home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement
































Эхнатон – милитарист или пацифист?

Современная художественная литература представляет Эхнатона исключительно как пацифиста, как противника насилия, как нежное и слабое существо, жаждущее любой ценой избежать войны. Египтологи пытались напомнить читающей публике, что до нас дошли изображения Эхнатона в традиционной позе фараона, поражающего врага. Эта тема не была исключена из амарнской иконографии. Известно даже изображение, на котором руки-лучи Атона протягивают царю изогнутый меч и палицу для свершения ритуала убийства врага. Более того, на многих рельефах мы видим египетских солдат, сохранились и изображения военнопленных.[109]

Вероятно, двенадцатым годом правления следует датировать военную акцию фараона в Нубии. Стелы из Бухена и Амады доказывают, что египетское войско было послано в некий район, где находились золотые прииски, и там жестоко подавило мятеж местных племен.[110] Правда, в данном случае речь идет скорее не о войне, а о полицейской операции. Нубия в эпоху Нового царства была настоящей колонией Египта и подчинялась его законам. Фараон не мог допустить в этой провинции никаких беспорядков. В Нубии жило много египтян, функционировали египетские храмы, в частности святилище Атона. Нубийцы служили в египетской армии. Дети нубийских племенных вождей получали образование в Египте.


Нефертити и Эхнатон

Хоремхеб со своей супругой Мутнеджмет на троне. Стела позади этой двойной гранитной статуи повествует о восшествии Хоремхеба на престол. Крылатый сфинкс, изображенный на боковой стороне трона, представляет богиню Тефнут, охраняющую имя царицы. Египетский музей в Турине.


Эхнатон не был ни пацифистом-мечтателем, ни поборником войны любой ценой. Он довольствовался тем, что пытался продолжать внешнюю политику, начатую Аменхотепом III и Тийей: укрепление мира, основанного на договорах с иностранными державами. На юге, в Нубии, египетской армии и полиции иногда приходилось вмешиваться в ход событий, чтобы восстановить порядок, который оказался под угрозой. Однако уже многие годы в этом египтианизированном регионе не происходило ничего серьезного.

Напротив, на северо-востоке, в азиатских странах, частично находившихся под египетским контролем, обстановка радикально изменилась. Благодаря случайной археологической находке в нашем распоряжении оказались документы, позволяющие восстановить картину событий той эпохи.

В1887 году в руинах эль-Амарны обнаружили около трехсот пятидесяти табличек из высушенной на солнце глины. На табличках были записаны клинописные тексты, которые сразу же заинтриговали ученых. Поначалу находка показалась слишком удачной, чтобы в нее можно было поверить, и таблички сочли фальшивками. Однако после более тщательного исследования стало понятно, что документы были подлинными и представляли собой дипломатическую переписку между царем Египта и многими правителями иноземных стран.

Увы, раскопки велись нелегально! Обстоятельства открытия так и остались неясными. Сколько всего табличек было обнаружено изначально? Уточнить это не представляется возможным. К сожалению, антиквары и частные коллекционеры быстро заинтересовались этими скромными памятниками, которые имели, конечно же, определенную продажную стоимость. В настоящий момент известно триста восемьдесят две таблички. Тексты написаны на аккадском языке, который в ту эпоху часто использовался в переписке между правителями разных государств.

Ученые долго думали, что эти таблички представляли собой оригинальные архивные материалы, которые амарнский «министр иностранных дел» тщательно классифицировал и хранил; однако в действительности дело обстояло несколько иначе.

Царь Египта общался с иноземными правителями через посредство посланцев, чья функция считалась весьма важной. Эти посланцы доставляли по назначению письма фараона и привозили ему ответы или новую информацию.

Фараон, разумеется, владел грамотой и был достаточно образован; каждое утро он получал от своих советников информацию о внутреннем и внешнем положении. Послания иноземных правителей ему зачитывали вслух, чтобы он был в курсе дела; писцы переводили клинописные письма на египетский язык и делали одну или несколько копий на папирусе. Эти иероглифические копии и составляли настоящий архив; их классифицировали в соответствии со строгими требованиями египетской административной системы. Что же касается глиняных табличек, то они превращались в ненужный «мусор», и от них в конце концов избавлялись.

