыми орденами.

Что касается письма Бормана, то Вершинин предложил Науменко размножить это письмо, продиктовал распоряжение: разослать его в истребительные авиационные дивизии и обсудить со всеми командирами полков и эскадрилий; организовать выезды командиров авиадивизий на главную радостанцию наведения для ознакомления с опытом руководства истребителями по радио с земли; провести в соединениях летно-тактические конференции с выступлениями на них лучших летчиков воздушной армии; на основе изучения и обобщения всех предложений внедрить затем новые приемы действий в боевую практику истребительной авиации.

Выполняя указания командующего ВВС фронта, Науменко вновь побывал в 16-м гвардейском истребительном полку: в действиях его летчиков наиболее ярко проявлялись новые идеи в тактике ведения воздушного боя.

В тот день наши войска продолжали наступление за овладение Крымской. Противник пытался остановить их бомбовыми ударами с воздуха. 16-й авиаполк получил задачу — прикрыть наступление сухопутных войск, отогнать вражеские бомбардировщики. Командир полка поочередно отправлял к переднему краю четверки и шестерки истребителей. Конечно, желательно было бы действовать большими группами над полем боя, это хорошо понимал Науменко. Однако можно понять и командира полка: укрупнив состав группы, он не сможет обеспечить непрерывное патрулирование над Крымской в течение отведенного ему времени. К сожалению, и командующий воздушной армией не мог уменьшить для полка этот отрезок времени, потому что сил не хватало. Летчики и ведущие групп, естественно, были недовольны тем, что над полем боя они всякий раз оказываются в меньшинстве. Вернувшись с задания, Покрышкин на вопрос Науменко ответил со всей категоричностью:

— Нельзя так воевать, товарищ генерал!

— Чем недоволен, говори!

— А тем, что мы до сих пор пытаемся бить врага растопыренными пальцами. Это же не сорок первый год, товарищ генерал, а сорок третий. У нас позади Сталинград!

— Как же, по-твоему, надо бить?

— Кулаком! Только кулаком и, как говорится, под самую скулу. Разве мы не можем послать на перехват «юнкерсов» большую группу и встретить их еще там, за линией фронта? Что мы как шмели жужжим только над полем боя? И много ли может сделать четверка?

Впрочем, Покрышкин высказал и свои взгляды о действиях четверок, и многое другое, как говорится, наболевшее. Сетования летчиков относительно малочисленности групп наших истребителей, посылаемых в бой, были Науменко понятны, хотя пока что не хватало сил для их укрупнения. Наблюдения Покрышкина и его товарищей за особенностями действий противника, предложения о целесообразной тактике наших истребителей в этих условиях — их конкретные расчеты прямо-таки просились в методическую разработку, которую по указанию Вершинина готовил штаб армии по обобщению опыта борьбы с вражескими бомбардировщиками.

Методическая разработка способов борьбы с вражескими бомбардировщиками, основанная на опыте лучших летчиков, была подготовлена в середине апреля. Ознакомившись с ней, Вершинин предложил сначала обсудить эту работу с летным составом в одной из частей. Такое обсуждение провели в 45-м гвардейском истребительном авиаполку, где новаторами в тактике выступали братья Д. Б. и Б. Б. Глинки, ставшие впоследствии Героями Советского Союза. Предложения летчиков обрадовали Вершинина. Многие летчики полка внесли в разработку так много нового, что Константин Андреевич с удовлетворением подумал: «Вот ведь как масштабно мыслят: и свое — летное, и наше — командирское, учитывают». Выступления летчиков во многом изменили содержание методической разработки. Она стала хорошим пособием для авиаторов.

Многое из того, что говорили летчики и что Вершинин мысленно назвал «нашим — командирским», реализовывалось. В частности, по указанию Вершинина была создана специальная группа истребителей, базировавшаяся на аэродроме в районе Геленджика. Вместе с ВВС Черноморского флота эта группа осуществляла перехват вражеских бомбардировщиков, вылетавших с аэродромов Керченского полуострова. В результате еще до подхода к цели боевой порядок противника нарушался, нередко и с потерями для него. Это значительно облегчало действия наших истребителей на переднем крае, но этого рядовые летчики — участники совещапня, естественно, не знали. Вершинина радовало, что они в своих выступлениях не ограничивались лишь своими обязанностями, а проявляли заботу об общем ходе боевых действий, причем квалифицированно.

На совещании многие высказали мысли, схожие с доводами Бормана. Хотя Вершинин был и сам согласен с этими доводами, он все же решил их специально обсудить на встрече с лучшими истребителями 4-й воздушной армии.

Однако встречу пришлось отложить. Противник предпринял отчаянные усилия, чтобы ликвидировать плацдарм советских войск южнее Новороссийска. Приостановив наше продвижение в районе Крымской, вражеские части 17 апреля в районе Мысхако после мощной артиллерийской и авиационной подготовки перешли в наступление, чтобы уничтожить героический десант 18-й армии, удерживающий Малую землю.

