home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 4

Руслана родила Аудуну сына – здорового, крепкого мальчишку, такого огромного, что просто дивно, как он вышел из маленькой хрупкой матери, не причинив ей особого вреда. Повитухи посоветовали Руслане отнести богатые требы Роду и роженицам[49] за столь счастливое избавление от бремени.

Ребеночек уродился смугленький и темноволосый.

– Наша порода, – заявил Путята, увидев внука, и его суровые глаза увлажнились.

Аудун по обычаю окропил сына водой, приложил к нему свой меч, заявив, что сделает из своего младшенького настоящего воина, а потом вынес ребенка к людям. Имя же сыну позволил дать посаднику – это было и уважение, и верный признак расположить к себе тестя. Путята просиял, назвав внука по своему родовому имени – Взимок.

В честь рождения ребенка и благополучного исхода родов. У жены Аудун закатил пиршество на несколько дней. Это позволило Стеме и Светораде побыть какое-то время вместе, но после празднества воевода Нечай отвел Стрелка в детинец. Нечего под боком у жены отлеживаться, пусть послужит, а там, если проявит себя, и на побывку отпустят.

Нечай уже знал, как поступить с новым гриднем. Несмотря на то, что парень был молод и новичок в Ростове, воевода оценил его воинский опыт, как иной кузнец по крице-заготовке определяет, какой клинок из нее получится, и не намерен был держать Стрелка на вторых ролях. Вот Нечай и определил пришлого десятником, причем дал ему под руку наиболее нерадивых и неопытных воинов.

Подчиненные Стемы, конечно, не возрадовались, что их отдают под команду чужаку. Все уже прознали, как лихо он из лука бьет, как крепко со Скафти на копьях сошелся, но все равно новый старшой не казался им значительным: и ростом не вышел, и молоко еще на губах не обсохло. К тому же Стрелок больше походит на бродягу и смотрится простым умным рядом с подчиненным ему воином Власом – давним дружинником ростовского войска, прибывшим сюда из самого Новгорода и не одну зиму прожившим в детинце ростовском. Однако Влас удержался тут не из-за какой-то особой лихости, а как раз, наоборот, умением не высовываться. Причем воинская выправка и добротное вооружение Власа указывали, что он был не из бедного новгородского рода – его секира с богатой посеребренной насечкой на топорище могла и князю подойти, однако Влас нечасто пускал ее в дело, хотя и носил с таким важным видом, что вызывал у окружающих желание поклониться ему в пояс.

Стема сразу же обратил внимание на этого Власа, когда подвластный ему десяток выстроился за углом дружинной избы, в стороне от остальных упражняющихся на майдане[50] кметей. Воевода Нечай, представив нового десятника подчиненным, сказал, обращаясь к парню:

– Вот твои соколики. Справишься – пошлю на объезд по реке Которосли. Мне лишнее копье[51] умелых витязей в дружине как раз кстати будет. Ну а не совладаешь – подумаем еще, как поступить с бывшим воином Держислава Вятического.

Стема разглядывал своих подопечных. Пятеро явно из мерян – невысокие, скуластые, черты лица невыразительные, полушубки у всех с меховыми башлыками. Оружие у мерян плохонькое, у одного даже обычная дубина с кремневыми вставками вместо привычных стальных шипов. Все воины смотрятся этакими задирами, глядят волком, ну а какие они в деле… позже познается. Хотя и так ясно, что не самые ярые: воинской выправки у них явно не хватает, доспехи так себе, стегачи[52] не штопаны, ветошью и лохмотьями висят, оружие не наточено, у луков даже тетивы скинуты, будто лук – это простая палка.

Знакомство с новыми подчиненными Стрелок начал с выговора. Дескать, воями[53] они не особо смотрятся – таких не то, что набежчику одолеть, простому мужику с маломальской сноровкой ничего не стоит обломать. Потом Стема отправил троих подчиненных в кузню ровнять клинки, иным приказал нашить бляхи на мятые кожаные безрукавки, а горделивого Власа заставил спрятать подальше в сундук длинный бобровый опашень[54] и обрядиться в простой кожушок, в каком сподручнее будет упражняться на стрельбище. На стрельбище же он повел их сразу, как только тетивы были натянуты на луки и раздобыты завалявшиеся под лавками тулы[55] со стрелами. Заставил упражняться, и вскоре мишени и стоявшие за ними стенки частокола были сплошь утыканы стрелами, как ежи. Не уступил, когда один из воев заругался, что рук уже не чувствует, а Влас рев поднял, возмущаясь, что его, ростовского удалого кметя-секироносца, к луку приставили, как мерянку-охотницу из лесов.

– Я воин, а не мерянин, который у бобров разрешения на выстрел испрашивает. А ты меня… Эх, ты удаль мою лучше с секирой проверь.

– Удалью ты еще сможешь похвалиться, – спокойно отозвался Стрелок. – А пока мне сдается, что секира твоя не так хороша, как подобает побывавшему в сече оружию. Ну а что до мерянского обычая просить у бобра позволения убить его… Меряне, они бобров чтят по древнему покону,[56] а вот ты, даже если бы лесные строители плотин и позволили бы тебе сбить какого из них стрелой, вызвал бы только смех, потому как неумелый стрелок.

Стема указал на торчавшие в тыне за мишенями стрелы с щегольским красноватым оперением – все из тула Власа были. Так и сбил он спесь с важного новгородца, а заодно похвалил мерян, оказавшихся неплохими стрелками. Может, именно поэтому кто-то из них решил помочь новому старшому, когда Влас задумал лихое против молодого десятника. Уже после вечерней трапезы, когда Стема собирался идти в оружейную избу, чтобы поглядеть, как его вой хранят обмундирование, к нему. Подошел Кима и, отозвав в сторонку, шепнул, что ему поведали, будто нового десятника ждет «темная», дабы не зарывался шибко. И Кима многозначительно кивнул в сторону оружейной избы.

Стема поблагодарил и неспешно отправился туда, где его ждали. В местах, где он служил ранее, зарвавшихся воинов порой наказывали, ну и тут, видать, те же порядки. Поэтому, идя в оружейную, он прихватил с собой фонарь, в котором за роговыми пластинами светил огонек свечи. По дороге вспоминал, что успел увидеть в оружейной: лари с доспехами вдоль стен, развешанное на бревенчатых стенах оружие, тяжелая матица[57] вдоль всего строения.

Когда Стема вошел и за ним поспешно захлопнули дверь, он перво-наперво отбросил фонарь, а сам, успев в потемках лягнуть кого-то подкравшегося сзади, ловко подпрыгнул и ухватился за низкую матицу. Подтянулся, взобравшись нa нее, и замер, слушая, как напавшие тузят друг дружку во тьме. Хекают от злости и боли, ругаются приглушенно, валятся. Звуки ударов и возня внизу были нешуточные, но Стема не стал ждать, пока нападавшие разберутся, что к чему, или кто-то углядит его над собой, и пробрался по брусу матицы к узкому окошку под стрехой, вьюном извернулся и вылез наружу. Уходить не стал, а присел на крылечке в ожидании, когда возня за дверью закончится.

Вскоре показались обходившие территорию детинца дозорные во главе с Нечаем. С факелами в руках они свернули к оружейной избе, заслышав там какой-то шум. Увидев спокойно сидевшего на крылечке Стрелка, который невозмутимо щурился на свет факела и негромко насвистывал себе под нос, воевода кивнул кудлатой шапкой в сторону закрытой двери, из-за которой доносились крики дерущихся, и спросил:

– Что там?

