home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 12

Вскоре они прибыли в Хазарию. Гаведдай восклицал восхищенно:

– Взгляните, прекрасная Светорада, разве эти земли не изумительны? Разве они уступают вашим днепровским красотам?

Светорада не могла не согласиться с ним. Широкий Итиль блестел под ясным, почти бирюзовым небом. Воздух был мягким, ласкающим и ароматным. Берега зеленели множеством садов, рощами и квадратами возделанных полей, рядами виноградников. Всюду между деревьями виднелись домики с плоскими крышами, группы черных задымленных юрт и похожие на крепости усадьбы богатых хазарских ханов. По дороге, проходившей прямо у воды, ехали отряды нарядных всадников, пестро одетые женщины погоняли высокие возы, слышался смех детей и необычная, резкая для слуха славянок музыка.

Берега становились все многолюднее, и корабелы уже не скрывали своего волнения:

– Итиль! Итиль! Мы уже подплываем!

Столица Хазарии вырастала на обоих берегах реки, сливаясь с пригородами и оттого поражая своими размерами. Казалось, этот город не имел ни начала, ни конца. Это была обширная житница, куда приплывали большие корабли, приходили верблюжьи караваны, стекались на зимовья роды кочующих хазар. На фоне яркого неба виднелись тонкие столбики минаретов и яйцеобразные купола синагог, массивные постройки христианских церквей с крестами на кровлях и высокие столбы изваяний на языческих капищах. Многочисленные дымы очагов поднимались к светлому небу, на набережной суетились пестро одетые горожане, шли вереницей верблюды, гарцевали всадники, передвигались кибитки на высоких колесах.

И все же особый колорит столице Хазарии придавала река. Любой город прекрасен, когда он расположен на воде, а Итиль казался просто плывущим по реке. Река была тут широкая, с многочисленными островами, на которых виднелись беленые строения усадеб в окружении зеленых зарослей, а по волнам, между островами и застроенным побережьем сновало множество лодок под парусами и на веслах.

Гаведдай объяснял княжне: столица Итиль состоит из двух частей – собственно Итиль, который расположен на западном берегу, где раскинулись дворцы знати и караван-сараи торговых гостей, а также другой его части – Хамлиджа на противоположном берегу. В Хамлидже были базары, бани, синагоги, церкви, мечети и минареты, много общественных зданий. Располагались там и беспорядочно разбросанные глинобитные домики и юрты простого люда: ремесленников, торговцев, содержателей постоялых дворов.

Обе части города соединялись плавучим мостом, и между ними постоянно ходили паромы и лодки с пассажирами. Светорада и Руслана с интересом смотрели, как на один из паромов заходят люди с большими тюками, заскакивают женщины, закутанные в покрывала. Последним заводили большого рыжего верблюда. Он ревел и мотал головой, когда его попытались поставить на колени. Так и поплыл, гордо вскинув голову, а с его длинных губ падала пена…

Корабелам пришлось пропустить паром. Потом вновь весла ушли в воду великой реки, которая служила связующей дорогой в столице Хазарии, кормила и защищала ее. Река обвевала ее терпким и душистым воздухом, унося прочь смрад, присущий любому месту, где обитает огромное количество людей. Ну а главной достопримечательностью столицы, безусловно, был дворец божественного кагана, к которому как раз и направлялась ладья, маневрируя между иными судами, огибая острова с богатыми усадьбами.

– Смотрите, княжна, вон ваше будущее жилище! – говорил Гаведдай, указывая рукой на огромный дворец из красного кирпича, располагавшийся на острове посреди реки – там, где более мелкие острова отступали от него, словно не смея состязаться в величии с обиталищем правителя.

Первое впечатление от дворца – он богат и огромен. Второе – необычен. Ибо всю дворцовую территорию окружала мощная стена, состоявшая из круглых башен красного кирпича, как будто сросшихся между собой и украшенных мозаикой из белой извести и ярко-синими изразцами, протянувшимися вдоль причудливых зубцов. Орнамент изразцов был богат и необычен, и также богато были облицованы обрамления узких окон, арки нескольких ворот, у которых располагались причалы, где покачивались на волнах ожидавшие пассажиров лодки. Сами входы охранялись стражами с высокими копьями и большими щитами. Все вместе производило яркое и красивое зрелище, и пленницам, привыкшим к деревянным постройкам своей родины, дворец кагана казался каким-то чудом.

Их корабль вошел в относительно узкую протоку между островом-дворцом и берегом Итиля и свернул в сводчатую арку, тоже украшенную сине-белым мозаичным узором.

– Мы проникаем в само жилище богоизбранного кагана Муниша! – воскликнул Гаведдай, воздев руки, словно совершал священнодействие.

Руслана даже пала ниц, прижав к себе сына, который вдруг поднял рев. Хорошо, что Светорада приняла его из рук матери и успокоила. Светорада помнила, что она сама из рода правителей и недостойно ей выказывать изумление и робость перед чужим величием.

Так она и стояла, прямая и невозмутимая, поглаживая Взимка по голове, поэтому даже не придала особого значения тому, как подобострастно стали вести себя Гаведдай и остальные корабелы, когда нос ладьи был пришвартован у кирпичного причала, на котором их ожидали какие-то странные на вид люди. Светорада сперва подумала, что это обычные мужчины, поскольку все они были в белых чалмах и широких шароварах, а потом даже растерялась, заметив, что под их короткими безрукавками угадываются отвислые груди, а лица с многочисленными подбородками и складками жира совершенно безволосы. И если бритых мужчин ей приходилось видывать и раньше, то эти широкобедрые толстые служители, одновременно важные и подобострастные, вызвали у нее брезгливое недоумение, словно она увидела неких уродцев.

– Вас встречают евнухи из гарема самого кагана, княжна, – подсказал ей услужливый Гаведдай.

Светорада была наслышана о евнухах, мужчинах, лишенных своего мужского естества и не имевших потребности в близости с женщинами. Такие жили и при дворе византийских царей, и в странах, где поклоняются Аллаху. Обслуживая покои женщин, они не вызывали опасений у хозяев, что возжелают своих подопечных. И все же видеть евнухов Светораде довелось впервые, что уж говорить о выросшей в глуши Руслане, изумленно пялившейся на мужчин, больше похожих на толстых старух. А те почтительно кланялись Медовой, сразу определив, которая из двух прибывших женщин главная.

– Светлого дня тебе и отменного здоровья, госпожа! – воскликнул приблизившийся к Светораде толстяк. Его голубые глаза утопали в складках жира, а голову венчала огромная белая чалма, увитая золочеными цепочками. – Следуй за мной, прекрасная пери, и ты удостоверишься, что твой удел высок и благороден.

– Это сам Сабур, главный евнух Итильского дворца, – шепнул Светораде Гаведдай, догоняя ее в узком проходе с каменным сводом. Здесь им пришлось вытянуться в цепочку, и Гаведдай скоренько засеменил за княжной, продолжая шепотом объяснять, что евнух Сабур – один из самых важных распорядителей двора кагана и что ей оказана великая честь, если он лично решил встретить ее.

Светорада была молчалива и спокойна. Только на миг задержалась, когда Сабур, миновав лабиринт переходов, сделал знак Гаведдаю, чтобы тот отстал, ибо они входили на женскую половину дворца. Горбун только и успел, что поймать край покрывала княжны и припасть к нему губами, но Светорада почти не заметила этого жеста. Они прошли еще через ряд небольших покоев, где витал смешанный запах гвоздики и мускуса, пока не оказались в отдельном помещении. Здесь им навстречу кинулись несколько нарядных женщин, принявшихся кланяться и улыбаться.

– Да будет с тобой свет солнца и милость неба, прекрасная госпожа! – щебетали они.

Светорада огляделась. Она находилась в довольно просторной, но невысокой комнате, стены и полы которой были сплошь покрыты пестрыми коврами. Взгляд княжны скользнул по деревянному потолку, украшенному резьбой, по богато инкрустированной мебели. Повсюду на коврах в живописном беспорядке лежали вышитые подушечки, а на низких столиках и в нишах стояли изящные, поблескивающие в полумраке кувшинчики, вазочки, пузырьки. Полукруглое небольшое окно было забрано узорчатой решеткой, а два завешенных легкой тканью прохода вели в другие помещения. Евнух Сабур сказал, что там находятся ее купальня и спальный покой.

– Но сейчас вам следует отдохнуть с дороги, дивная пери, а также подкрепиться.

Евнух держался так величаво, будто все здесь принадлежало ему, но Светорада, почти не глядя на него, прошла мимо и приникла к решетке окна. В голове мелькнула мысль, что она здесь словно в золоченой клетке. Вид из окна, выходившего на стену соседней башни, не давал обзора, и это лишь усилило ощущение Светорады, что ей не хватает воздуха, что она заперта, упрятана, скрыта… И теперь ей придется привыкать к подобной жизни.

Однако, когда служанки, улыбаясь и кланяясь, принесли обеим женщинам поесть, оказалось, что она проголодалась, и, чтобы не думать о пленении, Светорада решила хотя бы получить удовольствие от пищи. Она только удивилась, поняв, что есть ей придется как в походных условиях, на полу, где служанки расстелили скатерть – дастархан. Да и еда, как выяснилось, состояла из одних фруктов – гранаты и виноград, арбуз, разрезанный и разложенный в виде цветка, сушеные абрикосы и румяные яблоки. Руслана на этот счет проворчала, что она с дороги лучше бы поела гороховой каши с курятиной или щей.

