home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ТЕМНОЕ ДЕЛО

(Мистификация вокруг романа «Тихий Дон»)

Юность моя прошла в Придонье, в «шолоховских местах». В атмосфере народного поклонения гению.

В 1943-м году нас с матушкой занесло вихрем войны в только что освобожденный город Богучар. В кругу сверстников вскоре выяснилось, что я до сих пор не держал в руках «Тихий Дон».

– Засмеют, – предупредил пятиклассник Николка Ткачев. И тут же вручил ужасно потрепанный том, аккуратно обернутый газетой.

Недели две ходил я сам не свой. Читал запоем. Волновался и переживал, словно речь шла о близких людях, порой и обо мне самом. Льстило самолюбию, если упоминалось имя нашего городка в связи с какими-то событиями.

Через некоторое время родители мои перебрались на постоянное жительство в саму станицу Вешенскую. Я регулярно наведывался сюда на побывку (дважды в год) из далекого Кишинева, где учился в университете на филолога. Теперь я мог уже осмысленно воспринимать и жизнь казачества, и самобытный характер их кумира. Разумеется, я и не мечтал о сближении с литературным светилом. Разными были наши жизненные орбиты, разница в возрасте велика. Однако же внимательно ко всему приглядывался, прислушивался. Живя бок о бок – дом моих родителей стоял в трехстах метрах от двухэтажного «куреня» классика советской литературы, – я мог беспрепятственно наблюдать будни шолоховской семьи. Приходилось лицом к лицу сталкиваться и с главным ее хозяином. При встречах я почтительно раскланивался. В ответ коротко кивали. Но и этого мне было много. А однажды «рыбалили» чуть ли не вместе.

Вышел я затемно, но меня кто-то опередил. Сквозь туман виднелись неясные очертания сидельца. Я направил лодку к противоположному берегу, заняв срединное положение. Забросил несколько донок. Закурил. И началось. Буквально одолели ерши. Хотел уже менять место, вдруг зацепился приличный окунек, взял линь. К тому времени туман рассеялся, и я разглядел сутуловатую фигуру. В пятидесяти метрах сидел, попыхивая трубкой, сам Михаил Александрович. Дела у соседа, похоже, шли не очень, но он стоически переносил неудачу.

Вдруг я почувствовал на крючке сильную тяжесть. Оказался классический, черный как негр чебак, кило на три, кабы не больше. Видя, как я борюсь с рыбиной, сосед от удовольствия (или от зависти) выразительно кашлянул. Но это был финал. Фортуна отвернулась от студента. Опять одолели ерши. И я стал сматывать удочки.

Медленно проплывая мимо Шолохова, я негромко пожелал доброго утра. Он слегка коснулся полей шляпы. С хитроватой улыбкой, но приказным тоном молвил:

– Ну-ка, покажи его!

Я достал рыбину. Поддел за жабры, продемонстрировал трофей.

– Хор-р-рош! – донеслось до моего уха. И следом: – Лещ, брат, это вещь.

– Желаю вам большой удачи, – промямлил я, налегая на кормовое весло.

На следующий год я встретил Шолохова на переправе. Был каленый августовский полдень. У парома скопление машин, подвод, масса людей. Беспрепятственным конвейером двигались только комбайны, тракторы и их обслуга.

Маршрут известен был всем и каждому. Технику гнали на Алтай, на целину. Паромщики работали, как черти: молча, сжав зубы. Пышущий жаром катерок, к тому же еще и окрашенный красной краской, носился туда-сюда как угорелый. Словно понимал всю возложенную на него государственную ответственность.

В какой-то момент порядок нарушился. С крутого берега бежал, тяжело дыша и размахивая руками, деятель райпотребкооперации. Казалось, вот-вот станет палить из маузера.

– Не имеете права! Безобразие. Я, я, я. Меня на той стороне ждут товары.

Паромщик и глазом не моргнул.

Откуда ни возьмись появилась хорошо всем знакомая кофейного цвета «Победа». В толпе зашелестело: «Шолохов, Шолохов». По всему было видно, писатель торопился. Навстречу вышел хозяин переправы. Поручкались. Перебросились дежурными фразами. Тут как раз с базковской стороны прибыл катер со своим неразлучным прицепом. Машинист вылез из рубки: вышел на берег. Похоже, они были дружны.

– Михаил Александрович, – молвил машинист, – мы вашу легковушечку как-нибудь меж комбайнами пристроим.

