home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



НИКОЛАЙ ЕВДОКИМОВ НЕЛИДОО

ПОВЕСТЬ

В каком веке живешь, папаня?

Что случилось с деревней Нелидово? Ничего вроде не случилось, как жила, так и живет. Мужиков, правда, поубавилось, кто из-за пьянства ушел в вечную дорогу, а кто поумирал от недугов, подхватил вроде пустяшный грипп, покашлял, посопливился и вознесся на небеса. Мог бы, возможно, и выжить, покоптить еще немного, порадовать этот свет своим присутствием, если бы добрался до врача. Но кому охота в такую даль переться, ведь от Нелидова до врача - это все равно что в Кремль до президента. Нет, ближе и скорее к небесному доктору. Но если всё же добрался до земного доктора, то уж от него в аптеку за лекарством лучше не суйся. Загадка такая появилась: "Что дешевле, похороны или таблетки в аптеке?" Ответ: "Конечно, похороны дешевле". прочем, всем ясно, какое лекарство нужно от любой болезни и для облегчения организма - пол-литра. Оно пригодно от всего, даже от самой жизни.

Оскудело немножко Нелидово из-за того еще, что парней, молодых красавцев, в армию забрили, а некоторые в тюрьму угодили. Многие девки едва из пеленок выбрались, недолго думая, замуж выскочили, однако детишек рожать не захотели. прочем, тут вот какая закавыка еще: ныне-то не все

мужики годятся к этому делу, некоторые стараются, но ничего не получается. Здесь, конечно, опять лучшее лекарство - самогонка или муть какая-нибудь подешевле, вроде тормозной жидкости.

Народ в Нелидово умный, деловой, такие умельцы, что быстро сообразили, как облегчить жизнь и себе, и односельчанам: срезали электрические провода и уволокли на металлолом. Деревня несколько лет живет без электричества, как в древние времена, при лучине. А на столбах полюбили вороны садиться и орать бестолково. Сердито орут, а потом гоняются друг за другом по всему небу. А ведь от проводов электрических польза еще такая была, что они оживляли жизнь, подпевая ветру гудением и пением.

Но это присказка. се, однако, началось оттого, что унизили Нелидово. Жестоко унизили. Некие деловые люди скупили вокруг деревни многие гектары совхозной земли, огородили двухметровой стеной и исчезли. Так и стоят за стеной уже несколько лет поля, живя бесхозной жизнью. Название этой земли появилось: "Коттеджный поселок "Отдохновение".

Самое бойкое место в деревне была школа - шум, гам, звонок на уроки тренькал живым голосом, а ныне тут паутиной висит печаль. Окна заколочены, дверь заперта на два амбарных замка.

осиротевшую школу почти каждый день приходит учительница Мария Петровна, отпирает замки, входит в класс, смахивает веником паутину в углах, вынимает из кармана звонок, звонит, говорит: "Здравствуйте, дети", пишет на доске домашнее задание по арифметике и сидит в полутемном классе, закрыв глаза, слушая, как школа тихо, затаенно шуршит, оседая от пустоты и одиночества, даже будто вздыхает от старости, стараясь не пугать, не огорчать Марию Петровну. Но она все слышит, принимая школьную боль своим сердцем.

Сюда часто заходит Андрей Иванович Стулов, он, между прочим, висел когда-то на областной Доске почета, ездил на всякие заседания в район, а ныне он - никто, печальный житель униженной деревни.

ойдя в класс, он садится за первую парту напротив Марии Петровны, ставит бутылочку с мутной самогонкой, вздыхает, вынимает два стаканчика, разливает в них эту жидкость и просительно говорит:

- Чего уж тут, не обессудь, Петровна, выпьем за надежду и процветание Руси нашей великой, прости за высокопарство.

Мария Петровна колеблется, вздыхает:

- Ну как не выпить за процветание…

И цедит из стаканчика, выпятив губы, призакрыв грустные глаза, лицо ее становится совсем немолодым, усталым от переживаний, хотя ей всего-то от роду тридцать пять годков. Опечалена она не только бесшкольной жизнью, но и будто бы вдовьей долей - муж ее уехал в Москву и растворился без слуху и духу несколько лет назад.

- Ну, еще по одной за процветание Отечества.

- Уже было за процветание, - грустно говорит Мария Петровна.

- Было, - соглашается Андрей Иванович, - ну, я сам выпью, можно?

- На здоровье. Почему, Иваныч, так жить хочется? А жить почему-то все хуже?

- Не знаю. Я теперь, Петровна, ничего не знаю, ничего не понимаю. Плодородную землю у нас украли, работы нет. Как это так? Хотя, может, надо сознавать, что хуже не будет. Хуже никогда не бывает, потому что жизнь всегда вперед движется, а не назад, хуже - это только кажется человеку от незнания диалектики и от нетерпения его внутренней жизни и надежды. Подумать, так человеку всегда хочется чего-то лучшего, чего у него нет, ему плохо будто бы, а потом постепенно хорошо становится. спомни, как плохо было, потом на лад пошло и стало нормально. от теперь опять плохо, однако на самом деле все к лучшему идет. Прогресс - он неизбежен.

- Тогда почему была деревня, как деревня, народ жил, ребятишки бегали, в футбол играли? А ныне? Забором огородили, стеной неприступной…

- Подожди, набегут еще ребятишки, в школе отбоя не будет, как прежде.

- Не будет, Иваныч. Откуда? Да и учиться теперь никто не хочет, все о больших деньгах мечтают. Откуда дети возьмутся, скажи?


- Откуда, откуда, - уже сердясь, сказал Андрей Иванович, - на огороде вырастут, под капустным листом. Нарожаем, кому надо, я помогу, не мужик, что ли?

- Постыдись, охальник, жену с год как похоронил, а такое мелешь…

- Эх, Петровна, - вздохнул Андрей Иванович, - прости. Душа пустая. Покоя ищет, а нет покоя, прости, ради Бога, несчастненький я, прости…

Он засунул бутылку в карман, ушел.

Он ушел, а Мария Петровна еще долго сидела, глядя в пустое пространство бывшего класса, написала на доске решение задачки, которую недавно там начертила, позвонила в звонок: "Урок окончен, до свидания, дети, до завтра", заперла школьные двери на два амбарных замка, закутала их в целлофановые пакеты от дождя и ушла.

Расставшись с Марией Петровной, Андрей Иванович постоял на крыльце, подправляя покосившуюся вывеску "Начальная школа N 5 Соколовского района", и вдруг увидел, как мимо проскользнула Клавдия - дочка, явно стараясь, чтобы он ее не заметил. Но он заметил.

- Стой, - крикнул. - Откуда?

- "Откуда, откуда"! С оттудова.

Еще и двенадцати не было, чтобы возвращаться из еревкино. Там, в еревкино, за пятнадцать километров помещалась ныне школа для всей округи, туда и ходили несколько оставшихся деревенских ребят.

- Опять прогуляла, - сказал Андрей Иванович, - экзамены на носу. ыпускной ведь год, нельзя так…

- Ну и чего? - подойдя, с вызовом почти крикнула Клавдия. - Сам больно ученый, давай ругай, надоело мне.

Совсем девка отбилась от рук без матери, да и при матери росла самовольная, не понимая ни отцову, ни материну науку, палец в рот не клади. буквальном смысле, у нее и прозвище такое появилось, три года ей было, когда соседская девочка Наташенька - где она теперь? - играла и дала ей облизнуть палец, измазанный вареньем, так Клавка - хвать и откусила бы палец. Наташенька кричит от боли не своим голосом, а Клавка хохочет, ей весело, зубастой.

