home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Стопами Академии

«…Империя всегда страдала гигантоманией. Они там мыслят не иначе как в планетарном, межзвездном масштабе. Их генераторы – громадины, колоссы! Так и были задуманы.

А мы – мы, крошечная Академия, маленький мир, не имеющий источников добычи металлов, всегда были страшно экономны. Мы просто вынуждены были производить генераторы размером с мизинец – большей роскоши мы не могли себе позволить. Нам пришлось разрабатывать новые методики, новые технологии, о которых в Империи никто и не помышляет. Регресс науки там настолько очевиден, что ни о каком движении научной мысли вперед не может быть и речи.

Они могут закрыть защитными полями целые города… но так и не додумались до создания индивидуального защитного поля. Для освещения и обогрева городов у них стоят генераторы в шесть этажей высотой… а наши могут спокойно уместиться вот в такой комнате. А когда я показал одному из их специалистов по атомной энергетике свинцовый контейнер с орех величиной, в котором находился атомный генератор, он чуть на тот свет не отправился от удивления! Да и в собственных гигантах они уже ничего не смыслят. Машины работают автоматически, профессия технолога передается по наследству, и я знаю, что эти горе-специалисты будут совершенно беспомощны, если одна-единственная Д-трубка выйдет из строя!»

Это, как вы наверняка знаете, отрывок из «Академии и Империи» Айзека Азимова, – поднял взгляд Наставник. – Начало 1950-х, а как свежо звучит! Кстати, мы издадим эту трилогию на русском языке. Ибо она – ключ к пониманию нынешнего мира. Разве непонятно, что в этом отрывке, где торговец Хобер Мэллоу говорит о борьбе с Империей, ясно угадывается стратегия борьбы сил Запада с Советским Союзом? Не так ли, Аркадий Борисович? Говорите – у нас свободный диалог. К тому же вы давно читали эту трилогию в подлиннике…

– Это так, Сергей Васильевич, – согласился Писатель, кивая головой. – Параллели более чем очевидны. Мэллоу побеждает, предлагая подданным Империи разные удобные бытовые штуки, в каковых можно узнать все эти нынешние микроволновки, автоматические стиральные машины, плееры и прочее. Так же борются и с Советским Союзом. До недавнего времени я считал, что в такой борьбе у нашей страны нет шансов на успех. Что будущее, о котором мы с братом мечтали в романе «Трудно быть Богом», наступило не в СССР, а на Западе…

– Верно понимаете, товарищ Писатель, – по-доброму рассмеялся Сергей Васильевич. – Теперь вы видели очень многое…

Жизнь известного советского фантаста Аркадия Борисовича круто изменилась две недели назад. Внезапный вызов на Старую площадь, куда он ехал с противоречивым и неприятным чувством. Как и всякий позднесоветский интеллигент, он был антисоветчиком. Давно разуверился в самом справедливом на земле строе. Хотя в шестидесятых и написал знаменитый роман «Трудно быть Богом», где пропел осанну русским коммунистам, вырвавшимся в космос и спасающим иные миры от мракобесия. Он в тот день ждал чего угодно: угроз, вкрадчивых бесед и «дружеских предупреждений», откровенной вербовки. Да и чего можно было ожидать от диктатуры, не побоявшейся совершить жестокий акт агрессии против арабского государства? Бряцать ядерным оружием?

Он приготовился к самому худшему. Но то, что последовало потом, было совершенно неожиданным и удивительным. Неделю его возили по лабораториям и полигонам. Он видел тепловые машины Серогодского, извлекающие рассеянное в воздухе тепло, превращая его в механическую энергию. Наблюдал первый образец такой машины весом в полторы тонны – а потом и последнюю версию. Размером с двигатель для «жигулей» и мощностью в семьдесят киловатт. Его проводили в дом, что питался энергией только от автономной мини-электростанции на двигателе Серогодского.

В подмосковных Озерах его глазам представились скорост–ные струнные трассы и быстрые транспортные модули, мчащиеся по натянутым между опорными мачтами прочным «струнам». На берегах Оки он видел город будущего из просторных и светлых купольных домов. Слушал гул вечного ветра в громадной трубе-электростанции посреди этого города-ноополиса. Летал над поверхностью Волги на легком и изящном экраноплане. Видел людей, излеченных от рака с помощью необычных методов. Пил воду из «шкафчиков» ее полной очистки. Потом поднимался в воздух на автожире из светлого пластика. Ему показывали фантастическую навигационную систему Шмидта, что не нуждается в спутниках, что может определять координаты корабля, самолета и автомобиля с точностью до нескольких метров.