– Да меня, кажись, лупят, – с показным равнодушием ответил Стема.

Нечай долго соображать не стал, отворил дверь и осветил факелом раскрасневшихся и растерзанных воев, копошившихся на земляном полу. У кого-то из них щека была расцарапана, у кого-то кровь носом шла, кто-то сплевывал разбитые зубы. И все, тяжело дыша, растерянно смотрели на воеводу и стоявшего подле него невредимого Стрелка. Нечай грубо выругался, недобро помянув чуров.[58] Догадавшись, какому испытанию хотели подвергнуть назначенного им старшого, воевода напустился на незадачливых вояк:

– Вы что это удумали, кикимора вас щекочи? Вам однажды с ним плечом к плечу выступать в серьезном деле придется, а вы вместо воинского побратимства вражду разжигаете? Да я вас жернова вращать посажу,[59] горшки ночные выносить за всем отрядом…

– Погоди, воевода, – миролюбиво остановил его Стема. – Видать, ты что-то не так понял. Я сам велел своим воям ловить меня в потемках, чтоб они поняли: умелого дружинника и десятком одолеть непросто. Вот теперь они уразумели – смотри, как разгорячились. Жаль только, что умения еще маловато. Нуда ничего, я их обучу, как противника в потемках валить. А это так… Для первой пробы.

Нечай-то не дурак был, все понял, однако идти против десятника и понижать тем его власть не стал. Покачал только укоризненно мохнатой шапкой и вышел. А Стема приказал своим воям расходиться.

На другой день он вызвал их на майдан, сказав, что хочет померяться силами. Вой выглядели несколько смущенными после вчерашнего, но прощения не просили, а все больше на Власа косились. Тут и ворожить не надо было, чтобы понять, кто зачинщик и кого в первую очередь обломать следует. Стема, недолго думая, вызвал Власа на единоборство, предложив померяться силами не на оружии, а в рукопашной. Стема заметил, как у Власа и остальных его подопечных лица вытянулись: новгородец рядом с пришлым выглядел как дуб рядом с молодым тополем. Никто из них, похоже, не сомневался, что сомнет Влас пришлого, как девку на сеновале. Ну а вышло…

Влас размашисто занес пудовый кулак, метя Стрелку в голову, будто собирался первым же ударом вогнать молодого десятника в землю. Но Стрелок каким-то ловким движением перехватил его руку, рывком завернул назад и так толкнул воя в спину, что тот не устоял и рухнул на утоптанный снег.

– Давай еще, – сказал Стема, даже не сбившись с дыхания, будто и не было ничего.

Разъярившийся Влас, порыкивая, бросился на Стрелка, но его сильные размашистые удары не только не задевали десятника, но даже не успевали застать того на месте. Сам же Стема, ловко изворачиваясь, то и дело наносил Власу быстрые и весьма болезненные удары. Остальные вой даже покрикивать стали от восторга. А когда Стема, перехватив руку Власа, так вывернул ему кисть, что тот взвыл, осев на колени, молодой десятник спокойно объяснил, как делать залом, и предложил Власу самому попробовать этакую безделицу на…

– Ну, допустим, на Глобе. – Он указал на коренастого рябого воина с перебитым носом, тоже, видать, драчуна и не новичка в рукопашной.

Глоб следил за двубоем с интересом, даже движения стал повторять, чтобы лучше уяснить для себя некоторые приемы.

– Не так у нас дерутся, – потирая болевшую после залома кисть, проворчал Влас. Однако едва перед ним встал Глоб, как Влас пошел на него наскоком, но… опять взвыл, потому что теперь уже Глоб ловко повторил на нем вывих кисти, перенятый у старшого.

Что ж, с двубоем у Власа сладилось не сразу. Только на третьем из поединщиков он смог повторить этот прием и даже спросил у Стрелка, так ли у него получилось. А Глоб потребовал, чтобы старшой еще чему-нибудь их обучил.

Когда через пару часов Нечай подошел поглядеть, как у них дело складывается, он остался доволен. Стрелок работал с воями умело, они его слушались, даром что взмокли на солнечно-холодном лютневом[60] морозце.

К вечерней трапезе изголодавшиеся и усталые вой Стрелка прибыли дружной ватагой. Нечай и это отметил. «Пойдет дело, – решил воевода. – Повезло нам с этим парнем».

Через пару седмиц[61] он даже отправил Стрелка с его десятком на медведя. Те справились скоро, завалив матерого зверя. Вечером в дружинной избе кмети лакомились разваренной медвежатиной, и добытчики наперебой рассказывали, как вышли к берлоге, как молодой мерянин Кетоша заостренным колом поднимал медведя, как тот выскочил из норы, но не встал на дыбы, а пошел на них «кабаном», на четырех лапах, и только пущенные молодым старшим стрелы принудили зверя в ярости встать на пятки… А там уж и Влас отличился, приняв зверюгу на рогатину. Правда, она некстати треснула, и, если бы Глоб не подоспел с топором… Ну да подоспел, и теперь они все лакомятся медвежатиной.

Нечай довольно стирал с усов медвежий жир, усмехался. Позже рассказывал посаднику Путяте, что Стрелок молодец, спаял-таки непокорных воев в крепкое копье. А на другой день сказал парню, что дает ему время сходить к жене.

Светораду Стема увидел, когда она шла с полными ведрами на коромысле. И подскочив, тут же забрал у нее тяжкую ношу.

– Думал ли ранее, что тебе так туго придется, княжна моя…

Светорада только шутила: гляди, милый, местные бабы тебя засмеют, мол, такой витязь с коромыслом расхаживает. Стема отмахнулся: не засмеют, а своих мужиков пожурят, что те их так же не балуют. И только поставив полные ведра возле очага в большом доме Аудуна, смог, наконец, обнять жену, не смущаясь ничьих взглядов.

Их не беспокоили, и они долго сидели в боковуше обнявшись. Светорада так истосковалась по нему! Ростов-то не велик, однако. Большой Конь Аудуна на одной стороне града, а детинец ростовский на другом. И хоть воины воеводы Нечая и варяги Аудуна беспрепятственно хаживали друг к другу, мельтешение баб между ними, даже если они и воинские жены, не приветствовалось. Поэтому Светорада узнавала про успехи мужа от случая к случаю, как и он о ней.

– Сказывали, будто тиун Усмар к тебе зачастил? – спрашивал Стема, ласково приглаживая выбившийся завиток на ее щеке. Спрашивал вроде о том, что волновало, но у самого глаза лучились от счастья, когда глядел на нее. – Так что, не докучает ли зарвавшийся приказчик моей радости светлой?

Она чуть прикрыла глаза, с удовольствием ощущая его ласку и заботу.

– Не докучает. С тех пор как Усмар узнал, что Асгерд в тягости, и забрал ее в свой терем, его в Большом Коне не больно-то привечают.

Рассказывать же Стеме, что Усмар таки находит способ негаданно встретить ее в Ростове, Светорада не стала. Что ей Усмар? За ним ревнивая жена приглядывает, да и братья красавицы Асгерд не позволят приказчику разойтись. Не говорила Светорада и о том, что пригожий Скафти не сводит с нее сияющих глаз. Но Скафти честь блюдет, а что смотрит, не беда. Она привыкла чувствовать на себе восхищенные взгляды мужчин. Светорада с охотой поведала Стеме, что младший сын Аудуна, Орм, бегает за ней, как ручной олененок, даже берется помогать, несмотря на то, что сыну викинга не к лицу вместе с женщиной вытряхивать шкуры и возиться, чиня лопаску[62] ее прялки. Еще она сообщила, что сдружилась с бойкой Вереной, женой Асольва, да и с Русланой у нее неплохие отношения – та даже позволяет Светораде пеленать ее сыночка.