- Сейчас же домой! огороде дел невпроворот.

- Ага, одна нога там, другая еще дальше, - сказала Клавдия, увидела, что на дороге появился итька - охламон, делая вид, что случайно он тут появился, и сиганула за ним, поднимая пыль.

- Ну, погоди, - незлобиво погрозил Андрей Иванович и пошел туда, куда ходил неизменно каждое утро и без чего уже не мог существовать. Он знал, она звала его, потому что ей неуютно было без свидания с ним в своем неземном одиночестве.

Он шел вдоль изб по той безжизненной деревне, к которой так и не смог не то что привыкнуть, но и смириться. Здесь, в этом кажущемся покое, где только ветер лениво шевелил листья на деревьях, не было тишины, а была тоскливая пустота. Можно было задохнуться от тугого пространства, сдавливающего грудь, в котором глохли все звуки. Нет, этого не было прежде, не было. Он задыхался, понимая, что пустота живет не вне его, а в нем. Он останавливался, поднимал голову, глядя в небо на бегущие облака и почти кричал беззвучно громким отчаянным голосом: "Где ты? Там ли ты?" едь где-то же должен быть ушедший человек, потому что невозможно смириться, понять, что родной человек исчез, растворился, превратился в пыль. Зачем же она жила на этой земле? "ера!" - шептал он, вглядываясь в высокое небо, глаза его ничего не видели, только плыли перед ним радужные круги. "Ты где?" - вопрошал он, не веря, что смерть - конец жизни, конец не только ее жизни, но и его внутреннего покоя.

Он приходил на кладбище, сидел у могилы, находя успокоение, не было мыслей, и потому чувствовал свою душевную отдаленность от всего, что вокруг жило, трепетало, шевелилось. Он ложился на землю возле могильного холмика, закрыв глаза, прислушиваясь, что делается далеко под землей, под корнями цветов и верхнего слоя надмогильной земли. А там была своя жизнь - шуршание невидимых жуков в тайных норах, осторожный бег му-


равьев, испуганный вздох травы, ждущий опасности от человека. Но больше, как ни старался, как ни напрягал слух, ничего не слышал, никак не удавалось ему уловить дыхание еры Федоровны. Она ведь так близко, совсем рядом лежала под тонким слоем земли, и он хотел верить, что это шуршание жуков, муравьев, трепет травы - и есть ее дыхание.

Каждый раз прилетала ворона, устраивалась на сосне и каркала отчаянным голосом, пробуждая его от полусна. Андрей Иванович смотрел на нее, не понимая, что ей тут надо. Почему кричит отчаянным голосом, словно тоже оплакивает кого-то. Она покричит, поплачет и улетит, нарушив его уединение, вернув из той жизни, в которой он только что прожил неповторимые мгновения единения со своей благословенной ерой Федоровной.

Он верил, когда от сырой, пригреваемой солнцем земли поднимается влажный утренний туман, что от этого тумана, от испарений земли исходит только им одним ощущаемый родной запах. Так она, ера, дышала всем телом, пробуждаясь от ночного сна. Она где-то здесь, рядом. И в то же время ее не было тут, не было рядом. Он был одинок, но чувствовал, что и она - где? где она? - так же одинока в своем далеке.

Был день. Собрав на огороде последние огурцы, зелень всякую, она поплелась на базар в Заречье. Дальняя дорога эта выматывала последние силы, вернулась уставшая, радуясь ста рублям, которые выручила за свой товар.

- Прости, Андрюша, я полежу немного, - легла в горнице, нежно, виновато ему улыбнулась и сразу уснула.

Спала она долго, до позднего вечера, никогда так долго днем не спала. Ему приятно было, что она отдыхает. Может быть, сны хорошие видит, держа на лице улыбку, с которой засыпала. Он на цыпочках входил в горницу, видел эту ее улыбку, застывшую во сне, и уходил довольный, что не нарушил ее покой.

Уже в сумерках, в вечерней полутьме, говоря: "Проснись, ночь уже", - подошел, прикоснулся к ее губам и понял: она не проснется никогда, она спит вечным сном с этой нежной, виноватой улыбкой. Он не вскрикнул, не испугался, встал на колени, уткнулся лицом в ее груди, прикрытые легким сарафаном, и ужаснулся - всегда мягкие, всегда добрые, податливые, они были тверды, как камень. Это было самое страшное, что он испытал в то мгновение: ее родное, ласковое, парное тело источало холод, было равнодушно и к нему, и к здешнему миру.

Прибежала Клавдия, рыдала, скулила, твердя какие-то отчаянные слова, а он стоял на коленях, уткнувшись лицом в ее шею, пахнущую еще родным запахом. Потом ночь вошла в избу, пробралась во все углы и прикрыла Андрея Ивановича и еру Федоровну своим одеялом и держала их так до рассвета, когда осторожно сняла это последнее в их жизни покрывало…

Неделю он пил без просыпа, допился до того, что стал ловить чертей, которые нахально ползли по нему - черные, увертливые, ухватишь в кулак, а они, как слизняки, - прыг оттуда… Что было, если бы Клавдия однажды не отволокла его к озеру и не спихнула в студеную, ключевую, вечно ледяную воду.

- Что уделала с отцом, дура? - орал он, очумев от страха и холода, выбираясь на берег.

- Поплавай еще! - сказала она жестким голосом и снова спихнула в воду.

- Ах, ты, стерва! - орал он, пытаясь выбраться на берег, но и на этот раз она столкнула его обратно.

Озеро было глубокое, бездонное, Андрей Иванович захлебнулся и сразу пошел ко дну, вынырнул с выпученными глазами, размахивая руками, что-то мыча.

- Ну, хватит, помоги, утопну! - выкрикнул, наконец. Она постояла, посмотрела на него, сказала:

- Не утопнешь, - и ушла.

Домой он вернулся нескоро, мокрый, жалкий, продрогший, сел на крыльце, посидел, позвал тихим, не своим голосом:

- Клав? А Клав?


Она вышла из избы, долго смотрела на него. Он молчал, она молчала. Наконец, виновато он выжал из себя:

- Спасибо, доченька… Она села рядом, обняла его:

- Я, папанька, у Лизкиной рощи волка видела.

- Расплодились, значит…

Потом она натопила баньку. Он попарился, выгнал из тела похмельную дурь, попросил прощения у покойницы за свое непотребство и с того дня постарался вести приличный образ жизни.

Что значит - приличный образ жизни? У него уже давно не было приличного, достойного образа жизни. С некоторых пор, как появилась стена вокруг деревни, он не жил, а существовал, оставшись без дела. Существование поддерживала в нем только супруга ера Федоровна да растущая доченька Клавдия. жизни его образовалась пустота, не было подлинной полноценности, которая определяет место каждого на земле. И хотя оставалась единственная услада - любимая жена, все же для полного объема человеческой жизни этого недостаточно, если некуда приложить руки. Теперь же, когда и ера Федоровна его покинула, мир опустел. А Клавдия? Что Клавдия? Он безразличен ей, у нее свои современные заботы, она стремительно растет для будущей жизни, в которой видит радостный свет, а он ничего там не видит. И пусть Клавушка творит, созидает неведомую ему непонятную будущую жизнь, в которую он никак не верит.

Андрей Иванович вынул заветную бутылочку, налил полстаканчика.

- Извини, ерочка, так положено, с поминанием тебя, - выпил, полил из бутылочки чуть-чуть на могилу и ушел.