Он видел пористые титановые плиты и сверхпрочную керамику. Смотрел, как из нее делают настоящие двигатели и целые дома. Видел, как работают фантастические, сверхскоростные электромоторы на постоянных магнитах. Стоял в зале с советскими суперкомпьютерами. Наблюдал за работой необычной радиосвязи, почти не знающей преград.

Потом были экскурсии по полям с тяжеловесными колосьями – это были плоды применения биофотонических технологий, «волновой генетики». И поездка на Тушинский машиностроительный завод, где взгляду писателя предстали авиакосмолеты на стапелях. И проекты совершенно новых космических кораблей. Его поражали сцены работы групп «мозговых штурмов», где вместе взламывали проблемы люди и компьютеры…

Перед ним открывался совершенно неизвестный мир, который еще вчера показался бы ему фантастикой.

Теперь он понимал, куда идет страна. И зачем ревут тысячные восторженные толпы молодежи, слушая речи Верховного.

А потом он встретился с ним Самим…

– Аркадий Борисович, нам нужен образ мира, где мы победили. Где жить хорошо и радостно, – сказал ему тогда Верховный, положив на стол свои руки-кувалды. – Ваш талант бесспорен. Нам не хватает такого романа… Из которого можно будет сделать хороший фильм. Многие годы страна жила без яркой мечты, с неверием в свои силы. Массы давно не верили в коммунизм. Но теперь вы видите, что наша историческая победа – реальность, а не лживый мираж. Нам нужна новая «Туманность Андромеды»! Прошу вас настоятельно: возьмитесь за это дело. Вам еще многое предстоит увидеть…

Он говорил убедительно и захватывающе. О планах грандиозных реформ – тех, где частная торговля совмещалась с марсианской программой. А потом попрощался:

– Сожалею, но дела зовут. Мы еще увидимся. А пока передаю вас в руки Сергея Васильевича. С ним вы сможете тесно взаимодействовать…

Так Писатель познакомился с Наставником. И вот теперь оный читал Аркадию Борисовичу отрывок из Азимова.

– Так наша цель – превратить СССР в Академию? – спросил Писатель.

– Скорее – создать Академию внутри нашей Империи, – вскинул руку Наставник. – Мы не работаем на развал Союза – мы хотим его трансформации. В сторону развития новых форм общественной организации. Мы применим технологии будущего. Мы дадим людям нечто большее, чем микроволновки или стиральные машины. Мы получим такое, что весь мир будет в обмен на это «нечто» поставлять нам все эти бытовые чудеса. Именно для этого мы и воплощаем грандиозные программы освоения космоса. Марс – дело второе. Главное – те энергетика, новые материалы, непривычная медицина, прорывная электроника, системы жизнеобеспечения и прочее, что порождается космическими проектами. Все это нужно прежде всего на земле. Именно это даст нам то, чем воевал придуманный Мэллоу. Именно это дарует возможность завлечь в СССР все амбициозные капиталы, развернуть здесь суперпромышленность нового века.

– И вы придерживаетесь логики Азимова?

– Во многом, Аркадий Борисович.

– Значит, вы должны создать еще одну Академию, или Основание – теперь для создания расы сверхлюдей.

– Угадали! – Наставник подался вперед, поближе к собеседнику, внимательно посмотрел ему в глаза. – Мы делаем и это. А разве вы сами об этом не мечтали?

Аркадий Борисович медленно снял очки и протер линзы, подумал. Постарался скрыть охватившее его волнение. И только потом спросил:

– Я увижу эти работы?

– Да – гарантирую вам. И увидите такое, о чем даже не догадываетесь…

Аркадий Борисович в некотором замешательстве посмотрел в окно. Стоял жаркий летний полдень 1988 года. Все услышанное как-то не вязалось с тем, что он видел там. Весело мечущихся воробьев. Разогретую солнцем черную «Волгу» во дворе. Краешек старинной церквушки. завхоза в синем халате, что-то объясняющего рабочему. Вот там, за воротами, струится по дороге поток обычных «жигулей», торопятся по тротуарам суетливые москвичи. И вдруг – сверхлюди.