Ранним утром этого дня вражеская артиллерия открыла массированный огонь по переднему краю и ближайшей глубине наших войск. За полтора часа по плацдарму было выпущено свыше десяти тысяч снарядов и мин. В это же время самолеты противника группами по 50–70 машин наносили бомбоштурмовые удары на всю глубину обороны и по всему фронту, стремясь подавить нашу оборону на переднем крае, огневые позиции артиллерии, командные пункты, уничтожить резервы боеприпасов. Вслед за скоростными бомбардировщиками волнами двигались пикирующие, за ними — штурмовики. По свидетельству противника, 17 апреля в налетах на плацдарм Мысхако участвовало более 1070 самолетов, часть из которых делала по нескольку вылетов. Интенсивность действий вражеской авиации над плацдармом не снижалась вплоть до 20 апреля. Это был срок, в который немецко-фашистское командование намечало окончательный разгром Малой земли.

Положение для защитников Малой земли сложилось исключительно тяжелое. Советское Верховное Главнокомандование решило перебросить на Северо-Кавказский фронт три авиационных корпуса из резерва Ставки: 3-й истребительный (командир — генерал Е. Я. Савицкий), 2-й бомбардировочный (командир — генерал В. А. Ушаков), 2-й смешанный (командир — генерал И. Т. Еременко) — и 287-ю истребительную авиационную дивизию (командир — полковник С. П. Данилов).

К 20 апреля из состава этих соединений на Кубань прибыло 300 самолетов (переброска и ввод в бой остальных сил — до 200 самолетов — происходили в конце апреля — начале мая). Вершинин доложил Военному совету фронта о том, что соотношение сил в авиации значительно изменилось в лучшую для нас сторону. Действительно, 17 апреля в налетах на небольшой клочок земли, обороняемый десантниками, участвовали 361 обычный и 401 пикирующий бомбардировщик, 71 штурмовик и 206 истребителей. Этим силам с нашей стороны противопоставили всего лишь 500 самолетов, в том числе 100 бомбардировщиков. А уже 20 апреля в распоряжении командования фронта насчитывалось 900 самолетов.

Боеспособность авпации фронта возросла не только за счет количественного роста самолетного парка. Иным стало его качество. Удельный вес новых типов бомбардировщиков возрос до 65 процентов (раньше только 25–30 процентов). Истребительные авиационные полки, прибывшие на усиление, имели на вооружении прекрасные отечественные самолеты «лавочкины» и «Яковлевы».

Вершинин в эти дни был необычайно возбужден, хотя внешне это и не проявлялось. Наконец создавались условия для осуществления того, что он давно вынашивал в своем сознании и что удавалось делать лишь частично и кратковременно, — для массированного применения авиационных сил.

И Вершинин голову ломал, как лучше использовать значительное количественное и качественное усиление авиации Северо-Кавказского фронта. По его указанию штаб готовил конкретные предложения по постановке боевых задач прибывавшим авиационным соединениям. Сам Вершинин знакомился с их командирами. Об одной из этих встреч мы узнаем из рассказа дважды Героя Советского Союза, маршала авиации Е. А. Савицкого, бывшего в то время командиром 3-го истребительного авиационного корпуса.

Встреча состоялась вечером 17 апреля 1943 года в штабе 4-й воздушной армии.

Вершинин приехал в штаб армии усталый, озабоченный. Но принял Савицкого радостно.

— Ждали! Ох, как мы ждали вас!

Доклад командира корпуса о состоянии его частей и соединений еще более воодушевил Вершинина. В состав корпуса входили две истребительные дивизии и соответствующие службы. Полки этих дивизий в конце 1942 года были переброшены с Дальнего Востока. Там они летали на устаревших самолетах И-16 и И-153 («Чайка»). До прибытия на Кубань летчики дивизии в боях не участвовали. Но они имели высокий уровень подготовки в технике пплотрфоваиия и воздушной стрельбе, что позволило им быстро овладеть истребителями Як-1 и Як-7б. Словом, боевого опыта летчики корпуса еще не имели. Но какова подготовка! Это и обрадовало Вершинина. Выслушав Савицкого, он сразу приступил к делу:

— Начну без обиняков. Время дорого. Положение серьезное. За плацдарм на Мысхако обе стороны дерутся отчаянно, не жалея сил. Представляете, почти три десятка квадратных километров, огромные трудности с подвозом боеприпасов, питания, эвакуацией раненых, а они держатся. И как держатся! Уму непостижимо. Постоянный обстрел из всех калибров артиллерии, беспрерывные бомбежки…

Касаясь соотношения авиационных сил на Северо-Кавказском фронте, Вершинин так обрисовал его Савицкому:

«У немцев, вероятно вам уже доложили, на нашем участке действует около 1200 боевых самолетов. У меня их всего в двух воздушных армиях не более 450. И даже приплюсовывая к ним 70 самолетов Черноморского флота и 60 бомбардировщиков авиации дальнего действия, получаем 580 единиц. Кроме того, летный состав измотан в зимних боях, большие потери, особенно в последние три недели… Дерутся отчаянно… Но слишком неравные силы. Вот почему вас так срочно перебросили сюда. И с ходу, как говорится, в бой…»

Вершинин подробно, по-товарищески напутствовал комкора, заранее настраивая его на поиск наиболее верных путей к победе в сложнейшей ситуации. И сам уже включался в раздумья вместе с ним. Потому предугадал, чем был обеспокоен в те минуты Савицкий.

