home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Письмо двадцать второе

Так вот, вы земляк моей супруги. Она тоже с Дона, из города Ростова.

Вопросы вы задаете сногсшибательные. Спрашиваете: стыжусь ли того, что я пастух? Помилуйте! Отвечаю вопросом на вопрос: «Стыдится ли цыган, что он цыган?»

Когда я служил в армии, дружки спрашивали: «Не беспокоит ли меня то, что у меня корявая фамилия?» Дескать, режет слух свежему человеку. Я же к ней привык. Она для меня звучит так, как, к примеру, Иванов или Ивбнов.

Прославился я в части тем, что не боялся высоты. По пожарной лестнице лез с закрытыми глазами на 4–6 этажи и выше. Не боялся же высоты потому, что перед этим два года работал в Волгограде каменщиком на большой стройке. Обыкновенно начинаешь кладку стены дома с нулевого цикла. И гонишь выше, выше.

Точно также привычно мне и то, что я пастух. С малолетства же хожу за скотиной. Однажды оказавшись в чужой компании, утаил я свою профессию. От небольшого, верней, незрелого еще ума.

С таким вот настроением подался я из хутора в большой город. Выучился на каменщика. Меня уважали. Другим в пример ставили. Я же тайком скучал по степи. Когда возводили многоэтажные здания, любил с верхотуры глядеть в заволжские дали. У дружка Коли был хороший бинокль, и он, видя мою страсть, его подарил. Я с этим прибором и на работе не расставался. Зимой же, когда Волга замерзала, брал лыжи и уходил на 25–30 километров. Гулял на просторе.

В конце концов такая жизнь надоела. Но и стройку бросить нельзя: трудовой фронт! Сдуру решился я на самоволку. Украдкой прибыл в Крутое. А в Сталинграде переполох. На ноги поднята милиция: со стройки сбежал каменщик Валентин Рак.

Меня задержали, арестовали. Посадили на скамью подсудимых. Судили не строго: дали полгода принудработ. Когда же узнали, что я каменщик, послали строить молокозавод. Подобрал я свойскую команду парней и девчат. Работали с огоньком. Объект сдали досрочно. Тут и срок подошел в армию идти.

Выпало счастье служить в городе Ростове-на-Дону. Случайно выявилось, что я неплохой стрелок. Участвовал в дивизионных соревнованиях, завоевал первый приз. Стою я на высшей ступеньке пьедестала, а сам думаю: «Эх, сейчас бы в степь да там поохотиться».

В колхоз летел как на крыльях. Через недельку бригадир своей властью определил меня конюхом. Должность считалась некрасивой, работа позорной. Конюшня имела вид убогий. Лошадки худые, облезлые. За ними приглядывали два опустившихся старика. Вот вам живая картинка с натуры. Вдоль хуторской улицы табунщик гонит с ночного десятка два лошадок. Бредут они шагом, с опущенными низко головами, будто на мясокомбинат. Да и у коновода вид отнюдь не бравый. Вместо седла под ним замызганная фуфайка, из нее клочьями свисает желтая вата.

Все это меня смутило, но не оттолкнуло. Да и случай помог. Вышло так, что я подружился с однохуторяниным Петром Карповичем Борщом, который был чуть ли не вдвое старше. Однако ж что-то влекло нас друг к другу. Вернее так: был у нас общий интерес к русской литературе. А в нашей неказистой с виду хатке была (и есть!) вполне приличная библиотечка. Всю жизнь ее собирал мой папаня. Так что Петр Карпович стал пользоваться книгами по своему усмотрению. Ну и как сам человек бывалый, многому меня научил. В том числе и лошадничеству.

Перво-наперво довел я до желанной кондиции молодого и необъезженного еще конька, по кличке Ростан. Через полгода он обрел боевой вид, смотрелся блестяще. Между прочим, был предан мне как собака.

Но конь без сбруи все равно, что ружье без заряда. Стал я обхаживать завхоза: и так и эдак. В конце концов уговорил купить новое седло, приглядев оное в Рудне. Седло спортивное, легкое, изящное.

Веселей дело пошло. Табун стал оживленным, привлекательным. К любой работе охочий. Лошадки имели также привлекательный вид. Занял я деньжат, купил ружьишко, приучился охотиться. И когда вечерком гнал табун с попаса по хуторской улице, глядеть со стороны, думаю, было приятно. Лошадки бежали играючи. Подо мной был конь игреневой масти.

Это значит корпусом рыжий, а грива и хвост белесые. Ну как у маршала Буденного! За спиной всадника красовалось ружье, у седла телипалась свежая дичь.

Молодые парни и даже мужики завидовали моей должности, хотя недавно посмеивались. Хорошо бы, шутками и кончилось. Нет, стали плести всякую небывальщину. В расчете на то, чтобы самим занять эту видную «должность». Как бы то ни было, каверза свершилась. Состоялась рокировка! Да, но у меня оставалась еще бескрайняя степь. Отобрать ее и хитрованам не под силу.

Степь я обожаю в любое время года, в любое время суток. Когда остаюсь с табуном на ночь, слежу за полетом стрепетов. Они веселятся и играют в небе перед наступлением сумерек. В летнюю ночь, лежа в траве, я наблюдаю за звездами, за перемещением планет. В эту пору суток степь звенит от звуков и голосов, исходящих от сверчков, кузнечиков. Мне кажется, что я нахожусь в концертном зале или даже в государственной консерватории.

Летняя ночь коротка и проходит быстро, как увлекательный кинофильм. Часов у меня тогда не было, я ориентировался по звездам, они никогда не подводили. А когда небо закрыто тучами, не менее точное время выдают жаворонки. По наступлению темноты эта серенькая птичка тихонько сидит в траве. Но едва забрезжит рассвет, все до единой взмывают в небо, наполняют воздух нескончаемыми трелями. Позывные их абсолютно точные, не уступают моряцким хронометрам.

С рассветом на душе веселей. Слышу, как играют на поляне беспечные зайцы. Как деловито устремляется в лесок Патрикеевна-лиса. Как бредут по своим делам, понуря тяжелые свои головы, волки.

Все. Рука писать устала. Поздравляю вас с праздником 9 мая, с победой над фашистской Германией. Валентин Рак.


Письмо двадцать первое | Великая смута | Письмо двадцать третье