С кладбища Андрей Иванович шел мимо церкви Космы и Дамиана. И хотел бы ее обойти, прокрасться стыдливо бочком, незаметно, чтобы церковь не ощущала его появления, но не мог пройти, разрушенные стены словно притягивали, и он шел к ним, топтался возле, ощущая свою непоправимую вину, свой грех. А грех его состоял в том, что одно время, когда был бригадиром, устроил здесь мастерскую, где ремонтировали тракторы и комбайны.

Ныне здесь восстановительные работы, недавно появился батюшка, молодой священник отец Николай, который с тремя рабочими наводил порядок. Сам художник, он и иконы писал, и стены расписывал. Но для чего он восстанавливал старую церковь, от которой почти ничего не осталось, для кого все это - ведь почти не было в деревне людей?

Андрей Иванович увидел отца Николая в глубине церкви, который высоко на лесах расчищал старую роспись купола, где плыл Господь Саваоф в первый день творения, хотел войти, но, как всегда, последнее время после смерти еры почувствовал, ноги не идут туда, кто-то не пускает его. Почему? Какой грех за ним? едь он не верит в Бога, не может поверить, потому что всю жизнь верил в… прочем, во что он верил, да и верил ли во что-либо, а, может, жил вообще без всякой веры, жил по инерции, исполняя предписанные обязанности.

Отец Николай сам подошел к нему, поздоровался. Был он совсем молод, хилая бородка неестественно обрамляла его юное лицо. глубине церкви собирала кирпичи его жена, матушка Алена, юная красавица, она улыбнулась Андрею Ивановичу, что-то сказала, он не расслышал, что, но от ласковости этих людей, от их юной приветливости он почувствовал некоторую родственность к ним и сказал:

- Ищу свою еру, где-то она вокруг, где-то рядом, дыхание ее ощущаю, а где она… смириться не могу…

- У Господа душа ее, - сказал батюшка, улыбнувшись. - Она крещена была?

- И я крещен, бабушка в детстве крестила. Только, батюшка, грехов у меня много, знаю, что ты скажешь, знаю. Но не могу я, как наши многие начальники, бывшие партийцы. Рванулись в церковь, и крестятся, и свечи ставят, и руки у них не отсыхают.

- Не осуждай, это тоже немалый грех - осуждать, порадоваться надо, значит, Господь к их душам прикоснулся.


- Не осуждаю, но вера не рубаха - скинул, другую надел. Пострадать надо, покаяться. Простит мне Господь грех мой, но память-то о грехе останется, как зубная боль неизлечимая. Хочу я, батюшка, верить, как покойница верила, но не могу. Неужели она ушла, и пути наши разошлись… Скажи мне, для чего ты, батюшка, церковь восстанавливаешь? Для кого? Деревня умирает.

- Не умрет. Будет церковь, деревня оживет. Будет так, верь.

- Не знаю, опустела душа, пустота, пустота…

Идя из церкви, Андрей Иванович думал: почему каждый раз, как он встречает отца Николая, чувствует облегчение от своей тоски, почему разговаривает с этим юным попиком легко и свободно, как с хорошо знакомым человеком, которому можно поведать все самое сокровенное, словно тот прожил долгую умудренную жизнь, а ты еще пасешься в юношеской полутьме. Отчего так?

Навстречу ему брел, волоча раненую еще в Отечественную войну левую ногу, весь перекосясь, дед Макар, - сделает шаг, покряхтит, постоит и дальше идет. Увидев Андрея Ивановича, дед Макар радостно воскликнул:

- Я, Андрюха, моцион совершаю, сустав разрабатываю, хрустит, зараза, там, думаю, червяк завелся, свербит, наружу просится, а выходить не хочет. Как думаешь, может, крапивой постегать? - И, не дождавшись ответа, спросил: - Не слыхал, говорят, появились какие-то права человека? Ты бы сходил в район, привез, пока не поздно, а то враз расхватают, народ жадный, себе поболе, другим объедок. Сходишь? Может, льгота какая?

- Ах, дед, какие права человека? Для чего?

Андрей Иванович махнул рукой, ушел, оставив старика в недоумении.

Дед Макар смотрел ему вслед, размышляя: как это не нужны права человека, такой документ доказывает, что ты существующий человек, нельзя, наверное, ныне жить без прав человека. Дед Макар удивлялся: совсем выпал из натуральной жизни Андрей Иванович, был деловой мужик, а теперь пылит землю без всякой полезности, неинтересный гражданин.

молодости дед Макар был большой озорник, умел разговаривать на языках всякой живущей твари. Отдыхает на крыльце, а рядом на березе ворона устраивается, посидит, посидит, соскучится, да как ни с того ни с сего заорет "кар-кар". И дед Макар в ответ "кар-кар", она опять "кар-кар", и он ей то же самое во все горло. от так и орут, перебивая один другого. Еще вороны прилетят, заинтересуются, облепят все ветви, послушают и тоже каркать начнут на всю деревню. Получается, разговаривают они, да бойко так, вроде будто на собрании какой-то вопрос выясняют. По-собачьи дед Макар тоже умел разговоры вести, с лошадью говорил, с коровой мычал, в свинарнике любил с поросятами беседовать. А то, бывало, залезет на чердак, оглядит окрестности, помашет руками, как крыльями, и запоет по-петушиному, на манер молодого кочета, и в ответ ему не то что все деревенские петухи кукарекают, аж до еревкино долетает их перепев. Уникальный был в молодости мужик, ныне уж в свои восемьдесят два года остепенился. прочем, выйдет ночью во двор по малой нужде, запищит тоненько-тоненько, как комарик, и тут же в ответ ему всякая ночная неведомая волшебная тварь за-гундосит пискляво нехорошими голосами.

Поглядел дед Макар вслед Андрею Ивановичу и забыл, куда и зачем шел. А куда он шел? Зачем? едь дело какое-то было, человек без дела ничего не осуществляет.

Клавдии в избе не было, портфель лежал на столе, куда его положил Андрей Иванович. Это что же происходит? Совсем девка от рук отбилась. Где болтается? Уже солнышко на закат пошло, уже Звездочка с луга пришла, стонет, доить пора.

Он взял ведро, подоил, парное молоко пахло сладостью, в запахе этом была какая-то тайна. Лесом пахло? Травой? Грибом? Откуда грибом? Откуда лесом? Да, молодой свежей травой пахло. И не травой, нет. А чем-то незнакомым и в то же время таким знакомым и родным, чем-то невозвратно ушедшим, древним, как детство, как мамины руки, когда она укладывала его спать, говорила своим неповторимым, никогда не забываемым голосом: "Андрюшенька, голубок мой" и, положив на мягкую перину, пела песенку.


Андрей Иванович, Андрей Иванович, разве так пахнет парное молоко? Коровой оно пахнет, ее нутром и больше ничем. И все-таки чем оно пахло, когда ера Федоровна несла ведро из хлева, цедила, наливала ему пенистую влагу, и он пил, жадно глотая, а ера Федоровна, улыбаясь, говорила, нет, не говорила, а ворковала: "Ой, не захлебнись, Андрюша". Он и не захлебывался, не зная, пьет ли теплое, только что рожденное молоко или пьет ласковый, ослепляющий свет из ее смеющихся или тревожных глаз. от оно, чем пахло, парное молоко - светом, льющимся из ее глаз. Да, да, это так. едь пахнет же солнечный свет, или лунный свет, или мелькнувшая молния - вот так пахло светом ее глаз.