– Я не спрашиваю подробностей, Сергей Васильевич, – раздельно произнес Писатель. – Я многое буду наблюдать. Но ведь мои сверхлюди в романе не смогли ужиться с обычными сапиенсами…

– Думаю, вы драматизируете, – засмеялся Наставник. – Мы же создаем их целенаправленно. Не стихийно. Закладываем в них наши, русские ценности. Зачем бояться будущего? Разве смысл нашего существования не в том, чтобы породить нечто высшее? Мы ведь не гитлеровскую белокурую бестию создаем, а русского сверхчеловека. Справимся ли? Справимся! Сверхлюди, Аркадий Борисович, бывают разных видов. Причем есть вид, что состоит из многих людей. Вам еще доведется познакомиться с интегральными мыслящими сообществами. С разумными «мы». И вы еще поразитесь, увидев невероятные возможности человека, вооруженного психотехнологиями…

Писатель не знал, что в спинку его кресла вделаны чуткие сейсмодатчики. И что на самом деле его давно психически зондируют, что в шум кондиционера встроены вопросы-посылы, которые он не осознает на рассудочном уровне, но воспринимает подсознательно. И реагирует на них едва заметным сокращением мышц. А в соседней комнате сидят опытные операторы, следящие за его состоянием. Операторы, что определяют: верит ли Писатель в то, что ему говорят?

На столе Наставника загорелся крохотный зеленый светодиод, встроенный в настольную лампу. Значит, зондирование показало успех беседы. Писатель явно увлечен.

– Я очень люблю Азимова, – доверительно сообщил ему Наставник. – Вы же знаете, у него есть романы-продолжения знаменитой трилогии. Например, «Академия на краю гибели». Азимов издал ее в 1982-м. Я специально сделал выписку из романа для сегодняшнего разговора…

Он взял лист плотной бумаги из папки, вопросительно посмотрел на Писателя:

– Не возражаете, Аркадий Борисович?

– Что вы! Послушаю с удовольствием…

«…Настанет черед, и возникнет Вторая Империя, совсем непохожая на Первую. Это будет Федеративная Империя: миры, составляющие ее, будут обладать значительными правами в области самоуправления, а память об унитарном, централизованном правительстве, тщетно строящем хорошую мину при плохой игре, пытаясь выдать собственную слабость за могущество, навсегда останется в прошлом. Новая Империя должна стать пластичной, гибкой, способной адаптироваться, умеющей выдерживать и амортизировать напряжение… И всегда, всегда ею будут править никому не известные мужчины и женщины из Второй Академии. Трентор по-прежнему останется столицей, и под управлением сорока тысяч психоисториков он станет величавее и могущественнее, чем под управлением сорока пяти миллиардов…»

Вот так, Аркадий Борисович… – поднял взгляд от листа Наставник. – Я – патриот. И хочу сделать Москву тем самым Трентором.

– И не боитесь? – удивленно вскинул брови Писатель.

– Нет, не боюсь, – рассмеялся Наставник. – Только смелым покоряется история, не так ли? Диктатура не может продолжаться вечно. Ей что-то должно прийти на смену. Нечто более сложное и высокое. Нечто, что навсегда изменит историю человечества, не дав ему сбиться с пути космической экспансии.

А нынешнее человечество – в кризисе. Люди мельчают и подлеют. Ну, кончится тот импульс, что придал стране Верховный, – а что дальше? Уповать только на созданные нами структуры и институты нельзя. Надобно гораздо большее. Ведь следующие проблемы, что встанут перед нами, будут намного сложнее нынешних. Это сейчас нам кажется, что камень преткновения – это мясо на прилавках, много пива и джинсов, желание иметь тридцать сортов колбасы в магазине, дешевое и удобное жилье для каждого, портативная энергетика. А завтра придется иметь дело с таким, что достойно пера Лема или Клиффорда Саймака.

Мы дожмем Соединенные Штаты, это всем видно. Но что дальше? Ведь надо предъявить человечеству альтернативу западному образу жизни. Причем красивую, в которой хочется жить. Да еще такую, что может решить самые жгучие проблемы, терзающие мир. Разве это – не суперзадача?

Нам придется очень трудно и через двадцать лет, Аркадий Борисович. Мы попросту будем закрывать ненужные заводы и фабрики, убитые новыми технологиями. Самая первая проблема: куда девать миллионы людей нетворческого труда, неквалифицированного физического труда, что заняты в старой промышленности? В старой индустриальной системе? Вечные дороги с необычным покрытием, вечные трубы в жилищно-коммунальном хозяйстве, дома быстрого возведения и прочее – все это лишит работы миллионы рабочих. Абсолютно беспроводная телефонная связь, децентрализованная энергетика, маленькие заводы с огромной производительностью на новых физических принципах – еще тьмы и тьмы рабочих мест в минусе. Сельское хозяйство практически без химии и минеральных удобрений, биотехнологические фабрики почти без участия человека в производстве, одностадийные заводы по переработке нефти – еще целые отряды работников, что окажутся ненужными.