Шолохов категорически воспротивился:

– Не будем ломать и путать очередь. Целинники заждались, чай, наших машин. Пока на берегу позагораю.

Паромщик и машинист разом глянули в сторону снабженца. Тот молча переступал с ноги на ногу, безостановочно попыхивая цыгаркой. Все было понятно без слов.

По возвращении в Кишинев я принес в редакцию университетской газеты свой пышущий жаром каникулярный репортаж под названием «В станице Вешенской». Это была моя первая печатная работа, она сыграла важную роль в моей судьбе. Преподаватель курса советской литературы Леонид Яковлевич Резников однажды обронил:

– Слушайте, коллега. Вам счастье в руки плывет. Беритесь за дипломную работу по Шолохову. Тема плановая: «Образы коммунистов в романе „Тихий Дон“.

На кафедре идею поддержали. Я принялся собирать материал. Следующее лето предполагал провести в Ростове-на-Дону, покопаться в архивах. Хотел встретиться с оставшимися еще в живых подтелковцами и их соратниками. По моим планам, это должно было вылиться в историко-литературное исследование.

Но когда после зимних каникул я возвратился в «альма матер», в списке дипломников против моей фамилии стояло: «Некрасов – литературный критик». И был обнародован новый руководитель, доцент П. А. Мезенцев.

Немного погодя в студенческую среду просочились сногсшибательные слухи. Будто автор «Тихого Дона» – белогвардейский офицер, страшно талантливый, погиб в 1920-м году. Рукопись его случайно попала в руки Шолохова, ну и...

Меня потрясло это до глубины души. Мой кумир оказался!.. Язык не поворачивался произнести то мерзкое слово. От смятения я готов был оставить вуз и ехать куда глаза глядят, хоть на великую стройку. Опять же и время какое было на дворе. Только что состоялся «исторический» XX съезд КПСС, развенчавший и смешавший с грязью личность И. В. Сталина. В студенческой среде начался разброд и шатания. А тут еще и «шолоховская история».

Наш преподаватель Петр Андреевич Мезенцев, фронтовик, человек кристальной души, узнав о моих терзаниях, попытался успокоить подопечного дипломника. Мы часто разговаривали, не только в коридоре, в университетском сквере, но и дома у него. В отношении же Шолохова мой мудрый учитель был деликатен, осторожен. Было найдено обтекаемое слово: «недоразумение». А суть проблемы объяснял интригами литературной среды, завистью собратьев по перу. И еще «кое-чем». При этом решительно и твердо добавлял:

– Поверьте, туман рассеется. Рано или поздно. И все станет на свои места.

Ах, как долго туман рассеивался. Да что туман! После вручения МА. Шолохову Нобелевской премии на его голову полились потоки грязи. При этом неблаговидную роль сыграл его земляк Александр Солженицын. Что было, то было.

Потом малость развиднялось. Оказалось, что грязные сплетни вокруг авторства «Тихого Дона» возникли сразу же вскоре после выхода первых томов романа. Многих, в том числе и мэтров пролетарской литературы, удивляла (раздражала) молодость их создателя. В Париже вышла скандальная книжка окололитературной дамы Ирины Медведевай, скрывшейся под псевдонимом Г. Тогда-то и всплыло из небытия имя белогвардейского казачьего офицера Федора Крюкова. И пошло-поехало!

Слухи обрели характер сенсационности, на которую падок скучающий обыватель, стремящийся во чтобы то ни стало шагать в ногу с модными веяниями. Ну а уж потом, в годы перестройки, телевидение, освободившееся от пут «тоталитаризма», обрушило на наши головы «сенсацию века». Якобы «Тихий Дон» украден бесталанным Шолоховым у благородного и очень талантливого – почти гениального! – писателя, положившего жизнь свою за царя-батюшку.

Кто же он такой, Крюков? По литературной табели о рангах это был «мелкотравчатый» литератор, кстати сказать, земляк Шолохова, из станицы Глазуновской, что в Волгоградской области. Окончил Петербургский историко-филологический институт. В течение двадцати лет преподавал словесность в Орловской гимназии, учительствовал в Нижегородском реальном училище. Был депутатом Первой Государственной Думы от казачьей курии Войска Донского. После Октябрьской революции примкнул к белому движению. Редактировал правительственную газету «Донские ведомости». Принимал личное участие в борьбе с советской властью в составе усть-медведицкой сводной бригады, с которой отступал от Новороссийска. Умер в начале 1920 года от возвратного тифа в станице Новокумской.