— Понимаю. Вам нужно хотя бы несколько дней на подготовку, — сказал он в раздумье, — на знакомство с районом боевых действий. Понимаю. Но нет у меня в запасе для вас ни одного дня. Единственное, чем помогу, — дам несколько летчиков из наших частей, опытных ребят. Они помогут.

Вечером того же дня в штаб корпуса Савицкого поступило распоряжение, подписанное начальником штаба 4-й воздушной армии. Из него следовало, что частям корпуса дается на облет района один день, после чего с утра 19 апреля они должны быть готовы к прикрытию десантников на Малой земле. По распоряжению Вершинина к корпусу Савицкого для передачи опыта прикреплялись опытные летчики из 216-й дивизии.

Вечером следующего дня по указанию Вершинина корпусу Савицкого была поставлена боевая задача: одной дивизией сопровождать бомбардировщиков и штурмовиков, второй — патрулировать над Мысхако, не давать фашистам бомбардировать десант.

19 апреля и на земле и в воздухе было чрезвычайно жарко. Над Малой землей стояли столбы пыли и дыма. Воздушные бои непрерывно возникали на всем пространстве. Результаты первого боя, как вспоминал Савицкий, ему и его начальнику штаба не казались удовлетворительными: слишком велики были потери, хотя за каждый потерянный в бою самолет было уничтожено несколько вражеских. Поэтому ввод в бой свежих сил на стороне нашей авиации в момент, когда борьба за господство в воздухе достигла своего апогея и решающим образом влияла на ход боевых действий на земле, оказал большое влияние на развернувшееся грандиозное авиационное сражение над Кубанью.

18 апреля на Северо-Кавказский фронт прибыли представители Ставки ВГК Маршал Советского Союза Г. К. Жуков и маршал авиации А. А. Новиков. К этому времени штаб ВВС фронта завершил разработку плана авиационного наступления. Он еще раньше был одобрен Военным советом фронта и во многом уже начал претворяться в жизнь. Теперь план был утвержден Г. К. Жуковым и А. А. Новиковым. Существенных поправок в него внесено не было. Но по вопросам представителей Ставки ВГК Вершинин понял, что от ВВС фронта и от него, их командующего, ожидается нечто большее, чем обеспечение боевых действий наземных войск. Задача состояла в том, чтобы завоевать господство в воздухе. И то, что план был утвержден без существенных поправок, еще раз убедило Вершинина, что он в своих исканиях стоит на правильном пути.

Суть плана состояла в том, чтобы бить врага не только в воздухе, но и на земле, на его аэродромах, причем так, чтобы удары наращивались, перерастая в массированное наступление всеми силами. А сил прибавилось намного.

20 апреля стало переломным днем в сражении на Малой земле. Спустя два дня наступательные действия немецко-фашистских войск заметно ослабели, их авиация, понесшая серьезные потери, резко снизила активность. Если 17 апреля в районе боевых действий отмечалось до 1248 самолето-пролетов противника и он обрушивался на десантников группами по 30–60 бомбардировщиков под сильным прикрытием своих истребителей, то уже 21–22 апреля количество самолето-пролетов уменьшилось вдвое, причем в эти последние два дня наши летчики сбили еще 45 фашистских самолетов. Высокую оценку действиям руководимых Вершининым ВВС дал Военный совет фронта: «В течение трех дней над участком десантной группы происходили непрерывные воздушные бои, в результате которых авиация противника, понеся исключительно большие потери, вынуждена была уйти с поля боя. Господство в воздухе перешло в наши руки. Этим определилась и дальнейшая наземная обстановка».

Успешно наносили удары наши бомбардировщики по аэродромам противника. В связи с сильным противодействием вражеских истребителей эти удары осуществлялись только по ночам. Наиболее эффективно осуществляли налеты по крупным аэродромам в Сарабузе и Саках в Крыму летчики авиации дальнего действия, уничтожившие и повредившие свыше сотни бомбардировщиков противника.

Как ни напряженна была обстановка, Вершинин все же нашел время для проведения ранее намеченной встречи с летчиками-истребителями. На нее были приглашены лучшие мастера воздушного боя из разных полков, в том числе П. П. Крюков, А. И. Покрышкин, Д. Б. Глинка, В. Г. Семенишин. Прибыли они на аэродром вблизи Краснодара прямо на своих боевых самолетах. Прежде всего их пригласили в столовую к нарядно сервированному столу, накормили вкусным завтраком. Как вспоминает в своих мемуарах Покрышкин, «на столе присутствовал и полный чайник с красным вином, а Глинка с нарочитой подозрительностью оглядывался вокруг и спрашивал товарищей:

— Никто не засекает, сколько мы пьем?

— Да вроде бы нет.

— Тогда давайте еще нальем.

У нас был настоящий праздник: на столе вино, закуска. Полетов сегодня нет и не предвидится, начальство словно забыло о нас».

А начальство решило дать отдохнуть летчикам, пообщаться в дружеской обстановке. Вскоре состоялась деловая часть встречи с командующим ВВС Северо-Кавказского фронта. Вот как об этом рассказал А. И. Покрышкин:

— Давайте, товарищи, посоветуемся, — просто начал Вершинин, — как нам лучше бить врага в воздухе.

