home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 20

Колокола в храме ударили последний раз, и в вечернем воздухе стал слышен неумолчный хор цикад.

– И что, тут, в Херсонесе, всегда такая духота? – оторвавшись от куриного крылышка, жеманно спросил холеный полный юноша, почти с укором взглянув на Ипатия Малеила.

Стратиг Херсонеса почти не прикасался к еде. В обществе этого придворного щеголя, недавно прибывшего из Константинополя, дабы сменить его на посту правителя Херсонеса, он вообще терял всякие желания, с трудом подавляя глухое раздражение, какое вызывал у него этот Феофилакт Заутца, дальний родственник божественного императора Льва VI. Ипатий искоса бросил взгляд на херсонесского катепана[159] Прокла Пакиана, с мрачным видом возившего ложкой по тарелке остатки мясного рагу. И даже посочувствовал ему: как тяжело будет Проклу ужиться с этим заносчивым молодцом из Константинополя, новым правителем Херсонесской фемы.[160]

– Вы двое словно игнорируете меня, – изящно утирая салфеткой блестящие от жира губы, произнес молодой придворный. – У вас такие лица, будто уксуса глотнули, общаясь со мной. А ведь меня на пост херсонесского стратига благословил сам патриарх Николай, а базилевс сказал, что надеется на меня как на своего родича.

Что ж, этот Феофилакт Заутца хотя бы проницателен, подумал Ипатий, а то Прокл, познакомившись с ним, совсем пал духом. Они с Проклом всегда славно ладили, сообща решали проблемы столь неспокойной фемы, как Херсонес, и многое сумели сделать. Недаром Ипатия теперь ждет повышение, а вот Проклу придется как-то мыкаться с этим толстощеким ленивцем Мануилом.

– Клянусь Господом Богом, Феофилакт, – начал своим низким рокочущим голосом Прокл, – когда наступит зима и с моря повеет свежий ветер, вы еще не единожды вспомните эту теплую пору.

Феофилакт резко взмахнул пухлой белой ладонью.

– Фи, вы поминаете Бога всуе, солдат. А это грех!

– Какой я вам солдат! – Суровый катепан даже приподнялся от возмущения, но, заметив предостерегающий взгляд Ипатия, снова сел на место.

Ипатий сделал знак слугам уносить блюда.

– Думаю, уже достаточно поздно, и вам пора отправляться на покой, уважаемый Феофилакт.

– Так рано? А вот в Константинополе в это время…

Он готов был предаться воспоминаниям, однако Ипатий уже встал из-за стола, отдал слугам распоряжение зажечь в переходах его губернаторского дома светильники, чтобы благородный Феофилакт Заутца опять не налетел на статую в конце коридора. При этом Ипатий не смог удержатся от невольного смешка, что не ускользнуло от обидчивого Феофилакта.

– Вам вольно насмешничать надо мной, достопочтенный Ипатий Малеил, – недобро блеснув маленькими серыми глазками, заметил он. – Сейчас ваше время, вас ожидает доходный пост в Константинополе, уж ваш старший брат позаботился об этом. – И добавил со значением: – Не всякому торгашу так удается возвыситься, имея брата-евнуха, служащего в Палатии.

Ипатий проигнорировал выпад молодого человека. Пусть этот щеголь и приходился императору родственником, однако его назначение в Херсонес было по сути ссылкой.

Когда новый стратиг удалился, Прокл лишь сокрушенно покачал головой.

– Подумать только, ведь этот гусь всего-навсего какой-то кандидат,[161] а я вынужден потакать его капризам.

– Но этот кандидат состоит в родстве с семейством бывшей императрицы Зои, – заметил Ипатий, набрасывая богатый желтый плащ, передняя пола которого свисала острым углом почти до колен. Поправив богатую застежку на плече, добавил: – Я был куда проще по происхождению и чину, когда получил свой пост в Херсонесской феме.

– Ты всегда был толковым малым, Ипатий, – качая своей крупной головой, сказал Прокл и сжал сильные кулаки до хруста в суставах. – Тебя приняли даже херсониты, а ведь они мятежный народ. И мы с тобой столько успели за это время! Мы наладили торговые отношения с Хазарией, договорились, что они не тронут христианские епархии в Таврике, отогнали кочевников. У нас и торговля пошла, как поплыла, а ты еще умудрился сговориться с печенежскими ханами, чтобы они сопровождали к нам караваны, а не только грабили.

– Ну, это у меня вышло с двойственным результатом, – усмехнулся Ипатий, и в уголках его тонких губ залегли глубокие складки. – Недавно я узнал, что этот молодой волк Яукилде опять напал на суда купцов.

– Но уже на возвращавшихся от нас купцов, – со значением в голосе произнес Прокл, поднимая палец. – Тех же которые идут к нам, они не трогают, а сами сопровождают, за что получают дары и плату. Хотя… Сколько мы должны отдавать им товаров за услугу?

Ипатий не отвечал. Он смотрел на всплывавший в небе круглый диск луны. И мысли его были не о делах, а о прекрасной женщине, встречу с которой он все откладывал.

Катепан Прокл хоть и был типичным солдафоном (тут уж Феофилакт Заутца был все-таки прав), но и тот отметил, что его приятель мыслями уже далеко. И кивнул, понимая.

– Ах да, пленница-славянка, какую ты приобрел за баснословную сумму. Сколько ты за нее заплатил, а то херсониты чего только не болтают по этому поводу.

Ипатий понимал.

– Сторговались на пятнадцати номисмах.[162] За нее и мальчика.

Прокл даже запустил пятерню в свои рыжеватые, коротко остриженные волосы.

– Будь я проклят! Да я лучшего коня арабской породы смогу сторговать за подобную цену. О, пресвятая Троица, что такого было в той изможденной девке, если ты купил ее, да еще и с мальчишкой, заплатив неимоверную сумму?

– Понравилась, – кратко отозвался Ипатий. Он не ожидал, что история с покупкой княжны получит такую огласку. Правда, никто и не догадывался, кого он купил. И Ипатий как можно беспечнее произнес: – Ты ведь знаешь этого кривого пройдоху Зифа, Прокл. Не обрати я на нее внимания, он бы уступил женщину какому-нибудь херсониту за корзину перезрелых дынь. А тут сам стратиг решил сделать покупку. Вот Зиф и поднял цену до пятнадцати номисм. Ну не отступать же мне было…

– Но ребенка-то зачем?

– Я христианин, и наши святые отцы учат милосердию и терпимости. Было бы жестоко разлучить мать и дитя.

Ипатий задумчиво снял нагар с высокой свечи, опять посмотрел в полукруглое, окруженное архивольтом[163] окно своей городской резиденции. В серебряном сиянии луны крыши Херсонеса, плоские и двускатные, казалось, и сами серебрились. Проведя три года на посту стратига Херсонеса, Ипатий полюбил этот своеобразный город, полюбил его всегда шумную многоязычную толпу, его гавани, полные судов, свыкся с местной кухней, где мяса по традиции кочевников ели куда больше, чем было принято в Константинополе, да и власть приносила ему удовлетворение. Пост стратига Херсонеса не считался завидным. Этот край в глазах Священного Престола выглядел отдаленной и неспокойной провинцией, куда ссылали неугодных. Вот и напыщенного Феофилакта Заутца прислали сюда по той же причине: сейчас родственники покойной императрицы Зои были весьма под подозрением у базилевса.[164] Для Ипатия же этот пост стал местом его возвышения, благодаря которому он добился даже большего, чем когда вступил в брак с благородной византийкой Хионией, принесшей ему, вопреки ожиданиям, только проблемы и горести. Но у него был старший сводный брат Зенон, который служил препозитом[165] при дворе, вот он и определил сюда удачливого в торговле брата, пообещав, что, если Ипатию удастся проявить себя в неспокойном Херсонесе, он выхлопочет ему неплохое место в Священном Палатии. Так и вышло. Ипатия ждала дорога в благословенный Константинополь. И как раз вовремя, ибо теперь, когда он выкупил у работорговца русскую княжну… Да, чем скорее он уедет, тем больше у него будет надежд оставить у себя эту желанную женщину.

Он заторопился, стал прощаться с Проклом Пакианом, однако тот неожиданно удержал его, попросту поймав за полу накидки.