Надо придумать, как и чем их занять. Каким смыслом наполнить их жизнь? Какое место в новом обществе им обеспечить? На какие новые суперпроекты бросить? Чтобы они не спились, не превратились в люмпенов или дебилов.

– А я вам еще одну угрозу подскажу, – закуривая сигарету, перебил Наставника Писатель. – Вы только представьте себе, что вся эта свободная энергетика и технологии малогабаритного производства попадут в руки тех, кто спит и видит, как оторвать от Союза Украину, Закавказье, Среднюю Азию. И Прибалтику, кстати. Если можно прожить без нефти и газа Сибири, то сепаратизм возрастет во много раз…

– Верно, Аркадий Борисович, – Наставник описал рукой в воздухе некий эллипс. – Это и будет первый психоисторический кризис нашего СССР-Инкорпорейтед. И чтобы его преодолеть, чтобы найти новые смыслы и в одночасье развернуть совершенно новые виды промышленности и вообще сферы деятельности, нам и понадобятся люди новой ступени развития.

А дальше нас ждут новые психоисторические кризисы…

– Догадываюсь…

– А чего гадать? Все буквально на поверхности лежит. Куда, сударь вы мой, приведет развитие нейросетей? К появлению личностей, что живут в них после физической смерти. Вы представляете такой народ, что состоит не только из живых в прямом смысле этого слова? И это будет уже не художественная метафора, а реальность! Ладно там встреча с инопланетным разумом… А овладение принципиально новыми видами энергии? А проникновение в тончайшие тайны мироздания? А построение мира без войн? А управление технологиями, что могут при неправильном применении вызвать вселенские катастрофы?

Знаете, ведь нынешний хомо сапиенс – разумное существо первого поколения. Его разум далек от совершенства. Чересчур часто люди нынешнего типа совершают глупости, попадают в плен «общего мнения», не могут стряхнуть с себя старые догмы. В этом смысле мы недалеко ушли от первобытных охотников-кроманьонцев, боявшихся всего и вся, веривших в тысячи примет. Вам напомнить случаи, когда род людской уничтожал гениальных изобретателей? Как тупо затаптывал живительные новшества? Как верх брали и берут косность, предрассудки, эгоизм господствующих групп и умственная леность?

Если мне не изменяет память, даже в нашем самом читающем в мире народе только 20 процентов людей могут воспроизвести логические рассуждения прочитанного текста. А все остальные – так, жвачные стадные животные. Немыслящее большинство. Причем везде: что в «тоталитарном СССР», что на «свободном Западе». Допустимо ли это? Англосаксы поступают жестоко: жвачных немыслящих отсеивают с помощью разных образовательных методик. С ними никто не собирается возиться. В нашей традиции иное: попробовать поднять народ на более высокую ступень развития. Сделать так, чтобы мыслящих стало как можно больше, а жвачных – как можно меньше. Вот почему нужно создавать разумного человека следующего уровня!

А какие проблемы встанут, когда мы по-настоящему выйдем в космос? Когда начнем строить сначала заводы на орбите, а потом – на Луне?

Но давайте начнем с того, что ближе. Нам нужен образ Мира Полудня. И вы его увидите – останется только сложить фрагменты мозаики. Вы согласны?

– Да! – уже без промедления ответил Писатель. – Вы предлагаете мне принять участие в воплощении собственных романов. Не каждому выпадает такая возможность.

Сергей Васильевич довольно ухмыльнулся про себя. Эта интеллигенция, ругая власть предержащие, в то же время страстно жаждет им служить.

Это хорошо!

– Вы не сталкиваетесь с проблемой кадров? – поинтересовался Писатель. – Ведь вам же для такой работы нужны без лести преданные. Люди, готовые создавать новый мир самозабвенно, с утроенной энергией – и при этом свободные от сковывающего догматизма, изобретательные и предприимчивые. Как вы их находите? Ведь правящая партия за семьдесят лет…

– …Изрядно загнила, – Наставник закончил мысль собеседника, колюче улыбнулся. – Да, это так. Как отделить настоящего строителя будущего от лицемера, карьериста, просто жучка? Да, это проблема. Но мы научились искать таких людей и отделять их от негодного человеческого материала.

– С помощью ваших ясновидящих и психотехнологий? – Писатель вопросительно поглядел в глаза Наставника.

– Да, конечно. Но первичный отбор можно делать более простыми методами. Я называю их «соблазн жвачки». Хотите, расскажу вам одну историю?