За свою литературную жизнь Ф. Крюков создал цикл рассказов и написал повесть из казачьего быта. В последние годы (после революции) вообще ничего заметного не создал. Так что «красть» Шолохову, по сути, и не у кого было. Как же возникла версия об украденном романе? Попробуем вместе разобраться.

Во время нашествия немецких фашистов на нашу Родину, сгорел огромный шолоховский архив при следующих обстоятельствах. 8–9 июня сорок второго года вражеские самолеты бомбили станицу Вешенскую. В дом Шолохова попала большая бомба. Осколком насмерть сразило мать писателя. Бумаги разметало окрест. Чудом сохранились 137 листов черновой рукописи. Подобрал их на улице командир танковой бригады. Он хранил драгоценные страницы все годы и возвратил их Михаилу Александровичу осенью 1945 года. Но то был всего-навсего мизер.

Самой тяжкой для Шолохова утратой была потеря черновиков 1-й и 2-й книг романа, из-за которых еще в 1929 году возник скандал. Опять же на том основании: недоверие к автору. И все же общими усилиями удалось отстоять доброе имя молодого писателя, ворвавшегося в большую литературу, как шторм.

Итак, писательский архив сгорел дотла. Но ведь была еще одна кипа бумаг, которые находились в Москве, причем вроде бы в надежном месте. Но именно вокруг них и возник впоследствии головокружительный детектив, растянувшийся на годы, на десятилетия.

В связи с печатаньем в Москве первых двух томов «Тихого Дона» М. А. Шолохову часто приходилось наведываться в столицу. Тут он нечаянно сошелся и крепко сдружился со своим годком (тоже начинающим писателем) Василием Кудашовым. И всякий раз по приезде в московское издательство находил приют в тесной комнатенке друга-единоверца. Немало вечеров провели они вместе в тесном кругу. Здесь Шолохов, попыхивая трубкой, читал прямо с рукописи только что вышедшие из-под пера главы романа. Часто при этом присутствовала и жена Кудашова – Матильда Емельяновна. Вскоре эта семья чистосердечно разделила радость успеха вышедшего перед самой войной «Тихого Дона», которому была присуждена Сталинская премия первой степени.

В квартире Кудашовых так и осталась рукопись первой половины романа Шолохова. Судьба вскоре развела друзей-литераторов в разные стороны. Михаил Александрович, получив звание полкового комиссара, стал корреспондентом газет «Правда» и «Красная Звезда». А малоизвестный Кудашов пошел в ополчение, в составе писательской роты. Вскоре его перевели из солдат в сотрудники газеты «Боевой путь» 32-й армии. Однако судьба ее была плачевная, армия попала в окружение. В результате Кудашов оказался в фашистском плену.

Будучи на фронте в действующей армии Василий Кудашов очень беспокоился за судьбу рукописи своего друга. Он словно предчувствовал беду. И вот какой созрел у него план. Они с Шолоховым должны встретиться в Москве, чтобы из рук в руки передать драгоценные листы. Для этого Михаилу Александровичу, у которого были обширные связи в верхах, следовало хоть на пару деньков вызвать Кудашова в Москву. И тогда бы вопрос решился. Таков был план.

Однако встретиться друзьям не довелось. Под Юхновым (западное направление) 32-я армия попала в окружение. Предчувствуя неладное, Матильда Емельяновна обратилась в военкомат за разъяснениями. После проволочек ей наконец дали понять, что муж пропал без вести. И только после войны, окольными путями пришла скорбная весть. Василий Михайлович все эти годы томился в плену. Умер от туберкулеза зимой 1945 года в немецком концлагере в Померании.

А где же рукопись шолоховского романа? Совсем недавно она «нашлась» в квартире Кудашовых, что и следовало ожидать. Вот только почему Матильда Емельяновна пятьдесят лет молчала? Так и не возвратила страницы по принадлежности М. А. Шолохову. По сути, взяла на душу великий грех. А близкому другу своего мужа принесла много горечи и страданий.

В Писании сказано: «Темна вода во облацах». Да и душа человеческая – особенно женская – потемки. Возможно, Матильда Емельяновна не простила Шолохову, что тот, несмотря на неоднократные настойчивые просьбы В. М. Кудашова, не смог или не успел вызвать друга на несколько дней с фронта. Ведь даже в трагическую и святую минуту, уже у могилы М. А. Шолохова она солгала. На вопрос вдовы писателя Марии Петровны: «Мотя, у тебя никаких Мишиных бумаг не осталось?» Она коротко обронила: «Нет».