Где же Клавдия? Он прошелся вокруг избы туда-сюда, покричал: "Клава!", но бесполезно. Еще позвал, еще. И понял, что искать ее надо у итьки-охламона, последнее время она ошивается возле него. Парню скоро в армию идти, вот он и болтается без дела, чуть ли не каждый день устраивает себе проводы: напьется и орет всякую похабщину. Нашла, дура! Не иначе, Клавдия у итьки. итька жил со своей прабабкой асилисой, мать его, алентина, который год обретается в Москве, нанялась ухаживать за чужим ребеночком за большие деньги, за доллары, бросив бабку и сына фактически на произвол судьбы. Раз в полгода, а то и реже, навещает их, наведет на путь истинный, оставит немного денежек и - даже переночевать иногда не успевает - летит быстрым шагом в далекую Москву. Бабка асилиса - достопримечательность деревни, а может, и всей России. Сто четырнадцать лет ей, а ведет самостоятельный образ жизни, еще шебаршится в огороде и в саду. Известно, что перед Первой мировой войной, в 1912 году, ей исполнилось двадцать лет. Именно в этот год к бывшему барину, фамилия его была Нелидов (потому и деревня так называется - Нелидово), приехал известный художник, который увидел горничную асилису и так восхитился ее красотой, что написал асилисин портрет. Ныне копия картины хранится в краеведческом музее, а сам портрет в Москве. Он так и называется - "асилиса". Разговоры ходили, будто бы барин Нелидов имел тогда с горничной асилисой любовные отношения, однако проверить этот слух за давностью лет невозможно. Теперь никакой красоты в бабке асилисе не было: обыкновенная сгорбленная старуха, плохо видит, плохо слышит.

- Забыл обо мне Господь, - говорит. - Почему забыл, не знаю, в дорогу мне пора, а все бытую и бытую.

Из молодости своей она будто бы ничего не помнит и про портрет говорит, что не помнит. советское время ее приглашали в школу, чтобы рассказала молодому поколению, как при царе крестьянам вредно жилось. Так она такое рассказала, что лучше бы и не приглашали. Память у нее отшибли прожитые годы. Отшибли-то отшибли, да только недавно случилось просветление. Два года назад из-за границы, из Франции, приехал поглядеть на свое родовое гнездо молодой правнук бывшего барина Нелидов Феликс Сергеевич. Гуляя по деревне, он заглянул и к асилисе. Она увидела его и обомлела: узнала в нем бывшего барина, у которого прослужила горничной несколько своих счастливых лет. Правнук так был похож на прадеда, что бедная асилиса одурела от радости и пала ему в ноги.

- Батюшка! Знала, встречусь с тобой, не бросишь меня, сердечный, не сгибнешь на войне поганой. Знала, не убьет тебя германец и красноармейцы не тронут. А ты… Не забыл меня, родненький!.. Ребеночка нету, прости, не получился ребеночек.

Уехал Нелидов к себе во Францию, а асилиса никак не могла взять в толк, что это не старый барин приезжал, а правнук его. И плачет, и радуется, что свершилось ее желание.

- Ты кто будешь-то? - спросила она, щуря подслеповатые глаза, увидев Андрея Ивановича. - Ты это, Иваныч?

- итька дома?

- Нету, шастает где-то, деловой.

- Бездельник, шалопут, Клавку с толку сбил. Заходила она?

- Была Клавушка, была. Добрая, душевная девочка.

- Школу прогуляла, деловая.

- Что за беда! Жизнь сама всему научит.

- Да, такая жизнь многому научит, - Андрей Иванович вздохнул, повернулся к двери.

- Иваныч! - крикнула асилиса.

- Ну?

- Может, в еревкино пойдешь? Тувалетной бумаги нет, беда. Купи.

- "Тувалетную" бумагу ей! Лопухом подотрись.

Дома Клавдии по-прежнему не было. На улицу вышел, походил вокруг, покричал: "Клава"! - но разве дозовешься? Неожиданно в соседней избе, давно покинутой племянницей Серафимой, за забитыми досками окном увидел в щели свет от свечи. Подошел, смех услышал, в щелку глянул и такой срам увидел, что едва на ногах устоял: на Серафиминой постели Клавка с итькой устроились, блудом занимались.

Откуда силы взялись, плечом дверь сорвал, схватил полуголую Клавку за волосы и поволок на улицу. Она орала благим матом, упиралась, он поднял ее на руки и, как бревно, втащил в избу, снял ремень и, не помня себя, огрел изо всей силы. Она вырвалась, забилась за шифоньер.

- Убью! - сказал он, бросил ремень и почувствовал, дурень, что разрыдается. То ли от злости, то ли от жалости к доченьке своей непутевой или к самому себе. Срам, срам-то какой! Дожили!

Клавдия кричала из-за шкафа:

- Ты что, очумел? Что делаешь, сбесился?

- Потаскуха! Тебе семнадцать лет, дура! Стыда нет! Девка честь свою до свадьбы должна хранить. Кому такая порченая нужна?

- Ты что мелешь? каком веке живешь, папаня?

Расхрабрившись, она вылезла из-за шкафа, побежала в сени, чтобы выскочить во двор, если что, и, мстительно грозя отцу пальцем, сказала дурным голосом:

- Чья бы корова мычала! Сам-то какой? сех девок перещупал, пока мамку не обрюхатил. До самой ее смерти с ней забавлялся. Я что? Глухая? Не слышала, что ли, как каждую ночь ее терзал? Пыхтишь, как паровоз, а она: "Ой-ей, сладенький, ой-ей, родненький" Спать из-за вас не могла. "Сладенький"!

- Дрянь! Такое про покойницу, про мать родную… Чтоб язык у тебя отсох!

Он схватил ремень, замахнулся, она оголила зад:

- Бей!

Но он не ударил, сплюнул:

- Закрой жопу, бесстыжая.

- Злодей, террорист. - Клавдия выскочила во двор и, сломя голову помчалась по дороге, не зная куда.

Он сидел на крыльце, ожидая ее, успокаиваясь. Дождик капал, одинокий, робко постучал по деревьям в саду, поискал что-то на крыше и ушел, чахлый такой, застенчивый. Запахло живой травой, мокрым забором. Андрей Иванович услышал неповторимый влажный аромат мелиссы, разросшейся у крыльца, возникающий только в редкие ночные мгновения, так не похожий на то, как пахнет мелисса днем. Он сорвал ее стебель, зажал в руке и потом долго ощущал резкий и тонкий запах мяты, впитавшийся в его ладонь.

Стояло долгое июньское предвечерье, солнце уже село, а закат всё не гас. Огненная полоса тлела на горизонте. А когда небесное зарево, наконец, погасло, мелькнул последний светлый луч. На земле в полусумерках еще мгновение был виден дальний лес, откуда катился тихий шум ветра. темнеющем небе сверкнула белая звезда и тихо, медленно поплыла, изредка мигая красным огоньком. Это был самолет, вез незнакомых людей, возможно, в другие страны, и они сейчас глядели в иллюминаторы и не знали, что внизу, поднявши голову, смотрит на них Андрей Иванович, всю жизнь мечтавший полететь на самолете, чтобы взглянуть на иные загадочные края, но так и не полетевший, потому что не успевал вспахивать землю, на которой жил. А теперь? А теперь земля обезлюдела, осиротела, не вспахана, куда теперь от нее лететь?