Но после того как путницы слегка перекусили, им принесли еще один поднос, на котором в небольших, но глубоких чашечках из яшмы и нефрита лежали всевозможные сласти: халва и шербет, изюм и засахаренный миндаль, ломтики сушеной дыни. Тоже еда, но не особо привлекающая внимание, когда по-настоящему голоден. Однако, как оказалось, кормить их тут намеревались всерьез и долго, в соответствии с местными традициями. Едва Светорада отодвинула от себя блюдо с дыней, как по знаку одной из женщин перед ними поставили тарелки с какой-то пряно пахнущей густой похлебкой, в которой плавали кусочки мяса, но при этом забыли подать им ложки. Светорада была озадачена: воспитание не позволяло ей есть руками – она ведь княжна, а не какая-нибудь нищенка! – и она предпочла сделать знак, что уже сыта. Когда же Руслана все-таки стала вылавливать пальчиками содержимое похлебки, одна из женщин оторвала пласт от лежавшей тут же на блюде салфетки, которая на самом деле была на удивление тонким хлебом, и показала, как сложить ее наподобие ложки и зачерпывать похлебку. Кушанье оказалось весьма вкусным. А потом им принесли еще одно яство. Сам Сабур явился во главе слуг, внесших в покой на огромном подносе блюдо из ароматного желтого риса с большими кусками мяса, источавшими дивный аромат.

– Этот плов приготовили к вашему прибытию, госпожа, – объявил он, склоняясь перед княжной.

Светорада, насытившись, уже не могла есть, и только из вежливости проглотила немного риса. Евнух заметил это и жестом распорядился, чтобы унесли остатки еды и приборы. Потом осведомился, расположена ли госпожа выслушать его, и, устроившись подле откинувшейся на подушки княжны, стал посвящать ее в тонкости жизни при дворе.

В женской половине дворца, рассказывал Сабур, есть рабыни, выполняющие грязную работу, есть и личные слуги, которые обслуживают избранниц кагана и его семьи. При этом он покосился на Руслану, которая, наевшись до отвала, стала подремывать тут же, на ковре, ничего не понимая из их разговора, который велся на хазарском языке. Толстяк заметил Светораде, что ей следует намекнуть своей ленивой служанке, чтобы та поскорее перенимала местные обычаи и вела себя, как и положено прислуге, если она хочет и далее жить в сытости и холе, да еще с ребенком. И добавил, что детей слуг полагается содержать в отдельных покоях, дабы они не утомляли своей возней прекрасных обитательниц гарема.

– Этот ребенок меня совсем не утомляет, уважаемый Сабур, – коротко ответила княжна. – И я желаю сама решать, сколь долго останется при мне моя служанка. Вам же следует зарубить себе на носу: я не пленница, а гостья шада Овадии бен Муниша. Поэтому ваши приказы будете отдавать другим, а не мне.

Сабур некоторое время молча смотрел на Светораду. Его не удивили ее слова. Поначалу все они строптивы и норовисты, пока не свыкнутся с местным укладом, и тогда у него почти не остается хлопот, так как за ними все больше следят младшие евнухи. И эта златовласая пленница, какой бы надменной она ни была, тоже вскоре смирится. Иначе и быть не может.

Правда, в следующий миг Сабур несколько опешил, когда Светорада, все это время пристально разглядывающая его, неожиданно произнесла:

– Вы не удивились мой фразе «Заруби себе на носу». А ведь это не здешнее выражение. Так откуда же вы? С Днепра?

Что-то промелькнуло в глазах невозмутимого евнуха.

– Я стал пленником слишком давно, чтобы задумываться о прошлом и помнить о молниях Перуна. Я уже много лет исповедую иную веру и чаще произношу фразу: «Нет бога, кроме Аллаха». – Сабур, прикрыв пухлые веки, провел по лицу кончиками пальцев. – Да, я сменил веру, как и сменил родину. Думаю, что и вы полюбите Хазарию, госпожа. Ее невозможно не полюбить.

Светорада предпочла не отвечать ему.

В остальном же разговор с Сабуром был для нее небезынтересен. Евнух поведал, что в гареме при дворце кагана живут тридцать его любимых жен, а также жены его сыновей. У кагана Муниша четверо взрослых сыновей; все они кочуют по степям, иногда увозя с собой кого-то из своих избранниц, иногда оставаясь на какое-то время в Итиле – для приятной и спокойной жизни. Овадия бен Муниш – старший сын кагана. И пока только он один не женат, а это весьма прискорбно для сына правителя, ибо, хотя старшему и любимому сыну кагана Муниша уже исполнилось двадцать шесть лет, полноправным тарханом[108] и даже ишханом[109] он может стать, только вступив в брак.

Светорада усмехнулась, вспомнив, как некогда долго и настойчиво добивался в Смоленске ее руки Овадия. Даже умилилась, подумав, что только из-за нее и своего стремления именно ее видеть женой сын хазарского кагана не получил по сей день полного статуса, который уже имели его младшие братья. Однако, как оказалось, у хазар все было намного сложнее. Сабур поведал княжне, что главной женой хазарина должна стать иудейка, дочь из рода рахдонитов,[110] составляющих правящую верхушку каганата. Причем благородный шад Овадия обручен с такой девушкой уже около десяти лет. Его невесту зовут Рахиль, она дочь уважаемого Шалума бен Израиля. Все это время Рахиль ждет, когда старший сын кагана удостоит ее настоящего брачного пира. Поведение Овадии в отношении Рахиль вызывает недовольство не только благородного рахдонита Шалума, но и самого кагана. Однако царевич всегда был своевольным и упрямым, и, хотя это не умаляет благородства сына кагана, тем не менее, ставит его в несколько двусмысленное положение.

– Я поведал вам обо всем этом потому, – чуть скосил на Светораду голубые маленькие глазки евнух, – чтобы вы были в курсе и не обольщались на свой счет. Как мне сообщили, вы происходите из очень высокого русского рода, однако, пока Овадия бен Муниш не вступит в брак с дочерью Шалума бен Израиля, вы будете считаться при нем только наложницей. Но после заключения брака с Рахиль вы сможете стать его женой. Пусть не главной, но тоже почитаемой и любимой.

Светорада несколько минут молчала, соображая. Стать женой Овадии… Сабур говорил ей об этом так, будто она только и мечтает стать женой шада. Но разве у нее есть иной выход? По сути он предлагает ей стать меншицей царевича, в противном случае она будет просто наложницей, волочайкой, как называли таких на Руси, приблудной женой без особых прав. Не самое завидное положение для дочери князя. А Сабур уже что-то бормотал насчет того, что для нее это вовсе не позорно, ибо вторыми женами у тарханов бывают и дочери славян, и болгарские царевны, и женщины из Хорезма, и родственницы буртасских вождей. И Светорада только вздохнула, вспомнив, как некогда Эгиль Золото решительно отказал в ее руке Овадии.

– Мне надо все это обдумать, Сабур. Ведь я попала к Овадии случайно, моя родня ничего не знает о моем местонахождении. Поэтому я бы хотела встретиться с вашим каганом и, пока царевич отсутствует, попросить его отправить вести обо мне моим близким на Русь.

По сути, она хотела отвоевать для себя хотя бы слабую надежду на свободу. Ведь если на Руси ее братья узнают, что она томится в Итиле, они могут разыскать ее и выкупить. Однако, увидев, как округлились глаза евнуха, как открылся его рот, словно он беззвучно тянул звук «о-о», Светорада поняла, что этой надежде не суждено сбыться.

Сабур даже руками замахал, как бы отгоняя мошку – не слишком почтенный жест для столь важного мужчины.

– О, великий Аллах! Вы даже не понимаете, чего требуете, княжна! С богоизбранным каганом никто не имеет права требовать встречи. Он священная особа, его берегут и холят весь срок его правления, ибо он – живое воплощение благополучия Хазарии на земле. И только он волен решать, с кем видеться. И не иначе!

Светорада чуть выпятила нижнюю губку, изобразив пренебрежение. Пусть этот иноверец и благоговеет перед отцом царевича, она достаточно высокородна и не собирается впадать в священный ужас перед ним. И княжна отвернулась, давая понять, что не желает больше общаться.

Внезапно ей стало грустно. Она все еще была переполнена болью утраты, а ей всячески давали понять, насколько она тут беззащитна и зависима. Но что бы хотелось ей самой? Свободы! А Овадия… Где-то в глубине души Светорада решила, что еще задаст ему. Пусть каган Муниш и священная особа, но его-то сын у нее на коротком поводке. И она, даже не отдавая себе в том отчета, ощутила некоторое удовлетворение от этого.

Пока же Овадии не было в Итиле, Светорада просто изнывала от скуки. Служанки каждый день водили ее в парную, мыли и умащали благовониями. Ее волосы споласкивали лимонной водой, потом долго полировали шелком, отчего начинало казаться, что каждый локон сияет подобно огненному солнышку. Ежедневно к Светораде приходила толстая рослая туркменка, которая раскатывала на низеньком топчане в ванной комнате белое полотно и после того, как Светорада нагая ложилась на него, начинала широкими движениями массировать ее тело. Это была довольно приятная процедура, а голос туркменки, когда она давала пояснения наблюдавшей за ней Руслане, даже убаюкивал.

– У твоей госпожи, Руса, чудесная кожа, плотная, упругая, но удивительно мягкая. Такую только боги дают, и работать с ней – сплошное удовольствие. А теперь, милая, делай, как я, учись. – И она показывала Руслане, как ребром ладони стучать по бедрам и спине княжны.

Руслана, сдувая выбившиеся от усердия пряди волос, усиленно мяла плечи и шею Светорады. Когда же в соседней комнате начинал хныкать Взимок, и Руслана взволнованно оглядывалась на дверь, ее отпускали. Светорада же оставалась лежать, расслабленно подремывая под руками массажистки, пока в соседнем покое женщины щебетали или играли на музыкальных инструментах, а Руслана кормила и переодевала свое дитя.