И Сергей Васильевич поведал гостю об одной из мрачных и унизительных эпизодов истории СССР. Все произошло в 1974-м. Тогда советский обыватель сходил с ума по жвачке в ярких упаковках. Ее в Союзе начнут производить только в 1977-м, а до того она почиталась как символ «крутости», как атрибут западной, заманчивой и обильной жизни. Естественно, резинка была страшным дефицитом, который привозили из загранкомандировок либо покупали у фарцовщиков. Так вот, в семьдесят четвертом в Москву приехала молодежная сборная Канады по хоккею – играть матч с советской молодой командой. Приехали и канадские туристы-болельщики. Им отвели целый сектор на крытой хоккейной арене. Кажется, в Лужниках. Матч начался. Но когда он подходил к концу, канадцы стали бросать в секторы с нашими болельщиками упаковки жвачки. Совет–ские болельщики, позабыв о хоккее, устроили драку и давку, стремясь схватить брикеты. О национальной гордости вмиг забыли. Канадцы защелкали фотоаппаратами, засверкали вспышками – они запечатлевали творящееся позорище. То, как русские варвары за «железным занавесом» дерутся за упаковки несчастной жвачки. Потом эти фото обошли западные газеты и журналы. Но дело было в другом: испуганная творящимся, администрация стадиона выключила свет. Все внезапно погрузилось в кромешную тьму. Давка стала панической. Множество людей погибли в ней и получили увечья.[29]

– Н..да, – потер пальцами переносицу Писатель. – Трагедия. Но вполне объяснимая. Система не могла дать людям жвачку – и они превратились вот в такое стадо…

– Да нет, Аркадий Борисович, дело куда сложнее, – ответил Наставник, и глаза его на миг стали жестокими, колючими. – Вы правы: обыватель имеет право на жвачку. Как и на многие другие прелести потребительского общества – жвачка здесь олицетворяет все их: джинсы, магнитофоны, «тачки».

– Естественно. Люди имеют право жить хорошо, – осторожно произнес Писатель.

– Вы и здесь правы. Мы дадим обывателю его жвачку. И бананы. И джинсы. И колбасу сорока сортов. Дадим обязательно. Но мы не должны пускать к власти тех, кто готов за эту дребедень забыть о национальной гордости, о своей великой стране, о многих миллионах тех, кто погиб, защищая и строя СССР, – и превратиться в стадо. Случай с той жевательной резинкой – это возможное поражение нашей страны в «холодной войне», изображенное в миниатюре. Нам нужны те, кто равнодушен к жвачке, тот, кто желает победы. Кому просто стыдно унизиться в глазах иностранцев. Им – власть, им – слава. Остальным – жвачка. И положение вечных подчиненных, подданных по отношению к тем, кто неизмеримо их выше. И высшие в конце концов обеспечат им жвачный «рай». И смогут поднять их человеческие качества на новый уровень, воспитают их детей. Да-да: мы отберем у них детей, товарищ писатель, – как в ваших «Гадких утятах», если не ошибаюсь. Уведем детишек от жвачных родителей в удивительный мир грядущего.

Вот вам самый простой способ первичного отбора. Кинь перед советской толпой жвачку и посмотри, кто кинется за ней, а кто останется на месте. И среди тех, кто остался, ищи нужных тебе людей.

Я ведь неслучайно привел вам этот пример. Мне самому много лет назад довелось стать свидетелем подобного случая. У одного из монументов памяти тех, кто пал в войне с Гитлером, стояла пионерская дружина. При полном параде – в пилотках, со знаменами и барабанами. А рядом, у интуристов–ского автобуса, была группа иностранцев. Они, посмотрев немного на памятник и пионеров, сели в автобус. Но один из них, когда машина трогалась, выбросил из окна пригоршню жвачных пластинок в яркой упаковке. И тогда пионеры, побросав горны и знамена, кинулись к этой пригоршне, устроили драку.

Бросились почти все. За исключением всего нескольких ребят…

Наставник на миг замолчал. Давнее событие вновь пролетело перед его внутренним взором, наполняя душу стыдом, горечью и болью. Он снова увидел лобастого, крепкого мальчика, что стоял среди валяющихся флажков, горнов и барабанов, сжимая кулаки от бессильной ярости. Они тогда встретились взглядами – и Сергей Васильевич увидел в глазах пацаненка такие ярость и стыд, что дух захватило. Он понял: перед ним – такой же.