Медленный самолетик уплыл, а вместо него появилась настоящая звезда, за ней другая, и скоро все далекое небо стало светлым от их голубого свечения, опустилось низко, чтобы Андрей Иванович хотя бы разглядел и порадовался их красоте. А такое небо и таких звезд, как в эту ночь, не всякому посчастливится увидеть и перечувствовать.

етерок проскользнул по лицу, лист прилетел, задыхаясь, упал на плечо, удобно устроился там - устал, пусть отдохнет немного. Но полежал мгновение, сорвался и помчался в свой далекий путь. Далеко за лесом, в немыслимой дали, бесшумно сверкнула сухоросица. Потом еще и еще раз. этом сверкании далекой тихой молнии будто бы было какое-то соперничество с солнцем, словно эти сполохи пытались разжечь горизонт, осветив ночь. Но солнце было равнодушно к потугам молнии, сухоросица сверкала, вспыхивала, осветляя на секунду далекую даль и, наконец, утихла.

Постояла тихая, спокойная, прозрачная тьма ночи. А потом тучи приплыли, закрыли звезды, повеяло ветром и летучим дождем. етер зашуршал по деревьям, брызгая теплыми струями, весело играя листьями и травой, дождь стучал по крышам, ломился в окна. По дороге, что-то мыча слабым пропитым голосом, пытался бежать итька.

- Где Клавдия? - крикнул Андрей Иванович.

- Чего?

- Клавка где?

итька постоял в луже, фыркнул, сплевывая:

- Чего надо?

- Где Клавдия, спрашиваю?

- Я, что, ее пасу? Дядь Андрей, я не пойму, это что, дождь идет?

- Солнышко светит, голубок. Пить надо меньше. Погоди, я еще голову тебе оторву за Клавку.

- Это хорошо, - сказал итька. - Дядь Андрей, ты… ты… - и не смог подобрать слова, поплелся дальше

- Стой, - крикнул Андрей Иванович. - Оставь Клавку, подойдешь к ней, я тебе женилку оторву…

- Чего?

- Женилку оторву, вот что!

итька постоял, недоумевая, наконец, сообразил.

- Ты что говоришь-то, дядь Андрей? Лучше выпить дай. Да не дашь, ну тебя.

Пошатнулся, едва удержался на ногах, ушел шатаясь, обрызганный дождем.

Прошел час, другой, ливень прекратился, опять всё запахло травами и деревьями, впитывающими влагу, в небе появился клочок свободного пространства, через который выглянула звезда, пока одна. А за ней выползли другие.

Случилось странное, необычное событие: когда дождь стих и наступила легкость и прозрачность в природе, Андрей Иванович услышал в этой прозрачной тишине задушевное, пронзительное пение. Один женский голос сменился другим - первый вел, а второй тихо подхватывал эту песню. Откуда здесь, в деревне, где давным-давно можно услышать разве только пение двух-трех петухов, откуда эта задушевная, тихая песня, рвущая душу своим воспоминанием о том, что давно уже ушло из их жизни? Он с удивлением узнал, что один голос был Клавкин, его дочери, в нем было так много чувственности, что-то ерино, материнское, зрелое томило и возвышало душу.

Он ушел в избу с этой далекой песней, плывущей над ночной деревней, утихла его обида на Клавдию, он горько признал, что жизнь неумолима в своем движении, и как хорошо, что хоть иногда над Нелидово еще звучат молодые голоса, помнящие старые песни.

Удовлетворенный, он уснул.

Разбудила его Клавдия.

- Не ругайся, иду в школу, иду. чера алентина приезжала, сегодня уедет - ей в городе хорошо, с ребеночком сидит, доллары получает. Хотела с итькой попрощаться перед армией, а он упился, в сарае валяется.


- На что он тебе такой, Клавдия?

- Найди другого. Где найдешь? се вокруг такие. Или в тюрьмах сидят… Она выбежала на улицу, встретила алентину, которая бежала, обливаясь потом. Андрей Иванович окликнул ее, но она не остановилась:

- Извини, Иваныч, опаздываю, хозяйка на день отпустила. Последи за итькой, а?

- За ним следи - не следи… Твоя бабка просила туалетную бумагу…

- Привезла… Дворянка она у нас! Бегу, Иваныч, бегу…

А бежать-то ей до автобуса несколько километров. А дальше целый день на железной дороге маяться.

…Через две недели занятия в школе закончились. Клавдия готовилась к выпускному вечеру, перебирала свои и материны платья. ытаскивала из сундука, из кладовки забытые, лежалые платья, но найти ничего не могла. се эти старые наряды, бережно хранившиеся долгие годы, выглядели не то что бедно, а нищенски. Плесенью от них пахло.

Наконец, она сняла с вешалки в шкафу заветное свадебное платье матери, которое ера сама себе сшила перед свадьбой и в котором они с Андреем отправились в загс, сопровождаемые всей деревней. Мужики нашли где-то старые крытые барские сани, старательно отремонтировали, поставили на колеса, запрягли в эту карету тройку лошадей и помчались с бубенцами в район. ера была неотразима в своем простеньком ситцевом платьице, что-то в нём было оригинальное, свое - то ли кружева на рукавах и на подоле, или пояс на ее узкой талии. Забыть те мгновения, как она поднималась по лестнице к дверям загса, осознавая свою привлекательность, невозможно. И сейчас, когда Клавдия сняла с вешалки это платье, Андрей Иванович чуть не вскрикнул: "Не надо, не трогай". И в тоже время увидел, что и это заветное платье, которое держала в руках дочь, потеряло свой блеск, свою красоту, провисев долгие годы в тесном шкафу.

Клавдия посмотрела на отца, как бы спрашивая: "Я примерю?" И он кивнул в ответ.

Она надела платье и преобразилась, он увидел свою молодую жену и увидел Клавдию - дочь, вдруг впервые поняв, что перед ним не девочка, а девушка, длинноногая, узкая в талии, высокая в шее, красавица. Она была не то чтобы похожа на мать, а лучше, изящнее, тоньше, чем ера, которую он выносил из загса на руках. Сердце дрогнуло не от радости, а скорее от скорби, может быть, досады, что эта красавица, его дочь, далека от него своим неожиданным новым обликом и скоро отлепится от него, оставив в последнем одиночестве. И странно, будто возревновал к мифическому будущему.

этом платье, надев мамины туфли-лодочки, Клавдия и пошла в ерев-кино на последний школьный праздник.

Еще не рассеялась июньская короткая ночь, еще были видны яркие вспышки фейерверка, который вспыхивал над еревкино, еще не запел самый первый бдительный петух у деда Макара, как Клавдия вернулась. На вопрос отца, почему так рано, ничего не ответила, стряхнула с ног туфли, один из них залетел аж в сени, сбросила на пол платье и молча забралась в постель.

Он поднял с пола мятое платье, расправил, повесил в шкаф. Она увидела, как он аккуратно, бережно это делает, села, сказала с ожесточением:

- Надоело. се девки одеты, как люди, я одна в старье, нищенка. Платье дурацкое, с кружавчиками, кто такие теперь носит? Посмешище.

Повернулась к стене, заснула. Он вздохнул, подумал, что все перемелется и что утро вечера мудренее, и тоже попробовал соснуть.

Но утро не оказалось мудренее вечера. Клавдия подоила корову, прополола огород, убралась в избе, во дворе. Андрей Иванович не мог упрекнуть ее, она всегда была хозяйственная и, если что делала в избе, в хлеву, в саду, то, как и покойница ера, старательно, аккуратно, но сегодня возилась долго и небрежно. А в полдень побежала к асилисе узнать адрес алентины.