– Ипатий… вот что… Пока этот напыщенный петух Феофилакт не наломал тут дров, скажи, что нам делать с царевичем Овадией? Думаю… пора уже…

И он выразительно провел широкой ладонью по горлу.

Ипатий тяжело вздохнул и опустился на обитую ковром скамью у стены. Ох, этот Овадия! Некогда Ипатий Малеил весьма самонадеянно пообещал ему свою поддержку. И вот Овадия, натворив столько бед в Хазарии, прошлой осенью примчался к нему в Херсонес, сославшись на некогда полученное приглашение. Понимая, что укрывательство опального царевича может принести его феме немалые неприятности, Ипатий все же решил быть до конца порядочным и отправил Овадию в Константинополь, подальше отсюда. К тому же Ипатий надеялся, что там, у престола Священного Дворца, его мудрый старший брат представит царевича кому надо в ведомстве дромы, где смогут решить, как использовать Овадию в политической игре с Хазарией. Однако от этого едва не стало только хуже. Ибо когда хазары разведали, что ромеи укрывают проигравшего мятежника, они тут же потребовали его выдачи, даже пригрозили, что, если Константинополь поддержит опального шада, они вступят в союз с извечными врагами Византии – арабами. Поэтому в Константинополе справедливо решили избавиться от Овадии и опять выслали его в Херсонес, рассудив, что Ипатий тут скорее сообразит, как с ним быть. Но Ипатий помнил свое обещание, поэтому постарался скрыть местопребывание царевича. При условии, конечно, что Овадия будет вести себя тихо и незаметно. Однако в хазарина словно бес вселился: едва он обосновался в Херсонесе, как тут же стал вести переписку со своими сторонниками в хазарском Суроже, отправил к ним гонца, да и в самом Херсонесе вел себя столь вызывающе и шумно, что весть о его местонахождении вскоре непременно должна была достигнуть Итиля. Поэтому Прокл и предлагал попросту тихо убить Овадию. Это было разумно, учитывая, насколько сам царевич пренебрегает всеми предостережениями. Тем не менее, Ипатий продолжал укрывать Овадию, поскольку некогда дал ему слово… Да и нравился ему Овадия. Своей жизненной силой, своим обаянием и общими воспоминаниями о том, как они жили в Смоленске и сватались к Светораде Золотой. И даже если потом, как сказали Ипатию, шад женился на прекрасной женщине со сладким именем Медовая, он был единственным, с кем Ипатий мог вспомнить русскую красавицу.

Но вот Светорада у Ипатия. О небо! Сколько он еще будет погрязать в делах? Разве все его помыслы, его сердце, его душа не рвутся к ней?

– Завтра, Прокл, мы решим насчет Овадии, все завтра. Пока же… Пока у меня иные дела.

И улыбнувшись своим мыслям, Ипатий быстро вышел, на ходу перебрасывая полу накидки через плечо.

Его загородная резиденция – исар, как по местным обычаям было принято называть укрепленную усадьбу, – находилась в получасе езды от Херсонеса, в живописной бухте на морском побережье. Но Ипатий на своем резвом белогривом коне, в сопровождении охраны с факелами – не столько для освещения, так как было полнолуние, и вся округа сияла, сколько для придачи важности, – добрался до исара куда скорее. Увидел мощную стену из светлого песчаника, квадратную сторожевую башню за рощей маслин. Волна в море тихо шепталась, близко подбегая к массивной ограде усадьбы. У ворот Ипатию отсалютовала стража, блеснула сталь округлых шлемов. Ипатий спешился, когда привратник уже открывал тяжелые ворота. И опять мелькнула мысль, что ему будет не хватать всего этого в Византии – своей усадьбы у моря, почтения, ощущения собственной значимости. Человек никогда не знает, где приобретет новую родину. А так как он собирается ехать не один, а со смоленской княжной… ему еще надо было объяснить молодой женщине, что можно быть счастливым везде, где человек сумеет проявить себя, где найдет занятие и друзей.

Однако он, Ипатий, может быть счастливым только возле Светорады. Измученной и донельзя обессиленной… Надо же, в его воспоминаниях она была легкая и яркая, как солнечный свет, дарящая радость всем вокруг. Ипатий был поражен, увидев княжну в столь ужасном состоянии. Может, поэтому он почти неделю избегал ее, пока управляющий исара не сообщил ему, что госпожа уже оправилась и выразила желание встретиться со стратигом.

Управляющий встретил Ипатия на аллее за воротами. Предупредил, что госпожа ожидает его в саду, даже от трапезы отказалась…

Спрятанный за оградой сад был достаточно обширен. Здесь росли стройные кипарисы, редкие фруктовые деревья, посаженные по приказу Ипатия пушистые местные сосны. Между зарослей были живописно разложены необычные глыбы камней – не так изысканно, если бы на их месте стояли статуи, но Ипатию нравилось.

Вдыхая аромат теплой южной ночи, он шел по усыпанной гравием дорожке в сторону дома. В лунном свете впереди показалась колоннада усадебной террасы, блеснула вода испускаемого водометом фонтана. Ипатий чуть замедлил шаг, увидев сидевшую у фонтана княжну. Словно не веря своим глазам, он замер в тени деревьев и смотрел, как она сидит, чуть приподняв к небу лицо, как грациозно обхватила обнаженными руками колени.

Ее светлые волосы вились до плеч, и Ипатий не нашел ничего шокирующего в том, что они столь коротко обрезаны – даже красиво, невольно напрашивается сравнение с шаловливым отроком… или ангелом. Княжна была в легком светлом одеянии. Обычно по византийской моде женщины старались целомудренно прятать тело, но здесь, в Херсонесе, еще сохранился обычай носить в жару легкие одежды с короткими, как некогда в древней Элладе, рукавами. Вот и на Светораде в этот вечер была такая туника-далматика из ослепительно белого льна, но с мерцающей шелковой вставкой от горла до подола, короткие рукава прикрывали только плечи, и обнаженные руки девушки невольно привлекли взгляд Ипатия, взволновали. Он осторожно шагнул, и гравий под его ногами предательски захрустел. Княжна тут же оглянулась, быстро встала и поспешила накинуть шаль, легкими складками и длинной бахромой окутавшую ее до ступней в маленьких сандалиях. Светорада всматривалась в медленно приближавшуюся фигуру мужчины, потом прижала руку к груди и отвесила поклон, по славянской традиции коснувшись второй рукой земли.

– Здрав будь, Ипатий Малеил!

– И тебе благо, княжна, – отозвался он на языке ее родины с едва заметным акцентом.

Какое-то время они глядели друг на друга, потом Ипатий подал Светораде руку и повел ее по широкой полированной лестнице на террасу. Там, за рядом белых колонн, подле полыхавшего на треноге огня стоял накрытый стол. Блюда были изысканны: обжаренные в сухарях перепела, нашпигованные салом, чтобы сделать их мясо еще сочнее; разваренное мясо кролика, плавающее в нежном соусе; курица, начиненная миндалем; присыпанные кунжутом круглые белые булочки. На листьях салата покоилась тертая морковь с приправами, на большом блюде были выложены плоды – разрезанный дольками арбуз, треснувшие сочные гранаты, бархатистые персики. Княжна ела медленно и уже не напоминала того голодного зверька, который несколько дней назад хватал все подряд. Как сообщали Ипатию его люди, эта изможденная женщина, казалось, не могла наесться сама и все кормила своего ребенка.

– Где сейчас ваш сын? – спросил Ипатий, разливая легкое виноградное вино в радужные прозрачные бокалы.

Светорада чуть повела плечами.

– Где может быть в эту пору ребенок? Набегался за день и спит. – И посмотрела на него в упор. – Храни вас ваш великий Создатель, Ипатий Малеил, за то, что вы были столь добры к нам с сыном. Вовек буду признательна вам.