В общем, это была сытая и спокойная жизнь, которая погружала в атмосферу безделья, но, с другой стороны, утомляла своим однообразием. Привыкшую обычно находиться в центре внимания Светораду такое полусонное существование тяготило, она скучала и тосковала, почти завидуя Руслане, у которой теперь было много обязанностей и забот. Та оказалась довольно сметлива в изучении языка, и, пока княжна или служанки нянчились с маленьким Взимком, она уходила по поручениям, заводила знакомства. Возвращаясь, рассказывала Светораде, какая тут царит роскошь, какие повсюду яркие ковры, как красивы позолоченные решетки в арках переходов и на окошках, как изумительны отполированные деревянные колонны внутренних двориков, какие богатые бронзовые светильники стоят в простенках, в чашах которых неугасимо горит масло, не дающее ни запаха, ни копоти.

– Ты не скучаешь по Ростову? – порой спрашивала ее Светорада.

В ответ получала почти недобрый взгляд исподлобья.

– Я заставила себя не думать о прошлом. Так легче.

В распоряжение княжны был предоставлен небольшой садик, окруженный кирпичными стенами. Посередине находился бассейн, обложенный цветными камушками. В нем плавали маленькие красноперые рыбки, которые при звоне ее колокольчика всплывали веселыми стайками. Светорада от скуки полюбила кормить их. И еще ей нравилось смотреть на танцы плясуний, которых присылали услаждать ее взор. Все они были смуглые, тоненькие, с насурмленными, сведенными в одну линию бровями; их шаровары и блузки, увешанные металлическими бляшками, звенели при каждом движении. Девушки плясали ритмично и слаженно, изгибаясь дугой, вскидывая руки, кружась, подрагивая обнаженными животами. И вот однажды Светорада неожиданно присоединилась к ним.

Плясуньи сперва опешили, потом, видя, как хорошо у нее получается, заулыбались. А Светорада плясала не останавливаясь. Шуршали шаровары, бренчали многочисленные тонкие браслеты на руках и ногах, разлетались косы. Она кружилась и извивалась. Ах, как же она когда-то любила танцевать, как любила привлекать к себе внимание! Опять перебежка, ноги семенят, стан плавно изгибается, грудь дрожит, бедра сладострастно покачиваются, в то время как руки медленно извиваются по-лебединому.

Бубны позванивали, а у нее в душе словно звучала мелодия ее далекой родины. И нахлынули воспоминания… Вот она, просватанная невеста князя Игоря, по просьбе отца белой лебедушкой плывет по двору детинца в Смоленске; вот она пляшет у костра, где собрались ее приятели, вот бежит в хороводе вокруг чучела славянского Ярилы в день празднества этого ярого божества силы и плодородия. И за руку ее держит Стемка… Стема, Стемушка… Она заставляла себя не думать о нем, но разве забудешь? Разве отвлечешься, даже отдавшись пляске – незнакомой, бесконечной, утомительной…

Кое-кто из танцовщиц уже жадно хватал ртами воздух, сбившись с ритма, другие в изнеможении опускались на пол. Княжна не останавливалась, хотя лоб ее уже взмок, а колени дрожали, глаза затуманились. А потом она вдруг рухнула как подкошенная на ковер, зашлась в долгом надрывном плаче. Женщины вокруг нее забегали, засуетились. Руслана поспешила принести княжне маленького Взимка, сонного, похныкивающего, который сразу заулыбался, увидев Светораду, обычно баловавшую и нянчившую его. И когда его мягкая ладошка коснулась заплаканных щек княжны, та стала постепенно успокаиваться. Спросила вдруг Руслану:

– Ты не скучаешь по его отцу?

И почти бесстрастно сообщила Руслане о гибели Аудуна.

В тот вечер они долго говорили о прошлом. Оказалось, что порой это даже приносит облегчение. Руслана рассказывала, как ее отец Путята все гадал, кем может быть пришлая, все думал, что она некая боярышня, какую умыкнул лихой Стрелок. Но что их новая родственница сама смоленская княжна…

А еще Руслана поведала о том, что таила в глубине души: о своей горькой и безответной любви к пасынку Скафти.

– Я ведь видела, как он на тебя смотрит. Медовая, – вздыхала она. – Словно ты для него солнышко ясное. На меня же и не глянет лишний раз, а если надо сказать что-то, смотрит так, будто я чурка деревянная… Я же отдавалась его старому отцу, а когда тот, насытившись, засыпал, все думала, как бы сложилась моя жизнь, если бы родителю удалось просватать меня не за Аудуна, а за Скафти…

– Он бы не женился, – сказала Светорада.

И объяснила, отчего Скафти так и не сошелся в браке ни с одной из женщин.

Это была давнишняя доверенная ей тайна златовласого варяга. Живи они по-прежнему в Ростове, Светорада бы и не подумала говорить об том Руслане. Но Скафти уже не было в их жизни. Княжна сообщила, что обозленный на строптивого раба Азадан продал его кому-то на вечное мучение. Руслана расплакалась от такой вести. Голосить не смела, вот и сидела, тихонечко всхлипывая в углу и качая на руках уснувшего Взимка. Свою деточку, кровиночку, то немногое, что осталось у нее от прежней жизни. А у Светорады не было и того…

На следующий день княжна опять танцевала. Врожденное чувство ритма и природная грация позволяли ей с ходу перенимать у местных плясуний манеру двигаться, а сдерживаемая доселе внутренняя сила просто рвалась наружу. Светорада все не могла успокоиться и опять переплясала всех девушек, как будто на Русальей неделе[111] соревновалась с кем в танце, добиваясь благосклонности лесных духов, примечавших самую лучшую. Но в этот день танцовщицы были готовы к подобному; они не выплясывали с неугомонной русской до упаду, а вступали в танец по очереди: пока одни отдыхали, другие кружились перед златовласой красавицей, извиваясь под ритм бубнов и звеня подвесками и браслетами. Видно, кто-то из них сообщил Сабуру о странном поведении гостьи шада, и евнух пришел, долго смотрел, как доводит себя до изнеможения русская княжна.

– Я вижу, что мне не следует держать вас в стороне от иных обитательниц дворца, – задумчиво произнес он. – Поэтому завтра я отведу вас в большой сад, где любят гулять женщины кагана и жены его сыновей. Однако сперва должен вас кое от чего предостеречь.

Он уселся на ковер, скрестив ноги, подождал, пока Светорада отдышится после пляски, и стал рассказывать.

В гареме, сообщил Сабур, существует некое соперничество между женщинами. Все они считают себя красивыми, все гордятся своим положением и добиваются любви и внимания своих повелителей. Но это не мешает им одновременно интриговать друг против друга, добиваясь некого возвышения среди остальных. Так сказать, своеобразная борьба за влияние в узком женском мирке дворца. Сейчас самой влиятельной среди них является царевна Захра, дочь булгарского хана, которую по традиции отдали в гарем кагана как залог мира между двумя народами. В свое время каган Муниш не обратил на Захру никакого внимания, и она стала женой его влиятельного и мудрого сына Юри, добилась высокого положения и по сути управляет всеми в гареме. Почти всеми, уточнил он, ибо главными супругами все же остаются иудейки, а гаремные женщины – это прежде всего дань древней традиции. В гареме женщины стараются внести в свою жизнь хоть какую-то остроту, потому и соперничают, ревниво приглядываются ко всякой новенькой. О Светораде уже пошел слух во дворце, и женщины испытывают к ней особое любопытство.

Он сделал паузу, ожидая реакции княжны, но она молчала, позванивая подвесками на одной из кос, и Сабуру было не совсем понятно, слушает ли его эта странная женщина.

На другой день главный евнух лично проводил княжну в большой сад дворца. Сам остров, на котором располагался дворец, казался огромным, и здесь, среди служб, хранилищ, жилых зданий и оборонительных башен, сад, огороженный со всех сторон высокими красными постройками из кирпича, занимал серединное место. От реки в искусственные пруды дворцового сада вели специальные каналы, тут били фонтаны, легкие мостики уводили на возведенные среди тихих вод островки, где блестели позолоченными крышами ажурные беседки, в которых поодиночке и группами собирались обитательницы гарема. Высокие тополя стройными рядами возвышались вдоль аллей, будто охрана; густые ивы омывали свои длинные ветви в тихих водах прудов; клумбы пестрели всевозможными цветами; по усыпанным светлым песком дорожкам сада бродили павлины, волоча за собой длинные мерцающие хвосты, а между деревьями паслись маленькие ручные антилопы с позолоченными рожками.

Светорада вскоре почувствовала устремленные на нее отовсюду взгляды – любопытные и откровенно недоброжелательные, презрительные и настороженные. Она невольно вскинула голову. Теперь княжна понимала, почему перед ее выходом так всполошились служанки, которые готовили ее к своего рода смотринам. Они заплели во множество косичек ее длинные золотистые волосы, накрасили хной ногти на руках и ногах, насурьмили брови и с особой тщательностью выбрали наряд. На княжну надели нежно-лиловую рубашку ниже колен, густо расшитую хрусталиками и серебром, и в тон к ней пышные шуршащие шаровары, собранные в складки у щиколоток. Косички присыпали золотой пудрой, отчего они еще больше сверкали, и это великолепие прикрыли легкой, как дым, голубоватой вуалью, столь широкой и длинной, что ее края были заложены за браслеты на руках. Когда Светорада двигалась, создавалось впечатление, будто вуаль развевается, как парус, удерживаемая браслетами на запястьях и узким золотым обручем на ее челе.

Иные женщины в саду тоже были одеты изысканно и богато, являя собой некую ярмарку горделивой красы. Идущая вслед за Светорадой Руслана совсем было оробела от подобной роскоши, но не могла не смотреть по сторонам и восхищенно ахала, когда мимо проплывала то одна, то другая из этих райских птичек. В саду было около трех десятков женщин; одни прогуливались парами или в одиночку, другие расположились на скамьях или на разостланных под деревьями коврах; они разговаривали, слушали музыку, играли с ручными животными – котятами, собачками, маленькими смешными обезьянками. Были и такие, кто вышивал, или мотал нитки, одна читала какой-то свиток, но оторвалась от своего занятия, когда мимо проходила новая обитательница дворца в сопровождении старшего евнуха, который словно показывал всем, что новенькая находится под его особым попечением. Но вскоре Сабур оставил княжну и, отойдя в тень деревьев, стал наблюдать за ней. Светорада сперва прошлась по широкой аллее до ограды, наверху которой виднелись силуэты охранников с длинными копьями в руках, потом направилась к одному из прудов.