У асилисы происходили свои события: итьку наконец-то вызвали в военкомат с вещами. Почему его не взяли весной в призыв, не понятно, но


сейчас в неположенный срок он очень почему-то понадобился армейским начальникам.

- Что притащилась? Должна знать, Клавка, - вещал итька не обычным, а авторитетным, командирским голосом, - я в деревню не вернусь. Не надейся. Ты мне, телка слюнявая, кривоногая, не нужна, найду не такую кралю.

- Ох, ты, заяц ушастый, ты мне, что ли, нужен? Нос на полверсту, вся морда - клюв у дятла. Я тебя презираю и игнорирую, тупорылый. Ха-ха! - она демонстративно засмеялась ему в лицо и ушла.

Пришла домой, посмотрела в зеркало, спросила:

- Пап, я разве кривоногая?

- Ты красавица, дочка, ножки у тебя, как у молодой козочки. Она подошла к нему, обняла:

- Я взяла адрес алентины. Уеду. Нельзя жить так. нищете. Уеду. Он ждал, что это случится, но не ждал, что так скоро, и все время боялся, что не сможет ее остановить.

- Не надо, Клавушка, - пробормотал беспомощно и, рассердившись на себя, на свою слабохарактерность, закричал, багровея: - Я тебе уеду! се мозги вышибу!

Она засмеялась:

- Ты красивый, когда злой. Мамку тоже так пугал?

- Дура! Коза непутевая.

Она "замекала" по-козьему, убежала во двор.

се же это свершилось. Через неделю, собрав кое-какую одежду, она уехала. Попросила пятьсот рублей на дорогу, он долго возился в бумажнике, отсчитывая по десятке, она взяла бумажник, вынула все, что там было.

- Зачем тебе деньги, ты их никогда не любил, а мне пригодятся. Так она ушла, обрекая его на полное одиночество.

www

…Давно не было такой снежной зимы. Метель буйствовала днем и ночью, наметая сугробы, крутя белые воронки, засасывая в них и деревья, и человека, и уносимых ветром беспомощных птиц. электрических столбах, торчащих из сугробов, было что-то жуткое: проводов не было, но столбы гудели, подвывали разными голосами. длинные, нескончаемые ночи слышался вой волков, они бродили уже вокруг деревни.

Метели ломились в окна и в дверь избы, холод проникал во все щели, расползаясь по полу. Андрей Иванович спал на печке, где вместе с ним в тепле спали домашние пауки, тараканы, мухи, заснувшие на зиму, и какая-то неведомая, невидимая, но слышная своим бормотанием запечная чудь. Они покусывали его, отчего он, ворочаясь с боку на бок, долго чесался в полусне. Потрескивали, дотлевая, угли, розовый отсвет лежал на полу.

эти длинные ночи, когда он никак не мог заснуть, он с особой остротой ощущал пустоту, одиночество, свою ненужность на этой земле, где дни его не так давно были наполнены заботами. И ныне его часто охватывало беспокойство оттого, что ему будто бы надо бежать в овощехранилище или на скотный двор, где должна отелиться очередная корова. Но поняв, что некуда спешить, стонал, как от зубной боли. Казалось, что жизнь прожита, что в свои пятьдесят два года он не нужен никому: ни себе, ни Клавдии, которая отлепилась от него, как от докучливой обузы, застряв где-то в Москве без слуху и духу.

Осенью, поняв, что Клавдия не вернется к зиме, он продал Звездочку. Он вел ее, накинув веревку, она упиралась, словно чувствовала, куда ее ведут из родного дома. Андрей Иванович останавливался, гладил по спине, уговаривал ласковыми словами, стараясь не смотреть ей в глаза. Она всё понимала, первое время позволяла доить себя только хозяйке, ере-покойнице, а когда еры не стало, болела, потерянно бродила по лугу, лежала на солн-


цепеке, даже не отгоняла мух. И сейчас, когда Андрей Иванович привел ее в еревкино к новому хозяину, она уткнулась мордой ему в плечо, то ли пискнула, как теленочек, то ли промычала беспомощно. Он чувствовал на лице ее теплое дыхание, пахло так хорошо, так привычно, парным молоком пахло, он взглянул в ее влажные прекрасные глаза и быстро ушел, не оборачиваясь.

Однажды ночью метель внезапно прекратилась, небо прояснилось, открыв бесконечный трепещущий свод, усеянный бесчисленным множеством звезд, на земле даже посветлело от них, над сугробами крутилась снежная пыль, деревья в саду застыли в белой пене, которая иногда беззвучно стекала с них. Стояла пронзительная тишина.

дали, там, где церковь, шевелилась низкая звезда. Или это из самой церкви дрожал слабый огонек?

Андрей Иванович побрел туда, подошел. Постоял на паперти, прислушиваясь, приоткрыл дверь и первое, что увидел: над иконостасом в восстановленном приделе Космы большие буквы: "Рождество Христово". Перед алтарем отец Николай, облаченный в священнические одежды, читает Евангелие. Он почти поет торжественно, вызывая тревогу и испуганное благоговение, церковь пуста, и кажется, что всё происходит не в реальности, в полусне. этой мистической гулкой тишине вдруг раздался голос матушки. Она пела так проникновенно, так чувственно, что у Андрея Ивановича по всему телу пробежал озноб. Никого нет, церковь пуста, и только эти два голоса как бы соединяют бытие с полубытием, реальность с нереальностью. Что это, конец света или начало жизни, возникающей из полутьмы?

Рука Андрея Ивановича сама потянулась ко лбу, чтобы перекреститься, но он не перекрестился, ушел в смятении, тихо закрыв дверь.

Казалось, вьюжная зима никогда не кончится, но весна пришла внезапно, прояснилось небо, солнце осветило дали, сугробы оседали, отбрасывая размытые голубоватые тени, текли, бежали из-под снега холодные прозрачные ручьи, таяли сосульки, образуя у крыльца лужицы, в которых купались солнечные лучи. Летали бестолковые вороны, синички верещали в голых смородиновых кустах. Солнце слепило глаза, снег вокруг играл радужным блеском.

За стеной, отгородившей бывшее поле и полуразваливающийся скотный двор, появились какие-то люди, поставили рабочие домики; утром и вечером, буксуя в грязи, грузовики привозили строительные блоки, сбрасывали прямо в тающий снег, бульдозер появился, снес все постройки вокруг коровника. По ночам там, за стеной, горели фонари, хотя в деревне по-прежнему так и не появилось электричество.

один из таких дней, когда Андрей Иванович обрезал в саду яблони, он услышал, что кто-то прошел по дороге, сказав: "Привет, Иваныч". Андрей Иванович оглянулся, но увидел уже только спину человека в черной куртке. его походке, в прямой спине, в посадке головы показалось ему что-то неотразимо знакомое. Он постоял, глядя, куда же направится этот незнакомый знакомый человек. А направился он к дому Марии Петровны, учительницы, и Андрей Иванович с удивлением узнал этого пришельца. Это объявился пропавший муж её Федор Ахрамеев.

Ахрамеев пнул ногой дверь, она была не заперта, вошел в избу. ыбежала в сени Мария и, прислонясь к стене, стала оседать на пол, полуоткрыв рот. Он мельком взглянул на нее, молча прошел в горницу, скинул мокрые сапоги, куртку, лег на лавку, буркнул:

- Пожрать есть что-нибудь?

