home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



БРОНЯ ПО-ПРЕЖНЕМУ КРЕПКА

В хутор Жилин добирались кружным путем. От непрестанных дождей черноземные проселки просели, раскисли. Последний рубеж, уже возле околицы вообще казался неодолимым. Но тут нас караулили. В сопровождении бывшего полкового разведчика форсировали пеше разгулявшийся ручей. Да так удачно. Едва ступили на крылечко, за спинами нашими хлынул ливень.

Как среди крестьян водится, разговор поначалу вертелся вокруг хозяйственных дел. Главная новость: травы повсеместно удались бесподобные. Уже и хлеба подходили. Греча вся в цвету, словно каша с молоком. Однако пчела к ней не летела: сыро больно.

– Нет погоды! – сокрушался Петр Яковлевич. – Мочит и мочит. Как тогда, в сорок третьем.

– Дед, может, не надо о том, – послышался из сенцев тревожный голос хозяйки. – У нашего от военных разговоров сердце болит, – адресовалась Мария Тимофеевна уже к нам. – Ему же завтра в Прохоровку, с товарищами в пешем строю идти. Вишь, мундир-то уж готов, выглаженный.

На спинке стула висел поношенный пиджачишко. Обе полы блестели от металла. Бросились в глаза ордена – аж два Красного Знамени, орден Красной Звезды, Славы. И чуть ли не дюжина медалей, в числе которых сияла «За отвагу», особо чтимая меж военными людьми.

Хозяйка поставила на стол решето с душистой малиной. Словно по заказу в тесную горенку заглянуло редкое в то лето солнышко, осветив скудное убранство деревенской избы. Похоже, спаситель Отечества и защитник Европы для себя лично от родного государства ничего существенного не отвоевал. Просить же не научился. Да и не он один таков. Пройдитесь по российским селам. Жилища ветеранов войны всяк определит и без провожатого, не только по жестяной звездочке на воротах. Как правило, это невзрачные хатенки. Похуже разве будут хибарки солдатских вдов.

Памятуя предостережение Тимофеевны, не решаюсь терзать собеседника нервными вопросами. Спутник же мой, редактор районной газеты Александр Шеховцов держался свободнее. Выбрав момент, спросил:

– Наверное, война вам снится?

Петр Яковлевич вздрогнул:

– Который год вижу один и тот же сон. Будто из всей нашей группы разведчиков я один остался. И ползу в сторону противника. А по мне из пушек палят и те, и наши.

Разговаривать с фронтовиками об их прошлом – занятие трудное. А с разведчиками еще трудней. С них ведь по сей день не снят приказ молчания. Большинство деликатно уклоняется от военных тем, предпочитают жанр бытовой, житейский. А меж тем в солдатских душах запечатлены эпизоды, кои не ведомы были ни маршалам, ни историкам, ни хранителям госархивов.

Петр Яковлевич Булгаков рос невзрачным хуторским пареньком. Отличился в 1940-м году на районных соревнованиях по пулевой стрельбе: выбил из пятидесяти очков сорок восемь. Военный комиссар собственноручно навесил на грудь счастливчика значок «Ворошиловский стрелок». А вскоре и война началась.

Не терпелось на передовую. Его же, словно в насмешку, отправили в тыл, в Пензу, учиться на танкиста. Выпуск их как раз подоспел к боям под Москвой. С железнодорожных платформ танки прямиком шли в бой. Удивляла дерзость необстрелянных еще курсантов. Командиры и политработники терялись в догадках, не могли понять, где кончался патриотизм и начиналось безрассудство. Позже фельдмаршал Манштейн на прямой вопрос, что на Курском направлении его поразило больше всего, ответил: «Страшен был русский танк с необученным экипажем».

Конечно, жизнь полна парадоксов. Вот и я, дожив до седых волос, не могу взять в толк: почему в боевой обстановке мы хорошие воины, а в мирное время никудышные хозяева? Рискнул спросить об этом мнение старого гвардейца и опять же хлебороба с огромным стажем. Как позже выяснилось, этакого доморощенного философа. И как философ, начал он издалека:

– Мужик русский никогда своей воли не имел. Им помыкали баре, дьяки разные, прихвостни их и начальники. Когда случалась трудная година, особенно если супостат на Русь-матушку наваливался, власть преображалась, к народу, значит, подлащивалась: «Да мы же, братцы, одного поля ягоды. Мы же соотечественники, православные. Подымайтесь все, как один! Спасайте Расею!»

Булгаков пристально глянул в наши лица. Видимо, желал убедиться, правильно ль его поняли.