– Славненький он такой, махонький. Я бы и сама такого хотела, – вздыхала Светорада.

Стема отмалчивался. Не дождавшись ответа, она перевела разговор на другое. Рассказала, что всем в Большом Коне заправляет хозяйственная Гуннхильд, но самой Светораде ее стряпня не нравится. Каши с соленой треской, какие по наказу хозяйки готовили усадебные служанки, уже всем надоели. А еще Гуннхильд имеет пристрастие во все блюда добавлять вареный лук, что Светке не по нраву. Поэтому княжна все чаще стала давать указы стряпухам, когда Гуннхильд нет рядом. И не варить лук велела, а мелко нарезать и поджарить в конопляном масле. С такой приправой и супец вышел что надо, и тушенная в собственном соку гусятина. А когда в кушанье добавили сушеных яблок и лесную ягоду, то получилось просто объедение. Воины Аудуна так хвалили стряпню, что Светорада заволновалась: а вдруг Гуннхильд разобидится? Но та оказалась достаточно мудра, и теперь Светораде надлежит приглядывать за стряпухами, давая им наставления. Старшая дочь Аудуна хоть и продолжает носить на поясе ключи хозяйки, но упрямой ее не назовешь. Так что зря Руслана считает, что Гуннхильд трясется за свое место хозяйки в Большом Коне, просто у Русланы духу не хватает на своем настоять. Говорят, что Путята любит дочь без памяти, но воспитывал ее в такой строгости, что она до сих пор не осмеливается голос подать. Только при Аудуне Руслана увереннее становится. Аудун, конечно, намного старше жены, однако чтит ее и не считает нужным помыкать ею.

Светорада была прекрасной рассказчицей, и Стема с удовольствием слушал ее. Ее нехитрые новости не очень-то и важны, но ему было приятно просто сидеть с ней рядом, наблюдать, как движутся ее сочные яркие губы, как она чуть склоняет голову набок, или привычным жестом наматывает на палец непослушный золотой локон у виска, выбившийся из-под повойника. Ее дивные золотые кудри оставались такими же непокорными, и даже строгий убор замужней женщины, покрывавший головку Светорады от бровей до низко уложенного сзади на шее узла волос, не придавал ей степенности. Она больше походила на юную девочку, решившую поиграть в солидную хозяйственную молодку. Однако даже сквозь ее легкую непринужденную манеру держаться проступало нечто, что вызывало в Стеме опасения. Как не заметить в его Светке этой горделивой повадки, умения смотреть на людей покровительственно, двигаться с особой грацией? Да и речь ее, слаженная и гладкая, без привычных для поселянок прибауток, указывала на хорошее воспитание. Такую могли взрастить, по меньшей мере, в тереме.

Стема понимал, что получил от жизни самый ценный дар, любовь самой красивой и знатной девушки на Руси, а это и огромная радость, и немалая ответственность. Он очень хотел уберечь ее, чтобы никто не узнал, кем на самом деле была его жена. К тому же настоящее золото утаить непросто, а Светораду недаром раньше называли Золотой. Теперь же с легкой руки мерянина Кимы все Медовой кличут. И пусть. Стема только спросил, не больно ли много себе позволяет Кима? Парень-то зачастил в Ростов, всем похваляется, каких непростых гостей он привез во град. На что Светорада ответила, что Кима хвастун по натуре, к этому тут привыкли, но все равно любят сына воеводы Нечая. Кима ведь незлобив и прост. Слишком прост, бурчал Стема, вспоминая, о чем болтают в детинце: мол, еще недавно Кима к дочери Аудуна Асгерд все примерялся, а теперь несется в усадьбу Аудуна, словно ему там медом намазали. Хотя… Стема и раньше понимал, что вокруг его княжны всегда будут виться мужчины, всегда она будет привлекать взоры. Даже если будет возиться над котлами и носить воду на коромысле. И он негромко вздыхал. Ему так хотелось сделать ее госпожой! Чтобы не она трудилась, а ее обслуживали, чтобы не милостью хозяев пользовалась, а сама хозяйкой стала.

Когда Стема сказал об том Светораде, она благодарно прильнула к нему. Она верила в своего Стрелка! А то, что ей приходится работать, не страшно. Она всем довольна. И в Большом Коне ее все почитают; сам Аудун любит послушать ее рассказы о дальних краях, причем сажает за верхний стол, уделяет вежливое внимание.

– Все хорошо, Стемушка, – шептала княжна, легким поцелуем касаясь губ милого. – Я всем довольна, мне все интересно, а главное – ты со мной.

Какое счастье, когда она говорит такое! От ее слов у Стемы становилось легко на душе.

– Ладно, пока поживем тут. Может, сама Доля[63] привела нас в Ростов. А там, глядишь, я смогу дослужиться до сотенного, из кожи лезть буду, только бы подняться и дать своей княжне положение и почет, каких она достойна. Однажды возьму и поселю тебя в тереме не хуже, чем расписные хоромы Усмара.

У тиуна Усмара и впрямь был самый красивый терем в Ростове: весь в резьбе, богато украшенный, с затейливым крылечком и обширными службами. На широкую ногу жил приказчик, люди ему кланялись, но все одно молва шла, что Усмар нажил свое богатство нечестно, обманывая и обворовывая приезжавших с данью мерян, или обсчитывал ватажников-охотников, привозивших из лесов пушнину. Светораде самой довелось наблюдать, как тот подсчет ведет, и она еле удержалась, чтобы не вмешаться.

– Надо бы Путяте об том прознать, – замечал Стема. – Путята гонорист, но не глуп. Однако же он таким скорым счетом, как Усмар, не владеет, а дел у него в Ростове и без того хватает. Вот если бы ты помогла, краса моя. Ты ведь еще в Смоленске обучалась у своей матери вести хозяйство и держать все под учетом.

Светорада молчала. Ну не говорить же ему, что люди болтают о Путяте: дескать, ростовский посадник женщин ни во что ставит, что почти свел со свету свою жену грозным нравом и грубостью. Потом вроде каялся, но жениться вторично не пожелал, презирая женский род, и только с дочерью суровый посадник был нежен.

Под вечер, когда в Большом Коне стали собираться домочадцы, Стрелку пришлось рассказывать, как ему служится под рукой Нечая, как он строптивого Власа приручал, как на медведя ходили. Свежие новости тут были в цене, потому Аудун и заверил Стрелка:

– Ты, ясень стали, всегда будешь дорогим гостем в моем доме. Так что заходи, как только время выпадет.

Но времени выпадало мало. И Стеме, несмотря на приветливость хозяев в Большом Коне, не столько хотелось их тешить разговорами, сколько побыть наедине со Светорадой. Они еле дождались, когда погасили огонь, и было позволено отправиться в боковушу. И только за опущенным пологом Стемка смог показать жене, как соскучился, как его тянет к ней, как не можется без нее… Когда утомленная Светорада засыпала на плече мужа, все ее тело до самых кончиков пальцев было наполнено медвяной расслабляющей негой. А проснулась… Только-только петухи горланить начали, а Стемы уже не было. Ушел на службу тихонечко, Даже будить не стал, сберег сладкий сон жены. А вот и зря! Светорада ворчала что-то себе под нос, укладывая волосы узлом и покрывая голову повойником. Строгая Гуннхильд настояла, чтобы новая жиличка вела себя прилично. Ведь не в мерянском поселении живет, надо обычай степенных жен соблюдать, а не светиться копной распущенных волос, как незамужняя, да соблазнять чужих мужчин.