Генерал подробно обрисовал обстановку на фронте, охарактеризовал наши и немецкие воздушные силы, а затем остановился на наиболее важных проблемах боевого применения бомбардировочной, штурмовой и истребительной авиации. «Самая неотложная задача, которую нам предстоит решить, — говорил он, — это завоевание здесь, на Кубани, подавляющего господства в воздухе. Мы должны стать полными хозяевами неба».

Здесь, в штабе, я узнал, например, что бомбардировщики и штурмовики станут действовать теперь массированно. Это дает им возможность успешно строить самооборону, и нам не придется опекать их так, как раньше. Располагая достаточным количеством истребителей, натш командование будет в состоянии не только посылать на сопровождение крупные силы истребителей, но и постоянно держать определенное количество самолетов над передним краем, а также организовывать перехват вражеских бомбардировщиков на подходе к линии фронта.

— Раньше нам противник навязывал свою волю, — подчеркнул генерал, — а сейчас он приспосаблпвается к нашей тактике. Разве от хорошей жизни «юнкерсы» теперь все чаще сбрасывают бомбы, не доходя до цели и куда попало? Нет! Просто вместе с численным преимуществом враг все больше теряет и веру в свои силы. Наша задача — целиком захватить инициативу в свои руки.

Я едва сдержался, чтобы не сказать: «Правильно!» А когда генерал начал говорил о значении мастерства для достижения успеха в воздушном бою, мне захотелось выступить на этом совещании, поделиться своими мыслями о тактике, сказать о том, что волнует нас, истребителей.

После меня выступили другие товарищи. Генерал Вершинин внимательно выслушал всех и даже сделал какие-то записи в своем блокноте».

Так и учились они на войне друг у друга: летчики-командиры у своего командующего, командующий у них. Учились постоянно, непрерывно, взаимно обогащая друг друга.

Сам Вершинин постоянно был в творческом поиске. Он смело ломал устаревшее. Именно в небе Кубани стараниями Вершинина и его штаба стал энергично вытесняться, как его окрестили, «строй-рой» — сомкнутый боевой порядок, основанный на «локтевой» связи. Вместо него вводился новый боевой порядок — свободно маневрирующие пары в рамках пространства, которое занимает подразделение. Вершинин требовал от командиров истребительных авиационных полков и дивизий предоставлять максимум инициативы паре, находившейся в боевом порядке группы, широко использовать свободные полеты, смелее воспитывать в каждой части асов и предоставлять им самостоятельность в выборе целей и методов атак.

Запретить старое — лишь одна половина дела. Главное — убедить людей, что это сделано правильно, что когда-то привычное уже изжило себя, а пришедшее ему на смену имеет широкие перспективы.

Вершинин понимал, что некоторым командирам нелегко перестроиться, им нужно приложить немалые волевые усилия. Без убежденности, что так нужно, тут никак не обойтись. И потому он строго требовал, чтобы командиры авиаполков и дивизий в обязательном порядке лично выезжали в наземные войска для наблюдения за действиями своей авиации над полем боя.

Это требование, как правильно рассчитывал Вершинин, должно положить конец раздумьям «ехать — не ехать», ссылкам на нехватку времени — его у командиров всегда в обрез. Но Константин Андреевич хотел, чтобы каждый командир лично и не однажды понаблюдал за воздушными боями, проанализировал действия летчиков, сам бы понял, чего лишается тот, кто по старинке крутит в воздушном бою «карусель» и продолжает цепляться за «строй-рой».

— Пусть сами посмотрят. Пусть сами оценят, — говорил он работникам штаба, — тогда придет убежденность. Тогда они смогут душой воспринять новое, внедрять и распространять его в своих подразделениях и частях.

Расчет Вершинина оправдывался. В короткий срок весь летный состав включился в освоение новой тактики боевого применения скоростных истребителей. Конечно, как и во всяком новом деле, не обходилось без ошибок, особенно после того, как к управлению действиями истребителей с радиостанций наведения стали привлекать более широкий круг командиров.

Иногда право руководить, управлять с земли предоставлялось чуть ли не всем офицерам, выезжавшим на передний край, чтобы наблюдать за действиями своей авиации. А в этом деле тоже нужны были определенные навыки, очень конкретные и точные команды. Непродуманные ориентировки взвинчивали нервы находившимся в воздухе летчикам и, естественно, уже не способствовали, а мешали выполнению боевых задач. К примеру, появлялась в поле зрения командира пара «мессершмиттов», он, не замедлив, оповещал по радио: «В воздухе «мессы»!» Но где они, сколько их, кто из наших истребителей конкретно должен был изготовиться, обнаружить их и атаковать — об этом ни слова. Вот и начинали все находившиеся в воздухе летчики искать этих «мессов», менять курс и высоту…

Эти и другие недостатки были «болезнью роста». В процессе боевой практики они преодолевались. В частности, был установлен более четкий и строгий порядок управления самолетами по радио с земли.