Ее глаза заблестели слезой, одна из них золотисто сверкнула при свете огня, скатившись каплей по щеке. Светорада Золотая! От нее вновь исходил искрящийся свет, но теперь этим она была обязана именно ему, своему некогда отвергнутому жениху. Он вспомнил, какой она была, когда кинулась к нему, как молила его, и лицо ее, грязное и изможденное, казалось едва ли знакомым. Немудрено, что он и признал-то ее не сразу. Но ведь признал же. Разглядел в выставленной на продажу рабыне знатную смоленскую княжну, столь благородную, столь богатую, что иначе, чем Золотой, ее и не называли. И вот она опять с ним… Прекрасная, как мечта, красавица, которая принадлежит ему, женщина в его власти. Ипатий даже заерзал на месте, ощутив неожиданное возбуждение. Но ему не хотелось принуждать ее. Он просто решил объяснить, что теперь у нее нет иного выхода. Их свела сама судьба. Воистину неисповедимы пути твои, Господи…

Но сперва Ипатий стал рассказывать, как он справлялся на посту стратига, как смог возвыситься благодаря умелой службе, а теперь вот его ждет быстроходный дромон[166] чтобы в ближайшее время отвезти через Понт Эвксинский в Константинополь. И им просто повезло, что здесь его задержали дела, а иначе…

– Но мы все же встретились, – произнесла княжна, не сводя с Ипатия блестящих глаз. И задала столь мучительный для нее вопрос: – И как вы намерены теперь поступить со мной?

Она напряженно смотрела на него, а он только любовался ее прекрасными чертами, нежным лицом в обрамлении золотистых локонов, длинными ресницами, изящной шеей и не мог отвести взора от ложбинки, видневшейся в округлом вырезе далматики.

– Я намерен оставить вас себе.

Все, это было произнесено. Он увидел, как покорно кивнула княжна.

– Что ж, я ваша купленная рабыня.

– Нет, не рабыня, Светорада.

У него дрожали руки, когда он достал из-за пояса небольшую, обтянутую шелком коробочку, раскрыл ее и протянул Светораде. Там, на подкладке из черного бархата покоился удивительной красоты перстень с медовым топазом безупречной огранки в оправе из ажурного золота.

– У этого камня цвет ваших глаз, княжна. Я приобрел его когда-то давно, чтобы преподнести вам как обручальное кольцо, если Эгиль Смоленский одобрит наш брак. И все это время у меня не было сил расстаться с ним. Это была и боль, и надежда. Я ведь проведал, что вы так и не стали женой русского архонта.[167] Но я ничего не знал о вас. А перстень… Сегодня в моей жизни произойдет величайшее чудо, если вы примете его. Ведь вы и впрямь могли стать моей еще там, в Смоленске, если бы Игорь так некстати не подоспел со своим сватовством. Но теперь… Я прошу вас стать моей женой.

Светорада не сводила с Ипатия глаз. Растрогавшись, она коротко вздохнула. Потом приняла перстень, но не вынула, а только разглядывала.

– Какой прекрасный! Однако… Ипатий, если я правильно помню, наш брак не состоялся еще и потому, что у вас есть жена.

Византиец нервно повел плечом.

– Она уже не жена мне много лет, и этот вопрос почти улажен.

– Но тогда…

Она словно собиралась с духом.

– Мой брат Асмунд сейчас посадник в Смоленске, а мой старший брат Ингельд воевода при князе Игоре. Вы могли бы получить за меня немалый выкуп. И только после этого просить моей руки. Думаю, мои братья не стали бы противиться такому союзу.

Ипатий молча встал, прошелся по террасе. В лунном свете белые колонны бросали на мозаичный пол черные полосы тени, и такие же полосы мрака и света были сейчас в душе Ипатия. Свет – оттого что княжна с ним, мрак – оттого что он не мил ей, и она ищет выход, как бы избавиться от него.

– Я не могу этого сделать, – сухо произнес он.

– Понятно.

Она послушно надела кольцо на палец и подняла руку, демонстрируя свою покорность.

– Так вас больше устраивает, Ипатий Малеил?

В ее голосе прозвучал дерзкий вызов, но это не расстроило Ипатия. Скорее напомнило ту задиристую и упрямую княжну, которая словно околдовала его несколько лет назад в русском граде Смоленске. Настолько околдовала, что для него перестали существовать иные женщины. И если она не оставила ему выхода, подчинив чарам своей красоты и обаяния, он должен все ей объяснить.

Они беседовали долго. Ипатий поведал, что его нотарии расспросили работорговца Зифа, как к нему попала Светорада, и тот указал, кто ему продал пленницу с ребенком. Этого печенега Сагая люди Ипатия нашли в одном из постоялых дворов, но тот упорно отказывался что-либо поведать. Когда его подвергли пыткам, он сообщил, что выкрал ее у хана Таштимера, у которого Светораду, в свою очередь, хотел забрать хан Яукилде. И уже одно это заставляло Ипатия держать в тайне пребывание у него Светорады. Херсонесская фема – непростое место. Здесь и напряжение из-за отношений с хазарами, и постоянная опасность нападения торков, а в последнее время еще и немалые проблемы с грабившими караваны кочевниками-печенегами. Совсем недавно Ипатий заключил клятвенный договор с молодым ханом Яукилде о мире и охране направляющихся к Херсонесу купцов. Если же люди Таштимера или Яукилде, который из-за русской княжны готов был выступить даже против родного отца, прознают о Светораде, то о столь непросто составленном договоре можно будет забыть. К тому же у Ипатия нет времени налаживать отношения с Русью. Его ждут в Константинополе, у него будет хлопотный и почетный пост при дворе базилевса, так что им следует отплыть, едва он передаст дела новому стратигу. Ведь если они уедут вместе… О, ему не нужен ни выкуп за нее, ни разрешение ее родни, ни даже полагающееся за женой приданое. Конечно, приданое – главная цель, когда двое сходятся в браке, однако он сам достаточно богат, и ему нужна только сама Светорада.

Ипатий умолк и ждал, что ответит на это княжна. Но она неожиданно спросила, что сейчас с Сагаем?

Его удивил этот вопрос.

– Он не вынес пыток. Вам жалко этого печенега? Кто он для вас?

Она пожала плечами.

– Никто. И хотя он спас меня от смерти… Знаете, Ипатий, у степняков есть поговорка: не подбрасывай над собой камень, ибо он может обрушиться на тебя самого. Вот Сагай и не рассчитал своих сил. Остальное же… Остальное в руках богов.

Да, эта женщина была чуждой Ипатию язычницей и ничем не напоминала ту легкомысленную красотку, готовую любому вскружить голову. Ее отношения с печенегами… Что ж, чем скорее она забудет о них, тем у Ипатия будет больше надежды, что однажды она и впрямь сможет стать ему доброй подругой… женой.

– Я люблю вас, княжна Светорада, – вдруг вырвалось у Ипатия. – Я помнил вас все это время. Для меня вся радость жизни заключена в вас. Я сделаю все, чтобы вы были счастливы со мной.

Наступила долгая тишина, только в саду по-прежнему неумолчно стрекотали цикады. Светорада смотрела на Ипатия. Он был уже не первой молодости, но и не стар. Для него прошла пора юношеских страстей, но он остался верен своему чувству. Она вдруг вспомнила, как когда-то давно он, не удержавшись, поцеловал ее на пристани в Смоленске на глазах всего люда. И он добр с ней, он хочет ей блага. Чего ей еще желать, особенно после всех невзгод, через какие она прошла? И разве славянские девушки не мечтают выйти замуж за ромеев из Византии, уехать в их державу, где столько чудес, столько богатств, где их ждет полная благополучия и роскоши жизнь? А Ипатий повел себя как надежный друг, он спас их с Глебом, возвысил, его даже не беспокоит тот факт, что он предлагает высокое положение и руку несчастной рабыне, которую поднял с самого дна.

– Давайте пройдемся к морю, – вставая, произнесла Светорада.

Они пошли по аллее меж кипарисов туда, где вдали сверкала серебристая поверхность моря.

Было безветренно и тихо. Тени деревьев темным кружевом ложились на усыпанную светлым гравием дорожку. Но когда они спустились по лестнице к воде, все вокруг словно засияло в белесом свете луны.

Ипатий скинул свою накидку на мелкую гальку, сел и протянул руку княжне. Она грациозно опустилась рядом, сидела напряженная и прямая, почти касаясь его теплым плечом. Ипатий опять ощутил возбуждение, однако ему было так важно получить от нее не подчинение, а нежность. Доверие. Это все, на что он пока мог рассчитывать. Но надеялся, что его заботы и доброта однажды растопят отчуждение Светорады.

– Вы не собираетесь меня обнять, Ипатий? – нервно спросила княжна через какое-то время.

Но он заговорил об ином:

– Посмотрите на лунную дорожку, княжна! Видели ли вы что-нибудь прекраснее?