Вообще-то, Гуннхильд наделила новую постоялицу неким приданым: дала пару холщовых рубах, шерстяной жупан[64] толстой вязки, кожаные полусапожки, кусок добротного светлого полотна, гребни, тесьму, а еще небольшой рог, окованный узорчатой медной полосой. Светорада благодарила, но только в глубине души мелькнуло что-то насмешливо-печальное: раньше она в парче да соболях расхаживала, ела на злате-серебре, а ныне за простой куб с окантовкой благодарить обязана. Но она тут же отогнала от себя эти мысли. Леший с ним, с этим некогда привычным, а теперь утерянным богатством. Главное, что она любима и свободна, что ей интересно жить.

Между тем дни стали удлиняться, хотя по-прежнему было холодно и даже как-то не верилось, что уже наступила весна. Озеро Неро все еще дремало под толстым слоем льда, снег плотно покрывал землю, а ветви деревьев были черны и голы, без малейшего намека на почки. Светорада то и дело напоминала себе, что отныне она живет куда полуночнее,[65] чем жила ранее, и весна тут начинается гораздо позже. И хотя волхвы объявили время Масленицы, а ростовчанки словенского племени уже пекли тонкие круглые блины, мерянские жители только пожимали плечами, глядя на это суетное веселье, и говорили, что, пока медведь не встал из берлоги, а заяц не спешит сменить свою белую шубку, нечего и мечтать о том, что ветры принесут ясное солнечное тепло. Но в гости по традиции все же зазывали. Поэтому Светорада, пользуясь тем, что нового человека здесь всем было интересно послушать, а она уже стала известна как неплохая рассказчица, довольно часто принимала приглашения разных родов, а то и просто любила пройтись по Ростову, поглядеть, как тут люд живет.

Ростов, молодой град, привольно раскинулся на берегу озера Неро, что означало у местных «илистое». Вообще-то, град разросся на месте большого мерянского поселения. Поговаривали, что назвали град в честь некоего Росты, первого, кто сладил с местными шаманами, а позже привел в Ростов Олега. А вот в чащах вокруг озера имелись поселения мерян, кумирни[66] шаманов, где почитали богов, таких же мирных, как и сами меряне, спокойно стерпевшиеся с тем, что теперь на берегу и в окрестностях Неро можно было встретить высокие изваяния славянских богов. Меряне даже стали почитать чужие божества не меньше своего Кугу-юмо или Шкабаса – создателя мира. А вот священный камень мерян, выступавший из замерзшего озера подобно острову, стал называться камнем Белеса, ибо Белес был покровителем торговли, а напротив каменного святилища издавна проходили мены и торги мерян.

Меряне многому научились у пришлых, многое у них переняли. Люди с Руси прибывали сюда целыми родами и оседали большими семьями, а потому среди мерянских избушек вырастали огромные дворы, огражденные тыном, а за вороши виднелись крыши большой вотчинной избы, а также башенки и кровли домов селившихся тут же женатых сыновей. Со всеми клетями, амбарами, складами двор превращался в целую крепостцу, и люди говорили: «Милютин род», хотя сам прибывший некогда с Руси Милюта давно помер. Многие улочки назывались по имени большого рода – Милютинская, Разудайская или Светлоглазинская. Строился Ростов по большей части новгородскими плотниками, слывшими самыми умелыми на Руси – бревнышко к бревнышку умело клали, тыны ровные возводили, окошки деревянным кружевом украшали.

Однако зачастую среди изб встречались полуземлянки, ко многим домикам были пристроены свинарники или хлева, сплетенные из ветвей и покрытые древесной корой. Кто как мог, так и обживался. И, кроме словен новгородских, в Ростове жили поселенцы из полочан, из северной веси, из кривичей, причем последние зачастую называли себя смолянами, хотя их было немного, и переехали они в этот край давно. Кривичей княжна Светорада сторонилась. А вдруг кто вспомнит, что в главном граде кривичей, Смоленске, жила княжна, просватанная за самого Игоря Рюриковича? Но, хвала богам, таковых пока не находилось. Да и Игоря тут почти не вспоминали. Олега Вещего – да. О нем даже мерянские шаманы любили потолковать; рассказывали, как некогда прибыл в их землю князь-варяг, как понравились ему мерянские люди и край их, как взял он эту землю под свою руку. Данью обложил невеликой, но охранять обещался. Вот почему здесь и поныне несут его витязи службу, хорошо несут. Раньше меряне то с муромой схлестывались, то от черемисы разбойной урон несли, но сейчас соседи присмирели; если и наскакивают порой, то люди воеводы Нечая враз ответный поход совершают, а на своей земле бьют находников так люто, что те не один раз подумают, прежде чем идти на разбой. Ну а с тем, что на реке Итиль разбойные соседи порой пошаливают, меряне почти свыклись и считали это неизбежным злом.

О реке Итиль, по-местному Великой, в Ростове говорили с особой гордостью. Светорада знала, что ее Стема уехал в дозор со своим десятком на эту отдаленную реку и теперь не скоро приедет. Она вздыхала, понимая, что ее Стрелок – воин, без этого он жить не может, и такого, как он, не заставишь сидеть в Ростове подле жениного подола.

Она ждала его, и жила как умела. Княжна, моющая котлы на хозяйственном дворе; дочь одного из богатейших князей Руси, которой приходилось замачивать в воде с золой рубахи хирдманнов и стряпать для всего рода. Она старалась думать об этом. К тому же у Светорады был счастливый дар: она умела находить приятное даже в мелочах, легко отказавшись от привычного почета и роскоши, и теперь для нее важнее всего было доказать самой себе, что она чего-то стоит, чего-то может добиться сама.

Стрелок вернулся в Ростов из поездки на праздник Медежьего дня.[67] Светорада с другими жителями Ростова как раз стояла в толпе, окружавшей площадку, где волхвы обкладывали освященным хворостом большую снежную бабу, олицетворяющую саму Зиму. А тут вдруг появился Стемка, увидел в толпе свою Свету, наблюдавшую за действиями служителей, наскочив на нее со спины, подхватил, закружил. Светорада даже стала отбиваться, крича с видимым возмущением:

– Медведь! Пусти, задохнусь! Сгреб, как свою!..

– А ты и есть моя! Захочу – зацелую до смерти!

И впрямь начал целовать на глазах у всех, словно никого рядом не было. Однако такое поведение влюбленных нисколько не разгневало. Песни волхвов уже поднадоели, а тут появилась возможность посмотреть на непривычное зрелище. Только когда костер ярко затрещал, и снеговая баба стала плавиться от жара, люди наконец-то вспомнили, для него они собрались, и весело запели веснянки.