24 апреля Вершинин прибыл в штаб корпуса Савицкого. Командир корпуса находился в это время в воздухе: в районе Крымской в паре со своим ведомым майором А. И. Новиковым провел воздушный бой против двух «мессершмиттов», сбив одного из них и обратив в бегство другого. Когда Савицкий приземлился, Вершинин поджидал его на самолетной стоянке. В ответ на доклад Савицкого о его боевом вылете и его результатах. Вершинин ничего не сказал и сразу перешел к делу, которое должен был решать именно с командиром корпуса, но говорил строже обычного, и это озадачило Савицкого. Вершинин оценил сложившуюся на данный момент обстановку, сформулировал вытекающие из нее боевые задачи авиакорпусу. Затем Константин Андреевич перешел к разбору действий летчиков-истребителей. Накануне он находился на ВПУ в районе Абинской и наблюдал около двух десятков воздушных боев летчиков 265-й дивизии. Дрались они смело, напористо, но без учета обстановки в воздухе. Несмотря на хорошую личную подготовку, в группе бой они вести еще но научились, часто теряли друг друга, плохо использовали радио.

— Необходимо обратить самое серьезное внимание на боевое сколачивание пар и звеньев, — говорил Вершинин. — Нужно чаще вылетать парами и звеньями, реже — эскадрильями. Пусть пары в воздухе взаимодействуют между собой, но не обязательно им находиться в едином боевом порядке. Нужно располагаться поэшелонно с разницей в высоте в 500—1000 метров. Решительно потребуйте от своих летчиков, чтобы они перестали возвращаться на аэродром по одному. Пара в воздухе не должна быть делимой ни при каких обстоятельствах!

Заключая беседу, Вершинин сказал:

— И вот на что обратите внимание — отказ радио нужно расценивать как отказ мотора или оружия. И попробуйте как-нибудь провести конференцию летчиков. Она принесет им большую пользу, поможет разобраться во многих новых для них тактических вопросах.

Савицкий, как он отмечал в своих мемуарах, надолго запомнил встречу с командующим. Еще, вероятно, и потому, что хотя и не услышал в тот раз нарекания от Вершинина, но по его настроению, строгому тону понял, что он недоволен, и понял, чем именно. «Я угадывал, — вспоминает Савицкий, — что он не одобряет моих боевых вылетов, хотя открыто мне об этом и не говорит. Я понимал, что мне, как командиру корпуса, следовало чаще находиться на своем командном пункте, анализировать обстановку, более целеустремленно ставить задачи полкам».

Воздушное сражение над Кубанью нарастало. В отдельные дни проводилось до 50 групповых воздушных боев с участием по 30–50 самолетов с каждой стороны. Советская авиация неуклонно усиливала свою активность.

Сказывалась и новая тактика действий истребителей: потери противника резко возросли, а наши снизились. Массированные ночные бомбардировки вражеских аэродромов все больше ослабляли возможности бомбардировочной и штурмовой авиации противника. Достигнутое вначале в боях над Мысхако превосходство советской авиации расширилось территориально, охватывая теперь всю полосу наступлепия Северо-Кавказского фронта, становилось все более прочным. Наконец наступило время, когда Вершинин удовлетворенно сказал Науменко:

— Теперь это уже необратимое дело. Господство в воздухе достигнуто окончательно и бесповоротно. И добились мы этого не так, как в свое время противник, не численным превосходством, а прежде всего искусством применения авиации, мастерством летчиков.

И уже с шутливой ноткой в голосе Константин Андреевич спросил:

— Не зазнаемся, а?

И сам ответил:

— Не для того воюем. Да и воевать еще долго. После того как наступление противника в районе Мысхако было сорвано, в структуре ВВС Северо-Кавказского фронта произошли изменения. Управление 5-й воздушной армии, передав две истребительных и одну дивизию ночных бомбардировщиков, отбыло па Курск. Необходимость в существовании штаба ВВС отпала. Вершинин вновь, теперь до конца войны, вступил в командование 4-й воздушной армией.

В качестве командующего этой армией он узаконил своим приказом то, что было проверено и продолжало подтверждаться боевой практикой: запретил сомкнутый боевой порядок («строй-рой») и ввел новый, основанный на свободном маневрировании пар истребителей в заданном подразделению пространстве. Приказ содержал теперь уже в качестве обязательных правил все новое, что было достигнуто в процессе освоения и применения нового боевого порядка действий истребительной авиации в боях на Кубани.

Поучительный опыт этих боев становился общим достоянием Советских Военно-Воздушных Сил. 11 мая 1943 года, день спустя после завершения ожесточенных боев в районе станицы Крымской, состоялось совещание командиров авиационных корпусов и дивизий 4-й воздушной армии. Выступивший на нем представитель Ставки ВГК командующий ВВС Красной Армии маршал авиации Л. А. Новиков подвел итоги боевых действий за апрель — первую декаду мая.

Он отметил, что к концу апреля наши летчики завоевали господство в воздухе на Кубани, о чем наглядно свидетельствовало резкое снижение активности авиации противника. За период нашего наступления на станицу Крымская, с 29 апреля по 10 мая, 4-я воздушная армия, ВВС Черноморского флога и авиация дальнего действия произвели около 10 тысяч самолето-вылетов, почти половину из них — для ударов по войскам и технике противника на иоле боя. Впервые было спланировано и успешно осуществлено авиационное наступление в больших масштабах как новая форма оперативного применения авиации в наступательной операции сухопутных войск. За это время было уничтожено свыше трети всей первоначальной авиационной группировки противника.

На опыте воздушного сражения на Кубани, маршал авиации А. А. Новиков дал указания но вопросам управления всей истребительной авиацией над полем боя. Материалы совещания, быстро оформленные штабом 4-й воздушной армии, стали основой подготовленного затем штабом ВВС Красной Армии специального Информационного сборника. Он был разослан во все воздушные армии, в авиационные соединения и части.