Она притихла, тоже глядя на водное пространство, переливающееся серебряными отблесками ночного светила. Был один из тех редких моментов, когда неугомонные волны успокоились. Темная поверхность воды мерцала подобно прекрасному шелку. Они молчали, восхищаясь этой красотой. И постепенно Ипатий уловил, что княжна расслабилась, села удобнее, стала играть бахромой шали.

– Это море… Понт Эвксинский…

– Его еще называют Греческим морем, – произнес Ипатий.

– Да. И оно действительно удивительно. Ранее я уже видела моря – Хазарское, когда ездила к нему с Овадией бен Мунишем, потом Сурожское, когда кочевала с печенегами хана Таштимера. Когда увидела Понт, он волновался, был серым и неприветливым. И…

– Погодите, Светорада, – встрепенулся вдруг Ипатий, схватив ее за руку. – Я не хочу вас расспрашивать, как вы жили все это время. Может, когда-нибудь вы сами доверитесь мне и расскажете о своих скитаниях. Но одно я должен выяснить прямо сейчас: вы упомянули царевича Овадию. Как вас понимать?

Ее удивило напряжение в его голосе. Да, одно время она была женой Овадии бен Муниша и ездила с ним на кочевье. Тогда же он показал ей Хазарское море. Даже обещал, что однажды покатает ее на лодке по его волнам. Но не вышло.

Ипатий неожиданно резко поднялся, отошел, потом опять вернулся. Стоял против нее, заслоняя собой лунный свет, и она подумала, что он довольно высокий и что, несмотря на годы, движется легко и грациозно, как породистый конь. Кучерявые волосы Ипатия искрились в лунном сиянии, само же лицо было скрыто в тени.

– Вы были женой Овадии? Странно, он ничего не говорил мне об этом.

– Вам? А разве вы виделись с ним?

В ее голосе прозвучал интерес, и Ипатий ощутил укол ревности. Овадия, молодой, дерзкий, обаятельный… Какие чувства вызывал он в Светораде? Некогда в Смоленске она не скрывала, что хазарский жених нравился ей. И вот выходит… выходит, что Овадия по сей день может потребовать ее у Ипатия как свою жену.

– Я виделся с ним, когда приезжал на встречу с шадом в Саркел, – уклончиво ответил Ипатий.

– Да? – удивилась княжна. – А ведь и я могла тогда быть с Овадией. Мы вместе с ним как-то приезжали в Саркел. И помнится, там еще были какие-то гости из Херсонеса.

Ипатий чуть склонился к ней:

– Медовая? Так вас тогда называли?

Она согласно кивнула.

– Не всем удавалось легко выговорить мое славянское имя, вот меня и прозвали Медовой.

Она слышала, как он бурно задышал – скорее нервно, чем возбужденно. Ее дивило его поведение. А потом Ипатий сказал, что сейчас ему нужно будет уехать. Срочно. Но завтра он придет к ней, и они совершат прогулку по морю. Когда-то ей пообещал это другой воздыхатель, но именно Ипатий покажет, каким может быть море в ясную погоду. Это незабываемо.

Он проводил ее до портика входа в усадьбу. Светорада постояла какое-то время, глядя на плывущую по небу луну, на мерцающие деревья сада, вслушиваясь в мелодичный плеск воды в фонтане. О матерь Макошь, она уже и забыла, как хорошо жить в богатстве, когда тебя холят и лелеют, кормят яствами, купают, умащают благовониями, одевают в легкие изысканные наряды. И когда не надо волноваться за маленького Глеба.

Светорада прошла к сыну. Ее малыш сладко спал, раскидавшись на мягкой шелковой перине. Светорада ласково убрала пряди темных волос с его лба. Для всех Глеб был только ее сыном. И может, хорошо, что Ипатий отказал в ее просьбе связаться с Русью, иначе ей бы пришлось отдать мальчика матери, Ольге. Как та пережила его утрату? И хотя после того как они с Ольгой подружились, Светорада испытывала жалость к матери, лишившейся ребенка, княжна решила, что теперь Глеб только ее, Светорады. Он уже забыл, что некогда у него была иная мать. А признайся Светорада Ипатию, что ее Глеб сын названной дочери Олега и самого князя Игоря… Но почему-то Светораде казалось, что и тогда Ипатий не стал бы мешкать, чтобы увезти ее с сыном. С Глебушкой. Что ж, видно, так рассудили сами боги.

Она прошла в опочивальню. Там на резной подставке горела малахитовая лампа, бросая блики на роспись стен, – птиц, бабочек, обезьянок на фруктовых деревьях. В стороне, на покрытом ковром возвышении, стояло широкое кедровое ложе под стеганым шелковым покрывалом. Оглядевшись, Светорада опять подумала о том, как ей повезло, что судьбе было угодно отдать ее в руки бывшего жениха, который так добр к ней, так терпелив и уважителен… Ведь жить с человеком, который ценит и уважает тебя, – великое благо.

На другой день Ипатий и впрямь повез ее с Глебом кататься по морю на небольшой гребной лодке-алеаде[168] управляемой шестеркой сильных гребцов. Водная гладь была совсем тихой, и Светорада даже решилась по совету Ипатия взять с собой Глеба. И хотя ей было непривычно и волнительно оказаться в таком царстве воды, мальчик пришел в неописуемый восторг. Особенно когда легкий ветер надул светлый парус и подгоняемая им лодка, еще и убыстряемая умелой греблей, просто полетела по волнам. А тут еще из воды совсем рядом стали выпрыгивать дельфины. Светорада даже визжала от страха и восторга, видя их мокрые темные спины, наблюдая за скачками и быстрым скольжением, Глеб хохотал во все горло. Ипатий тоже смеялся. Порывы теплого ветра раздували его темно-синий широкий гиматий,[169] трепал кудрявые волосы, и стратиг выглядел молодым и счастливым, пожалуй, даже красивым. Ипатий предложил половить рыбу и, как заправский рыбак, закинул в волну невод, утяжеленный по краям круглыми камешками. Через какое-то время они с Глебом принялись вместе тащить сеть с попавшей в него рыбой, беззаботно разговаривали и смеялись, а княжна вдруг подумала, что ее малышу как раз и нужен такой отец.

Когда они возвращались, стратига уже ждали на берегу несколько всадников. Светорада заметила, что у Ипатия напряглось лицо, между темных бровей залегла глубокая морщина. Он первым соскочил с борта лодки в воду, но не поспешил к ожидающим, а сперва бережно перенес Глеба, потом Светораду. Малыш, поняв, что так радовавший его мужчина уже уходит, вцепился в полу его гиматия.

– Не уходи!

Он сказал это по-печенежски, однако Ипатий знал этот язык и, опустившись на корточки, стал объяснять малышу, что сейчас он вынужден его покинуть, но уедет ненадолго, а потом обязательно вернется к такому хорошему мальчику. Стоявшая в стороне Светорада, отводя рукой белое развевающееся покрывало, наблюдала за ними, и ей хотелось сказать Ипатию столько хороших, теплых слов…

Ипатий переговорил с крупным рыжеватым мужчиной в отсвечивающем медью литом панцире, потом подошел к княжне.

– Наверное, мне стоит выразить вам свое сожаление, Светорада. Этот человек, почтенный катепан Прокл Пакиан, принес мне известие о смерти Овадии бен Муниша.

Княжна побледнела. Овадия… Когда-то она любила его. Давно.

– Как он умер? – неожиданно охрипшим голосом спросила она.

Ипатий отвел взор.

– Его отравили. Известно только, что он умер во сне, без мучений. Вы скорбите о нем? Ведь теперь вы вдова.

– Я думала, что уже давно вдова, – тихо произнесла Светорада, и перед ней внезапно возник не образ хазарского царевича, а светлый лик Стемки Стрелка.

Однако вечером, сидя перед мерцающим огнем малахитовой лампы, она думала об Овадии. Вспоминала, как он кувыркался, веселя ее в своей усадьбе, как готовил для нее кебаб, учил пить кумыс, как объезжал для нее серую в яблоках лошадь. Из глаз Светорады текли медленные слезы.

Пусть Овадия и разрушил ее жизнь со Стемой, пусть одновременно с ней любил и Мариам, но она познала с ним и некое счастье.