Стема и Светорада тоже подпевали, стоя в обнимку. Снезвая баба истаивала под дружное пение ростовчан. Постепенно люд потянулся туда, где над кучами угля вдоль берега жарились барашки и служительницы-волховки раздавали освященное сдобное печиво. Весело было, солнышко пригрело, гусляры ударили по струнам, в бубны забили, а молодежь принялась отплясывать, разбившись на пары. И тут, к удивлению собравшихся, Стрелок со Светой тоже пустились в пляс. По традиции весенние танцы вели только молодые и неженатые парни и девушки, а остальным приходилось лишь степенно наблюдать со стороны. Однако этим двоим оглашенным словно и дела не было до старых обычаев. Стрелок в обороте поднимал свою жену, кружил, а когда она радостно начинала выплясывать под перезвон гуслей и дудок, пошел вокруг нее, бросив шапку о землю и ловко выделывая коленца. А как только народ повел вкруг костров хоровод, они тут же примкнули к развеселой цепочке. И что с того, что уже женаты, если душа молода и сила рвется наружу? От них исходило такое безудержное веселье, что даже суровые волхвы не стали вмешиваться. Стрелок и Света были пришлыми, а значит, могли и не знать местных обычаев, поэтому служители богов смолчали и только посмеивались в бороды. А потом, когда и другие семейные пары присоединились к хороводу, тоже не стали пенять. Если с чужаков не потребовали ответа, то зачем же теперь своим праздничное настроение портить? Тем временем народ продолжал веселиться. Купец из Милютиного рода повел свою сударушку в круг, кузнец из Светлоглазинского конца был увлечен в танок своей бабой, ну а шустрая Верена, которая не могла пропустить такого веселья, под смешки и подзадоривание толпы выволокла в круг своего обычно спокойного и рассудительного мужа Асольва-варяга.

Праздник получился буйный, медовуха ходила по рукам, брага лилась через край. Вскоре народ захмелел и просто исходил смехом, когда под удивленным взглядом посадника Путяты его скромница дочь повела в танок важного Аудуна. Руслана и ногами бойко перебирала, и притопывала мастерски, даже повизгивала от удовольствия, когда ее солидный муж так разошелся, что стал лихо подпрыгивать и горланить, что тебе лось во время гона. А уж по примеру вождя и другие варяги вошли в круг притопывая, стали орать, размахивая в воздухе выхваченными клинками. Весело было!

Ночью Стема поделился с молодой женой своей думой: вскоре вскроется лед на реке Итиль, пойдут струги по легкой воде, и тогда Путята начнет строить в мерянском поселке Медвежий Угол,[68] новый град на берегу. И в граде том ему придется сажать своего человека. Вот Стема и надеется, что Нечай на него Путяте укажет.

Когда Стема уехал, княжна Светорада отправилась доить коров. Княжна… А вот же, теперь она знала, что, если у коровы соски в трещинах, первую струю надо пропустить через колечко. Сидя в полумраке у крутого бока коровы, Светорада вдыхала теплый запах парного молока и размышляла над услышанным. Они со Стемой не так давно прибыли в Ростов, а ее Стрелок уже вон куда метит. Конечно, хорошо было бы получить столь высокое место, однако и другие, более нарочитые[69] ростовчане могут захотеть возвыситься в новом граде. И Светорада впервые подумала о том, чтобы поговорить об этом деле с ростовским тиуном. Усмар, как бы там ни было, мужик толковый и влияние на посадника Путяту имеет немалое. Однако… Светораду даже вид Усмара раздражал, несмотря на то что тиун не был дурен собой, одевался на редкость аккуратно и богато. Она не обольщалась насчет того, что Усмар за услугу ничего не попросит. Ведь уже не единожды он затрагивал ее, одарить пытался… А когда смотрел на нее, то в его темных глазах появлялся маслянистый блеск.

Светорада невольно усмехнулась, вспомнив, как недавно тут же, подле хлевов, толкнула наглого Усмара в кучу навоза, чтобы руки не распускал.

Ну да ладно, Светорада взяла полные ведра и пошла к выходу. Остановилась на пороге, вдохнула глубоко. В воздухе уже явственно ощущался восхитительный запах талой воды и влажной земли. Хорошо!

Весна и в самом деле наступала. Солнце днем светило так, что в кожухах становилось жарко. И хотя по ночам было студено, и снег затягивало крепким настом, днем на сосновых иглах елей висели капли влаги, и часто было слышно, как осыпались с мохнатых лап пласты снега. Днем же с крыш капало все сильнее, и пригревшиеся на солнце синицы, цепляясь за бревенчатые стены построек, звонко долбили по дереву клювами, отыскивали спящих между бревнами мух. А потом, меньше чем за седмицу, вскрылся лед на Неро, берега его начали просыхать, а там и водяная птица пошла. По воде плыли темные стаи гоголей, крохалей, белели пары строгих лебедей, весенний воздух звенел от птичьих голосов. Повсюду журчали ручьи, открылись еще бурые после снега проталины, распространяя запах сырости и перегноя.

Теперь Нечай чаще отпускал Стрелка к жене, а вой его десятка всячески прикрывали старшого, если он задерживался на побывке. В Большом Коне Стема сдружился со Скафти. Они часто бывали вместе, соревнуясь, кто кого превзойдет в знании прибауток, больше выпьет пива и не опьянеет или ловчее взберется на столб для учений. Старшая дочка Гуннхильд, пятнадцатилетняя Бэра, даже заявила варягу, что хочет, чтобы ее вывел на первый девичий праздник не Скафти, а Стрелок – если Света, конечно, позволит.

– Вот видишь, приятель, – говорил Скафти, пряча улыбку, – теперь я уже не слыву самым завидным парнем в округе. И даже моя племянница готова променять меня на какого-то бродягу, который и в росте мне уступает, и пьянеет быстрее, и знает свою родословную только до деда. А вот я помню ее едва ли не до богов…

– Где уж мне до небожителей, – прислонившись к бревенчатой стене, отвечал Стемка Стрелок. – С меня достаточно того, что я лучше езжу верхом и могу победить тебя в схватке на копьях. – Помолчав, он улыбался и добавлял: – А еще у меня красавица жена. – И привлекал к себе на колени Светораду, которая поднесла им новый кувшин пива.

Она не противилась, сдувала ему пряди с глаз, смотрела нежно. Стема же видел, как при взгляде на них обычно веселое и приветливое лицо Скафти мрачнело. И тогда Стрелок восклицал:

– Эй, парень, на чужое рот не разевай! В тебя и так все мерянки местные влюблены, не говоря о ростовских девушках.

Скафти привычным движением заправлял за ухо длинную височную косицу.

– Если малышка Бэра так легко меня на тебя променяла, то не удивлюсь, что ты вскоре всех моих милых уведешь – и мерянок, и ростовчанок.

Света, надув губки, показывала варягу кулачок. А заодно и Стеме пригрозила. Конечно, она была уверена в своем Стрелке, но такие речи ей все одно не нравились. Стему же они смешили.

Смеялись и все вокруг. Что ни говори, а с появлением этих двоих долгие вечера у очага в Большом Коне стали веселее. И вообще, все уже поверили, что этой паре дана особая сила и благость, все это ощутили. Вон и суровый Аудун все чаще стал проявлять знаки внимания своей молодой жене, даже начал обучать Руслану ездить верхом, хотя раньше не допускал ее к своим рослым жеребцам и поджарым резвым кобылам. А считавшийся удачным брак резвушки Верены и спокойного Асольва как будто переживал вторую молодость.