Оригинальные египетские архивы города Атона, возможно, подверглись уничтожению; напротив, часть табличек сохранилась до нашего времени в руинах города – именно потому, что, с точки зрения египетских государственных чиновников, они уже не представляли никакого интереса. Эти живые документы, бесспорно, исключительные по своему характеру, позволяют нам проникнуть в самое средоточие дипломатии того неспокойного периода и лучше понять события, которые погубили дело Эхнатона. Правда, мы владеем лишь малой частью этой официальной корреспонденции, а потому должны пользоваться ею с осторожностью. И все же таблички из эль-Амарны приподнимают покров тайны над той драмой, что завязывалась на протяжении правления Эхнатона.

Работы А. Альтмана показали: политическая стабильность египетских «протекторатов», таких как Библ или Амурру, была нарушена вскоре после азиатских походов Тутмоса IV. Процесс деградации, угрожающий безопасности Египта, начался задолго до правления Эхнатона.

Хеттский царь Суппилулиума резко нарушил равновесие сил на международной арене древнего Ближнего Востока, где все еще доминировал Египет. До его воцарения военное преобладание империи фараонов на Ближнем Востоке мало кто решался оспаривать. Однако Суппилулиума был человеком амбициозным, и хотел превратить свою страну в великую державу. Он начал с того, что подчинил беспокоившие его племена внутри собственных границ, прекратил междоусобные раздоры и тем самым положил конец серьезному нестроению, которое угрожало его власти в стране. Восстановив порядок, он успокоил провинции и собрал войска, которые обеспечил превосходным командным составом.

Сиро-Палестина, находившаяся под египетским контролем, была разделена на три провинции, во главе которых стояли наместники. Первый из них имел резиденцию в Газе и отвечал за Ханаан, то есть Палестину и часть финикийского побережья до Бейрута. Второй жил в Симире и надзирал за страной Амурру, которая простиралась от Библа до Угарита (не захватывая последний) и реки Оронт. Третий жил в Кумиди. В это ведение была отдана провинция Упе, включавшая город Кадеш, южную Сирию, часть северной Палестины и Дамаск.

Азиатские державы поддерживали контакт с Египтом через посредство посланников и послов, которые имели при себе сопроводительные документы, обеспечивавшие им свободный проезд. Процитируем для примера один документ подобного рода, которым пользовался чрезвычайный посол царя Митанни:

Царям Ханаана, слугам моего брата, фараона. Так говорит владыка Митанни. Настоящим письмом (подтверждаю, что) я отправляю моего посланца по срочному и особо важному делу к фараону, моему брату. Никто не должен задерживать его. Обеспечьте ему свободный проезд в Египет и препроводите его к коменданту египетской крепости. Пусть он отправляется в путь немедленно; что же касается подарков, то он никому ничего не должен.

Взаимоотношения с Ассирией хотя и не были слишком тесными, но основывались на взаимной вежливости.

Если ты питаешь благие и дружеские намерения, – пишет царь Ассирии фараону, – то пошли мне много золота. Мой дом – твой дом. Напиши мне, и для тебя (тоже) найдут то, в чем ты нуждаешься. Мы – очень далекие друг от друга страны. Разве правильно, что наши посланцы постоянно находятся в пути ради таких (скромных) результатов?

Тушратта, царь богатой страны Митанни и вассал Египта, тоже желал мира. Аменхотеп не умер, – пишет он Эхнатону, – если ты, его великий сын, рожденный его великой супругой Тийей, держишь бразды власти на месте его. Каждый царь стремился сохранить расположение фараона, при этом максимально соблюдая собственные интересы.

В прежние времена, – обращается царь Митанни к фараону, демонстрируя полное отсутствие памяти о жестоких конфликтах недавнего прошлого, – твои предки всегда поддерживали дружбу с моими предками. Ныне же, что касается нашей с тобой постоянной и взаимной дружбы, то ты сделал ее в десять раз более великой по сравнению с тем, что было при моем отце.

Тем не менее, некий серьезный дипломатический инцидент вызвал недовольство Тушратты, и тот направил в Египет двух посланцев, Пирисси и Тулубри, с очень маленьким эскортом. И теперь, – жалуется царь Митанни, – мой брат не дозволяет им уехать и содержит их под очень строгим надзором. Кто такие мои послы? Они ведь не птицы, разве они улетят? Чем так не угодили моему брату мои послы? Почему ни один из них не может даже навестить другого?