– Пусть ты будешь счастливее на небесах, чем на земле, мой дерзкий Овадия! А я… Я прощаю тебя. Покойся с миром.

Несколько последующих дней Ипатий Малеил не посещал ее, и Светорада стала скучать в праздном безделии. Наконец она сама вызвалась поехать к нему в Херсонес.

Однако Ипатий смог уделить ей весьма мало времени. Он явно обрадовался ее визиту, но в его приемной толпилось столько людей, что они с княжной едва успели перекинуться несколькими фразами.

– Этот присланный на мое место Феофилакт Заутца такой легкомысленный, – пожаловался княжне Ипатий. – Он как будто не желает вникать в дела, все что-то путает и злится, поэтому большинство просителей предпочитают обращаться ко мне, пока я еще не снял с себя обязанности градоначальника. Так что… Вы не будете сильно гневаться, если я дам вам охрану, и вы отправитесь посмотреть город?

Тон Ипатия был извиняющимся, и Светораде его смущение понравилось. К тому же, побыв в его городской резиденции всего несколько минут и заметив, как к нему тут все относятся, она и сама прониклась уважением к своему новому… Жениху?.. Поклоннику?.. Мужу?..

Уже уходя, она столкнулась с легкомысленным Феофилактом Заутца. Тот, заметив красивую женщину в шелковой пенуле[170] цвета оливковых листьев, тут же начал любезничать с ней, говорить велеречивые комплименты. И был явно недоволен, когда Ипатий резко отозвал его, заставляя вместе с ним принимать посетителей.

Светорада отправилась осматривать Херсонес. Еще в Смоленске она много слышала об этом торговом городе на берегу моря. Теперь же она неспешно прогуливалась по его мощеным улочкам, рассматривала христианские храмы-базилики с ажурными золочеными крестами на кровлях – церковь Святых Апостолов, храмы Созонта, Софии, Святого Леонтия. Специально приставленный к ней провожатый рассказывал о каждой из церквей. Показал он ей и бронзовую квадригу триумфальной арки императора Феодосия – летящих в воздухе коней и правившего ими героя; сводил княжну к прекрасным колоннам древнего храма охотницы Артемиды, которой херсониты поклонялись до того, как приняли христианство. С этого места открывался удивительно красивый вид на синее море. А еще отсюда Светорада увидела херсонесскую купальню: две полукруглые, облицованные мрамором дуги образовывали некое подобие бассейна на побережье, и некоторые жители в легких одеждах спускались и лежали в теплой чистой воде.

Удаленные от моря улочки города показались Светораде несколько тихими – вся их жизнь происходила во внутренних двориках. Дома в Херсонесе были из желтоватого светлого камня, в основном двухэтажные, крытые красной черепицей. А сами улочки были не только вымощены плитами, но и – по большей части ближе к храмам – украшены мозаикой. Княжна даже посмотрела христианское богослужение на паперти собора Святой Софии, которое проводил херсонесский епископ в позолоченном облачении; она наблюдала, как дьякон размахивал кадилом, а красивый отрок с белокурыми волосами держал в руках икону с изображением почитаемой богини христиан, которую все величали Богородицей.

«И со всем этим мне придется сжиться», – подумала Светорада, следя за долгой и непонятной для нее службой. В глубине души она уже привыкла к мысли, что ради желания хоть что-то получить от жизни надо уметь и поступиться.

После прогулки по Херсонесу она была так утомлена, что заснула, едва вернувшись в исар Ипатия. Но ночью неожиданно проснулась, ощутив на себе чей-то взгляд.

Стратиг сидел подле ее ложа в красивом резном кресле и, подперев кудрявую голову рукой, не сводил с нее глаз.

Светорада резко села, прижимая к груди край легкого светлого покрывала. Смотрела, сонно моргая, растрепанная, хрупкая, в соблазнительно сползшей с плеча сорочке.

Ипатий медленно выпрямился.

– Простите, ангел мой, но я не смог отказать себе в удовольствии поглядеть, как вы спите. Просто… Просто у меня был очень тяжелый день, вот и захотелось хоть какой-то отрады. Извините.

Он поднялся.

Светорада смотрела на него. Она не сомневалась в том, какова цель его визита, однако была тронута решением Ипатия не проявлять назойливость.

– Ипатий… Не уходите.

Она медленно опустила покрывало.

Византиец глубоко втянул в себя воздух. На княжне была только легчайшая сорочка, скорее подчеркивающая, чем скрывающая ее прелести. А сама она, такая разнежившаяся в постели, соблазнительная, манящая… Он неотрывно смотрел на нее. О небо! Как же она прелестна! Ее кожа, как сливки, а эти растрепанные медово-золотистые локоны, обрамляющие нежное лицо… У нее прекрасные груди, округлые и высокие, как у нерожавшей. Он не мог отвести взгляда от ее белого плеча, от проступавших сквозь тонкую ткань сорочки острых сосков.

Нервно сглотнув, осторожно, будто опасаясь, что это диво не состоится, Ипатий присел подле нее на ложе. И когда он протянул руку, когда нежно коснулся ее щеки…

– Я ваша, – тихо шепнула Светорада, словно подбадривая его.

Глаза ее блеснули.

Она уже привыкла, что мужчины берут ее с жадностью и властностью. Но Ипатий был не таков. Он медлил, и это стало раздражать ее. К чему эта робость, если он владеет ею? И она почти резко взяла его руку и прижала к своей груди.

Его прикосновение… Она почувствовала, как он нежно притронулся к ней, и это неожиданно взволновало ее. Самыми кончиками пальцев он касался ее соска, ласково ощупывая. И от этой его нежности она ощутила, как по только что полному напряжения телу растекается слабая нега. Дыхание Ипатия в полутьме стало учащенным, и Светорада заметила, что дышит так же. Это смутило ее, и она отвернулась, но колдовство его ласковых прикосновений продолжало завораживать княжну. Она опустила отяжелевшие веки, прислушиваясь только к своим ощущениям, которые волновали и радовали ее. Она уже забыла, что ласки мужчины могут быть столь приятными, сжилась с мыслью, что ее просто берут, как сладкий плод, проглатывают залпом, не ощущая ее вкуса, заботясь только о собственном насыщении.

– Ипатий, – тихо произнесла Светорада, сама еще не зная, что собирается сказать.

Да и надо ли что-либо говорить?

Почувствовала, как он нежно обнял ее, прижал так бережно, как будто она была соткана не из плоти и крови, а из видений его мечты, как будто он опасался, что она исчезнет из его объятий подобно сладкому сну. Осторожно коснулся губами ее чела и прошептал:

– Самая желанная… – Поцеловал в висок и добавил: – Прекраснейшая… любимая…

У Светорады гулко застучало сердце. Ей захотелось обнять его, но она смущалась проявить ответную нежность. Он ее любит, а вот любит ли она его… Отчего-то у княжны было ощущение, что только любовь может подарить ей то ослепительное счастье, какое она некогда познала в объятиях Стемы, а потом и с Овадией, когда решила, что любит хазарина. А вот Ипатий… Она перестала думать о чувствах, вслушиваясь только в то, что творилось с ее телом, так негаданно и благодарно наполнявшимся негой в ответ на ласки византийца.

Его губы провели дорожку от ее скулы к уху, и она отклонила голову, когда он стал целовать ее шею, медленно, нежно, возбуждающе… И когда он нашел ее рот, уста Светорады сами непроизвольно раскрылись ему навстречу. Она была готова к требовательному и страстному нажиму, но вместо этого Ипатий только чуть коснулся ее приоткрытых губ скорее успокаивающим, нерешительным поцелуем. А ведь она уже хотела чего-то более страстного… Ее сердце бешено билось, тело охватила мелкая дрожь. И он ощутил ее желание. Давление его губ – мягких, теплых, нежных – заметно усилилось, его язык осторожно скользнул ей в рот. Его пальцы зарылись в волосы на ее затылке, продолжая прижимать ее лицо к своим губам. Он целовал ее жарким исступленным поцелуем, а Светорада сама уже обнимала его, страстно отвечая на лобзание.