Даже хмурый воевода Нечай вдруг стал проявлять некий интерес к жене, чаще приходил из детинца на ночь, а однажды подарил ей пушистую шаль ажурной вязки мерянских мастериц, чем несказанно растрогал Гуннхильд, не получавшую от мужа никаких подарков со времен его сватовства. Надо заметить, что они поженились, как полагается, по взаимной выгоде, родили детей, а старших дочек Гуннхильд от первого брака Нечай удочерил, следуя старым обрядам. В их браке все было спокойно, и только этой весной Нечай как будто впервые увидел, что его хозяйственная жена, несмотря на годы, сохранила стать, а подаренная им серая шаль очень даже идет к ее туманно-серым глазам. Неужели она сызнова стала ему нравиться? Все чаще он просил ее посидеть с ним рядом, оставив домашние хлопоты, и сжимал ее руку в своих ладонях. Один раз Нечай даже завел разговор, не трудно ли ей жить с таким невзрачным и вечно занятым мужем, пускай и воеводой, ведь он явно не стоит столь мудрой и привлекательной жены… И хотя Гуннхильд всегда знала, что не отличается красотой – и чертами лица груба, и слишком рослая, и в бедрах с возрастом раздалась, – слова мужа взволновали ее. Позже многие замечать стали, что Гуннхильд старается принарядиться к его приходу, даже надела давно покоящиеся на дне сундука золотые полукружья сережек, а еще лицом нежнее стала и не так строга к челяди и домашним за нерадивость.

Однако была в Ростове пара, которую вся эта суматоха и разговоры о Стрелке и Свете только раздражали. Это были Усмар и Асгерд.

Как-то Усмар пришел домой из детинца мрачнее тучи. Асгерд спросила:

– Ты сегодня не в духе, муж? Что-то не ладится с посадником?

Тиун молча разгребал ложкой овсяную кашу, потом резко отодвинул от себя тарелку, и его рот скривился в короткой холеной бородке, как будто он ел какую-то гадость, а не горячую, приправленную медом овсянку.

– Ты вон все меня упрекала этой пришлой Светой… этой Медовой, – заговорил он, – однако, признаюсь, она мне как кость в горле.

Оказалось, что эта вертихвостка Медовая неплохо разбирается в вычислениях и цены знает не худо. По совету Стрелка Путята вызвал ее к себе, потому что у него возникло подозрение по поводу дани, положенной для отправки князю. Посадник посчитал, что в этот год дани вышло меньше, чем прежние времена, и сколько бы Усмар ни объяснял ему, то и пушного зверя в этот год привезли недостаточно, и мене донесли, а уж о руде и воске говорить не приходится, Путята все теребил ярлыки об оплате, сопоставлял, путался ворчал. А потом вызвал на подмогу Свету, решив полоться на ее умение. А та, просмотрев счета, указала Путяте на недоимки. Путята на Усмара и накинулся. Тиун пояснял, отчего так вышло, но эта рыжеглазая тут же из-за плеча посадника указывала, где расчеты не сошлись и где стоит провести проверку по селениям данников, чтобы затем сравнить с тем, что хранится в кладовых да амбарах.

Асгерд слушала обиженные речи мужа, прикрыв глаза длинными золотистыми ресницами. Не перебивала, не задавала вопросов. Она-то, конечно, догадывалась, что Усмар впрямь мог кое-что не отправить в закрома посадника, и знала, что клети самого Усмара сейчас просто ломятся от вара. Но говорить ему об этом и попрекать не хотела. Если ее муж так решил – значит, так тому и быть. И не ее забота волноваться о том, как Путята в Новгороде отчитается за дань. А то, что они с Усмаром обогатились за счет дани, даже хорошо. Асгерд, дочь приезжего варяга, полюбила жить роскоши, какой у отца родного не знала, и очень ценила жизнь в богатом тереме, возвышавшемся на крепкой подклети. В нем было много покоев, и супруги не теснились, подобно домочадцам в усадьбе ярла, которые ночевали между общих стен с челядью, а могли уединиться в собственной одрине.[70] Ей нравилось спать на мягких перинах, ходить по половичкам из пушистых медвежьих шкур. Асгерд с нетерпением ждала, когда начнется движение судов по Итилю и ее муж на торгах раздобудет для нее в обмен на эти крицы руды и кадушки с мерянским медом шелка, цветные бусы и даже удивительные ароматные притирания.

Любящая роскошь Асгерд знала, за кого шла. Но не только стремление стать самой богатой женщиной в округе заставило ее добиваться брака с Усмаром. Она любила его. Любила его манеру властно разговаривать с людьми, любила наблюдать, как он отмеряет положенное у данников и выдает им ярлыки в знак уплаты дани. Даже то, как он сидел по вечерам за столом и что-то взвешивал, подсчитывая на счетах, вызывало у нее благоговение. Да и хорош был собой Усмар: опрятно одет, в плечах, может, и не столь широк, как хирдманны ее отца, зато всегда чисто вымыт, волосы расчесаны, дорогую одежду носит с достоинством, какого Асгерд ранее и видеть не приходилось. Учитывая свою тягу к нему и то, что небедно с ним жить будет, Асгерд когда-то пошла с тиуном, слывшим в округе известным любостаем,[71] в лес, едва тот игриво покликал ее. Она не сопротивлялась, когда тиун стал целовать ее, уложил на траву и овладел неспешно. А когда вставали, Асгерд сказала, чтобы сватов теперь засылал, ибо если ее отец и братья узнают, что он ее обесчестил, то Усмара от гнева варяжской семьи даже сам посадник Путята не оградит. Тогда Асгерд казалось, что она поступила ловко и мудро, принудив богатого и пригожего тиуна жениться на себе. Однако ласковый и приветливый до того Усмар не смог простить, что она насильно женила его на себе. С тех пор ладу между ними не было. Ей даже приходилось терпеть, что он к другим женщинам хаживал. Что она могла? Уйти назад к родне? Порой Асгерд так и делала. Но после роскоши в тереме, после того как всем Ростовом гуляли их свадьбу, ей было неловко возвращаться в Большой Конь.

– Если эту девку как-то опорочить, – начала она издалека, – то Путята, возможно, не станет больше прислушиваться к ее речам.

На другой день, вырядившись в красивую шубку из белого горностая, Асгерд отправилась в отчий дом. Она шла в сопровождении служанок по раскисшим после снега улочкам Ростова, осторожно ставила ноги в сафьяновых сапожках на подсохшие бугорки, придерживала подол длинной синей юбки. Она была очень опрятна, считая это особым достоинством. Как и свою внешность, прославившую ее как первую красавицу Ростова. Пока не прибыла эта рыжеглазая Света. И с того времени пошли меж людей разговоры, что чужачка и приветливее младшей дочери варяга Аудуна, и добрее, и улыбки от нее добьешься чаще, чем от холодной Асгерд, а то еще стали утверждать, будто Медовая куда краше ее. Последнее было особенно обидно, ибо Асгерд считала себя красавицей. Вон какая она рослая да стройная, и косы у нее золотистые, и нос тонкий, и личико беленькое. А народ ходит глазеть на Свету, как на чудо невиданное.

Миновав крайние избы кривой улочки, Асгерд вышла на открытое пространство, окружавшее усадьбу ее родителя. И как она раньше могла жить тут? Кругом лужи, за тыном навозная куча, а проезд в воротах – сплошная слякоть. Сегодня тут, судя по всему, уже немало поездили. Заслонившись рукой от солнца, Асгерд посмотрела туда, где вдоль береговой кромки озера удалялись фигуры всадников. Она узнала отца и старших братьев, а также еще нескольких хирдманнов Аудуна, которые вместе с хозяевами отправились на привычную выездку хозяйских лошадей.