Мы не знаем, чем закончилось это неприятное происшествие. Ясно одно: отношения между Митанни и Египтом начали портиться, как доказывает следующий отрывок из письма Тушратты фараону: Те блага, которые мой брат прежде мне посылал, мой брат их сильно сократил. Поэтому я недоволен… Я стал очень враждебен.

Хеттский царь был искушен в интригах. Его письмо, направленное Эхнатону после смерти Аменхотепа III, ничем не выдает воинственные намерения автора: Послания, которыми я обменивался с твоим отцом, – заявляет Суппилулиума, – и просьбы, с которыми я к нему обращался, – все это должно продолжаться и между нами. Смотри, царь, чего бы ни попросил у меня твой отец, я ни в чем ему не отказывал. Я соглашался со всем – и все, что я, в свою очередь, хотел получить от твоего отца, он мне полностью предоставлял. А сейчас, брат мой, ты взошел на трон своего отца, и точно так же, как я, обменивался подарками с твоим отцом, мы с тобой тоже должны быть добрыми друзьями. Если я высказывал какие-то пожелания твоему отцу, не пренебрегай ими. Давай вместе осуществим эти пожелания. И далее хеттский царь напоминает царю Египта, что ждет от него неких ценных предметов, золотых статуй и других даров, достойных могущественного фараона.

Однако поступки хеттского царя быстро доказали неискренность этих любезных слов. Когда Тушратта, царь Митанни, был убит, ассирийцы и хурриты вторглись на зависимые от митан-нийского государства территории. Суппилулиума, который, несомненно, сыграл не последнюю роль в этом преступлении, сумел установить свою власть над Митанни и, таким образом, значительно расширить сферу хеттского влияния. В результате Египет утратил влияние на страну, покорению которой завоеватель Тутмос III посвятил всю свою жизнь, и престиж египетской империи в одночасье померк.

Первая силовая атака хеттов не повлекла за собой неприятных для них последствий. Тогда Суппилулиума решил активизировать свои действия и, предварительно спровоцировав волнения в Сирии и Финикии, оккупировал Северную Сирию. Хеттский царь мастерски сочетал военную силу и коварство. Если он не нападал открыто на какую-то из союзных Египту стран, то внедрял туда сеть шпионов и агитаторов, которые мало-помалу убеждали влиятельных местных вельмож отказаться от ориентации на фараона и пойти на сближение с хеттами. Подобные интриги приносили благоприятные для Суппилулиумы результаты, и он продолжал повсюду сеять беспорядки, столь выгодные для его дела.

Но даже когда могущество хеттского царя стало проявляться в открытую, Эхнатон не счел нужным вмешаться. Он надеялся, что хетты и митаннийцы взаимно ослабят друг друга и что их армии не принесут решающей победы ни одной из сторон. В тот момент царь Египта допустил ошибку в своих расчетах: он не оценил по достоинству хеттскую державу. Митаннийское государство рухнуло под ударами хеттов, прежде чем египтяне успели что-либо предпринять.

Письмо, посланное царем хеттов фараону, окрашено яростным гневом и по существу представляет собой объявление войны. Вот этот текст, в том виде, в каком его понимают сегодня: И теперь, что касается таблички, которую ты мне отправил, то почему ты поставил свое имя прежде моего? Кто портит добрые отношения между нами, и разве подобное поведение соответствует обычаю? Брат мой, разве ты сам не писал мне о том, что мы должны быть едины? И если ты воистину мой брат, то почему прежде превозносил мое имя, а ныне относишься ко мне так, как к какому-нибудь трупу!.. Но это твое имя… Я его соскоблю…

За этим восточным многословием и словесными угрозами угадывается кризис египетской империи.

Города Финикии обращали к фараону и его двору отчаянные призывы о помощи; они с нетерпением ждали прибытия египетского военачальника, способного восстановить порядок. Однако Эхнатон не спешил отдавать себя на волю превратностям войны; он предпочитал путь переговоров и дипломатии.