Византийский поцелуй… Искушенные губы завладевают ртом, языки сплетаются, уста скользят по устам… Когда Стема впервые поцеловал ее этим заморским приятным поцелуем, она в единый миг научилась целоваться. Потом… Овадия целовал ее более жадно, с покоряющей страстью. Другие… Светораде казалось, что у нее не было больше никаких других. То была не любовь, а подчинение, рабство. И вот… наконец-то… Она и не предполагала, насколько соскучилась по нежности… страсти…

Светорада и не заметила, когда Ипатий разделся и оказался в ее ложе, но ощущать рядом его худощавое крепкое тело было удивительно приятно. А его ласки… Он исследовал ее легкими касаниями или, наоборот, жадными поглаживаниями, покрывал жаркими поцелуями, лизал и покусывал ее соски, сполз, не прекращая целовать, по подрагивающему нежному животу… Она кожей чувствовала каждый его поцелуй, понимая, как он желает ее…

– О нет, – даже испугалась она, когда голова этого купившего ее на рынке рабов знатного человека скользнула между ее бедер. Казалось, он желал одного – поклоняться ей и доставить немыслимую отраду…

– О да! – через миг уже выгибалась она, вцепившись в его жесткие курчавые волосы. И почти закричала: – Возьми же меня!

Но Ипатий не спешил, шептал, какая она сладкая, медовая, нежная…

– Я больше не вынесу, – стонала Светорада. Она и забыла, что тело может испытывать столь сильные ощущения. Она вся пылала, горела, взлетала…

Когда, наконец, пришло долгожданное облегчение, она расплакалась. Ипатий лег рядом, и она обняла его, прижалась, покрывая его лицо и шею поцелуями. Он дышал сильно и глубоко, продолжая ласкать ее рукой. Он словно хотел этим шквалом нежных и искусных ласк заставить ее забыть свое унижение и одиночество, заставить поверить, сколько еще наслаждения сможет дать ей.

Второй раз он довел ее до сладостных судорог при помощи пальцев и запястья. Светорада металась у него в руках, а он не сводил с нее счастливого горящего взгляда, хотя желание овладеть ее податливым раскрывшимся телом пронзало его, как копьем. И только после того, как она вновь опустилась на землю, когда с ее губ сорвался счастливый крик, а потом через невообразимо долгое, как ему показалось, время она опять потянулась к нему, только тогда он все же лег на нее, замер на миг, ощущая, какая она маленькая, горячая и влажная. Но долго оставаться без движения он не мог, ибо сама Светорада подалась ему навстречу, обхватила его руками и ногами, сама пошла в наступление, двигаясь волнообразно. И он ответил ей медленными, глубокими выпадами, заставляя двигаться вместе с ним, погружаясь в нее, отступая, чувствуя, насколько ее тело, горячее и полное желания, согласно с ним. Она хотела его, его небесная мечта, его звезда… его Светлая Радость, которая ослепила и увлекла за собой в сверкающий водоворот. И когда он уже не смог сдерживаться, она приказала: – Ну же, давай!

Ответом на ее воркующий шепот был его громкий голос, и он, охваченный невероятной страстью, забыл обо всем на свете.

Потом Ипатий сдувал с ее лица влажные пряди, мягко целовал в прикрытые глаза. Она была совсем обессилена, когда он уложил ее голову себе на плечо и в слабом свете вливавшегося в полукруглое окошко лунного сияния увидел, что на ее запекшихся от поцелуев губах играет улыбка.

– Тебе было хорошо, моя княжна?

– М-мм…

Ее голос был расслабленным и удовлетворенным. Ипатий чуть коснулся губами ее лба, лежал, поглаживая обнимавшую его руку княжны.

Когда он думал, что она уже спит, Светорада вдруг негромко произнесла:

– Я буду тебе хорошей женой, Ипатий Малеил.

И нежно потерлась щекой о его плечо.

Потом она уснула. Он же не мог спать. Слишком долгожданной и изумительной была для него эта ночь, и сейчас ему было почти больно от счастья. Умиротворенный и расслабленный, он лежал, наслаждаясь покоем, и смотрел, как тускнеет за окном свет луны. Эта ночь многое изменит в его жизни, теперь ему будет для кого жить. Всю свою жизнь он посвятит этой молодой женщине, сделает все, чтобы у нее не было причин для горестей, она станет его женой, уважаемой и почитаемой, и у нее будет все, что она только пожелает.

На следующий день он явился в город только ближе к полудню. Выглядел веселым, был со всеми приветлив. Подле его большого губернаторского дома с портиком и колоннадой уже собралась внушительная толпа: местные и иноземные торговцы, священнослужители в долгополых темных одеждах, военные в чешуйчатых панцирях и золоченых шлемах. Тут же суетились писцы с подвешенными к поясу чернильницами и досками для письма. И все эти люди, едва появился стратиг, поспешили к нему, обступили, стараясь обратить на себя его внимание. Получалось, что без него здесь ничего толком и свершиться не может. Катепан Прокл Пакиан первый сказал об этом:

– Смотри, как твой преемник за дело берется: еще ничего не решил, а людей успел обозлить, намекает, чтобы ему уже сейчас давали подачки. Хо-хо, то ли еще будет, когда ты уедешь!

С надушенным, как блудница, Феофилактом Заутца Ипатий едва не поругался. Оказывается, тот, наплевав на все пояснения Ипатия, просто болтал с пригожей женой городского судьи, а самого Ипатия стал упрекать, что тот, дескать, скинул на него целую гору дел, а сам только и думает, что об отъезде. Или о своей славянской любовнице, добавил он, недобро прищурившись. Ипатий, сдержав негодование, вновь усадил подле себя Феофилакта, велел входить людям, торговцам, священникам, нотариям с их списками срочных дел, вновь объяснял, как и что делается в Херсонесе, чтобы не перепутались дела, чтобы все было подчинено строгой, уже отработанной системе.

Весь в заботах, он провел несколько напряженных часов. Когда вошел слуга и сообщил, что стратига дожидается госпожа, Ипатий даже не сразу понял, о ком речь. Потом резко сорвался с места, на ходу повелел Феофилакту продолжать прием посетителей.

– Как же, так я и закусил удила, – проворчал ему вслед новый стратиг. И велел тут же закрыть дверь в приемную, заявив, что ему требуется отдохнуть и подкрепиться. Отдавая наказы слугам, чтобы ему принесли поесть, увидел в открытое окно разговаривающего во дворе со своей славянкой Ипатия. Тот просто сиял, удерживая в руках ее руку, потом вместе с ней вышел из ворот.

«Надо будет написать в Священный Палатий, как Ипатий Малеил беспечно относится к передаче дел, – потирая пухлые руки, подумал Феофилакт. – Он готов бросить меня из-за любой потаскушки, а я… Подумать только: из самого Палатия – и в Херсонес! Нет, родня не оставит меня тут надолго, главное все время напоминать им о себе. Да и наш мудрый базилевс Лев Философ не забудет родича своей любимой жены. Мир ее праху». – Новый стратиг перекрестился, закатив глаза.

Тем временем Ипатий вел Светораду к ювелиру.

– Я хочу богато одарить вас, Светорада. Здесь вполне можно купить дивные украшения, причем дешевле, чем в Константинополе, однако это нужно сделать именно сейчас, чтобы в богом хранимую столицу Византии вы прибыли во всем блеске своего нового положения. Итак, вы сами выберете гарнитуры, или позволите мне дать вам несколько советов?

В лавке ювелира, затененном помещении с высоко расположенными узкими оконцами, хозяин выносил им один ларчик за другим. У Светорады перехватило дыхание, когда она перебирала изящные золотые броши, покрытые яркой эмалью, височные подвески с алыми гроздьями гранатов, наплечные плетения из бисера со вставками более крупных камней опала и бирюзы. Ипатий не скупился, сам предлагал княжне то чеканные золотые обручи на голову, то застежки для плаща с крупными сапфирами; купил он ей и удивительно красивое ожерелье из золотистого жемчуга, а также серьги из розового хрусталя и подходившее к ним многоярусное оплечье. В самом конце он подобрал своей любимой мастерски выполненный гарнитур из чеканного светлого золота и янтаря – изумительной красоты диадему, высокое, под горло, плотное ожерелье с россыпью мерцающего янтаря и расширяющиеся книзу янтарные серьги-подвески.