Но никто, в том числе и Вершинин, не мог тогда сразу определить в полном объеме значение воздушного сражения на Кубани. А оно было грандиозным. Всего со второй половины апреля до начала июня 1943 года противник потерял здесь свыше 1100 самолетов, из которых 800 были сбиты в воздухе. И лишь после войны, исследуя ее опыт в целом, военные историки определили, что воздушное сражение на Кубани положило начало стратегическому господству советской авиации в воздухе на всем советско-германском фронте. Этот чрезвычайно важный итог во многом был достигнут в результате огромной, разносторонней деятельности Константина Андреевича Вершинина, явился ярким выражением его дарования как выдающегося организатора крупномасштабного применения авиационных сил.

Кубанской весной 1943 года в пору зрелости совершенства вступило боевое мастерство лучших воздушных бойцов 4-й воздушной армии — А. И. Покрышкина, братьев Д. Б. и Б. Б. Глинка, П. П. Крюкова, Г. А. Речкалова, В. Г. Семенишина, Ф. И. Фадеева. И не случайно, что все они были удостоены высокого звания Героя Советского Союза одним Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 мая 1943 года (старшему из братьев — Д. Б. Глинке — это звание было присвоено на месяц раньше — 21 апреля). Спустя три месяца, 24 августа, А. И. Покрышкин и Д. Б. Глинка стали дважды Героями Советского Союза.

Вершинин постоянно следил за ростом каждого из своих питомцев. День ото дня все сильнее и неотразимее становились их удары по врагу. Они выступали подлинными новаторами в тактике воздушного боя, убедительна и наглядно демонстрировали виртуозное мастерство владения вверенным боевым оружием, точный расчет, непревзойденное мужество и отвагу. Их имена стали известны всей стране. А в стане врага одно только упоминание их позывных по радио вызывало переполох. В разгар боев за Крымскую в конце апреля Константин Андреевич, почти безотрывно находившийся на пункте наведения, имел возможность убедиться, с какой тревогой звучали в эфире голоса вражеских авиационных начальников. Среди хаоса выкриков, вопросов, приказаний радист нашего КП, хорошо владевший немецким языком, улавливал и докладывал услышанное. Угрозы и проклятия в адрес «Тигра», «Саши» (Покрышкина), «ДБ» и «ББ» (братьев Глинка) и других летчиков сыпались непрерывно. Какой-то фашистский генерал истерически требовал забросать бомбами «проклятого «Тигра», блокировать и заставить приземлиться на аэродром, занимаемый немцами, «воздушного разбойника «Сашу».

«Так вот вы как теперь всполошились», — с удовлетворением думал Вершинин, с теплотой вспоминая хмурого, неулыбчивого Покрышкина, позывной которого «13» и число «13» на фюзеляже его боевого истребителя действовали на фашистских летчиков как неотвратимый рок судьбы. Думал о других боевых летчиках своей армии, прочно входивших в блистательное созвездие советских асов.

И еще он вспоминал в эти минуты первые дни своего пребывания на фронте. Именно тогда услышал он о том, как его предшественник на посту командующего ВВС Южного фронта генерал П. С. Шелухин решил в какой-то мере компенсировать малочисленность нашей авиации использованием в качестве дневных бомбардировщиков самолеты Р-5 Мелитопольского авиационного училища и что из этого вышло.

Во второй половине августа 1941 года весь состав училища эвакуировался в глубокий тыл страны, за Волгу. До сотни самолетов устаревших типов, на которых отрабатывали учебные упражнения курсанты училища, были оставлены для выполнения боевых заданий. Экипажи укомплектовали из инструкторского состава училища и недавних его выпускников. Первые из них были в подавляющем своем большинстве прекрасными пилотами, вторые, как штурманы, на память знали район полетов и все его характерные ориентиры в радиусе ста километров от своего аэродрома, умели вести прицельное бомбометание. Все это очень пригодилось. Р-5 успешно бомбили противника, который пытался наводить переправы через Днепр, рассеивали колонны его войск, привозили ценные разведданные.

Летали они на задание преимущественно группами по 10–12 самолетов. Потери, вполне понятно, несли значительные, хоть и прикрывали их истребители И-16. Но при явном своем преимуществе вражеские летчики предпочитали нападать из-за угла. Их излюбленным приемом стала атака наших тихоходных самолетов после того, как те, возвратившись с задания, вставали в круг над своим аэродромом для захода на посадку. И без того фактически безоружный самолет становился совершенно беспомощной мишенью, когда планировал на посадку. Вершинин много летал на Р-5. Видно, поэтому до боли осязаемо и зримо вставала перед его глазами картина: почти полностью потерявший скорость самолет метрах в тридцати от земли с первой очереди вспыхивает факелом. О том, чтобы воспользоваться парашютом на такой высоте, не может быть и речи. Экипаж обречен. А под ним проносится «мессерншитт», в кабине которого ухмыляющаяся физиономия фашистского летчика. Он мог даже издевательски жестикулировать, так как совершенно точно знал, что ему самому ничто не грозит…

«Нет, это вы разбойники и бандиты, — думал он, с удовлетворением слушая истерический визг в эфире. — А страшитесь вы наступающего возмездия, которое неотвратимо!»