При таких обстоятельствах контакт между властителями двух самых могучих держав стал насущной необходимостью. Потому Эхнатон известил хеттского царя о своих мирных намерениях, но потребовал сходного заявления и от своего оппонента. Они пришли к соглашению и заключили между собой мир.

Без сомнения, Эхнатон поверил в искренность своего противника и полагал, что на его слово можно положиться. Царь хеттов, со своей стороны, тоже был доволен. Официально все выглядело так, что он – после предварительных равноправных переговоров – заключил мир с фараоном Египта. На деле же ничто не мешало ему, оставаясь в тени, укреплять свою агентурную сеть.

Царь Вавилона, весьма раздосадованный египетско-хеттским «альянсом», почувствовал, что не может более полагаться на поддержку Египта. Он ожидал гораздо более жесткой реакции со стороны Эхнатона и теперь рассудил, что фараон, видимо, косвенным образом согласился признать в скором будущем хеттское верховенство над целым рядом азиатских стран. Поэтому некоторое время спустя царь Вавилона сам заключил союз с царем хеттов.

Последние не собирались долго оставаться в бездействии и лишь выжидали удобного момента, чтобы использовать свое преимущество. Они помогли одному из своих союзников, царю Амурру, захватить финикийские порты. С этой аферой далеко не все ясно. Предполагают, что египетская армия была-таки послана в Финикию, но потерпела неудачу в своей миротворческой миссии. Возможно, однако, и другое объяснение: оно заключается в том, что военачальник Эхнатона предал своего господина и, капитулировав перед царем Амурру, признал последнего легитимным властителем Финикии!

Этот царь Амурру, по имени Азиру, путем многочисленных интриг извлекал личную выгоду из запутанной ситуации. Приказав убить египетского наместника в Симире, он тут же провозгласил себя преданным сторонником Египта и спокойно занялся грабежом оставшегося без надзора города.

Эхнатон узнал о случившемся, и отправил к изменнику посольство. Азиру, ничтоже сумняшеся, приказал казнить послов и, таким образом, остался хозяином положения. В одном из своих писем к Эхнатону он, не стесняясь, пишет: Господину во все времена выказывал уважение к великим сановникам царя, моего господина; я не чувствую за собой ни малейшей вины по отношению к царю, моему господину.

Поскольку Эхнатон – возможно, по причине недостатка информации – не применил против него военную силу, Азиру не остановился на достигнутом. Он стал угрожать самому губернатору важного по своему политическому значению города Тунипа, и этот сановник, напуганный столь близкой опасностью, послал Эхнатону следующую жалобу: Твой город плачет, умножая свои слезы, ведь для нас нет никакого спасения: мы направляем письма господину нашему, царю, но в ответ не получили ни слова – ни единого словечка.

Азиру в итоге захватил Тунип – и послал новые богатые дары своим хеттским союзникам. Сразу же после этого он посягнул на еще более знаменитый город, Библ. Царь Библа, Рибадди, был преданнейшим союзником Египта, восхищенным поклонником египетской цивилизации и культуры. С самого начала распознав всю серьезность опасности, воплощенной в Азиру, он направлял ко двору Эхнатона многочисленные письма с просьбами вмешаться и спасти Библ.

Чтобы положить конец изменническим действиям против фараона, он просит пятьдесят колесниц и двести пехотинцев и обещает продержаться с этими силами до прихода египетских лучников. Он объясняет, что враги Египта заключают между собою союзы и что сам он, Рибадди, чувствует себя в Библе как птица в силках. Он постоянно пишет во дворец, но там никто не обращает внимания на его слова. Царь верит только лжецам и предателям. Единственная реакция фараона заключается в том, что он сетует на обилие писем, поступающих от Рибадди! Почему он, Рибадди, столько пишет? Да по причине того зла, которое мне чинили прежде, – отвечает библский правитель, – и, главное, для того, чтобы ничего похожего со мной не случилось теперь.

Эхнатон, в конце концов, послал в Библ колесничих и, может быть, даже лучников – но в недостаточном количестве, в неудачный момент и против воли самого Рибадди, потому что маневр был явно плохо подготовлен. Солдаты, потерпев поражение, пали на поле битвы. И это несчастье поставили в вину Рибадди.