– Точно также, – продолжал он, – поступают ездоки, застигнутые бураном в степи. В критический момент кучер не нудит лошадей. Просто опускает вожжи, доверяет свою жизнь находчивым животным. Лошадки не подведут.

Словно весенний ручей текла беседа. На равных участвовал в ней и внучок, шустрый Женька.

– Дедушка, а про Жукова-то не забыл? – вставил он свой вопросец. Да так кстати.

Был случай. На четвертый день после сражения у Прохоровки сюда прибыл сам главнокомандующий. Судя по всему, Жуков очень торопился. Хотел уж было садиться в свою легковушку-танкетку, как вдруг заинтересовала его груда искореженного металла на обочине опаленного огнем поля. Подошел ближе. Оказалось, что в боковину немецкой «пантеры» врезалась наша «тридцатьчетверка» и застряла в образовавшейся бреши. Взрыв был страшенной силы: с той и другой стороны броня расплавилась. И оба танка намертво сварились. И уже никакая сила не могла их вырвать из смертельных объятий.

– Апофеоз войны, – сказал маршал командарму Ротмистрову. – Готовый памятник. Хоть на постамент ставь.

Разговор долетел до ушей стоявших в сторонке танкистов. Среди них был и Булгаков. Жуков приказал узнать имена воинов геройского экипажа. Ротмистров тут же дал поручение своему генерал-адъютанту.

И малый бой, и великие сражения начинаются с разведки. Успешное развитие событий на Курской дуге стало возможно благодаря ценнейшим сведениям, полученным от пленного сапера 158-й немецкой пехотной дивизии. В поисках «языка» одновременно участвовало несколько спецгрупп. Одну из них возглавлял сержант Булгаков.

Внучок окаменел на низенькой скамеечке. В горницу неслышно вошла его двоюродная сестренка, тоже Женя, примостилась у бабушкиных колен.

– Вылазка была удачной, – продолжал Петр Яковлевич, поудобней усаживаясь на стуле. – Возвращались в часть не пустые. Но в пути ждало нас серьезное искушение. Куролесили-то ведь мы по родным местам. Стало развидняться. Чую, сердце заколотилось. Приложился к оптическому прицелу – точно, хутор Жилин! И вся округа видна как на ладони. Домишко наш вижу. Из печной трубы дым валит. Гостя ждут, что ли? Говорю наводчику Саше: «Видишь, хата моя, которая с краю?» А он парень был юморной: «Давай, – говорит, – вашим привет пошлем». Спрашиваю: «А как это?» «Саданем, – отвечает, – из пушечки по трубе, вот и привет». Шутник чертов Конечно, поехали мы безостановочно своей дорогой. И довела она нас до Берлина.

В январе 1946-го танкист-разведчик возвратился домой. Батю в живых не застал, он умер от ран, полученных под Сталинградом. Мужиков на хуторе можно было по пальцам перечесть. Так что победителям пришлось вкалывать и за себя и за погибших. Битвы за урожай сменяли одна другую. Сражались за молоко и мясо: догоняли Америку. Семь годков отбарабанил сержант Булгаков в собачьей должности председателя колхоза. Против других их хозяйство выглядело неплохо. Во всяком случае, люди были довольны. Но однажды вожак хуторян не угодил высокому начальству и оказался без портфеля. Да он за него и не держался. Без сожаления сменил должностное кресло на обшарпанное сиденье грузовика. Двадцать три года крутил баранку. Только перед пенсией уже колхозники избрали председателем ревизионной комиссии правления.

– На старости лет к живому крестьянскому делу потянуло, – потирая мозолистые ладони, говорит дважды ветеран войны и труда. – Слава Богу, силенки пока есть. У сарая мотоблок видели? Пашем, сеем, убираем – все на нем. Уже и Женька, стервец, освоил все операции. Теперь я у него в подручных. Мне последнее время осколок покоя не дает. Фрицев подарочек! – повернулся и показал вздувшийся на шее бобон. – Пятьдесят два года сидел, гад, смирно. А тут вдруг наружу запросился. Да можно сказать, не ко времени.

И вдруг зажмурился от внезапной боли. Марию Тимофеевну с места будто ветром сдуло. И вот уже протягивает таблетки и питье.

Переборов приступ, успокаивает и нас, и супругу:

– Ничего, мы еще повоюем. Броня еще крепка.

В горнице опять стало сумрачно. Небо заволоклось тучами.