…В течение лета 1943 года руководимая Вершининым 4-я воздушная армия активно участвовала в боях, в результате которых противник, понеся тяжелый урон, вынужден был оставить Таманский полуостров. Началась совершенно своеобразная по своему характеру подготовка к операции по высадке десанта в Крыму; 4-й воздушной армии предстояло взаимодействовать с моряками. Вопросы организации взаимодействия авиации с морскими десантами стали центральными в работе командующего и его штаба осенью 1943 года и зимой 1944 года.

Весной 1944 года началось изгнание фашистских войск из Крыма. Эти бои в деятельности Вершинина характерны тем, что основное внимание уделялось организации боевых действий авиации при преследовании немецко-фашистских войск, отходивших с Керченского полуострова. В этот период в передовых отрядах наступающих войск постоянно находились авиационные командиры, осуществлявшие наведение штурмовиков и истребителей на наземные цели. Участием в штурме Севастополя закончился большой этап боевого пути 4-й воздушной армии в ходе Великой Отечественной войны.

Военный совет Приморской армии в специальном приказе дал высокую оценку ее боевой деятельности. «В напряженных боях по освобождению Северного Кавказа, Кубани, Таманского полуострова и Крыма войсками Северо-Кавказского фронта и в дальнейшем Отдельной Приморской армии на протяжении 1943-го и по март 1944 года, — отмечалось в приказе, — 4-й воздушная армия под командованием генерал-полковника авиации Вершинина энергичным и четким развертыванием своих сил и воздушных средств, сосредоточивая их на решающих участках проводимых операций, наносила наземному и воздушному противнику большие потери в живой силе и технике, тем самым способствуя наземным войскам фронта и армии в выполнении поставленных перед ними задач и держала почти на всех участках фронта свое превосходство над противником в воздухе».

Это была высокая и заслуженная оценка.

Дальнейшая боевая работа 4-й воздушной армии и ее командующего протекала в составе 2-го Белорусского франта. В ходе Белорусской стратегической наступательной операции летчики 4-й воздушной армии с 23 июня но 3 июля, когда нашими войсками был освобожден Минск, произвели болез 8 тысяч самолето-вылетов. Они разрушали оборонительные сооружения противника, уничтожали его артиллерию и танки, срывали маневр резервами. Оборона врага рухнула под могучими ударами советских войск. Повсюду по дорогам и лесам Белоруссии двигались колонны отступающих войск противника. О них докладывали летчики, возвращавшиеся после выполнения заданий. Однако в 4-й воздушной армии в этот период было мало штурмовиков и совершенно не было дневных бомбардировщиков.

Понимая, как важно ударами с воздуха нанести поражение врагу, генерал Вершинин послал командующему ВВС Главному маршалу авиации Новикову телеграмму, в которой писал: «…Авиация 4-й воздушной армии используется для непосредственной помощи войскам. Все идет нормально. Войска и Военный совет довольны. Но, товарищ Главный маршал, душа болит, — немцы удирают сплошными колоннами, создаются пробки и скопления, а как следует бить нечем. Если можно, прошу от Руденко и Хрюкина использовать часть сил для уничтожения этих колонн».

Реакция на телеграмму была немедленной. Командующий 16-й воздушной армией Л. И. Руденко получил от Новикова задачу уничтожать колонны немецко-фашистских войск в районе Березина силами бомбардировочной авиации. Непрерывные удары по врагу в этом районе наносили также штурмовые дивизии и 4-й воздушной армии. Итог каждого налета штурмовиков — буквально горы разбитой вражеской техники на дорогах и в кюветах. Бывший командующий 4-й немецко-фашистской армией Курт Типпельскирх вспоминал о паническом отступлении своих войск через Березину: «Непрерывные налеты авиации противника причиняли тяжелые потери… а также вызывали бесконечные заторы среди отступавших колонн. Русские штурмовики то и дело разрушали мосты у Березины, после чего на восточном берегу всякий раз образовывались огромные скопления машин…»

Старая Смоленская дорога и Березина во второй раз стали ареной сокрушающего разгрома иноземных захватчиков.

19 августа 1944 года генерал-полковнику авиации К. А. Вершинину за умелое руководство авиацией в боях против немецко-фашистских захватчиков и проявленные при этом мужество и героизм было присвоено звание Героя Советского Союза. В тот жe день Указом Президиума Верховного Совета СССР одному из славных советских асов, А. И. Покрышкину, первому в стране, было присвоено звание трижды Героя Советского Союза. Это было очень приятное совпадение. Правда, ни самого Покрышкина, ни бывшей 216-й авиадивизии, преобразованной 17 июня 1943 года в 9-ю гвардейскую истребительную авиационную дивизию, уже не было в составе 4-й воздушной армии, Но и дивизия эта, и Покрышкин, теперь уже ее командир, навсегда и по праву оставались питомцами 4-й воздушной армии, носителями ее традиций.