За ней наблюдали даже служанки, разносившие сласти и бегавшие по поручению своих хозяек. Слышалась музыка, кричали пестрые птички в развешанных на ветвях плетеных клетках. Когда навстречу княжне попалась ручная лань, грациозная и трогательная, Светорада стала кормить ее нарезанными яблоками из поданной Русланой корзинки.

В этот момент к ней приблизилась одна из женщин – довольно рослая и ширококостная, пестрый легкий наряд которой не мог, однако, скрыть ее славянских корней: длинные русые косы, легкая россыпь веснушек на носу, серо-голубые глаза, румяные щечки на круглом лице. Заговорила она с княжной по-славянски, но с несколько непривычным акцентом.

– Мое имя Венцеслава, – представилась она, приложив руку к груди и приветственно поклонившись.

Светорада тоже поклонилась, улыбнулась радушно.

– Сдается мне, что мы почитаем одних и тех же богов, Венцеслава. И у тебя княжеское имя.

Глаза девушки довольно сверкнули.

– Да, я высокого рода. Я была просватана за царевича Юри моим отцом, князем Мирогором, главой вольного племени уличей, что с днепровских порогов. И вот уже три года я живу в Итиле. У меня есть двое сыновей.

Они еще немного поговорили, но вскоре Венцеслава, словно опомнившись, оглянулась по сторонам и сообщила, что ее послали препроводить русскую княжну на поклон к царевне Захре, которой все тут оказывают почет.

Светорада проследила за взглядом уличанки. Там, в тени деревьев, виднелось роскошное сооружение в резьбе и позолоте – этакое ложе-качели, подвешенное между деревьями на канатах. На нем полулежала, закинув руку за голову, полная чернобровая женщина в широких ярко-алых одеждах. Вокруг булгарской царевны собрались другие обитательницы гарема, развлекая ее, угодливо улыбаясь и чуть покачивая ее подвешенное ложе. На Светораду Захра смотрела насмешливо и пренебрежительно, и у княжны не было особого желания представляться ей.

– Поблагодари за приглашение, Венцеслава, – сказала она, вновь протягивая ломтик яблока льнувшей к ней лани. – И передай, что я пока не готова качать ее качели. А тебя я хочу спросить, как вышло, что дочь князя гордых уличей стала прислуживать булгарке? По роду и положению ты не ниже ее.

На веснушчатом лице молодой женщины мелькнула тень.

– Она любимая жена царевича Юри. Мы все ей служим.

Светорада какое-то время размышляла, потом ответила:

– Я княжна, а не прислужница. К тому же я избранница старшего из сыновей кагана Муниша, Овадии. Жена Юри не смеет приказывать мне. Но если она пожелает присоединиться ко мне на прогулке, я с удовольствием поболтаю с ней.

Венцеслава отошла, а Светорада очень скоро поняла, какие пакости могут делать в гареме иные женщины. В частности, та же Захра. Именно по ее наказу Светораду стал донимать маленький негритенок. Княжна сперва только изумленно глядела на него: она, конечно, слыхивала, что на полудне существуют люди с такой темной кожей, но увидеть довелось впервые. Негритенок же, скалясь и хихикая, скакал вокруг нее, дергал за легкую вуаль, а когда Светорада хотела пройти мимо, он вдруг повернулся к ней задом, наклонился и стал обсыпать ее песком, загребая его между ног, будто собачонка. Послышался смех, кто-то стал отпускать оскорбительные замечания. Но тут Руслана наскочила на баловника, схватила его за ухо и задала ему такую трепку, что он зашелся в реве, потом кинулся к своей хозяйке жаловаться. Лицо Захры посуровело, а очередная подосланная к Светораде женщина грубо заявила, что царевна возмущена тем, что с ее любимцем так обращаются.

Княжна сочла ниже своего достоинства вступать в перепалку. Еще в Смоленске ее учили, что выпадом на ругань может прекрасно служить пренебрежение: потраченные в гневе силы только разбиваются о высокомерие, не получая ожидаемой подпитки.

Потом возле Светорады оказалась служанка с подносом, которая якобы случайно опрокинула на нее напитки и яства. Лишь чудом княжна успела увернуться, и пострадала только ее вуаль. Светорада демонстративно сняла ее, вызывающе тряхнув длинными косами, и небрежно передала легкую ткань Руслане, а затем вполне снисходительно и благосклонно стала успокаивать причитавшую служанку. Та даже умолкла, растерянно и виновато.

Но Захра не могла отказать себе в удовольствии, чтобы не унизить непокорную новенькую. И вскоре натравила на княжну своего песика – маленького, с плоской мордочкой и волочащейся по земле длинной палевой шерсткой. И когда Светорада, заинтересованная необычным видом собачки, присела на корточки, это крохотное злобное существо просто накинулось на нее со звонким лаем, так что княжна невольно взвизгнула, а потом и вовсе закричала, когда острые зубы вполне ощутимо вонзились ей в лодыжку.

Наблюдавшая со стороны Захра довольно засмеялась, когда княжна, прихрамывая, пошла прочь. Однако булгарка перестала веселиться, увидев, что навстречу русской вышли женщины, до этого просто наблюдавшие за ней со стороны. Это были иудейские жены шадов, которые пригласили Светораду в беседку на островке, и одна из них. Даже велела позвать лекарку, чтобы обработать и перевязать Укушенную ножку княжны.

– Ты хорошо повела себя, милая девушка, не снизойдя до изнывающей от скуки Захры, – сказала другая, узколицая и смуглая, с довольно крупным, хотя и тонким носом. – Меня зовут Сара, я истинная жена царевича Юри, и мне давно претит то самоуправство, с каким держится в гареме эта черная булгарка.

Однако особой неприязни к Захре еврейские жены не выказывали, в их отношении к ней скорее было безразличное снисхождение. Обычно они держались особняком, вели себя скромно, хотя одевались с роскошью, затмевающей даже наряды гаремных красавиц. Они носили по восточному подобию богатые тюрбаны на красиво распущенных волосах, а их украшения были такой несметной ценности и огранки, каких княжне никогда раньше даже видеть не приходилось.

– Хочешь кальян? – обратилась к ней Сара, предлагая чуть дымящуюся трубочку, соединенную с высоким замысловатым сосудом, от которого шел дивный приятный аромат.

Когда Светорада, следуя примеру иных, сделала глубокую затяжку и неожиданно закашлялась, еврейки добродушно рассмеялись.

– Ничего, скоро научишься, – заверила ее Сара, с удовольствием затягиваясь кальяном. – Мы порой собираемся тут, в саду, чтобы поболтать и покурить кальян. В остальное же время мы заняты по хозяйству. Нам претит однообразная жизнь в гареме с ее ленью и интригами.

Светорада сказала, что тоже чувствовала бы себя лучше, если бы занялась хозяйственными хлопотами, однако и Сара, и другие иудейки заметили княжне, что, хотя Овадия наконец-то привел в дом отца свою избранницу, вряд ли ей доведется стать при нем хозяйкой. Таковы традиции в Хазарии: у мужчин свои дела, их иудейские жены служат им верными помощницами, а все остальные просто украшают дворцовую жизнь, как те же лошади, дорогое оружие или богатая одежда.

Светорада невольно потупилась, понимая, что эти бойкие знатные иудейки не сомневаются в ее участи наложницы, и если она и привлекла их внимание, то очень скоро новизна впечатлений пройдет. Поэтому, когда княжну попросили рассказать о себе, она поведала только о том, что ее отец был могущественным князем на Руси и отказал в ее руке Овадии, понимая, что не много чести стать женой хазарина неиудейке.

– Он мудро решил, твой отец, – заметила Сара, кивая ей, и на ее тюрбане качнулся султан из перьев белой цапли. – Однако ты все же попала сюда…

У Светорады не было ни малейшего желания развлекать этих скучающих иноверок историей своей жизни, но они держались с ней любезно и приветливо, поэтому, чтобы утолить их любопытство, Светорада рассказала, что некогда шад Овадия подарил ей редкостной красоты кулон, называемый Каплей Сердечной Крови, но даже словом не обмолвился, что над этим украшением ворожили искусные хазарские шаманы. Светорада не знала, что, как бы ни складывалась ее судьба, Капля Сердечной Крови должна была свести ее с Овадией.

Слушая русскую княжну, иудейки вздыхали.

– О, эти языческие колдуны способны на такое. Но сам Овадия! Он носит имя одного из славнейших людей нашего мира,[112] он сын кагана, он воспитывался как иудей и с детства ходил в синагогу, и, тем не менее, его все время тянет к черным хазарам, к этим язычникам, которые не могут ничего созидать, а живут только разбоем да доят своих верблюдов!

Насчет верблюдов Светорада ничего не могла сказать, а вот про набеги степняков была наслышана с детства. Она спросила, отчего это иудейкам было так волноваться и чернить язычников хазар, если благодаря их походам столько земель вошло в состав Хазарии?

– Ax, девушка, ты многого еще не понимаешь в нашей жизни, – вздохнула Сара. – Войны для Хазарии ведут отнюдь не воинственные степняки, а наемники аларсии, причем почти все они наняты за золото наших отцов – рахдонитов. Аларсии, конечно, пользуются большим почетом, но платят им и чтят их только при одном условии: они должны непременно побеждать. Иначе всех их ожидает неминуемая казнь!

