home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 33

Зайцев извелся, дожидаясь Шарипа. У него не было никаких сил сидеть в кабинете, хотелось куда-то бежать, что-то делать, как-то защищаться. Но как? Признаться милиции, что ведет скрытое наблюдение за Садовским? Нет, это немыслимо!

– Шарип! – закричал проректор, как только Зареев вошел в его кабинет. – Ты только посмотри, что говорит этот несчастный! Только посмотри! Он в тюрьму меня засадить хочет!

Проректор метнулся к компьютеру, но никак не мог справиться с программой и найти нужное место в записи. Зареев мягко отстранил его и сам уселся в кресло.

– Сегодня? Во сколько?

– Утром! Около одиннадцати…

Шарип нашел нужный кусок.

– С младшим Каримовым?

– Да! Ты только послушай.

Зареев перевел запись назад, на тот момент, когда никого еще в кабинете ректора не было.

Открылась дверь. Появился ректор.

– Проходи-проходи, Тимур, садись. Ты ведь работаешь в милиции…

– Нет. Прохожу практику. Я сообщал в деканат.

– Ладно, я понял. Тимур, мне нужно срочно кое-что рассказать о вчерашнем. Я тут подумал и вспомнил. Это важно.

Садовский задумчиво потирал подбородок и в нерешительности топтался возле своего стола, а в кресло не садился.

– Виктор Николаевич, вам нужно обратиться к следователю. Я дам вам его телефон, договоритесь о встрече и все ему расскажете.

– Нет! Нет, я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я был у следователя. Это может повредить мне. И расследованию. Да, расследованию.

Зареев видел, что Тимур держится напряженно и смотрит на собеседника с недоверием. Неудивительно, студент вряд ли часто чувствует себя комфортно в кабинете ректора, да еще ректор ведет себя, по меньшей мере, странно.

Садовский еще немного помялся и, наконец, выдал:

– Я знаю, кто мог убить, вернее, знаю, кто убил Давыдова.

На экране компьютера уже сменилась картинка. Тимура не было, а Садовский, стоя спиной к камере у стенного шкафа, наливал что-то в рюмку. Слышно было, как горлышко бутылки позвякивает, значит, руки у него дрожат. Это хорошо.

Зареев щелкнул кнопкой и вернул изображение в режим реального времени. В кабинете ректора сейчас никого не было.

Зайцев уже выпустил весь пар и в присутствии Шарипа не нервничал, как раньше, его недавняя паника казалась ему почти смешной. Но ведь такое обвинение псу под хвост не выкинешь!

– Садовский не вас подставил, а себя, – в такт его мыслям произнес Зареев. – Даже этот мальчишка понял, что ректор врет. Вы же видели, какое у Тимура было лицо, будто он с сумасшедшим разговаривает.

– Я должен сказать в милиции, что все это ложь! И на ученом совете тоже.

– Скажите, – кивнул Зареев. – И не забудьте уточнить, откуда вам известно содержание этого разговора. Хорошо же мы будем выглядеть, когда станет известно, что мы шпионим за ректором.

– Да я и сам думал… Но что же делать? Оставить все так? А вдруг в милиции поверят Садовскому?

– Но вы же не были в кладовке, где убили Давыдова, вы его не убивали, верно? Чего вам бояться, если вы не виновны?

– Мне сейчас мало быть невиновным! – взвился проректор. – Я не желаю, чтобы на меня пала хоть какая-нибудь тень! Я хочу сказать им…

– Хорошо, вы пойдете в милицию и скажете там все, что хотите. Но позже. Сначала мы заставим Тимура Каримова рассказать все, что он сегодня услышал в ректорском кабинете.

– Он не скажет.

– Скажет. Все скажет. Может быть, не мне и не вам, но обязательно скажет. А вы держите себя в руках. Во вторник ученый совет, от которого будет многое зависеть. Вы должны выйти на него в разы более достойной фигурой, чем Садовский.