Хетты наводнили страну, – разочарованно констатирует старый слуга. – Они захватили все земли царя, моего господина, и мой господин ничего против них не предпринял. Теперь они мобилизуют войска в хеттских землях, чтобы захватить Библ. Для спасения города Рибадди просит всего лишь четыреста солдат и тридцать колесниц. Но Дзиру уже приказал своим войскам начинать осаду.

Конец близок. Рибадди все еще умоляет фараона: Пусть царъ, мой господин, вспомнит о своем слуге. Я днем и ночью жду появления царских лучников… Если царь, мой господин, не изменит своих сердечных помыслов, то я умру. Я стар и тело мое поражено тяжелой болезнью… С настоящим письмом я посылаю моего собственного сына, слугу царя… Пусть царь примет во внимание слова своего слуги, пусть он согласится дать лучников, чтобы они удержали Библ!

Эхнатон совершает новую ошибку. Он консультируется с предателем Азиру, который уже приказал убить многих его верных вассалов. И именно этого человека царь просит изложить свое мнение относительно Библа. Хороший оратор, к тому же, без сомнения, имеющий тайных покровителей при египетском дворе, Азиру без труда убеждает фараона в своих добрых намерениях и в том, что не собирается покушаться на интересы Египта. Рибадди в последний раз взывает о помощи: Пусть царь, мой господин, выступит в поход, посетит свои земли и вернет все себе. В тот день, когда ты выступишь в поход, все страны присоединятся к царю, моему господину. Кто сможет устоять перед войсками царя?

Долгожданная помощь так и не пришла. Рибадди, несмотря на угрозы Азиру, все более жадно рвавшегося к новым завоеваниям, отказался открыть врагу ворота родного города. Он заплатил за свое мужество смертью – а Библ оказался вне сферы египетского контроля.

Цепь обрушившихся на Египет несчастий дополнилась кровавыми набегами кочевых народов суту и хабиру (последних иногда отождествляют с евреями); они сосредоточили свои действия на Палестине, и палестинские князья немедленно начали отправлять Эхнатону многочисленные послания. Драматический отчет об этих событиях содержится в письме Абди-Хибы.[111] Он начинает с патетических заверений в собственной преданности царю и горько сетует на то, что его оклеветали перед повелителем, в то время как именно «могучей деснице» фараона он обязан своим местом. Пусть царь позаботится о потребном для его земель! – восклицает он. – Все земли царя, моего господина, опустошены… Каждый раз, когда приезжали посланцы (фараона), я им говорил: «Земли царя потеряны», – но меня не слушали. Потеряны (для царя) все градоначальники. Нет больше ни одного градоначальника, который оставался бы с царем, моим господином.

Грабежи способствовали нестабильности обстановки и мешали торговому обмену между Египтом и его вассалами; земледельцы особенно страдали от бесконечных набегов, и многие из них покидали свои участки, пытаясь найти прибежище в Египте. Даже вавилонские купцы однажды подверглись нападению, и их повелитель напрасно обращался с жалобами к фараону.

Почему же ситуация так сильно ухудшилась, почему внешние отношения Египта до такой степени осложнились? Еще в двенадцатом году правления Эхнатон, как обычно, принимал приношения иноземных государств, в том числе азиатских. В обмен он предоставлял этим странам «дыхание жизни» – и они (по крайней мере, номинально) признавали верховную власть египетской империи. Фараон ясно заявлял, что все эти народы суть его «собственность» и что бог даровал их ему, дабы он «охлаждал свой пыл» и усмирял их своей могучей дланью.

И, тем не менее, после двенадцатого года подобные заявления уже не соответствовали реальности: иноземные страны больше не присылали свою дань ко двору Эхнатона. Равновесие, кажется, внезапно нарушилось, и официальная фразеология уже не могла затушевать болезненные изменения, которые происходили в провинциях Египта.

Многие данные указывают как будто на то, что Эхнатон не посылал в достаточных количествах дары иноземным государям – пренебрегая, таким образом, дипломатическими обязательствами, которые владыке Египта не следовало бы недооценивать. Несомненно, это была серьезная ошибка.