Он потом не поленился узнать, как зовут этого мальца, в какой школе и в каком классе он учится. Он тогда еще не знал, что тот пионер вырастет в его помощника и друга. В того самого Андрея, что додумался до идеи снести нефтяную промышленность Саудовской Аравии ударами неядерных крылатых ракет.

Повинуясь некоему порыву, Наставник поведал Писателю и этот эпизод.

– «Жвачка» может быть в разном виде, Аркадий Борисович, – продолжил Сергей Васильевич. – Например, в Высшей школе КГБ курсантам перед выпуском показывают порнографический фильм. В общем зале. И тот, кто не удерживается от комментариев и сальных шуточек, за рубежом работать никогда не будет.

Наша технология такова: вначале – грубый отбор. Образно говоря, на какой-нибудь «жвачке» и «порнухе». А дальше – тонкие методы тестирования и психозондирования. Через него проходят только самые искренние, самые сильные и умные. Ну, а заодно и те выявляются, кто обладает особыми психическими способностями. Говоря нынешним языком – экстрасенсы.

– Но как бы они не стали этакой кастой, что презирает всех прочих! – продолжил сомневаться Писатель.

– Значит, будем строить и совершенствовать особую систему воспитания и обучения. Станем закладывать в них осознание личной ответственности и за страну, и за все человечество, – Наставник твердо сжал правую руку в кулак. – И вы нам поможете, Аркадий Борисович. Ваши книги и парадоксальное мышление очень нужны и важны сегодня!

Они перешли в комнату отдыха, где прислуга уже сервировала стол с чаем и легкими закусками. Попивая горячий напиток, Наставник и Писатель продолжали вести беседу. Аркадий Борисович узнавал все больше и больше. Вплоть до того, что в СССР уже идут теоретические исследования по возможной постройке телепортационных устройств.

– Мне случилось читать один перевод статьи Киссинджера начала шестидесятых годов, – осторожно заметил Писатель. – Там он пророчит полное поражение Советского Союза в соревновании с Западом. Из-за того что западные структуры более гибки и сложны, чем наши.

– Видите ли, – говорил Наставник, этак обыденно расправляясь с бутербродами и прихлебывая чай, – сегодняшний СССР с его работягами в кепках, завмагами, партийными чиновниками и хрестоматийными директорами – это всего лишь гусеница, личинка. Даже не куколка, готовая превратиться в бабочку, а именно личинка. А то, что будет в стадии прекрасной бабочки, вы уже немного видели. А увидите еще больше, я это обещаю.

А насчет Киссинджера… Прав он, поганец. Вернее, был прав до середины восьмидесятых, пока мы не взялись за дело. Слишком многие оказались заинтересованы в том, чтобы остановить развитие Советского Союза в стадии личинки. А мы сломим сопротивление этих уродов. Той же бюрократии. Что такое все увиденные вами технологии и разработки? Не что иное как материально-техническая база коммунизма. Способ открыть до предела источники общественного изобилия. Обеспечить для всех удовлетворение базовых потребностей. Полностью преодолеть дефицит ресурсов и энергии. Высводобить миллионы людей от труда нетворческого ради творчества и поиска.

– И вы рассчитываете, что все это породит изменения в устройстве общества? – Писатель, взяв с полноса тарталетку с черной икрой, испытующе поглядел на собеседника.

– Аркадий Борисович, вы же сами прекрасно знаете, что так и будет, – засмеялся Наставник. – То, что мы делаем, и вызывает к жизни те самые новые общественные системы, самоуправление, огромный слой домохозяев с повышенным чувством собственного достоинства. Власть бюрократии по определению уменьшится. Задача нашей диктатуры – защитить этот процесс. Не дать его прервать. Да, прежняя наша система не так гибка, как западная. Но она позволяет СССР сконцентрировать силы и средства на направлениях прорыва. То есть породить новую систему, а уж она будет и гибкой, и пружинистой. Совсем по Азимову…

– Да, вы – не отродоксы сусловского типа, – покивал головой Писатель.

– То-то и оно! Мы разрешим частное предпринимательство там, где оно выгодно. Мы собираемся отпускать на заработки в Европу и США всех, кто этого хочет, – открою вам эту тайну.

– Ого!

– Представьте себе, товарищ Писатель! Потому что мы знаем – эти люди, пожив на Западе, оценят все достоинства советского образа жизни. Они увидят не парадно-потребитель–скую, а повседневно-жестокую жизнь Запада. И их конкуренцию. И налоги. И грабительское здравоохранение.

И лицемерие. И отчужденность людей. Они вернутся домой советскими приверженцами – могу побиться об заклад.