Старшую сестру Асгерд застала в овчарне. В этом году овцы стали ягниться несколько позже срока, но хлопот с ними было предостаточно, и Гуннхильд сама следила, как скотницы ухаживают за новорожденными ягнятами, а то и сама заходила в загон, брала на руки нежные кудрявые комочки, целовала в лобики. Сейчас с ней была и ее старшая дочь Бэра, совсем еще юная девушка, которой этой зимой отчим Нечай подарил серебряный браслет – знак, что она уже выросла и вполне может считаться невестой.

При появлении Асгерд Бэра поспешно спряталась в загородку с новорожденными ягнятами, сделав вид, что только они ее и интересуют – впечатлительная девушка не очень-то любила свою красивую надменную тетку. Гуннхильд же приветливо заулыбалась, правда, улыбка ее сразу погасла, когда Асгерд с упреком заметила, что ее старшая сестра превратилась в скотницу.

– Как погляжу, Медовая вскоре совсем тебя от дел отлучит, моя Гуннхильд, – осуждающе сказала Асгерд. – Разве ты не видишь, как она старается умалить твое влияние, чтобы заправлять тут всем на правах любимицы Аудуна?

В это время из-за загородки появилась растрепанная головка Бэры.

– Злая ты!

Гуннхильд сурово шикнула на дочь, потом взяла сестру за руку и повела из овчарни, чтобы та ненароком не испачкала свой великолепный наряд.

– Что это ты в будний день разоделась, как на праздник? – спросила она, и Асгерд с невозмутимым видом ответила, что на ней обычные одежды и что жена нарочитого Усмара может себе позволить ходить щеголихой хоть каждый день.

Так, переговариваясь, они вошли в большой дом усадьбы и оказались на половине, где женщины готовили еду.

Здесь было тепло от разожженных очагов, и Асгерд сразу стало жарко в горностаевой шубке. Не придавая этому значения, она огляделась и сразу увидела Медовую.

Жена Стрелка хлопотала у большого, подвешенного на длинной цепи котла. Ее о чем-то спрашивали, она отвечала, и окружавшие ее женщины смеялись. Вообще, атмосфера была непринужденная и веселая, а всем тут руководила эта невесть откуда прибывшая девка с рыжими глазами. Медовая стояла стряпухой у очага, но в ее движениях было столько грации, а осанка казалась такой достойной и горделивой, что среди всех остальных она выглядела повелительницей. Даже светлые кудряшки, выбившиеся на висках из-под повойника, не делали ее неопрятной, а простая одежда – красно-коричневое платье и темный передник – смотрелась нарядной даже тут, в кухне. А то, как молодая женщина стряхивала с тонких пальцев сушеные приправы в котелок, походило на некое священнодействие. Сейчас, когда из-за дыма отодвинули продух на крыше и в него потоком полился солнечный свет, создавалось впечатление, будто лучи падают только на эту непритязательно одетую стряпуху, и она сияет, озаряя все вокруг.

Асгерд внезапно поняла, что уставилась на новенькую едва ли не с открытым ртом. Это обозлило ее и заставило очнуться. Она огляделась, втянула носом вкусные запахи стряпни, стала различать голоса. Когда Верена спросила, достаточно ли она размешала в растопленном масле муки для подливки, Медовая, почти не глядя, велела добавить холодного бульона и продолжить мешать, пока не останется ни единого комочка. Затем одна из служанок уточнила, как долго выдерживать в сметане сушеные грибы. Но последней каплей для Асгерд стало то, что из-за спин женщин вдруг раздался голос ее брата Орма. Оказалось, что младший Аудунсон тоже крутится в кухне, занимаясь бабьим делом: паренек сидел рядом с решеткой, на которой жарилась печень, и спрашивал у Светы, достаточно ли мясо подрумянилось, чтобы его переворачивать.

– Что это такое, Орм? – выступая вперед, повысила голос Асгерд. – Или ты забыл, что ты сын викинга? Зачем согласился, как раб, возиться у очага?

– Не ругайте его, госпожа, – вступилась за стушевавшегося парнишку Света, поворачиваясь, и словно бы стремясь заслонить его от сестры. – Ведь однажды и ему придется идти в поход, а там нужно уметь не только в седле сидеть и у правила[72] корабля стоять. Тот, кто способен накормить людей, всегда пользуется в отряде уважением.

– Это ты мне будешь указывать? – возмущенно воскликнула Асгерд и нервно рванула белые меховые помпоны ворота. – Мне, дочери ярла Аудуна?! Ты, кухарка! Изображаешь из себя тут хозяйку, как будто Гуннхильд уже отстранили от дел, а Орм у тебя в услужении. Так-то ты платишь моей семье за то, что приняли тебя в род, бродяжка!

Это было сказано громко и зло, и все вокруг притихли, отводя взгляды.

Светорада замерла. Ее будто холодом обдало. Конечно, ей не стоило забывать, что она живет тут исключительно из милости, однако ее княжеская кровь забурлила в ответ на оскорбление.

«Спокойно, – приказала себе Светорада и, вытерев руки о передник, повернулась к Асгерд. – Сейчас именно она в своем горностае и серебре смотрится госпожой, а я всего лишь кухарка».

И все же щеки княжны запылали от едва сдерживаемого гнева.

– Вам просто жарко в ваших мехах у очагов, благородная Асгерд, вот вы и горячитесь. Если вы посидите тут с нами и выпьете ягодного киселя, то успокоитесь и по-другому взглянете на все происходящее. Но если вас что-то не устраивает, скажите, и я все сделаю так, как вы пожелаете.

– Она еще советы мне дает! – кипела от возмущения красавица Асгерд.

Не выдержав, Гуннхильд взяла младшую сестру под локоть и мягко, но настойчиво стала увлекать к выходу.

– Что с тобой происходит, Асгерд? – спросила она, подведя сестру к своей боковуше и начав расстегивать петли на ее шубке. – Сдается мне, что из-за своего теперешнего положения ты стала излишне раздражительной.

– Я не раздражительна! – резко отозвалась Асгерд. – Просто сейчас я сама убедилась в том, о чем болтает уже весь Ростов. Эта рыжеглазая чужачка, хитрая, как порождение Локи,[73] влезла вам всем в душу и постепенно прибирает власть к своим рукам. Люди поговаривают, что она даже Аудуну в глаза заглядывает и скоро наступит день, когда ей удастся не только Руслану потеснить, но и у тебя забрать хозяйские ключи!

Гуннхильд вздохнула.

– Вот что, Асгерд, у тебя есть свой дом, где тебе надлежит всем распоряжаться. Здесь же пока я хозяйка. И если мне понадобится твой совет…

– Но за этим я и пришла, – перебила ее младшая сестра и, взяв руку Гуннхильд, ласково погладила ее огрубевшие от работы пальцы. – Только тебе тут все решать, даже то, нужно ли Орму вместо упражнений с оружием жарить на решетке мясо. Однако я хотела дать тебе небольшой совет: скоро мужчины и наши работники отправятся жечь лес под пашню. И там, как всегда, понадобится умелая женщина, чтобы позаботиться об их кормежке. Отчего бы не отправить туда эту Медовую? Ее муж часто в отлучке, тут людей тебе хватает, а на лесопале умелая и расторопная помощница просто незаменима.

– Но работа в лесу тяжелая и не всякой рабыне под силу, – отозвалась Гуннхильд, отметив про себя, что находиться среди большого количества мужчин в лесу не только не подходит благовоспитанной женщине, но и выглядит сомнительно для ее доброго имени.