– Не подумайте, будто я на судьбу ропщу, – тихо проговорил Петр Яковлевич. – Сколько моих друзей-товарищей в боях сгинуло. Я же с фронта домой на своих двоих явился. И по сей день по грешной земле топаю.

– Это он за дружка своего, за тезку Колодяжного переживает, – шепнула Тимофеевна.

У этой истории пока еще нет конца. А начало ее – все в том же 1943-м году. Но уже на другой территории, на Украине.

Операция по форсированию Днепра была не только кровопролитной, но и самой урожайной на Золотые Звезды Героев. Среди награжденных должен был быть и Петро Колодяжный. Его танк участвовал в захвате плацдарма на правом берегу, первым ворвался в обороняемое немцами местечко Великий Букрим. Бои на переправах – ад кромешный. В первую очередь в это пекло бросили штрафные роты. Сгорая в огне, они облегчали участь идущим следом. По недоразумению, Колодяжный попал в список штрафников. Это означало: при любом исходе боя отличившимся награды не выдают. Награда для них одна – от Бога: жизнь! И как потом однополчане не хлопотали перед командованием, что ни делали, пробить казенную броню не смогли. Рассказывали, что его Золотую Звезду присвоил авантюрист-проныра.

– Я уже доживаю свои года, – обронил Петр Яковлевич. – Но мне думка покоя не дает: что скажу там при встрече другу. Спросит меня Колодяжный: «Чего это вы там с Великим Союзом сделали? До чего Россию-матушку довели?» У меня же нет ответа.

Замолчал. Долго разглаживал складку скатерти. Наконец совладал с собой, продолжал спокойно:

– Пропаганды теперь развелось всякой как бы не поболее, чем в худшие застойные годы. Кружат народу голову, туманят мозги. Кто-то очень старается перебуровить историю, тем самым умалить и унизить подвиг русского народа в той кровопролитной войне.

Махнув в волнении рукой, задел висевшую на стуле свою «кольчугу». Звякнули награды. Звон, однако, вышел не победный, какой-то жалкий.

– Конечно, я все понимаю: новая политика, перемена декораций и все такое прочее. Но душу ты мою не тронь, святые мои чувства не оскверняй. За что тогда мы кровь свою и чужую проливали.

За занавеской из боковушки послышались вздохи, причитания.

– Еще об чем я тревожусь, – продолжал ветеран. – Женьке нашему этой осенью в третий класс идти. Какой похлебкой будут пичкать парнишку на уроках истории? У них же теперь все переиначено, на американский манер.

Военные болезненно воспринимают возню вокруг скверно известных участников Второй мировой войны, таких, как генерал Власов или Степан Бандера. По словам Петра Яковлевича, этих ублюдков «перелицевали и подгримировали», приспособив под современную моду. Теперь бывшие смотрятся как непримиримые борцы против сталинского режима и коммунизма.

Как ни хитри, как ни крути, есть извечные, данные Богом человеческие ценности. Они не подвластны ни времени, ни тем более капризам политических выжиг. Были и есть любовь и коварство. Существуют известные образцы храбрости и трусости, верности и подлости, как и уставные правила долга перед Родиной, перед товарищами по оружию. Ну а предательство – оно и в Африке презренно. Красная ему цена (по международной валюте!) тридцать серебреников. Но нашлись же и у иуд защитники! Вот почему и негодует старичье. Особенно те, которые некогда прошли ад войны.

Поблагодарив хозяев за прием, мы вышли во двор. А тут красотища! Солнце – в который раз за день – стряхнуло с неба тучи. Мир будто обновился, сверкал и переливался всеми цветами радуги.

Напоследок Булгаков показал в натуре свое хозяйство: сад, огород, скотный двор. Все содержалось в полном порядке. Потрогав отполированные мозолями рычаги мотоблока, старый колхозник сказал:

– Тракторишко во дворе у себя иметь неплохо. К нему бы еще и лошадку.

Вспомнили, что завтра в Прохоровке большой праздник. По сему случаю в их райцентр съезжаются со всего света участники того великого сражения. Поговаривали, что ждут и германских ветеранов из армии «Рейх», оказавшим нашим на Прохоровском поле самое упорное сопротивление.

– Слыхала, мать, к нам в гости немцы едут, – толкнул в бок супругу Петр Яковлевич.

Тимофеевна отмахнулась:

– На кой ляд они тебе сдались.

– Ну как же, как же. Историческая встреча. Будет о чем вспомнить, по душам поговорить. Нам же и переводчик не потребуется. Сами сыщутся нужные слова.


НАРОДНАЯ ЖИЗНЬ | Великая смута | ХЛЕБ НА КРОВИ