Рассказывая все это, иудейки держались приветливо и раскованно, и Светорада нашла их общество вполне приятным. Только под конец, когда одна из них – пухленькая и привлекательная, с милыми ямочками на щеках – неожиданно заявила своим товаркам, что русская довольно умна и они, возможно, с ней поладят, Светорада ощутила некое покровительственное снисхождение к себе. И даже то, что Сара сама вызвалась проводить княжну, было скорее проявлением ее хорошего воспитания, чем искренним расположением. А тут еще Сара сказала, что хорошенькая иудейка и есть обрученная невеста Овадии, Рахиль, и Светораде просто необходимо расположить ее к себе, ибо от того, как они поладят, зависит положение русской княжны в Итиле.

Светорада уже стала уставать от этой небрежной снисходительности. Поэтому сказала преувеличенно невинно:

– А мне, наоборот, говорили, что если Рахиль добьется моей милости, то, возможно, мне удастся уговорить Овадию ускорить их свадьбу. Ах, он такой неуправляемый, этот Овадия бен Муниш! – Она всплеснула руками. – Просто диву даюсь, отчего он слушается меня, но так мало внимания уделяет своей прелестной невесте.

Сара внимательно пригляделась к русской, но ничего не сказала.

Через несколько дней Светораду навестил Гаведдай. Он прибыл необычно важный, в богатом панцире, выполненном так, чтобы в нем помещался его горб, с украшенной дорогими каменьями саблей на поясе. Столь непривычный воинственный вид Гаведдая позабавил Светораду, но тот с самодовольством сообщил, что получил пост тудуна[113] в хазарской крепости Саркел на реке Танаис, который в последнее время все называют Доном. Эта должность дается самым достойным людям, уточнил горбун, а он сейчас на столь хорошем счету, что даже правители рахдониты не стали перечить кагану, когда он замолвил слово за верного Гаведдая.

Светорада не совсем поняла, по какой причине рахдониты могут быть не согласны с волей кагана Муниша, но на ее вопросы Гаведдай отвечал как-то уклончиво, ссылаясь, что со временем она сама все поймет. А напоследок Гаведдай преподнес княжне подарок: в большой плетеной корзине лежала довольно крупная ящерица незнакомой Светораде породы. Сидевшая подле княжны Руслана, взглянув на это зубастое чешуйчатое чудовище, только фыркнула, не понимая, как можно держать подле себя такую гадость. Усмехнувшись, Гаведдай пояснил, что эта ящерица почти ручная и стоит неимоверно дорого, а обладать такой диковинкой считается хорошим тоном.

В тот же день Светорада взяла с собой эту диковинку на прогулку в сад. Ее иудейских приятельниц там не оказалось, и княжна расположилась в одной из беседок, где долго играла с ящерицей, дразня ее павлиньим пером, даже повизгивала от веселого страха, когда та кидалась на него, а потом вновь замирала, шипя и раздувая пятнистое горло.

Несколько женщин, заинтересованных невидальщиной, пришли к Светораде в беседку, смеялись и обсуждали, какое имя дать этакому чудищу.

– Я думаю назвать ее Захра, – заявила Светорада, явно смутив гаремных красавиц.

Однако за этим последовал взрыв веселья, из чего княжна поняла, что властную булгарку здесь многие недолюбливают. Даже присевшая подле княжны уличанка Венцеслава не удержалась от улыбки, но тут же покосилась туда, где на своих излюбленных качелях полулежала Захра, недовольная оживлением вокруг новенькой.

Правда, вскоре внимание Захры было отвлечено. Да и девушки вокруг Светорады неожиданно притихли, стали пересвариваться, поглядывая куда-то в сторону. Светорада проследила, чем вызвано их внимание. Сначала показалось, что ничего особенного не произошло: просто в сад вышла еще одна из обитательниц гарема, какую княжне ранее встречать не приходилось. Незнакомка шла по аллее одна, без прислуги, даже сама несла довольно увесистый ящик. Она была одета во все белое, только темноволосая голова была покрыта изящно накинутым голубым шарфом, столь длинным, что другой его конец обвивал ее тело до бедер наподобие византийского лора.[114] В этом была особая элегантность, отличавшая вновь прибывшую женщину от большинства разряженных, как райские птички, обитательниц гарема. И еще Светорада подумала, что ей еще ни разу не доводилось видеть такой красавицы: величественная, тонкая, грациозная, с высоко вскинутой на тонкой длинной шее головкой, изящной, будто у змеи.

– Кто это? – спросила княжна у Венцеславы.

– Мариам, любимая жена кагана Муниша.

– Ааа…

– Не «ааа», – вскинулась уличанка. – Она – демон. Мариам всех тут сторонится, всем дает понять, что они убожества, в то время как мы уже выведали, что сама она далеко не благородного рода. Мариам христианка. Наверное, ее Белый Бог так ворожит, что она, будучи старше любой из нас, остается молодой и прекрасной. Но она змея. Каган в ней души не чает, поэтому Мариам вольна убрать из гарема любую, которая, по ее мнению, слишком долго не пользовалась вниманием своего господина. Такую женщину просто отправляют в иные покои дворца, где живет прислуга. А это начало забвения и старости, это конец роскошной жизни и переход на положение служанки. И поверь, половина из заботящихся о нашей кухне и нарядах женщин состоят из таких изгнанных. Они, конечно, не забыли, по чьей указке их унизили, и ненавидят проклятую христианку!

Светорада и впрямь заметила некое оживление среди служанок. Забеспокоились и сами райские птички гарема. А Захра даже стала визгливо звать Сабура. Она переговорила с евнухом и, как показалось Светораде, что-то передала ему, после чего тот отвесил ей низкий поклон и удалился величавой поступью.

Венцеслава тоже это заметила. По ее губам скользнула улыбка.

– Похоже, нас ждет развлечение. Захра недаром добилась такой власти в гареме. Только она может поставить на место низкородную христианку.

Ящерица Светорады все же схватила зависшее в воздухе перо, но его больше никто не отнимал, и она замерла, держа его во рту, а ее драконьи глаза стали почти пустыми. Светорада же наблюдала, как Мариам, пройдя в тень деревьев, опустилась на разостланный ковер, открыла свой ящик и стала вынимать из него свернутые трубочкой свитки. Казалось, ей и дела не было до того, что происходило вокруг. Просмотрев один из свитков, она пару раз черкнула в нем пером и отложила, потом развернула другой. А еще Светорада заметила, что евнухи тоже стали расходиться, исчезали за деревьями, как до того сделал Сабур.

Толстая Захра, наконец, поднялась со своего ложа-качелей и что-то сказала группе собравшихся прислужниц. Те почти побежали в сторону одиноко сидевшей под деревьями Мариам, окружили ее, галдя и ругаясь. Просто диво, но эта женщина оставалась спокойной, что еще больше разозлило прислужниц. Они стали непотребно себя вести, показывали голые задницы, одна даже помочилась на край ковра, на котором сидела Мариам.

«Лучше бы она ушла», – неожиданно подумала Светорада. Наверное, эта женщина и впрямь досадила тут многим, однако княжне претило, когда все начали травить одну. А еще она пребывала в недоумении: все-таки Мариам – жена самого кагана, а с ней так смеют обращаться!

Уязвленные равнодушием христианки прислужницы, пользуясь отсутствием евнухов, хранителей порядка, стали бросать в Мариам плоды из корзинок, потом облили ее из кувшина. Наконец, они сорвали с ее головы голубой шарф, развалив прическу, опрокинули ее сундучок со свитками и стали топтать их ногами. А потом случилось еще более неприятное. Когда Мариам встала и хотела уйти, ее начали толкать, дергать за одежду, почти избивать.

Светорада не выдержала. Быстро подхватив ящерицу – одной рукой под горло, другой под тугое брюшко, – она понесла свое сучившее когтистыми лапками чудище в сторону Мариам и набросившихся на нее прислужниц. Венцеслава что-то кричала ей вслед, но княжна не обращала внимания. Ворвавшись в круг терзавших Мариам женщин, она ткнула оскаленной пастью ящерицы в лицо одной из них и, когда та отскочила, стала наступать с шипящей ящерицей на других. Обидчицы Мариам сначала расступились, но потом кто-то наскочил на саму княжну, ее толкнули, вцепились в одежду. Светораде пришлось бросить ящерицу на землю, и только тогда прислужницы с визгом и криками отскочили от засеменившей между ними ящерицей. Светорада, воспользовавшись моментом, подхватила пустой кувшин из-под вина – длинный, с узким чеканным горлышком и округлым донышком – и стала колотить им по женщинам, как иной воин булавой. Только звон пошел и крики усилились. Однако распаленные женщины неистово отбивались, одна даже ухватилась за головное покрывало Светорады, другая поймала ее за запястье. Светорада с разворота въехала ей кулаком в челюсть, так что голова напавшей так и откинулась. Ну, чисто мужики в потасовке на льду, когда идут стенка на стенку! Правда, здесь Светорада была одна, но почему-то не испытывала страха. Может, в раж вошла, а может, понимала, что за нее есть кому вступиться. Ибо и впрямь, едва она вмешалась в происходящее, как прятавшиеся до этого евнухи прибежали в сад, зашумели, стали разгонять женщин.

Светорада, откинув с лица растрепавшиеся волосы, повернулась к Мариам:

– Вы не пострадали?

У той на лице застыло недоумение. И глаза у нее были такие… Светораде таких прекрасных глаз еще не доводилось видеть. Удлиненные, почти лиловые, они казались необыкновенно яркими на матово-смуглом тонком лице.

– Я признательна за вашу доброту, милая княжна, – проговорила Мариам, и Светорада не сразу поняла, что та обратилась к ней на славянском. Искаженно, но вполне понятно.

А потом Мариам накинула на голову край голубого шарфа и принялась собирать смятые свитки. Евнухи с причитаниями стали ей помогать, а Сабур, заметив разорванный кисейный рукав Светорады, вообще раскричался, как тур во время гона. Светорада даже шикнула на него:

– Купишь мне новую рубашку за те деньги, какие получил от толстой булгарки.