Что значит для творческого человека потерять рукопись? Коротко – горе великое. О глубине его знает лишь сам хозяин да очень близкие люди. Говоря казенным языком, отсутствие документальных свидетельств рождения произведения (в случае спора) делает автора, даже такого, как всемирно известный Шолохов, крайне уязвимым со стороны недоброжелателей, завистников, коими хоть пруд пруди в литературной среде. Шолоховскую рукопись надо было положить на стол еще и потому, что в либеральной отечественной, а также в зарубежной печати открыто, без стеснения говорили о свершившемся (и не наказанном!) литературном воровстве.

Позже Шолохову было брошено в лицо новое обвинение. Будто для прикрытия бесспорного факта отсутствия рукописного оригинала он придумал историю бомбежки своего дома в Вешенской. Израильская газета «Окна» посвятила этой теме большой очерк «Рукописи не бомбят», где «доказывалось», что никакой бомбежки и не было, как не было и гибели шолоховского архива. Надо сказать, что присуждение Михаилу Александровичу Нобелевской премии подлило масла в тлеющий костер.

Как эта грязная возня отразилась на душевном состоянии великого русского писателя? Безусловно, выбила из творческой колеи, а главное подорвала здоровье.

Одно время работал я в журнале «Коммунист». Как-то на редколлегии возник разговор: не худо бы редакции коснуться сложной темы – как идет поиск шолоховских рукописей. Явилось предложение: выйти на автора «Тихого Дона», ему первому и предоставить слово, хотя бы в форме обстоятельного интервью. Мне показалось, что работа вполне осуществима. За мной ее и закрепили. Уже на руках была командировка. И вдруг незадача. Меня валит с ног сильная простуда в сочетании с пневмоническим компонентом. В итоге – госпитальная койка.

Командировку переписали на спецкора Феликса Родионова. Я был уверен, что друг справится с задачей не хуже, а то и лучше меня. Это был классный журналист, имевший талант от Бога. Сам же без всякого наигрыша именовал себя репортером. Феликс умел вызвать на откровенность, «расколоть» самого закоренелого молчуна. А с Шолоховым предстоял ведь трудный разговор. Ради такого случая редакция раскошелилась: приобрела за валюту редкий в то время и дорогой портативный магнитофон.

В больницу до меня доходили слухи неутешительные. Родионов безвылазно прозябает в станичной гостинице, ждет звонка от Михаила Александровича. В «деле» участвовала своего рода группа поддержки – в лице писателя Виталия Закруткина, первого секретаря Ростовского обкома партии Бондаренко, а также местные партийные авторитеты. Бесполезно! Шолохов никого не принимал. На звонки домочадцы отвечали односложно: «Бате неможется».

Что остается делать нашему брату? Ждать да уповать на Бога.

Родионов извелся, изнервничался. Вторая неделя на исходе, а на магнитофонной ленте ни звука! Положеньице хуже губернаторского. Вдруг в гостинице переполох: «Появился Шолохов». Один, без провожатых. Сам поднялся на второй этаж. Постучал в номер.

– Ну, что, браток, скучаешь? – обронил Шолохов у порога. – Извини, что заставил ждать. Поехали-как в степь. Посидим рядом, погутарим.

Отправились куда глаза глядят. Расположились у подножья скифского кургана. В основном молчали. Так что до «Филипса» не дошло. Да впопыхах Феликс его и забыл в гостинице.

– Ну и что? – спросил я друга напрямик.

Родионов полез в карман, дрожащей рукой достал блистер с индералом (препарат от аритмии сердца). Да хватил не полтаблетки, как следовало, а целиком. Сбивчиво стал рассказывать о единственной встрече с писателем.

Когда Михаил Александрович узнал о намерениях редакции журнала, он онемел. После продолжительной паузы молвил шепотом:

– Выходит, я перед всем честным народом должен оправдываться. Значит, доказывать, что я не верблюд и не вор. Извини, брат, у меня на это нет ни сил, ни желания.

Феликс закончил так:

– По-моему, старик совсем плох. И в голове его, похоже, уже неземные мысли.

Сказано это было осенью семьдесят восьмого года, после второго инсульта. Многие только догадывались, а близкие знали наверняка, что это было следствием открытой травли. Но сильные мира не пожелали защищать великого художника от гнусных наветов. Почему? Вопрос пока что тоже остается открытым.