– Ох, Шарип, – тяжело вздохнул Зайцев. – Скорей бы эти выборы прошли, что б там ни решилось. Такое напряжение… Да убийства еще эти. Каждый день иду на работу и не знаю, что меня ждет.

– Вам-то что может угрожать? На работу вы ездите на машине, через недострой не ходите.

– Давыдов тоже не ходил. Скоро я с ума сойду от всего этого. Знаешь, мне сегодня показалось, что она по столу ползет.

– Кто?

– Золотая стрекоза. Ползет и лапками по столу скребет: зыц-зыц…

Зайцев передернул плечами, вспомнив почудившийся ему противный звук.

Шарип Зареев смотрел на золотую безделушку. Лицо его было каменным, только черная бровь чуть-чуть подрагивала.

Кузя метался из угла в угол в ожидании брата. Ему не терпелось рассказать Тимуру историю Митьки Гуцуева. Ведь мог, мог мальчишка напасть на старушку. Надо это как-то проверить. Или не мог? Он ведь хороший, этот Митька, не злой и не противный. Он просто… малолетний киллер. И вон ведь как рассуждает: отец – герой, кто к кому первым полез, где чей народ! Или он прав?.. Да нет же, он маленький, глупый. Но ведь он доверился Кузе, рассказал о том, о чем никому не говорил. Не говорил. Сам признался. Или опять врет? Да нет же, не врет! Если б в детском доме знали историю о горном лагере боевиков и двух убийствах на совести Митьки в Москве, мальчишка давным-давно был бы в специнтернате или колонии. Что там еще за ним? Кража какой-то статуэтки в доме иностранца-мусульманина.

Кузя непроизвольно потер шею, которая до сих пор ныла от Митькиного удара. Да… Мог бы и убить. Знает, как это делается.

В замке щелкнул ключ, и Кузя бросился в прихожую.

– Тимка, слушай…

– Погоди, не кружи, как большой мух, – устало выдохнул брат, расшнуровывая кроссовки. – Дай отдохнуть и поесть.

– Да ты слушай, что расскажу!..

Но Тимур не слушал.

– Мама не приходила?

– Нет.

– Знаешь, надо ее как-то тормознуть. Не стоит ей ходить в университет, там сейчас Бог знает, что творится.

– На стройке?

– И там, и в самом университете. Там убийства уже просто каждый день.

– Так при чем здесь мама? – возразил Кузя. – Она-то выборами занимается, а убийства расследовать вы должны, ну, то есть милиция.

– Мы должны, – пробурчал брат, – что мы должны, то мы делаем. Только вот в последнем случае скажи, что и как расследовать? На стройке два милиционера дежурили, обходили объект, разговаривали о чем-то вполне безобидном. И вдруг – бросились друг на друга и стали друг другу рвать ногтями кожу, зубами – горло. А у обоих в кобуре табельное оружие, но ни один из них об этом даже не вспомнил.

– Почему? – вытаращил глаза Кузя.

– Откуда я знаю – почему? Каким-то чудом это все произошло перед самой сменой, за ними пришла патрульная машина, и это спасло им жизнь. По крайней мере, одному точно.

– Они оба живы?

– Живы. Только один без сознания в реанимации.

– А что говорит второй? Почему он бросился?

– Да бред какой-то, – пожал плечами Тимур. – Говорит, вдруг почувствовал, что должен убить. И не важно кого, главное – сейчас, сразу, немедленно. На первого, кого увидел, и кинулся.

– Вот! Вот! – вдруг закричал Кузя. – И я бросился на Митьку. Теперь помню точно: я был, конечно, сердит на него, но не особенно, а потом вдруг почувствовал такую злость, такую ненависть!

Кузя, вспомнив свои ощущения, весь напрягся, сжал кулаки и вздрогнул всем телом, когда раздался звонок, будто ток пропустили сквозь него.

– Это мама, – успокоил его Тимур и пошел открывать.

В спортивных штанах и белой футболке, с небольшой дорожной сумкой через плечо на пороге стоял Павел Иловенский.