Когда Мариам уходила, Светорада тоже решила, что ей не стоит оставаться в растревоженном, как пчелиный улей, саду.

Вечером к ней пришло приглашение от Мариам.

Любимой жене кагана отводилось целое крыло дворца. Там в переходах стояли кадки с диковинными растениями, прямо в покоях журчал фонтан, по стенам струились роскошные драпировки с золотым шитьем, легко колыхавшиеся от ветерка, который врывался в открытое полукруглое окно. По углам были установлены изящные золоченые курильницы, от которых распространялись столь насыщенные ароматы, что у Светорады даже голова закружилась. Она потерла висок, как от боли, и услышала рядом негромкий голос жены кагана:

– Поначалу я тоже маялась от такого изобилия запахов, но потом привыкла. Здесь же рядом река, и только эти благовония позволяют избавиться от комаров и мошек.

Светорада повернулась и увидела Мариам, кормившую с руки подаренную горбуном ящерицу.

– Она убежала сегодня во время сумятицы, но я велела разыскать ее, чтобы вернуть вам. Вот уж никогда не думала, что такой маленький дракон способен быть защитником.

Светорада молчала, разглядывая Мариам. Может, она и впрямь прекрасно выглядела, а может, освещения тут было недостаточно, но жена кагана казалась почти юной девушкой – тонкой и легкой, с красивым, изящно очерченным смуглым лицом, правильным носом и необычными глазами удлиненного разреза. И только некая умудренность во взгляде выдавала ее возраст. Она и на этот раз была в белых одеждах, красиво ниспадавших вокруг нее на софу, накрытую шкурой барса.

– Я никогда не бывала на Руси, – мелодично растягивая слова, заговорила Мариам. – Но за годы, проведенные в Итиле, я выучила немало языков. Ведь надо же чем-то занимать себя, живя в гареме. А скука – это как раз то, чего я не переношу. Скука – удел лентяев или глупцов, а я имею надежду не причислять себя ни к тем, ни к другим. Я научилась писать арабской вязью, исследовала родословную наиболее сановных рахдонитов, познакомилась с обычаями и языками окрестных народов. Теперь мой каган часто приглашает меня в качестве толмача. Еще я читала Коран и Тору, общалась с шаманами черных хазар, принимала христианских купцов и мудрецов с Востока. Порой же я просто размышляю. Однако ни мечтать, ни заниматься пустым созерцанием мне никогда бы не пришло в голову. Даже спустившись в сад, где толкутся эти сплетницы, я преследовала определенную цель: изучить новенькую, которая оказалась при дворе и о которой идет слух, что она покорила сердце самого неуживчивого и строптивого мужчины в Итиле, царевича Овадии. А еще я слышала, будто ты изнуряешь себя плясками и непрестанно грустишь.

– Мне здесь словно бы воздуха не хватает, – пожаловалась княжна.

– И это я поняла. Идем со мной.

По узкой винтовой лестнице женщины поднялись куда-то наверх, и неожиданно над Светорадой распростерлось во всю свою необъятную ширь усыпанное звездами небо. Они оказались на плоской крыше дворца, устланной мягкими коврами, на которых были разбросаны большие подушки и мягкие пуховые валики с кистями. По знаку Мариам где-то рядом заиграла на тонкой флейте музыкантша, появилась служанка с маленькими вазочками, наполненными яствами, другая принесла кувшин с напитком, зажгла на треноге небольшую свечу. Мариам грациозным движением опустилась на подушки, а Светорада подошла к зубчатому парапету и, присев подле него, стала вглядываться в открывшуюся перед ней панораму.

Внизу серебристой чешуей сверкала река, огибавшая со всех сторон дворец. Лунный свет придавал поднимавшимся над водой испарениям прохладную голубизну, и окутанное этой дымкой массивное здание каганского дворца казалось удивительно воздушным. Вдали, на переходах стен, виднелись темные силуэты охранников, а внутри оградительных стен и башен с плоскими крышами Светорада увидела вышедших подышать ночным воздухом женщин. Они были в светлых или ярких одеждах, лежали или бродили парами и в одиночку, порой долетал их смех, звучала отдаленная музыка.

– Красиво, – невольно восхитилась княжна.

Она посмотрела в сторону видневшегося за рекой города. Главная его часть уже затянулась легким туманом, но кое-где еще мелькали огни. Отсюда, благодаря лунному сиянию, можно было различить ряды улочек и пространства базарных площадей, выглядевших почти таинственными. А огромный купол синагоги на том берегу казался прозрачным, проницаемым для серебристых лучей луны. А река… Отсюда, с высоты башни, было видно, как далеко она течет. От этого захватывающего зрелища даже слегка кружилась голова.

Мариам заговорила:

– Ты скоро полюбишь Итиль, маленькая княжна. Этот город невозможно не полюбить. Здесь поклоняются разным богам и никого не винят за его веру, здесь чеканят медь и продают лучший в мире шелк, сюда на торги свозят прекрасные меха и великолепную бумагу. Это город, где сходятся караванные пути, куда приезжают мудрецы и где собираются на зимовье кровожадные степные воины, забывая о своей вражде и наслаждаясь передышкой до следующего кочевья и войн. Это город мира среди всеобщего беспорядка, город искусств и ремесел, город, где не обогатится только ленивый, только простак останется рабом, а у решительного и смелого всегда есть надежда возвыситься. И только наивысшему владыке нет счастья в прекрасной столице хазар.

При последних словах Мариам горько вздохнула. Светорада с любопытством взглянула на нее.

– Забавное ты сказала, мудрая госпожа. Как великий правитель может быть несчастлив, когда он стоит на самом верху, когда в его руках величие и власть?

Мариам опять вздохнула.

– Величие – да, бесспорно. А вот властью каган Хазарии отнюдь не обладает. И раз тебе предстоит провести тут свою жизнь, я поясню, как все сложилось в этом краю.

Она помедлила, прежде чем начать, и Светорада тоже замерла, потрясенная словами: «…тебе предстоит провести тут свою жизнь…», в которых звучала некая обреченность.

– Видишь ли, Медовая, – обратилась к Светораде Мариам, называя ее уже ставшим привычным для княжны прозвищем, – каган в Хазарии – это пышный титул, но с самим каганом мало кто считается. Даже жены сыновей и его младшие жены позволяют себе пренебрежительно отзываться о нем, причем делают это почти безнаказанно. Ты видела, как они вели себя сегодня со мной. И хотя евнухи обязаны следить за порядком, они делают это скорее по привычке, нежели из существующего порядка.

– А не могла бы ты говорить более понятно? – спросила Светорада.

Мариам только усмехнулась ее прямодушию. Она рассказала, что некогда хазарские каганы и впрямь обладали реальной властью, водили войска в походы, правили своей страной. Но около ста лет назад один из военачальников-беков, которого тоже звали Овадия, совершил в стране переворот, обратив всех в иудейскую веру. И тогда к власти пришли рахдониты. Их вера стала верой привилегированной верхушки в Хазарии, но, тем не менее, большинство кочующих хазарских родов продолжали поклоняться своим старым богам – здесь их называют кара-хазарами, черными хазарами. Поскольку их очень много, для них нужен каган, потомок ранее правившего рода Ашина, который некогда главенствовал тут. Несмотря на то, что потомки Ашина истреблены, иудеи все же ищут среди захудалых ветвей этого рода представителя, чтобы на время сделать его каганом, поскольку для черных хазар каган до сих пор остается олицетворением божественного покровителя на земле. Власть кагана, таким образом, теперь представляет собой лишь номинальный титул, а правят Хазарией иудеи рахдониты, поклоняющиеся единому Яхве. Из рахдонитов выбирают и истинного правителя, которого тут называют бек. Этот бек, или царь, стоит во главе войска наемников, он ведет войны и возглавляет совет рахдонитов. Сейчас таким беком-царем является Вениамин бен Менахем. Он правит всем, но он же по приезде в Итиль обязан явиться к кагану и поведать обо всех делах. Однако воля самого кагана его не волнует. Его отчет перед каганом лишь дань традициям.

Светорада не совсем поняла, почему каган и бек не правят вместе, и Мариам объяснила, что каган Муниш живет затворником в своих покоях и, кроме определенного числа лиц, мало с кем общается. Только раз в четыре месяца он появляется перед народом, дабы совершить важный ритуал, когда все кара-хазары могут видеть своего верховного главу, чествуют его и просят о милости. Ибо большинство хазар верят, что если священный каган не возведет по ритуалу руки к небесам, то и мировое древо всего сущего не будет произрастать, солнце не взойдет, а реки перестанут течь и орошать их поля и пастбища. Без кагана весь мир погибнет. Чтобы кара-хазары не перестали почитать иноверцев, добившихся высшего положения в Итиле, рахдониты дают им лицезреть священную особу кагана, однако никогда не позволят ему иметь реальную власть.

– Ты тоже считаешь, что Хазария держится благодаря священной особе кагана, Мариам? Ты ведь христианка, а мне рассказывали, что твои единоверцы упорно отстаивают только то, что провозгласил ваш Христос.

Мариам молчала какое-то время, и Светорада уловила в этой заминке некую смущенность своей собеседницы.

– Не обо мне речь, – после паузы произнесла Мариам. – Когда-нибудь я расскажу и о себе, и о своей вере. Но сегодня мне хотелось поведать тебе о кагане Мунише и его любимом сыне Овадии.

Она рассказала, что каган Муниш был выбран по особым приметам в одном из становищ, откуда его привезли еще совсем юным в Итиль, поселили во дворце, наделили женами. У кагана есть немало детей, но старшим из них является Овадия. Однако старший царевич рожден не от иудейки, а от иноверки, как и другие сыновья кагана, что уже не делает их благородными иудеями, хотя все они обрезаны и с детства изучали Талмуд и Тору. И если второй сын кагана, Юри, во всем предан рахдонитам, то Овадия вызывает у них беспокойство: царевич слишком независим и популярен среди кара-хазар. Во всем каганате нет ни одного кочующего рода, где бы его имя не повторяли с благоговением, а многие ишханы черных хазар возлагают на него большие надежды.