Литературный детектив без перерыва, плавно перешел во вторую серию. Она тоже заняла немало времени, полтора десятка лет. Среди действующих лиц объявился новый персонаж. Как ни странно, весьма заинтересованный в рукописи уже покойного классика русской и мировой литературы.

Журналист газеты «Московский комсомолец» Лев Колодный случайно (интуитивно?) вышел на вдову Василия Кудашова. И не только «вышел», но и глубоко проник в ее сердце: выведал великую семейную тайну. Оказалось, что все эти годы – более шестидесяти лет – рукопись «Тихого Дона» была спрятана в той же комнате коммунальной квартиры, где молодой Шолохов читал друзьям главы еще неопубликованного романа. Все эти годы и ютилась здесь вдова со своей единственной дочерью Натальей. Женщины жили более чем скромно: на пенсию, крохотный заработок да случайные пособия Литфонда. Возможно, мать и дочь согревала мечта: когда-нибудь сбыть с рук рукопись Шолохова за приличное вознаграждение и тем самым решить свои материальные проблемы. На этом и сыграл известный московский репортер.

И начался великий торг, который к тому времени уже, можно сказать, вполне соответствовал новой идеологии и общественной морали. То есть рыночной.

Лев Колодный, пользуясь своими связями и служебным положением, помог решить семье Кудашовых сначала квартирный, а затем и телефонный вопросы. Все, разумеется, за государственный счет. Таким образом стал третьим участником, которому была доверена великая семейная тайна. В одной из комнат (уже новой квартиры) ему был выделен стол, где он мог спокойно читать и даже переписывать наиболее интересные, с его точки зрения, страницы. Воспользовавшись оплошностью хозяев, унес часть архива в портфеле и на «воле» отксерокопировал сто с лишним листов. В это время Матильда Емельяновна уже тяжело болела. В конце лета 1995 года умерла.

Единственной наследницей и хранительницей рукописного фонда стала дочь Кудашовой. К тому времени уже созрел план продажи «пропавших» черновиков «Тихого Дона». По первому замыслу, их цену определили в 50 тысяч долларов. Вскоре цену пересмотрели, назначили новую – 500 тысяч! В печати появилась информация, что к «делу» подключился даже премьер Черномырдин, давший согласие выделить требуемую сумму из резервов родного Газпрома.

Через два года, вслед за матерью, ушла из жизни и Наталья Васильевна. Все тот же рак. Дочь не успела даже оформить завещание всего своего достояния вместе с чужой рукописью. Права на собственность Кудашовых кому-то перешли. Два года об этом не знали, к кому именно.

Все это время квартира стояла опечатанной. На всякий случай писательская организация (общественность) была на чеку. Кто станет хозяином шолоховского «клада», было тайной. Очень беспокоился Колодный! Несколько раз в сопровождении милиции он наведывался в подъезд роковой квартиры. Требовал от участкового инспектора, чтобы ее вскрыли. Но всякий раз получал твердый отказ.

Наконец печать с квартиры сняли. Одновременно предали огласке и юридический документ. Права наследства шолоховского архива перешли к двоюродной племяннице Матильды Емельяновны. Сразу же возник вопрос: как новая владелица распорядится свалившимся на ее голову сокровищем? У этой скромной женщины не было великих претензий. Без лишних слов, спокойно Е. (не будем раньше срока оглашать ее имя) согласилась на первоначальные условия, выставленные было десять лет назад покойной тетушкой, – в пятьдесят тысяч долларов. Но даже такая сумма представлялась «безумной» как для Литературного фонда, так и для Института мировой литературы. Но и откладывать дела тоже было нельзя: темное оно! Да и время нынешнее непредсказуемое. Совестью многих людей теперь правил желтый дьявол.

Через несколько дней после этого известия в Минфин поступило распоряжение нового, только что вступившего в должность председателя правительства РФ Владимира Путина: «М. М. Касьянову. Прошу рассмотреть совместно с Российской Академией наук и найти возможность решения данного вопроса».

И вот долгожданный финал. Рукопись романа «Тихий Дон» в руках государства. Это высоченная кипа пожелтевших от времени листов формата 22x36 см, исписанный рукой Шолохова. В основном синими, черными, порой красными чернилами и простым карандашом. В рукописи было 800 страниц. Из них 605 написаны рукой Шолохова. Остальные – его неизменной спутницей жизни и верным другом Марией Петровной.


НАШИ В ГЕНУЕ | Великая смута | БЫЛ ЛИ ДВОЙНИК У ШОЛОХОВА?