– В Константинополе вы произведете фурор, – сказал он, любуясь Светорадой, когда она надела на себя все это великолепие и с удовольствием гляделась в овальное зеркало, услужливо подставленное торговцем. – Знаете, Светорада, к вашим дивным глазам ничто так не идет, как янтарь. Ученые люди говорят, что янтарь – это застывшая древняя смола, но мне больше нравятся рассказы варягов о том, что это слезы дочерей повелителя моря.

Однако вскоре Ипатию опять надо было уходить по делам. Он отправил купленные подарки под охраной в исар, отпустив княжну погулять по городу. Когда она уходила, он с грустью глядел ей вслед. Ничего бы так не желал, как еще побыть с ней, уехать в исар, уединиться в отдельном покое, где он сможет сперва нарядить свою прекрасную невесту, а потом снять с нее все эти украшения и касаться ее кожи, видеть туманную негу в ее глазах…

Светорада же шла по улицам Херсонеса в сопровождении приставленной к ней солидной матроны и двух вооруженных охранников. Посетила храмы, сходила на шумную агору,[171] где кипела непрекращающаяся до сумерек торговая жизнь. Она вслушивалась в перезвон колоколов церквей Херсонеса, видела марширующие по улицам отряды копьеносцев, наблюдала, как сменяется на стенах стража. За городскими строениями синело бесконечное море. Светорада пожелала пройтись в порт, где неожиданно увидела русские ладьи-насады. Встретились ей и прогуливающиеся русы – в опушенных соболями шапках, в светлых льняных рубахах с яркой наплечной вышивкой и чеканными поясами, с которых свешивались калиты. Встретились ей и новгородцы с их холеными бородами, и киевляне с вислыми длинными усами и гладко выбритыми подбородками. Светорада отметила, что если на Руси новгородцы и киевляне относятся друг к другу с неким ревнивым соперничеством, то тут, на чужбине, они чувствуют себя единым народом, единой Русью. Огромной и великой, подвластной единому князю.

Княжна невольно застыла под колоннами арки Феодосия с квадригой наверху и, прижав пальцы к губам, с жадностью и трепетом смотрела на земляков. Скоро она уедет далеко-далеко и неизвестно еще когда услышит такую знакомую славянскую речь.

– Вас что-то встревожило, госпожа? – теребила Светораду за полу оливково-зеленой пенулы сопровождавшая ее матрона. – Ах, эти варвары русы! Они нередко приезжают сюда, как и варяжские великаны. Говорят, что сейчас тут этих русов целый отряд и катепан Прокл даже ведет с северными мужами переговоры, чтобы нанять их в свое войско. Я слышала, что русы и варяги отменные воины.

Светораде ее болтовня надоела, как жужжание докучливой мухи. Она даже вышла из-за колонн арки, чтобы подойти поближе к соотечественникам. И тут один из них повернулся – длинные русые усы, бритый подбородок, надвинутая до темных бровей опушенная соболем шапочка – киевлянин. Рассматривал княжну с явным удовольствием, даже подмигнул. Потом что-то сказал новгородцу. Тот оглянулся, заулыбался.

– Ишь, какая ладная херсонитка! – расслышала она его звонкий веселый голос.

Третий же из киевлян, который только что подошел, держа в руке спелую виноградную гроздь, так и застыл, открыв в изумлении рот. Неотрывно глядя на княжну, он раздавил виноградину и, забрызгавшись соком, воскликнул:

– Ох, кикимора меня щекочи, как же она похожа на бывшую невесту нашего князя Игоря! Прямо вылитая Светорада Смоленская!

Княжна ощутила такое волнение, что стало трудно дышать. Торопливо надвинула на лицо мягкий капюшон пенулы и пошла прочь. А русы еще долго о чем-то переговаривались, провожая взглядами удалявшуюся красавицу.

В тот вечер над Херсонесом пошел проливной дождь. Стало прохладнее, но Светорада, сидя на широком подоконнике своей опочивальни, с удовольствием вслушивалась в его шум. Там ее и застал вернувшийся уже затемно Ипатий. Подойдя, приобнял, стал перебирать тонкими пальцами рассыпающиеся пряди ее волос. Его умилило, что к его приходу княжна принарядилась, надев длинное ярко-оранжевое платье с темно-коричневым узорчатым оплечьем. А в ушах у нее мягко поблескивали новые янтарные серьги, так дивно гармонирующие с ее лучистыми глазами.

– Уже пошли дожди, а там и ветры налетят, так что, думаю, мне надо поспешить с отъездом. Я уже отдал распоряжения, и через день быстроходный дромон понесет нас по волнам Понта Эвксинского к благословенному Константинополю.

Светорада всматривалась в шумевший под дождем ночной сад.

– Осенний дождь, – негромко произнесла она. – После таких дождей в дубравах на Руси много грибов вырастает.

Ее голос был медлителен и спокоен, но Ипатий чутким сердцем влюбленного уловил скрытую тоску русской княжны. И вздохнул. Воистину великая удача, что его отзывают из Херсонеса, что вскоре он уедет отсюда вместе со Светорадой, увезет ее в иной мир, где эту необыкновенную женщину достойно примут и не смогут не оценить. И там, среди благ и блеска Константинополя, она перестанет тосковать по своей варварской родине.

Через пару дней Светорада, держа на руках Глеба, и впрямь взошла на высокий борт готового к отплытию дромона под названием «Святой Иаков». Огромный корабль стоял на якоре в бухте херсонесской гавани, его изогнутый нос украшала посеребренная фигура с трезубцем в поднятой руке, корабельщики возились со снастями, а под палубной пристройкой рассаживались на длинных скамьях гребцы.

Светорада остановилась у деревянных перил корабля, положив на отполированное дерево свои тонкие руки. На княжне была так полюбившаяся ей оливково-зеленая пенула, капюшон которой сейчас был откинут; короткие кудри молодой женщины покрывала легкая белая вуаль, удерживаемая вокруг чела янтарной диадемой. Светорада выглядела такой горделивой и нарядной, что капитан корабля тут же склонился перед этой знатной особой, произнося цветистые восхваления.

Светорада, ответив какой-то краткой любезностью, смотрела на берег, где Ипатий Малеил прощался с херсонитами. Вся гавань была заполнена народом. Светораду невольно умилило, что ее нового мужа пришли проводить столько людей. Кроме городских жителей, явились воины в медной чешуйчатой броне и позолоченных шлемах, и священнослужители в своих длинных темных одеяниях. Ипатий все еще задерживался, о чем-то говоря с катепаном, потом оглянулся на херсонитов и поднял в последнем приветствии руку. Раздались крики, люди замахали в ответ. Ипатий в развевающейся темной накидке с золотой каймой легко поднялся по сходням на корабль. Светорада улыбнулась, когда он подошел и ласково пожал пальцы ее протянутой руки. Его карие глаза сияли от радостного предвкушения.

– Все. Едем. Слава Иисусу Христу во веки веков!

Однако когда корабль тяжело и важно стал разворачиваться на воде, Ипатий опять устремил взгляд на берег, откуда ему по-прежнему махали и что-то кричали херсониты. Слышался звон колоколов в церквях.

– Я буду скучать по этим местам. Человек всегда оставляет частичку своей души там, где был счастлив.

Светорада погрузилась в воспоминания. Словно сквозь сон, сквозь дымку былого она увидела деревянные вышки родного Смоленска, где прошло ее беспечное детство и полная мечтаний счастливая юность. Потом в памяти всплыли длинные рубленые дома Ростова на берегу широкого Неро, где она так безмятежно и хорошо жила со Стемой. А там память нарисовала и широкий разлив реки в многолюдном Итиле с его синагогами, мечетями и крестами храмов, утопающими в садах среди глинобитных стен. Даже пахнувшие полынным ветром просторы степи пришли к ней в воспоминаниях. И все это отныне в прошлом. Ее ждет Царьград – так на ее родине величали великую столицу Византии Константинополь.

Но вскоре внимание Светорады отвлек Глеб, который залез на борт корабля, пытаясь разглядеть посеребренную фигуру на его носу. Светорада вскрикнула и кинулась к сыну, но приставленные к ребенку слуги уже опередили ее. Толстощекий евнух, ссадивший мальчика на палубу, объяснял ему, что это изваяние – Нептун, древнее божество морей. Но то, что их корабль украшает его фигура, лишь дань былой традиции, а вот надеяться они будут на великую избавительницу от бед – и евнух указал на изображение Пречистой Девы на огромном заполоскавшемся парусе, который корабелы спускали с поперечной мачтовой реи.