У Марии не было сил подняться, ослабев, она испуганно сидела у двери и хотела что-то сказать, а сказать не могла.

- Ты померла или жива? - крикнул он.

Он полежал, дожидаясь ее, не дождался, вышел к ней.

- Очумела? ставай!

- Это ты, Феденька? - наконец, вымолвила она. - Где ты был?

- Очухалась? Жрать давай, дура!

Полдня прошло, прежде чем она пришла себя, а потом, когда поняла, что произошло настоящее чудо, которого она уже и не ждала: вернулся Фе-


дор, жданный и уже нежданный Феденька, то не могла наглядеться на него. Он ел, она сидела рядом и любовалась, как он ест, как кладет в рот картофелину, смачно жует ее, чмокая губами, как запивает молоком, а молоко стекает по щетинистому небритому подбородку. Феденька и прежде был красив, а сейчас он казался ей еще лучше, еще краше, еще милее. Первый испуг от неожиданной встречи еще не прошел, но, глядя на Федора, она испытывала удивление и восторг. Дом ее, ее душа, все вокруг наполнилось ощущением радости. Это, наверное, и есть счастье, чувство, которое давно покинуло ее и которое так неожиданно вернулось к ней.

Она натопила баньку и, как прежде, пошла с ним, робея и стесняясь наготы, чувствуя свое тело, постаревшее, уставшее за эти годы, а он, обнаженный, казалось, был еще лучше, чем раньше, сильнее, мускулистее, желаннее. Она ждала, что он обнимет ее своими большими руками, обцелует ее всю горячо и ласково, прикоснется губами к ее груди, аккуратно, с жадной нежностью - памятливы, незабываемы для нее были эти мгновения.

Он окатил ее из ведра водой, стал намыливать ей спину и вдруг резко нагнул ее, больно держа за бедра… Она стояла, согнувшись, испытывая неловкость, стыд, унижение и боль.

Эти же чувства стыда и унижения она испытала и вечером, когда, ложась спать, он бросил ее на кровать, навалился всей тяжестью своего тела, сопя. Федя, Феденька, где же ты, тот ласковый, нежный, бережный муж, обнимающий ее теплыми, мягкими руками? Где же ты, Федя, Феденька? Чужой мужик давил ее, сопя, и она, кусая губы, терпела, преодолевая одно только желание - сбросить его с себя.

Неделя прошла, Федор таскался по деревне, находил себе собутыльников, приносил с собой пол-литра, пил, спал, опять уходил, опять спал.

Забрел он и к Андрею Ивановичу, спросил:

- Угостишь?

- Нет, ты же не просыхаешь.

- А что делать? Скажи, умник, кому мы с тобой теперь нужны? Хоромы господам будешь строить? А я, хватит, настроил, накланялся. Угостишь? Налей, ну!

- Нет.

- Погоди, и ты тут сопьешься, - зло сказал Федор, ушел.

Мария не могла сдержаться, плакала, оставаясь одна, в страхе ожидая, каким вернется Федор. Он не разговаривал с ней, только орал, обзывая непотребными словами. За все эти дни она не услышала ни одного ласкового, доброго слова: нет, не этого человека она ждала, не о нем тосковала, печалясь и жалея его. Почему он стал таким? Она не хотела, не могла называть его по имени, потому что слишком долго молилась, ожидая, произнося с надеждой: "Федя, Феденька".

- Не люблю я тебя такого, - решившись, с отчаянием сказала она. - Что случилось с тобой, Федька?

- Разговорилась! - он ударил ее наотмашь, она упала, приподнялась, он снова ее ударил.

Она вползла в сени, схватила топор.

- Не подходи!

Он подошел, пнул ее сапогом, еще и еще раз, ушел.

ернулся ночью, она спала - не спала, ждала - не ждала, сжавшись от страха и боли. полутьме видела, как он сбросил куртку, сел за стол, уткнул голову в руки и сразу заснул, наверное. И она, успокоившись, заснула. Но он не спал, сидел, раскачиваясь, кусая губы, и вдруг заскулил тихо, жалобно, как щенок.

Она очнулась от этого отчаянного его стона, замерла от тоски и жалости, долго слушала, наконец, спросила, едва шевеля распухшими неожиданно губами:

- Что с тобой, Федя? Он промолчал, затих.

Уже на рассвете подошел к ней, откинул одеяло, посмотрел ей в лицо, ничего не сказал, накинул куртку, взял шапку, пробормотал: "Живи!" - и ушел.


Она выбежала на крыльцо в одной рубашке, не чувствуя холода, хотела что-то крикнуть, но только открывала рот, не произнося ни слова, захлебываясь ветром.

Он шел по дороге, загребая сапогами снег, обвеваемый метельной пылью, прикрывая лицо.

Потом она часто думала, что, наверно, душа Федора изныла, очерствела в скитаниях, а она не смогла понять, что ожесточило его, превратив в другого человека. Она ждала от него ласки, доброго слова, прежних чувств, а он, наверно, ждал от нее того же. А в ней не нашлось ни терпения, ни доброты, чтобы понять его. едь он же к ней вернулся, домой. И опять ушел. Куда? Зачем?

Почти каждое утро она шла в школу, но и здесь не находила покоя. Наоборот, еще острее чувствовала свое одиночество. Сидя в пустом классе, где, закутанные в паутину, грелись по углам одинокие пауки, не о детях думала, а все о нем, Федоре, вспоминая, как каждое утро, когда она еще спала или делала вид, что спит, он в рассветной полутьме отрезал краюху хлеба, пил молоко и осторожно, боясь ее разбудить, уходил в поле. А потом, уже окончательно проснувшись, она слушала далекий шум его трактора, как будто желавший ей доброго утра.

Через щели забитых досками окон пробивалось розовое солнце, тоненькие лучи его дрожали, пересекая класс, капель стучала по карнизу, на стене, где висел покосившийся портрет президента, пузырились влажные обои. Иногда заходил Андрей Иванович, садился за парту, вынимал бутылочку, спрашивал:

- Просвети, Мария Петровна, от кого произошел человек? се-таки, наверное, от обезьяны, недобрые люди, злые…

- Я понимаю, - говорила она, - ты потому так говоришь, что осуждаешь меня, я понимаю…

- Нет, Петровна, за что мне тебя осуждать?

- Грех на мне, Иваныч.

- Какой грех? Не твой это грех.

- А чей же?

- "Чей, чей?" Не знаю. Кто окружил наши поля непроходимой стеной? Кто оторвал людей от земли? Федора согнал с трактора, с комбайна, погнал шляться по белу свету? Он же механизатор первостатейный, его поле зовет. Как тут не озлобиться, Петровна? Мы кто теперь? Не знаю. Я пахарь, не каменщик, не столяр. Пахари мы, земле братья, родственники. Погибнем, куда денется Россия? Сопьемся, это уж как дважды два - пять.

Она грустно засмеялась, вспомнив, как, бывало, Федор приходил к концу занятий, ждал у приоткрытой двери, а потом провожал домой и спрашивал, передразнивая Митюху Клюева: "Марь Петровна, а батяня мой говорит, что дважды два - пять. Кому верить?"

- Давай выпьем, Петровна, облегчим душу?

- Тебе что, Иваныч, не с кем выпить?

- Много ли я пью, с тобой душевнее… Давай за Федора, за мою Клавушку.

Они выпили. Мария Петровна почмокала губами, попросила, стесняясь:

- Я бы еще выпила…

Он разлил, они выпили, она сказала:

- Неправда, Иваныч, не от обезьяны человек произошел.