Однако Асгерд настаивала, говорила, что в помощь Свете старшая сестра может отправить пожилую вдову Хильду и хроменькую мерянку Тсару, от которой в усадьбе мало толку. И не беда, что Свете придется жить среди мужчин… Во всяком случае, выяснится, верны ли слухи о том, что Медовая ни одного мужчины не пропускает мимо.

Гуннхильд молча слушала пылкую речь сестры. В глубине души она понимала, что Асгерд просто невзлюбила пришлую, как одна признанная красавица не любит другую. Но Асгерд была родной сестрой, ждала первенца, и ее не стоило огорчать.

– Я подумаю над твоим советом, – помедлив, сказала Гуннхильд и предложила младшей сестре отдохнуть.

Но Асгерд недолго оставалась на месте. Довольно напевая себе под нос, она вышла на крыльцо и стояла там, блаженно щурясь на солнце. Когда же в воротах показался ее муж, она чуть ли не бегом кинулась ему навстречу. Однако Усмар будто и не заметил жену – он во все глаза смотрел на Медовую, которая шла по мосткам, проложенным через слякотный двор, в сторону кладовой. А когда она скрылась за дверью, Усмар замер на месте, поджидая ее. И только когда к нему приблизился вернувшийся с конной выездки Аудун и похлопал зятя по плечу, он очнулся и прошел вместе с тестем к конюшням.

У Асгерд внутри все сжалось от обиды. Пусть Усмар и ворчит на Медовую, но она ему нравится – только слепой этого не заметит. Казалось, светлый день для Асгерд начал гаснуть, а все звуки – и журчание талой воды, и птичий гомон, и оживленные людские голоса – стихли, оставив ее в одиночестве. Она спустилась с крыльца и медленно пошла по мосткам, пока нос к носу не столкнулась с возвращавшейся из кладовой Светой, которая несла у груди крынку сметаны. Женщины остановились друг перед другом. Мостки были достаточно широкими, чтобы разойтись, но Асгерд стояла прямо посредине, и не сводила с Медовой недоброго взгляда.

– Прочь с дороги, бродяжка! – приказала властно.

Светорада судорожно сглотнула и, зажмурившись, шагнула в грязь, увязнув почти по щиколотку в раскисшей жиже. Попробовала идти дальше, но едва ли не выскользнула из сапожек. Вот и оставалась стоять под насмешливым взглядом жены тиуна.

– Вот-вот, знай свое место, бродяжка. В грязи!

Асгерд величаво вернулась к дому и уже с крыльца с насмешкой наблюдала, как Света, успев замараться выплеснувшейся через край сметаной, пытается взобраться на мостки и не потерять при этом сапожки.

– Вот сука! – совсем не по-княжески ругнулась Светорада, ощущая, как со дна ее души поднимается темная волна злобы, противостоять которой у нее не было сил. – Ну, погоди же у меня, немочь бледная!

Светорада оглянулась, опасаясь, что кто-нибудь, заметив жалкое состояние, в котором она оказалась, поднимет ее на смех, и увидела идущего к ней тиуна Усмара. Что ж, не самый приятный для нее человек, но Светорада знала свою власть над мужчинами. И знала, что унизившая ее Асгерд пристально наблюдает за ними. Пусть же смотрит!

– Ах, благородный Усмар! – окликнула она тиуна умоляющим голоском. – Не откажите помочь в беде слабой женщине, вы ведь такой сильный и великодушный! – И призывно улыбнулась, захлопав длинными ресницами.

Оторопелая Асгерд прикусила губу, глядя, как ее важный муж почти подбежал к этой грязной приживалке, подхватил ее, поднял на руки и понес, а та, придерживая рукой крынку, другой даже обняла его за шею.

– Что тут происходит? – спросила появившаяся подле Асгерд старшая сестра.

– Да вот смотрю, – только и сказала та.

А ведь поглядеть и впрямь было на что. Муж Асгерд, поставив Медовую на мостки перед хлевами, стоял к ней так близко, что это выглядело почти непозволительно. Однако Медовая его не отстраняла, а наоборот, склоняясь к нему, что-то быстро говорила, не убирая руки с его плеча. Тиун накрыл ее пальчики своей ладонью, и слушал кивая, а вид у него был такой, будто они сговаривались о чем-то… Они на самом деле сговаривались, но, конечно, не о том, о чем подумала ревнивая Асгерд.

Они говорили о деле. Светорада пообещала, что пойдет к посаднику и сделает вид, что это не Усмар, а она ошиблась в подсчетах, возведя напраслину на честного управляющего. Разумеется, строгий Путята поругает ее за оплошность, однако доброе имя Усмара будет спасено. Сам же Усмар в уплату за ее услугу должен сделать вот что: когда зайдет разговор о том, кого назначать воеводой в новом городке на Итиле, пусть он замолвит словечко за ее Стрелка. Стрелок, как воин, себя уже показал. С людьми он умеет ладить и служит рьяно. Если Усмар обо всем этом напомнит Путяте и добавит еще, что в торговом деле, как он понял, Стрелок тоже разбирается, то посадник обязательно прислушается к слову своего главного советника Усмара. Ведь под рукой Путяты не так уж много толковых людей, чтобы он не оценил ее Стем… Тут она прикусила язык, поняв, что чуть не назвала мужа его настоящим именем. Однако Усмар ничего не заметил. Он стоял, о чем-то раздумывая, хмурил соболиные брови. Его лицо выглядело значительным и серьезным, почти красивым, как отметила Светорада. Она даже стала понимать страстную любовь гордячки Асгерд к этому видному, холеному мужчине с негромким вкрадчивым голосом. Внезапно Светорада оглянулась и заметила подле резных столбов крылечка жену Усмара и ее старшую сестру.

Медовая стала потихоньку пятиться от Усмара, но тиун сам удержал ее, пытаясь объяснить, в чем ей нужно указать на просчет, а в чем пусть и не настаивает, чтобы дело не выглядело подозрительно. Что ж, этот поднявшийся почти до боярского положения управляющий был умен, с ним можно было иметь дело. Вот только бы локоть ее он при этом так не сжимал. Светорада поспешила заверить тиуна, что сама заинтересована в их сделке, даже улыбнулась ему, как только она одна умела – открыто и приветливо, но вместе с тем лучезарно и обольстительно. У тиуна даже дух захватило от красоты этой юной женщины в засаленном переднике и грязных сапогах.

Наблюдая за ними, Асгерд просто извелась. От досады гордую варяжку даже стошнило. В ее положении это было не диво, однако раньше с ней ничего подобного не случалось. А тут еле успела отбежать за угол – так ее мучительно и сильно рвало.

Хвала доброму Бальдру, что рядом была Гуннхильд. Она придержала сестру, потом отвела ее в дом, раздела, уложила и велела принести ей теплого травяного отвара. После всего, что произошло, Гуннхильд более внимательно стала прислушиваться к жалобам сестры на Свету.

А вечером Гуннхильд сказала отцу, что хочет отправить жену Стрелка в помощь на лесопал. Аудун возразил ей, заявив, что не видит нужды отправлять на тяжелую работу столь благородную женщину, но Света неожиданно для всех ответила согласием. Пока Стемы не было в Ростове, ее тут ничего не удерживало, а то, что она сегодня пококетничала с Усмаром на глазах его беременной жены, теперь, когда гнев немного остыл, казалось ей непозволительной глупостью. Но не говорить же всем, о чем они условились с тиуном? А еще Светорада заметила, как смотрит на нее Гуннхильд. Согласившись на тяжелую работу среди лесожегов, она как бы наказала сама себя.


ГЛАВА 3 | Светорада Медовая | ГЛАВА 5