– Овадия производит впечатление беспечного и легкого человека, – говорила Мариам, откинувшись на подушки и глядя на далекие огни города за рекой. – Однако все рахдониты знают, какую власть он приобрел. Стоит ему взмахнуть плетью – и все кочующие хазарские роды пойдут за ним. Но бек Вениамин и рахдониты надеются, что после женитьбы на Рахиль неспокойный Овадия все же остепенится.

Мариам немного пригубила из плоской чаши и велела прислужницам принести накидки из легчайшего лебединого пуха.

– Знаешь, о чем еще говорят в Итиле? – спросила она и придвинулась к Светораде. – Ты и не предполагаешь, маленькая княжна, какую бурю вызвало твое появление тут. Ведь ты не просто красивая пленница, с которой Овадия пожелал утешиться любовью, пренебрегая прелестями Рахиль. Ты – русская княжна, и это вызывает волнение у бека и рахдонитов, подозревающих, что через тебя Овадия сможет заключить родственный союз с воинственными правителями Руси.

«Ну, это вряд ли у него получится», – отметила про себя Светорада, которая понимала, что отношение к ней на Руси сейчас более чем спорно. Однако она ничего не сказала Мариам и спустя немного времени, сославшись на усталость, ушла к себе. Светораде хотелось все обдумать, однако она заснула, едва ее голова коснулась подушки. И это было хорошо. Куда лучше, чем метаться в постели, предаваясь горестным воспоминаниям, и с тревогой думать о своей участи.

На другой день Светорада опять навестила Мариам, и они проговорили даже дольше, чем в прошлый раз. Но теперь Мариам не утомляла княжну рассказами о власти в Хазарии. Их беседа в основном касалась Христа. Светораду в рассказе Мариам больше всего поразило то, что бог, о котором она говорила, не возвышался над всеми, а бродил по земле, как обычный человек, и даже работал плотником. Какой же это бог, если любой мог запросто прийти к нему? Но, в то же время, Светораде понравилось, что Христос не требовал жертв и учил добру.

Княжне было интересно общаться с женой кагана, и она стала часто навещать ее. Женщины подолгу беседовали, что Светораде нравилось намного больше, чем бесконечные пляски у нее в покоях или мелкие интриги в гареме. Зато женщины дворца были заинтригованы этой странной дружбой, и как-то иудейки, пригласив Светораду, стали расспрашивать, чем так привлекла гостью царевича Овадии жена кагана. Когда княжна призналась, что та рассказывает ей о своей вере и Иисусе Христе, иудейки весело рассмеялись.

– Она была всего лишь потаскушкой у себя в Италии, – сообщили они. – Только такой беспечный человек, как каган Муниш, мог поднять подобную особу до положения любимой жены.

Светорада была несколько озадачена этой новостью, однако ей все равно было интересно с Мариам, и она не отказалась от визитов к ней.

Мариам говорила:

– В гареме от спокойной и сытой жизни женщины часто обрастают жиром, как у меня на родине откормленные гуси к Рождеству. Увы, принято считать, что полнота является признаком богатой и легкой жизни. Но это не совсем так. Изящество и грация весьма отличаются от худобы нищих, и сохранить фигуру не так-то просто. Я, например, прежде всего, отказалась от мучного.

– Как отказалась? – удивилась Светорада.

На Руси хлеб всегда считался самой достойной и благодатной пищей.

Мариам и впрямь почти не ела ни лепешек, ни сладких булочек, ни печенья, каким порой угощала княжну. Зато икру ела с превеликим удовольствием.

– Казалось бы, эта пища рыбаков должна была мне надоесть, однако это так вкусно! И если здесь любой может добыть икру на пропитание, то при дворах вельмож в Италии и даже в великой Византии она считается особым яством.

– А молоко ты пьешь? – спрашивала Светорада, почти забавляясь причудами новой подруги.

И была поражена, узнав, что красавица предпочитает принимать ванны из молока. Княжне это казалось почти кощунственным, что, однако, не помешало ей принять приглашение Мариам и прийти на совместное купание в молоке. И когда небольшой бассейн в покоях ханши был полон теплого парного молока, они обе разделись и, высоко заколов волосы, опустились в мягкую белую жидкость. Светорада даже разнежилась.

– На Руси молоко очень чтят, – говорила она. – У нас вообще берегут и почитают все, что подается на стол, так как люди всегда опасаются голода.

– Поверь, что только во дворце мы можем позволить себе подобные излишества. Потом это молоко сливают и раздают беднякам, которые приходят за милостыней.

Светораду даже передернуло от мысли, что после их ванны кто-то станет его пить. Вслух же она сказала, что все это как-то не вяжется с предшествующим утверждением Мариам, что только ленивые могут быть нищими в этом благодатном краю.

– Нищие есть во всем мире, – невозмутимо ответила та. – Это закон жизни: кто-то купается в молоке, а кто-то кормит им своих голодных детей. Другое дело, что в Хазарии богатых людей куда больше, чем в иных краях.

Она поднялась, вышла из бассейна, позволив служанкам растереть себя. Светорада обратила внимание на ее тело – стройное, гибкое, с красивой грудью, хоть и немного отвисшей, с упругими и гладкими бедрами. Да и вся она, холеная и нежная, отнюдь не выглядела пожившей женщиной.

– Сколько тебе лет? – спросила Светорада, пользуясь той доверительностью, какая постепенно сложилась между ними.

На лице Мариам появилась загадочная полуулыбка.

– Я была не такой уж юной, когда меня привезли в Хазарию. Овадии тогда было десять лет. А сейчас ему двадцать шесть. И так как он к моменту моего приезда уже потерял мать, то я часто играла с ним и беседовала.

Она всегда переводила разговор на царевича. Светорада узнала от нее, каким он был сорванцом в детстве, как скоро научился подчинять людей своей воле, как рано стал предпочитать вольную жизнь с кочевниками однообразной жизни во дворце. Эти постоянные беседы об Овадии незаметно приучили княжну к мысли о нем. Она даже заскучала по нему.

Как-то Мариам пригласила русскую княжну проехаться с ней в город.

– Но разве нам можно?

Мариам засмеялась негромким чарующим смехом.

– Мы ведь не пленницы.

В город они отправились, облачившись в теплые одежды из стеганого шелка и пышные меховые шапочки. Лето уже прошло, и в жаркой Хазарии чувствовалось приближение осени. Желтели на деревьях листья, собирались в стаи птицы, и, хотя дни стояли еще теплые, по вечерам уже бывало так прохладно, что в очагах разводили огонь, а ночные посиделки на крыше пришлось отменить из-за сеявшего по ночам мелкого дождика. Поэтому Светорада так и обрадовалась прогулке. Затворничество во дворце угнетало ее, а тут она получила столько впечатлений!

Итиль и впрямь мог поразить, причем не столько своей красотой, сколько непрестанным оживлением, многолюдной суетой.

Светорада озиралась по сторонам. Она увидела, что торговую часть хазарской столицы, Хамлидж, окружает высокая стена с высокими проемами ворот, через которые проходили караваны или местные жители. Здесь можно было увидеть и маленького ослика, нагруженного горой тюков, и медлительного вола, тащившего повозку с поклажей. За животными шли, покрикивая, крестьяне в серых дерюжных одеждах и грубых кожаных сандалиях. Тут же можно было встретить и иноземца в богатом тюрбане, и светловолосого варяга, и кудрявого латинянина с оливково-смуглой кожей. Светорада обратила внимание на злобного вида людей с плоскими лицами и узкими, как щелки, глазами.

– Это печенеги, – объяснила ей Мариам. – Они пришли издалека, с восхода, и им позволили, минуя Хазарию, идти дальше, на запад, в свободные для кочевья степи. С каждым годом их прибывает все больше и больше, и рахдонитов порой пугает их количество. Правда, печенежские ханы дают обет выступить в составе войск каганата, если будет нужда.

Светорада вспомнила, что и ранее слышала об этом грубом многочисленном народе. Русской княжне с непривычки было неприятно смотреть на печенегов – коренастых, грязных мужчин и женщин, одетых в грубые кожи и меха. Светорада поспешила отвернуться, разглядывая разложенные на многочисленных лотках товары.

Казалось, весь город состоит из торговых улиц, заполненных всевозможными лавками, где у порога, поджав ноги, сидели сами хозяева. Они начинали шуметь и приглашать прохожих, стоило тем только покоситься на их товар. Среди торговых рядов прохаживались важного вида люди в дорогих одеждах, стайками и поодиночке двигались женщины, закрывающие лицо чадрой или, наоборот, разряженные в немыслимо яркие одежды; некоторые вели с собой детей, иные просто прогуливались, у многих в руках были кувшины и корзинки. Тут и там сквозь толпу пробирались торговцы вразнос, умудряясь при этом удерживать на головах громадные деревянные подносы, частично укрепленные на плече. На этих подносах можно было найти все, что угодно: фрукты, орехи, сладости и даже высокие сосуды с вином. И вообще, в этом городе, выросшем на торговле, можно было увидеть столько диковинок, что Светорада не переставала ахать и восхищаться.

Мариам с покровительственной улыбкой наблюдала за развеселившейся Медовой. Она купила для княжны фисташек и персикового сока, и они перекусывали, поглядывая, как на подмостках пляшут мальчики, извиваются, словно змеи, танцовщицы, как глотают и извергают огонь факиры. Чуть поодаль от оживленных улиц возвышались глинобитные глухие стены, кое-где прорезанные калитками. За ними зеленели сады и виднелись плоские крыши домов – замкнутые жилища людей, отгородившихся от шума и толчеи. Изредка можно было увидеть, как женщина развешивает на плоской крыше белье для просушки, или играют маленькие дети.