Эхнатон сознавал трудности, с которыми столкнулась египетская политика. Он придерживался очень жесткой линии поведения, что видно, например, по его письму одному из сирийских князей, которое было написано незадолго до хеттского вторжения: Что касается меня, то у меня, Солнца в небе, все хорошо; мои колесницы и мои солдаты весьма многочисленны; от Верхнего Египта до Нижнего Египта, от области, где восходит Солнце, до области, где оно заходит, вся страна пребывает в прекрасном состоянии и в довольстве.

Иными словами: египетское могущество столь же велико, как прежде, и войска фараона по-прежнему не знают себе равных. Уже одно это заявление, по убеждению царя, должно было успокоить горячие головы и обеспечить мир. Эхнатон не хотел использовать по прямому назначению ту армию, которой располагал; он считал, что ее «ударная сила» и так достаточно очевидна, чтобы успокоить потенциальных противников. Царь думал, что пацифистская политика, если она основана на солидном фундаменте, даст хорошие и долговременные результаты, тогда как вооруженное вмешательство только обострит ситуацию.

Его отец, Аменхотеп III, придерживался того же мнения, но, в отличие от сына, применял очень гибкую тактику: он умел противопоставлять одни племена другим, способствовать разделению того или иного общества на кланы, препятствовать образованию опасныхдля Египта коалиций. На удивление ловко используя междоусобные раздоры царьков, он крепко удерживал в своих руках контроль над соседними странами.

Эхнатон, уделявший первостепенное внимание духовным проблемам и стремившийся, прежде всего, заложить основы новой веры, зачастую пренебрегал этой разработанной его отцом системой интриг, преимущество которой заключалось в том, что она позволяла поддерживать в провинциях не опасную для имперской власти «ажитацию». Эхнатон, как кажется, не надзирал самолично над сетью своих зарубежных шпионов, возлагая эту ответственность на людей, чья порядочность порой вызывает сомнения. В результате, будучи плохо проинформированным, фараон смотрел на события в суженной, субъективной перспективе.

Кроме того, Эхнатон оказался в трудной экономической ситуации и не располагал теми богатствами, которые были у его предшественников. Аменхотеп III пообещал вассалам Египта прислать много золота, Эхнатон же не смог выполнить этих обещаний. Даже отправляя подарки верным Египту правителям, он совершал серьезные ошибки. Так, царь Вавилона упрекает Эхнатона в том, что фараон прислал ему золото очень низкого качества: Пусть мой брат, – жалуется царь Вавилона, – соблаговолит не доверять (в будущем) никакому чиновнику золото, которое будет мне направлять, но пусть лучше мой господин соблаговолит осмотреть это золото собственными очами, запечатать и (самолично) отправить. Ибо золото, которое мой брат послал мне в прошлый раз, которое мой брат не осмотрел лично, и которое запечатывал и отправлял чиновник моего брата, было низкого качества; и когда его переплавили в горниле, оно не имело хорошего веса.

Несмотря на все заверения в дружбе и братстве, царь Вавилона не скрывает своего разочарования. Разумеется, из вежливости он обвиняет чиновника, ответственного за царскую казну, а не самого Эхнатона; однако подразумевается, что виноват именно фараон, который не проследил за выполнением своего обещания и тем нанес ощутимый ущерб престижу Египта.

Все союзники Египта в большей или меньшей степени выражали свое недоумение по поводу поведения Эхнатона. Они не подозревали о внутренних трудностях Египта и еще не вполне сознавали хеттскую угрозу; их просто шокировало, что фараон не слишком торопится посылать причитающиеся им подарки. Без сомнения, это было одной из причин, по которым иноземные «приношения» перестали поступать в Египет.

Египетская армия, между тем, ничуть не утратила ни своей доблести, ни своего могущества. Была ли она недовольна политикой фараона? Документы не позволяют нам точно ответить на этот вопрос, однако определенно известно, что египетские солдаты не поднимали никаких мятежей и продолжали повиноваться приказам.

Конечно, Эхнатон полагался, прежде всего, на дипломатию и силу убеждения, но он вовсе не был оторванным от жизни мечтателем, не способным заметить кризис египетской цивилизации, который разворачивался перед его глазами, и который он сам (отчасти) спровоцировал. Поэтому логично предположить, что он просто не получал достаточной информации и что некоторые письма (а может быть, и большая их часть) до него не доходили.