В течение августа — сентября 1944 года войска 2-го Белорусского фронта и 4-я воздушная армия готовились к решающим боям. Перед ними была Восточная Пруссия — логово фашистского зверя, цитадель прусского милитаризма. И когда началась Восточно-Прусская операция, то по плану, разработанному под руководством Вершинина, 4-я воздушная армия осуществила широкое массированное наступление. Действия армии велись в исключительно неблагоприятных метеорологических условиях. Однако все задачи по оказанию помощи сухопутным силам она выполнила в полном соответствии с указаниями командования фронта. Столь же успешно действовала 4-я воздушная армия и в ходе Восточно-Померанской операции в январе 1945 года.

Завершающей операцией, в которой 4-я воздушная армия под командованием К. А. Вершинина принимала участие в годы Великой Отечественной войны, была Берлинская. При активной поддержке авиации войска 2-го Белорусского фронта форсировали реку Одер южнее Штеттина и разгромили здесь крупную группировку немецко-фашистских войск, обеспечив тем самым с севера наступление 1-го Белорусского фронта на Берлин.

Ратные дела армии — лучшая аттестация ее командующего. За годы Великой Отечественной войны 4-я воздушная армия произвела свыше 300 тысяч самолето-вылетов. За боевые подвиги 277 ее летчиков и штурманов стали Героями Советского Союза, шести лучшим из лучших это высокое звание было присвоено дважды. 17 ее частей и соединений за боевые отличия были преобразованы в гвардейские, 76 награждены орденами, 46 присвоены почетные наименования Новороссийских, Кубанских, Таманских Керченских, Феодосийских, Волковыс-ских, Белостокских, Гродненских, Млавских, Танненбергскиx, Эльбингских, Гданьских, Гдыньских, Померанских.

Да, во всем этом велика заслуга Константина Андреевича Вершинина. Но как в полном объеме определить 10 новое, что было внедрено по его инициативе или при его деятельной поддержке в боевую практику советских ВВС в годы Великой Отечественной войны! А это и новая тактика действий истребительной авиации, и организация крупномасштабных авиационных операций, являвшихся для своего времени выдающимися образцами военного искусства, и многое другое,

В послевоенные годы К. А. Вершинин занимал высокие и ответственные посты в Советских Вооруженных Силах. В 1946 году он был назначен главнокомандующим Военно-Воздушных Сил, заместителем министра обороны СССР. В это время начался чрезвычайно важный период в дальнейшем развитии Советских Военно-Воздушных Сил — период перевооружения их реактивной техникой. Здесь с новой силой проявились организаторские способности Константина Андреевича, его глубокие знания авиации, творческий подход к новому делу. По инициативе маршала авиации Вершинина осенью того же года был создан первый специальный учебный центр для обучения летного состава на реактивных самолетах. И уже в августе 1947 года под его руководством на воздушном параде в Тушине советские летчики, ведомые дважды Героем Советского Союза Е. H. Савицким, впервые продемонстрировали групповой высший пилотаж на реактивных самолетах.

Принципиально новым делом в послевоенные годы явилась организация противовоздушной обороны — на вооружение ее поступила совершенно отличная от прошлой боевая техника. С 1949 года Вершинин командовал войсками Бакинского округа ПВО, затем войсками ПВО страны. Он многое сделал для перевооружения этих войск новой техникой, в том числе ракетной, для овладения ею личным составом.

В январе 1957 года К. А. Вершинин был вновь назначен главкомом ВВС и заместителем министра обороны, в 1959 году удостоен высшего для авиационных военачальников звания — Главный маршал авиации. Под руководством Константина Андреевича была развернута широкая работа: изыскивались и совершенствовались новые формы и способы тактического и оперативного применения авиации, прежде всего реактивной.

Родина высоко оценила вклад Константина Андреевича Вершинина в ратные дела советской авиации в годы Великой Отечественной войны, в послевоенное строительство и совершенствование наших Военно-Воздушных Сил. Удостоенный звания Героя Советского Союза, он был награжден шестью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, тремя орденами Суворова I степени, орденами Суворова II степени и Отечественной войны I степени, многими медалями, а также орденами других государств.

С марта 1969 года Константин Андреевич стал генеральным инспектором группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. Несмотря на резкое ухудшение состояния здоровья, он наряду со служебными обязанностями много работал над обобщением опыта боевого применения авиации в годы Великой Отечественной войны. Написал он и свои воспоминания «Четвертая воздушная». Они учат военных летчиков мужеству, сметке, преданности социалистической Отчизне.

30 декабря 1973 года Константин Андреевич Вершинин ушел из жизни. Но сделанное им навсегда осталось в памяти народной. В своих воспоминаниях К. А. Вершинин писал: «Такова сложившаяся у нас традиция: старшее поколение передает опыт молодым». Он был верным носителем этой традиции. Говоря о людях своего поколения, Константин Андреевич отмечал: «Удивительно настойчивыми, выносливыми и упорными были авиаторы — дети рабочих и крестьян, строившие первое в мире социалистическое государство». Эти очень верные, меткие слова целиком и полностью относятся к нему, крестьянскому сыну, который стал видным советским военным деятелем, Главным маршалом авиации, всего себя отдавшим служению Родине.


Полковник

А. Киселев

Полководцы и военачальники Великой Отечественной 3
Полководцы и военачальники Великой Отечественной 3
Полководцы и военачальники Великой Отечественной 3
Полководцы и военачальники Великой Отечественной 3


*  * * | Полководцы и военачальники Великой Отечественной 3 | Адмирал Владимир ТРИБУЦ