Светорада вернулась во дворец не только полная впечатлений, но и с множеством покупок. Уставшая, она с удовольствием проспала несколько часов и проснулась лишь тогда, когда к ней пришла служанка, присланная от Мариам. Причем загадочно попросила княжну одеться понаряднее.

Мариам в тот вечер была молчалива, больше слушала восторженное щебетание Светорады, чем говорила сама. А потом в ее прихожей ударили в медный диск и все служанки Мариам вмиг упали на колени, прижавшись лбами к полу, а сама Мариам застыла в поклоне. Светорада, ничего не понимая, тоже склонилась. И только после того как в покое раздались шаги, а мужской негромкий голос пожелал всем благоволения небес, она осмелилась поднять голову.

Перед ними был сам каган Муниш. Он показался Светораде высоким и статным, значительным. Несколько тучный, что не слишком бросалось в глаза при его немалом росте, каган имел довольно приятные черты лица, а его вьющиеся, дымчатые от седины темные волосы ниспадали пышной гривой на плечи и спину. Длинная роскошная борода тоже была тронута сединой, а его лоб был обвит широкой повязкой, мерцавшей драгоценными камнями. Алые одежды кагана казались негнущимися из-за нашитых на них геометрическим узором металлических полированных пластин и драгоценностей, однако он привычно и легко подобрал их, когда садился на низкую тахту. При этом Муниш спустил с рук маленькую белую собачку с длинной Шерстью, которая тут же стала ластиться к Мариам. Каган тоже гладил животное, и странно было видеть столь рослого и внушительного мужчину, умильно забавлявшегося с собачонкой.

Мариам раскурила для кагана кальян и изящным жестом протянула ему трубку. Сделав затяжку и чуть прикрыв глаза, Муниш внимательно оглядел Светораду.

– Так вот какая ты, золотая девочка с далекой Руси. Я много слышал о тебе, вот и захотел увидеть.

– Это честь для меня, – прижав руку к груди и чуть склонив голову, ответила княжна. И неожиданно добавила: – Я тоже наслышана о тебе, каган. И тоже хотела увидеть.

От неожиданности каган сделал более глубокую затяжку и закашлялся. А потом засмеялся негромким смехом. Светорада улыбнулась. Каган Муниш показался ей веселым человеком. Однако отчего глубокие скорбные морщины прорезают его переносицу? Отчего в его глазах и смехе такая неизбывная грусть?

Муниш стал расспрашивать ее о Руси и о том, насколько вероятно, что там захотят поддержать союз с Овадией, если царевич объявит русскую княжну своей женой. Светорада не решилась солгать кагану.

– Я сбежала от своего жениха Игоря перед самой свадьбой, – призналась она. – Вот и скажи, мудрый каган, насколько добр будет князь Олег, когда узнает, что вместо его воспитанника подле меня находится твой сын Овадия? Однако если он вернет меня на Русь и передаст моему обрученному жениху, у твоего сына появится надежда, что его отблагодарят и помогут.

– А ты хотела бы вернуться?

Светорада опустила ресницы, представив вольный разлив Днепра, шелест берез, хороводы на открытых полянах и дым над священным капищем. И вдруг она почувствовала такую тоску… Даже встреча с немилым Игорем не пугала. Теперь, когда не стало Стемы, это было бы, по крайней мере, исполнением данного некогда брачного обета.

– Я не могу тебе ничего обещать, несравненная жемчужина, – произнес каган, привычно поглаживая широкой холеной рукой примостившуюся рядом собачку. На большом пальце его правой руки был серебряный перстень с зеленоватой яшмой, на которой была вырезана молитва, приносящая удачу. – Мой сын Овадия наделен немалой властью, он своенравен, и только ему решать, как поступить. И те три года, что остались до моей смерти, я могу требовать, чтобы исполнялись все его желания.

Светорада была озадачена.

– Почему ты так уверен в сроке своей жизни, великий каган, если об этом могут судить только боги?

Княжна заметила, как вздрогнула Мариам, взволнованно посмотрев на Муниша, но тот остался спокоен.

– Боги уже решили это за меня. Ты не знаешь наших обычаев, дитя, но я тебе поведаю.

Слушая его рассказ, Светорада не переставала удивляться.

Оказывается, Муниша по воле рахдонитов отыскали, когда ему было всего десять лет. Мальчика привели во дворец, и шаманы, следуя традиции, накинули ему на шею шелковую удавку и стали душить. Доведя Муниша до полубессознательного состояния, они спросили его, сколько лет он будет править народом хазар. Тогда Муниш и назвал число тридцать три, и это не так уж мало, ибо его предшественник сумел определить куда меньший срок своей жизни.

Великий каган говорил спокойно, усталым ровным голосом:

– С тех пор я живу в почете и роскоши. Я здоров, но уже смертник, я велик только для бедных, но ни бек Вениамин, ни рахдониты не скрывают своего равнодушия ко мне. Моя жизнь похожа на длительный сон, от которого нельзя пробудиться. Однако с недавних пор и у меня появился некий интерес. Боги дали мне лучшего из сынов, ради которого я готов даже ускорить свою кончину. Только бы Овадия дал мне знак, только бы он сделал то, что мы задумали. И тогда…

Но он не договорил, потому что Мариам слегка коснулась его руки, словно призывая к осторожности. Муниш умолк. Он глубоко затянулся и отвернулся от княжны, задумчиво глядя на языки огня в углублении стены.

А через пару дней Светорада была свидетельницей выхода кагана Муниша к народу. Ее и иных обитательниц дворца разместили в верхней галерее дворца, и со своего места она видела, как каган стоит на башне над рекой, полной лодок, а берега, как живые, движутся от многотысячного потока людей. И пока богоизбранный Муниш, подняв руки к небу, произносил положенные по ритуалу слова, народ вокруг стоял в полном молчании. Когда же каган отступил и умолк, все вокруг разразились ликующими криками, в воздух взлетели сотни птиц, с языческих капищ в небо повалил густой дым жертвенных подношений, громко и протяжно заревели трубы.

Во дворце по-прежнему однообразно и скучно тянулось время. Поэтому Светорада обрадовалась, когда Сара и Рахиль предложили ей вместе с ними отправиться в Итиль. Они не бродили по базарам, а отвезли ее к большому круглому зданию, внутри которого были установлены ложи, где на крытых коврами и подушками скамьях устраивалась знать, а простолюдины занимали более низкие места за деревянным барьером. В центре же находилась довольно обширная, посыпанная песком площадка, на которой проводились схватки между специально обученными бойцами. В этом помещении, заполненном до отказа людьми, стоял такой шум, что Светорада даже растерялась. А зрители с азартом следили, как перед ними сражаются бойцы, среди которых были и смуглые арабы, и жилистые туркмены, и белокожие славяне, и узкоглазые гузы, и даже несколько варягов. Мужчины выходили на арену почти раздетыми, без оружия и бились с необычайной жестокостью: заламывали и рвали друг друга руками, давили и бросали на деревянные загородки, душили и сворачивали шеи, так как непременным условием на этих боях были смерть или увечье одного из сражавшихся. Посещение такого боя стоило очень дорого, ибо хозяева бойцов стремились как-то возместить свои убытки. Кроме того, тут делались ставки на бойцов, и зрители истошно кричали, подбадривая соперников, причем женщины приходили в такой же азарт, как и мужчины.

Светорада, оглядевшись, увидела в ложе напротив Захру. Та явилась сюда в сопровождении царевича Юри, прибывшего почему-то не со своей первой женой Сарой, а с булгаркой. В ложе, где сидели иудейки, говорили об этом с насмешкой, да и сама Сара явно не была против того, чтобы Юри уделял внимание не ей, а Захре. Когда Светорада спросила ее об этом, Сара рассмеялась.

– Царевич Юри порой утомляет меня, – доверительно сказала она княжне. – Я выполнила свой супружеский долг, родив ему двух дочерей и сына. Но поскольку супружеская близость не кажется мне великим благом, я буду только признательна пылкой Захре, если она займет мое место на ложе Юри.

Да, Светораду многое поражало в этой стране. Она не могла понять, отчего приходят в такое восхищение Сара и другие женщины, наблюдая за крайне жестокими поединками. Светорада в своей жизни повидала и кулачные бои, и то, как упражнялись дружинники ее отца, присутствовала во время развлечений на зимних празднествах, когда мужчины сходились стенка на стенку, но там бой длился только до первой крови. Тут же противники просто издевались друг над другом, а зрители хлопали в ладоши, орали, подбадривая их, а то и ругались, когда кто-то из бойцов выходил из строя или оказывался убитым – в этом случае они теряли свои деньги, поставив не на того. У Светорады это зрелище вызывало только оторопь. Она порой и глядеть не могла, когда один из бойцов прыгал на поверженного соперника, пытаясь выбить из него дух, а вокруг все ликовали, словно перед ними происходила игра.

Светорада вернулась во дворец подавленной. Вечером она пошла к Мариам, выказывая свое отвращение к подобным зрелищам, на что та с неким недоумением ответила, что мнение русской княжны ей кажется странным, ибо известно, что ничто так не горячит кровь, как вид драки сильных полуобнаженных мужчин, которые сражаются с превеликим мужеством.

– Могу тебе даже сказать, что в Итиле есть немало знатных женщин, которые приплачивают хозяевам бойцов, чтобы те позволили им провести ночь с наиболее успешным из поединщиков. Это ведь так заманчиво – отдаться тому, кто только что избежал смерти.

Светорада передернула плечами от омерзения. А потом и вовсе растерялась, когда Мариам вдруг сообщила, что Овадия уже подъезжает к Итилю.


ГЛАВА 11 | Светорада Медовая | ГЛАВА 13