– А вы знаете, сюжет нового романа у меня уже наклевывается…

– Вот и прекрасно, Аркадий Борисович! Сама история торопит нас и указывает нам путь. Но вы не спешите: вашей фантазии еще будет предоставлена обильная пища.

– Вот только… – Писатель замялся.

– Договаривайте!

– Я все же опасаюсь за последствия того, что вы затеяли, – наморщил лоб Аркадий Борисович. – Раскол общества неминуем. Все равно образуется слой новых людей – психотехнологов. Или когнитариата, как вы как-то изволили выразиться. Или люденов первой волны, если говорить языком моей книги 1985 года. Я даже готов допустить, что они не уйдут от нас, не создадут особый мир, а осознают свою ответственность за обычных людей. Но как сами обычные люди отнесутся к тем, кто стал выше их? Страх перед непонятным, ненависть к тем, кто отличается от общей массы, зависть, наконец… А вы не боитесь, что люди взбунтуются и попробуют уничтожить вот этих психотехников? Причем бунт этот окажется поддержанным многочисленной бюрократией с ее огромными возможностями? Ведь чиновники, генералы, партийные секретари – те же обычные люди, если зрить в корень. Помимо обычного страха и зависти к люденам-сверхлюдям у них есть еще и другой страх: ведь то, что вы делаете, в конце концов должно отобрать у них власть, общественный статус. Кому же из всей этой управленческой системы захочется выращивать тех, кто их потом отметет прочь, на свалку истории? Можно ли представить себе таких партийных функционеров и министерских работников, областных «божков» и прочая? Им вполне по силам возглавить ненависть масс – и устроить переворот. В конце концов повторить историю с Хрущевым. Только не подумайте, пожалуйста, что я равняю Верховного с тем кукурузным волюнтаристом.

– Мы постараемся, чтобы такого не было, – со сталью в голосе ответил Наставник. А потом, чуть смягчившись, добавил:

– Конечно, передача власти из рук старых правящих групп, умудрившихся вогнать такую страну в системный кризис, в руки совершенно новой элиты – еще один психоисторический кризис. Но кто, как не ваши людены, способны его разрешить? Кто сможет преодолеть сопротивление и саботаж верхов?

– Значит, снова репрессии?

– Разумеется! – досадливо воскликнул Сергей Васильевич. – А чего вы их так боитесь? Представляете себе, что снова придут грубые, полуграмотные следователи? Начнут выполнять спущенные сверху разнарядки на число разоблаченных «врагов народа»? Примутся пытать и избивать арестованных, станут забирать всякого, кто им не понравится. Хоть женщин, что им «не дали», хоть слишком умных и независимых в суждениях? Хоть тех, кто обладает хорошей библиотекой, хоть тех, кто когда-нибудь перешел им дорогу? Да поймите вы всю мощь психотехнологий отбора кадров, Аркадий Борисович! Программа «Чтец мыслей» уже сегодня чудеса показывает. Подонков, садистов, рвущихся в спецслужбы ради того, чтобы властвовать и унижать, она выявляет стопроцентно. И так же выявляет страстные, искренние сердца, что хотят действительно выметать из общества нечисть. Старик Дзержинский мечтал, что в Чека придут исключительно обладатели чистых рук, горячих сердец и холодных голов. Но то, о чем он мог лишь мечтать, есть у нас сегодня – психотехнологии для выявления таких личностей! А располагая ими, мы сможем не бояться того, что при рубке леса полетят невинные «щепки»…

Писатель предпочел сменить тему:

– Ну что ж, нам предстоит на собственном опыте познать: противоречит ли психотехнический путь развития сугубо техническому… Меня, признаться, этот вопрос очень занимает.

– А вы-то сами как думаете, Аркадий Борисович? – Наставник отставил чашку в сторону и уселся поудобнее, откинувшись на спинку кушетки.

– Думаю, что не противоречат, Сергей Васильевич. К тому же возможность иметь армию гениальных конструкторов, ученых, государственных деятелей, организаторов экономики – не единственная заманчивая возможность, – как можно непринужденнее начал Писатель, тоже отодвигая тарелку и откидываясь назад. – Я имею в виду управление вероятностью событий, манипуляцию ходом истории. Меня всегда удивляли некоторые странности в истории, скажем, Второй мировой. О том, что первые победы Гитлера – почти магия, вам рассказывать не надо. Как он заставлял своих противников принимать самоубийственные решения или шел на страшный риск, когда судьба Германии зависела от того, случится или нет самое маловероятное событие. Но есть интересное мнение одного молодого писателя-фантаста о том, что помимо гитлеровских магов «управления невероятностями» были еще и западные, с другой стороны. Только о них, как о победителях, почти не говорят, зациклившись, на немцах.[30]

Любопытно… – Наставник внимательно посмотрел в лицо собеседника.