- Нет, Марьюшка, от обезьяны, от зверя… - сказав так, он забирал свою бутылочку, стаканчики и уходил.

Ну его, лучше бы не приходил, только еще больше растревожил ее.

Из школы она обычно шла в церковь, подолгу молилась у иконы Дами-ана-целебника, прося исцелить, смягчить душу раба Божьего Федора, простить ее грех, совершенный во гневе.

Ей хотелось, но она стеснялась подойти к отцу Николаю рассказать ему обо всем, что мучит ее, исповедаться. Однако он сам подошел к ней, спросил:

- Что тебя тяготит, сестра?


Она заплакала и, рыдая, рассказала ему, как выгнала мужа, подняв над ним топор. Отец Николай долго говорил с ней, и она ушла от него успокоенная, умиротворенная.

ернувшись домой, сидела на крыльце, смотря, как куры бродят по двору, как пьют талую воду из лужиц, а петух Женька копается у сарая, квохчет не по-доброму, сердито.

Нет, не успокоил ее душу отец Николай, не смирилась она сердцем, знала, что если Федор и вернется, на что у нее не было никакой надежды, если он вернется такой же, она не сможет принять его. Нет, не сможет. "Господи, прости меня, не смогу я, не смогу!" Так хочется, так она ждет того, чтобы вернулся Федор, но тот, прежний, любимый… Но, увы, ведь не бывает, чтобы прошлое возвращалось. Минувшего не вернуть.

Дни бежали, неделя за неделей. За стеной шла торопливая жизнь. На бывшем поле строители рыли котлован, складывали фундаменты будущих коттеджей, звучала русская-нерусская музыка.

деревне все чаще и чаще стали появляться какие-то деловые люди, которые настойчиво интересовались, не продаются ли здесь дома за хорошую цену. К Андрею Ивановичу зашел презентабельный мужчина, поздоровался, вежливо спросил, не продается ли его дом, огорчился, предложил большие деньги. Уехал, однако через неделю снова приехал, долго уговаривал Андрея Ивановича продать если не дом, то хотя бы сад с огородом, и опять ушел огорченный.

этот же день Андрей Иванович встретил на дороге пьяного, едва стоявшего на ногах деда Макара. Шел он, шатаясь, бормоча что-то.

- Сидел бы дома. Куда в таком виде? - сказал Андрей Иванович.

- Иди себе, - отмахнулся дед, - по делу иду. Но едва Андрей Иванович отошел, дед закричал:

- Стой! К тебе иду, Иваныч! - крикнул, но на ногах не устоял, опустился на травку. - Ну, пьяный, ну да, хорошие люди угостили… Дело к тебе…

Андрей Иванович пытался помочь ему встать, но встать дед не мог, Андрей Иванович присел рядом на теплую землю.

- Андрюха, понимаешь, хорошие люди приходили, просили избу продать. Денег кучу дают. Продам! Мне и в сарае места хватит.

- Ты в своем уме? Не понимаешь, чего они хотят? По всей деревне шастают. У меня были, у асилисы были. Она старая, но из ума не выжила, как ты. "Голубки, - сказала, - идите на х…" Так прямо и сказала. от тебе и асилиса. А ты? Очнись. сарае он будет жить. Снесут они и избу, и сарай, и сад вырубят, коттеджи построят, продадут и смоются.

- Больно умный, - перебил его дед, - наплел ерунду. Деньги дают большие.

- Ничего не дадут.

- Доллары, - возмутясь, вскрикнул дед, повалился на землю Андрей Иванович попытался его поднять, но дед отмахнулся, повернулся на бок и заснул.

…От Клавдии не было никаких вестей с тех пор, как уехала. Уже вишни и яблони отцвели, на черемухе завязались ягоды, сныть зацвела белым цветом, заполонив весь двор, кукушка давно прилетела и куковала в лесу, шиповник буйно цвел. Андрей Иванович жил в тревоге и обиде. Успокаивало одно: если бы что случилось, то алентина как-нибудь сообщила, но и она не появлялась, тоже забыла асилису, которая, впрочем, не унывала, любила посидеть в саду и беседовать с Андреем Ивановичем. С тех пор, как приезжал из Франции правнук Нелидова, ее словно прорвало, она вспоминала о молодости то, что не могла вспомнить прежде.

Порывшись в своем сундуке (большой старинный сундук занимал почти половину комнаты, заперт на тяжелый медный ключ, который висел у нее на шее вместе с изящным крестиком), она достала с самого дна шкатулку, которая с мелодичным звоном открывалась крохотным ключиком. Чего только не было в шкатулке - все заветное, все драгоценное для души: засушенный полевой цветочек василек, потерявший свою синеву, ставший белым,

бумажные царские деньги, золотая монета с изображением царя-батюшки, российский серебряный рубль двадцатых годов, батистовый платочек, коричневый пузырек с высохшими духами (но от него всё равно пронзительно и нежно пахло), грамота лучшей доярки колхоза "Заря коммунизма", справка о реабилитации Петра Сергеевича олкова, бухгалтера колхоза "Заря коммунизма", ее мужа, расстрелянного в 1937 году, письма с фронта сына Григория, свидетельство о его смерти в 1969 году, выписка из роддома о рождении правнучки алентины в 1975 году (3 кг 200 г), извещение о гибели внука Сергея олкова в Аганистане в 1983 году и, наконец, пожелтевший листок бумаги, который асилиса долго держала в руках, не решаясь показать Андрею Ивановичу. Наконец, передала, сказав:

- Это тайна моя, с собой в могилу заберу…

Он развернул листок, там лежали две царские ассигнации по 500 рублей, и было написано: "Сердце мое, асёна, сокровище мое, я вернусь, сохрани дитя. Никита Нелидов. 26 сентября 1915 года. Благослови тебя Господь".

Стояли душные июльские дни, солнце пекло нещадно, трава и листья на деревьях пожухли, по ночам набегали тяжелые тучи, грохотал гром, с треском раскалывая воздух, сверкала молния, все душное пространство гремело, обещая дождь, но дождя не было вторую неделю. Что-то жуткое, неестественное происходило в природе. Где-то горели леса, пахло гарью.

Однажды Андрей Иванович проснулся оттого, что вся изба была окутана едким дымом. Задыхаясь, он выбежал во двор, почувствовал запах не огня, а бензина и упал от сильного удара по голове.

Очнулся на дороге в отдалении от дома, охваченного огнем. Горели и два соседних дома, в которых давно никто не жил. Шел дождь, тихий, скорбный, ленивый, осыпая пожарище мелкой водяной крупой, от которой огонь не утихал, а словно разгорался сильнее.

История деревни Нелидово подошла к концу.

Наш Современник 2008 #8

АНДРЕЕВ Михаил Васильевич родился в Бундюрском лесоучастке Чаинского района Томской области в 1954 году, окончил Томский институт АСУ и радиоэлектроники в 1976 году, Высшие литературные курсы (г. Москва) в 1985 году, член Союза писателей РФ. Автор книг “Лиственный свет”, “И звезда высоковысоко”, “Подранок”, “Нетелефонный разговор”, “Земной срок” и других. Лауреат премии им. Горького, лауреат премии Ленинского комсомола.


ГЕННАДИЙ СКАРЛЫГИН НО НЕ ИСЧЕЗЛА АРМАТУРА… | Наш Современник 2008 #8 | МИХАИЛ АНДРЕЕВ ЖИЗНЬЮ НЕОТМЕЧЕННЫЙ РОДНИК