– А мама не говорила, что вы приедете, – брякнул Тимур.

– А Витька? Витька приехал? – Кузя заглядывал Павлу через плечо.

– Витя готовится к вступительным экзаменам, я его не взял. А мама… Мама ваша не знает, что я приеду.

– Вы заходите, разувайтесь, – засуетился Кузя, – вот тапки, я сейчас ужин соберу.

– Она здорово на меня злится? – спросил Иловенский у Тимура.

Парень пожал плечами.

– Она не злится, Павел Андреевич. Она переживает. Мама, по-моему, решила, что раз вы ей не звоните, то вы ее… То вы с ней… Знаете, она скоро приедет. Мы с Кузькой сейчас уйдем к деду, а вы уж как-нибудь сами во всем разберетесь. А нам потом позвоните, хорошо?

Павел молча кивнул.

– А как же ужин? – встрял Кузя.

– Да какой ужин, – махнул рукой Иловенский, – мне кусок в горло не идет.

Ребята ушли, Павел остался один в их квартире. В ее квартире.

За последние годы, проведенные в Москве, он совершенно отвык от таких крохотных помещений. Впрочем, у него и в Архангельске была довольно большая квартира. Он давно занимался бизнесом и уже в двадцать пять лет купил себе жилье и съехал от матери.

Машина квартира была ему тесновата в плечах. Странно, почему она не купит побольше, ведь теперь у нее неплохие доходы от акций компании «Дентал-Систем». Мальчишки совсем выросли, скоро переженятся. Хотя, может, она так и думает: переженятся, разъедутся, а сама она останется здесь. В ее комнате так уютно, с такой любовью все устроено и подобрано. Родители опять же в соседнем доме…

Иловенскому стало грустно: неужели Маша хочет остаться здесь одна, а ему ни в ее жизни, ни в ее доме места нет? А ведь он надеялся увезти ее к себе.

Она не знает об этом! Он вспомнил слова Каримова. Конечно, Маша же не знает, что он хочет увезти ее с собой! Может, догадывается, но женщины – такие странные существа, им все надо обязательно говорить в лоб и желательно по пять раз. На дню… И не только говорить, но и делать, да так, чтоб все официально и основательно. С цветами, белым платьем и штампом в паспорте.

Да будет, будет ей все: и платье, и цветы, и штампы! И свадьба в Париже. Лишь бы согласилась, лишь бы поверила, что он жить без нее не может. И не хочет. И не будет.

Когда они только-только познакомились, когда Маша Рокотова ворвалась в его московскую квартиру с неприятными и бередившими незажившие раны расспросами, Иловенский и представить себе не мог, что все в его жизни вот так сложится. Маша показалась тогда Павлу невзрачной и немолодой на фоне тех красоток, с которыми он проводил время. В тот вечер он тоже ждал какую-то не то Иру, не то Вику, шикарную, длинноногую, юную. А явилась нежданная, неулыбчивая, озабоченная свалившимися на нее проблемами женщина. Та Ира-Вика была влюблена в Павла, по крайней мере, делала такой вид, этой никакого дела до него не было как до мужчины. Он рассказал ей о гибели жены и сына, о том, что жизнь его превратилась в кромешный беспросветный ад. Может быть, Маша его тогда пожалела. Пожалела – и только. Может, ей и до сих пор его всего лишь жалко? Может, она его вовсе не любит, потому и ухватилась за новую работу, чтоб иметь повод, предлог, причину…

Какой придурок поставил свою машину прямо поперек дороги?! Маша с трудом протиснулась между боком автомобиля и штакетником. Очень хотелось хотя бы пнуть по колесу, да жаль туфли. Разве можно до такой степени думать только о себе?

А самой ей очень хотелось немного подумать о себе. Вот сейчас она поднимется в квартиру, и на нее сразу обрушится шум, гам, расспросы мальчишек, всевозможные большие и маленькие заботы. И оба телевизора, конечно, работают.