– Еще как! Можно вспомнить историю сражения у атолла Мидуэй в 1942 году, когда японцы потеряли четыре авианосца и навсегда потеряли инициативу, вступив на путь к своему поражению. Но ведь та морская битва состоит из цепи маловероятных событий, игравших на руку американцам! Как в футбольном матче из сказки про старика Хоттабыча, когда ворота подыгрывали той команде, к которой воспылал страстью старый джинн. И вправду: американские адмиралы почему-то безоговорочно верят дешифровщикам, которые толком не смогли читать японские радиограммы, но уверенно показывают на крохотный атолл как цель операции Императорского флота. Японцы совершают ряд складывающихся в одну цепь ошибок – и в результате группа пикирующих бомбардировщиков янки выходит на вражеские авианосцы с палубами, битком набитыми заправленными и снаряженными самолетами. Несколько бомб – и авианосная сила Японии гибнет. При этом американцы избегают соблазна продолжить бой и вовремя сматывают удочки, уводя свои авианосцы из-под удара тяжелых надводных кораблей противника. Япония проигрывает войну.

– Да, я помню, как Сережа Переслегин с друзьями раскладывали Мидуэй по полочкам, – кивнул Наставник.

– Но ведь Мидуэй все не исчерпывается. История с созданием атомного оружия не менее странна. Вспомним, что в начале 1941 года все эти Ферми, Сциллард и другие – почти никому не известны. В США чиновники разговаривают с ними, что называется, высокомерно, через губу. И какой прок может быть от этих заумных физиков, занимающихся чем-то непонятным? То, что они предлагали, тогда считалось фантастикой. Ни один американский государственный муж не стал бы их слушать. Как сегодня ни один большой политик, наверное, не станет тратить время на безумных ученых, говорящих о проекте телепортации. Но через Энштейна и его высоких покровителей им все же удалось убедить президента Рузвельта начать атомный проект – рискованнейшее предприятие. С огромными затратами и неочевидным успехом в финале. Но вот что интересно: Рузвельт подписал директиву о начале Манхэттенского проекта в субботу шестого декабря. В нерабочий день. Всего за сутки до нападения Японии на Пирл-Харбор. Что побудило его не ждать до понедельника, с которого все предпочитают начинать большие и сложные дела? Как пишет любимый вами Азимов, вполне могло случиться так: Рузвельт откладывает все на понедельник – но тут США получают страшный удар, выводящий из строя весь линейный флот Америки на Тихом океане. Теперь президенту не до затрат на какие-то непонятные и неопределенные атомные проекты: нужно вести тяжелую войну. Тем более что вначале японцы громят американцев на Филиппинах, захватывают большую часть островов Тихого океана.

И тогда история складывается так: атомная бомба в 1945 году не появляется. Нечем склонить Японию к безоговорочной капитуляции. Нечем шантажировать СССР. Немцы создать атомное оружие не успевают: мы берем Берлин. Но война с Японией затягивается. Запад стоит перед лицом тяжелейшей десантной операции на Японские острова с огромными потерями. А в Европе нарастают противоречия со Сталиным. В конце концов, западные союзники сталкиваются с СССР – и Сталин громит их, вышвыривая из Европы и захватывая Северную Африку.

Что за маги подправляли ход сражения при Мидуэй и побудили Рузвельта подписать приказ о начале атомной программы до Пирл-Харбора? У меня, Сергей Васильевич, есть смутная догадка, что Советский Союз, развив психотехники, сможет также управлять историей. Делать вероятными самые невероятные события к своей пользе. Надеюсь, вы меня за безумца еще не считаете?

– Да нет, Аркадий Борисович! – тепло улыбнулся Наставник. – Спасибо, что сами заговорили на эту тему. А то я к ней приступить все не решался. Вы правы. Более того, я надеюсь, что мы еще сможем и влиять на процесс принятия решений у наших главных соперников. Так, чтобы их руководители делали ошибки – к нашей, как вы говорите, выгоде…

– Да, работа предстоит явно интересная. – Писатель потер виски ладонями. – Рад, что приму в ней участие.

За окном буднично шумели автомобили. Шла обычная московская жизнь.

Та, которой суждено было невозвратно уйти в прошлое…


Морской рывок | Крещение огнем. Алтарь победы | Эпилог Перед «вьюгой в пустыне»