Глеб задирал темноволосую головку, смотрел округлившимися голубыми глазками. Светорада нежно глядела на сына. Как все-таки скоро учатся дети, вон и ее малыш уже легко понимает непривычную греческую речь. Ее малыш… За которым где-то и по сей день убивается другая женщина, его мать, Ольга…

Светорада отогнала эти мысли.

Глеб увидел ее и подбежал, ткнулся темноволосой головой ей в ноги, потом вскинул улыбающуюся мордашку. Светораде было отрадно видеть, как он разрумянился, как блестят его глазки.

– Там за перегородкой я видел баранчиков, – сказал малыш. – Можно их погладить?

Светорада стала объяснять, что эти животные станут для них пищей в пути, но мальчика это не обрадовало. Он нахмурил темные, будто прорисованные бровки, сердито поджал губу. И у Светорады даже дрогнуло сердце – до того он в этот миг походил на князя Игоря.

Но Глеба уже отвлекало иное. Он склонился, заглядывая под настил палубы, где тянули глухую песню гребцы, заставляя вздыматься и опадать мощные ряды весел.

Охраняет Господь путь праведных, И путь нечестивых погибнет…

Вскоре Глеб потерял интерес и к гребцам – куда занятнее было наблюдать за сновавшими по реям корабелами, следить, как полощется огромный парус с изображением темноокой суровой женщины в головном покрывале, как у мамы. И маленький Глеб стоял, подняв кверху голову, потом стал важно прогуливаться по палубе, заложив за спину ручки, смотрел на кормчих, которые с напряженными лицами налегали на кормило, разворачивая огромный корабль. Светораду умилял его вид – такой нарядный в своем малиновом длиннополом кафтанчике и в этих крохотных сапожках из зеленой кожи с позолоченными каблучками. Настоящий маленький княжич, правда, в облике византийца, ибо ее сына подстригли как ромея, подвив вниз челку, а одна из прислужниц даже надела ему на грудь плетенную из шелковистых нитей ладанку с вышитым крестом в круге.

Большой дромон уже вышел из гавани, быстро удаляясь от берега, но еще были видны желтоватые башни Херсонеса, вход в тихий порт, кресты на базиликах, ступени лестниц, спускавшихся к морю… Ипатий Малеил часто заморгал, не понимая, откуда эта непрошеная слеза. От ветра, должно быть…

Он прошел переговорить с капитаном, потом смотрел на Светораду, неподвижно стоявшую у перил и так же, как он ранее, не сводившую взгляд с берега. Морской ветер развевал ее головное покрывало, трепал полы пенулы. Она уже выглядела как византийская матрона, горделивая и прекрасная, но когда повернулась… Ипатий угадал в ее ласковой улыбке, в этих непокорно выбивающихся из-под вуали золотистых кудрях ту прежнюю Светораду, которую полюбил своим сердцем бывалого мужа, словно ее дивная красота вернула ему все порывы жаркой молодости. И вот, наконец, он получил ее как дар этой земли.

Ипатий подумал о том, что Светораде исполнилось двадцать лет. Она уже не та девочка, которая развлекала и умиляла его при дворе смоленского архонта Эгиля Золото. Она стала женщиной, более достойной, более мудрой… более страстной. Вспоминая их полные неги ночи, он почувствовал, как глухо ударило о ребра сердце. Его нескончаемая счастливая любовь, исполнившаяся мечта, его Светлая Радость… Она стала еще прекраснее за это время, и хотя ее дивные янтарные глаза были глазами много пережившей женщины, он сделает все, чтобы к ней вернулась прежняя беспечность, чтобы она вновь чувствовала себя счастливой, вновь смеялась и плясала.

Его опять отвлек капитан, уточняя, как им лучше плыть: вдоль побережья, что дольше, но и безопаснее, или по более скорому и опасному пути – через широкие воды Понта Эвксинского? Ипатий осведомился у опытного морехода, что тот сам думает по этому поводу.

Светорада посмотрела на Ипатия с легкой улыбкой. Она очень уважала его и была ему несказанно признательна за его преданность и любовь. За то, что он поднял ее, вернул ей сознание собственной значимости, дал вновь ощутить радость любовных отношений, о которых она почти стала забывать… И она верила, что жизнь с Ипатием Малеилом будет беспечной и спокойной. Устав от страстей и перемен в своей жизни, она так хотела благополучия и мира в душе… Ипатий все это сможет ей дать. А любовь… Женщина всегда хранит в себе частицу нежности, которая однажды может стать и любовью. Но отчего-то русской княжне вдруг вспомнилось давнишнее предсказание гадалки из-под Смоленска: все треволнения и невзгоды Светорады окончатся лишь тогда, когда о ней позаботится человек, которому до нее не будет никакого дела… Странно, княжна бы не назвала Ипатия Малеила равнодушным. Неужели будет еще кто-то? О нет! Она так устала от череды желавших ее мужчин, она хочет покоя и благоденствия.

Именно в этот миг внимание русской княжны привлек всадник, стремительно скакавший по побережью. Казалось, он надеялся посуху догнать уходящий дромон. Княжна даже заволновалась, видя, как он гонит коня у самой кромки обрывистого берега, как будто набирает разбег, словно задумал взлететь. Какой неосторожный, какой дерзкий! И чем-то этот порыв незнакомого всадника напомнил ей ее Стему… Та же бесшабашная удаль, смелость, безрассудство.

Расстояние до берега было уже немалым, Светораде сложно было разглядеть всадника, но все же она различила и рыжую масть его лошади, и развевающийся на ветру голубой плащ, и светлые длинные волосы… Почти как у Стемки.

В этот момент ветер почти стих, большой дромон как будто замер, замедляя бег, пока длинные весла взмыли над водой с обеих сторон бортов. Парус затрепетал и обвис, прилипнув к мачте, и кормчие стали звать корабельщиков, чтобы подтянули снасти.

Светорада со своего места у борта видела, как всадник на берегу тоже сдержал коня, почти вздыбив его, как стремительно схватил лук, натянул тетиву… Безумец, неужели он вознамерился стрелять?

В следующее мгновение Светорада, ахнув, отшатнулась – стрела вонзилась в борт в нескольких локтях от нее, задрожала оперенным древком. Вот это выстрел! Да еще с такого расстояния и с учетом порывов морского бриза… Так мог стрельнуть… только ее Стема.

Княжна невольно подалась вперед, сердце ее учащенно забилось. Смотрела на силуэт всадника, кружившего на коне у самой кромки обрывистого берега. Он как будто даже помахал рукой. Угрожает?.. Что-то хочет сообщить? Она усиленно пыталась разглядеть всадника с разметавшимися светлыми волосами.

Однако попавшую в борт корабля стрелу заметили и другие. Взволнованный Ипатий тут же оказался рядом, стал увлекать Светораду в сторону.

– Дикий край! Сколько я усилий приложил, чтобы навести здесь порядок! Однако же я не всемогущ, и немало бродяг совершают тут самые дерзновенные поступки… Идемте, княжна, – говорил он, накидывая ей на плечи белый шерстяной плащ. – Не волнуйтесь, мы уже в безопасности!

Его голос подействовал на нее успокаивающе и отрезвляюще. На что она понадеялась, когда сама помнит, как откинулась на ее коленях голова Стемы… мертвого…

Они ушли с Ипатием в постройку на корме. На корабле ударили в било, задавая темп гребцам, парные ряды весел ушли под воду, и дромон, получив новый толчок, поплыл в далекую благословенную Византию, расправив парус с охранительницей Богородицей…

Человек на берегу спешился и долго стоял у самого обрыва, глядя на уходящий в безбрежное море корабль. Ветер трепал его волосы, бросал пряди на синие зоркие глаза. На лице отражалось волнение, почти мука. Надо же! Он ведь даже увидел ее, свою Светку, а вот же, опять она потеряна для него. И возможно, навсегда…

– Нет, – упрямо тряхнул он головой, отчего его длинный светло-русый чуб упал на глаза. – Нет, я не отступлюсь. Рано или поздно разыщу тебя, Светорада Смоленская. Ведь у судьбы не одна стрела в колчане. А я – видят боги! – хороший стрелок. И всегда настигаю цель!


ГЛАВА 19 | Светорада Медовая | Примечания