Если полиция Ахетатона была такой сильной и хорошо организованной, то объясняется это, без сомнения, тем, что не все люди из окружения царя относились к нему с такой любовью, какую стремились продемонстрировать. Следовало бы, в частности, попытаться разобраться с сановником Туту, который занимал какой-то ответственный пост в амарнском «министерстве иностранных дел». Это он должен был изучать и классифицировать письма, поступающие от вассалов и союзников Египта, – те отчаянные призывы о помощи, которые, по всей видимости, так и остались без ответа.

Весьма вероятно, что Туту был личным другом Азиру – того самого вассала-предателя, который исподтишка наносил губительные удары правителям, сохранявшим верность Египту.

Хотя в этой сфере очень трудно получить решающие доказательства, мы хотим выдвинуть предположение, что среди окружения Эхнатона были изменники, которые намеренно утаивали от него часть информации, вследствие чего царь имел искаженное представление о реальных масштабах хеттской угрозы.

Александр Море защищал гипотезу, согласно которой Эхнатон видел в боге-Солнце священное связующее звено между египтянами и другими народами. Агрессивный, «националистический» и воинственный бог оставался бы, даже в случае своей победы, чисто египетским божеством; напротив, бог «пацифистский» и «толерантный» мог бы, обходясь без военных конфликтов, завоевать сердца всех людей.

Эхнатон, как известно, собирался построить три великих города, посвященных Атону: один – в Египте, другой – в Нубии… Предполагаемое местоположение третьего пока с точностью не установлено. Эти три города символически представляли бы целостность известного тогда мира, с любовью обращающего свой лик к лучам божественного Солнца. Именно Бог должен был скрепить дружеские узы между народами – а не оружие или богатые подарки. Атон, духовный отец всех одушевленных созданий, упразднил бы различия между народами – ради той «частицы Света», что равно присуща всем живым людям.

Это, конечно, чистой воды романтизм. Эхнатон, несомненно, возвеличил Атона; но он вовсе не имел желания приобщить весь мир к своей доктрине – потому что доктрины как таковой не существовало и потому что сама идея объединения народов на религиозной почве совершенно чужда египетскому духу.

Ясно одно: Эхнатон не мог адекватно реагировать на политическое и военное развитие азиатских стран, так как знал эти страны плохо и, в отличие от некоторых своих предшественников, никогда не посещал их лично, предпочитая действовать в интересах мира «издалека».

Такая позиция привела к весьма тяжелым последствиям. Библ был потерян. Государства Митанни, важного союзника Египта, более не существовало. Сирию захватили хетты. Палестина подвергалась периодическим набегам банд грабителей. В результате своих колебаний Эхнатон утратил инициативу. Он по-прежнему пытался проводить политику союзов и соглашений, но это ничуть не помогало сдерживать амбиции хеттов. Последние оккупировали Месопотамию и Северную Сирию, окончательно разгромили Митанни, угрожали Южному Ливану. Никакая египетская армия так и не воздвиглась на их пути.

Мог ли Эхнатон остановить наступление хеттов? Специалисты по военной истории Египта утверждают, что да. Однако для того чтобы мобилизовать достаточно сильную армию, требовались особая организованность и значительные затраты на военные нужды. Предпринимать такие усилия – одновременно в социальной и в экономической сферах – Эхнатон не желал.

Недавние исследования позволяют думать, что в последние годы своего правления Эхнатон – если говорить о внешней политике – все-таки не пребывал в совершенном бездействии. Какие-то войска посылались в Сирию – но какого типа операцию они там проводили и насколько успешной она была?

Эхнатон не несет ответственности за упадок египетской империи. Другое дело, что он не сумел этот упадок отсрочить.

Одна скромная, но достаточно странная находка тоже датируется этим самым двенадцатым годом: две печати от винных кувшинов, на которых упомянуто имя Амона. Разве не свидетельствуют они о том, что старый имперский бог не подвергался тотальным неистовым гонениям? «Атонов мир» не основывался на войне против Амона.


Глава XXIV ГОД ДВЕНАДЦАТЫЙ: МИР И ВОЙНА | Нефертити и Эхнатон | Глава XXV ДРАМЫ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ГОДА