Маша опустилась на скамейку возле подъезда перевести дух. Не день, а сплошное расстройство. Ну зачем, ну какого лешего связалась она с Садовским? Ведь она ничего ему давно не должна. Ну и что, что когда-то сто лет назад преподавал в вузе, где училась Маша? Подумаешь, как-то раз поставил ей, беременной на последнем месяце, незаслуженную пятерку. Так она не благодарить его за это должна, а ненавидеть. Садовский был тогда еще довольно молод и слыл ловеласом, он дружески поцеловал студентку Рокотову в щеку. Откуда Маше было знать, что ее муж Ильдар Каримов подсмотрел этот невинный поцелуй в замочную скважину? Дома Ильдар, и без того ревновавший жену к каждому столбу, устроил безобразную сцену. У Маши начались роды, и она, не понимая, что творит, огрела разбушевавшегося мужа сковородкой по голове. В результате оба оказались в одной больнице, только в разных отделениях. Это и был последний день их семейной жизни. После развода их отношения складывались по-разному, но, пожалуй, лучше, чем в браке.

Не нужна ей такая любовь, которая связывает по рукам и ногам. Но это не значит, что любовь не нужна ей вообще. Всю жизнь после развода с Ильдаром Маша ждала человека, с которым ей было бы хорошо и спокойно, который был бы по-настоящему родным и близким. И вот теперь, когда…

Все! Все! Решила же не думать, не вспоминать. Что у нее, забот что ли мало? Много. Ужасно, кошмарно много. С этим Садовским, провалиться бы ему на месте. Может быть, и не имеют нападения на стройке отношения к предстоящим выборам, но, кажется, само провидение против ректора. Получилась проверка на вшивость. И что же? Вся эта самая вшивость – на лицо. И паника, и бесцельные метания, и сердечные приступы. Куда ему опять в ректоры? На печку за девятый кирпич!

И дело тут не в возрасте, не в отсутствии организаторских способностей, просто Садовский – не вожак. В момент опасности он не способен ни защитить подчиненных, ни предпринять хоть что-нибудь дельное. Что Рокотова сама сделала бы на его месте? Наняла бы дополнительный автобус, чтобы возить студентов и сотрудников от корпуса до безопасного места, чтоб никто не ходил мимо стройки. Штук пять хороших видеокамер с радиопередатчиками – на высокие точки недостроя. Еще десяток попроще – по коридорам университета. Ужесточить прядок входа и выхода, это, кстати, давным-давно надо было сделать. Пусть это все и не помогло бы поймать убийцу, но обезопасить людей и поднять авторитет ректора среди сотрудников – запросто!

Ладно, взялся за гуж… Надо сегодня еще поработать со Светкиным интервью. Подруга по Машиной просьбе побеседовала с Садовским, но потом принесла кассету с записью Рокотовой.

– На, слушай. Скажешь, что оставить, что поменять, – велела Пасхина.

– Что, так плохо?

– Не то слово! Машка, он тебе платит что ли много?

– Ничего он мне не платит. Просто по старой дружбе.

– Ну-ну… Учить тебя не буду, но мой тебе совет: плюнь и свали по-тихому. Это провальное дело. Подмочит тебе репутацию.

Рокотова и сама теперь знала, что дело провальное. Садовский ее не слушался, делал все, что она велела, кое-как, продолжал пить и скулить, что от цели своей не отступится. Может быть, и сможет она вытащить его на выборах, только самой бы не надорваться. Настроение уже паршивое, сил нет.

Маша тяжело поднялась со скамейки и поплелась домой. Надо попросить, чтобы Кузя сварил ей горячий шоколад, такой, какой она пила прошлым летом в Швейцарии. С Павлом…

Господи, все в руках твоих. Чему суждено случиться, то случится. Ну пусть произойдет что-нибудь такое, что разом решит все ее проблемы.

Она позвонила, и дверь тут же распахнулась.

– Привет, я услышал твои шаги, – сказал Иловенский.

Маша Рокотова уронила на пол сумку.


Глава 32 | Золотой скорпион | Глава 34