home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 7

Если весна в ростовских землях была куда холоднее, чем в краях, где Светорада жила ранее, то и пришедшее ей на смену лето не спешило побаловать людей теплом. Поэтому и частые дожди, и холодные рассветы, и пробирающая сырость по ночам здесь были привычны. Но на праздник Ярилы[90] народ все одно повеселился вволю. Светораде тоже было весело, особенно когда Стема прибыл из своего Медвежьего Угла в Ростов. После плясок и обильного пира в честь божества удали и жизни Ярилы, после песен и хороводов, когда они уединились вечером в их закрытой боковуше, Стема объяснял Светораде, отчего его так долго не было. Он говорил, как соскучился, однако Светорада замечала, что сам Стема доволен службой, рассказывает о торгах на реке с гордостью, как и о том, насколько он справляется с поручением и следит за миром на неспокойном речном пути.

Ее Стемид… Ее воевода, которого она чтит и уважает. Лежа на груди молодого мужа, она оглаживала новый шрам у него на скуле, почти привычно прикидывая в уме, что со времени его нанесения прошло около десяти дней. Эх, какая непростая у них жизнь! Да и бывает ли она простой?

– Я хочу родить тебе ребенка, – прошептала Светорада, целуя его закрытые глаза. – Так мне было бы спокойнее.

– Так уж и спокойнее, – негромко засмеялся Стема, но, видя острый блеск в ее золотистых глазах, не спорил. – Ладно уж, постараемся, – сказал, запуская пальцы в ее распущенные волосы, смотрел, как она откидывает голову, бережно поворачивал ее на спину и склонялся к ней.

Участившееся дыхание Светы казалось ему прекраснее плеска волн на Итиле, ее кожа была нежнее шелка, который он привез жене в подарок. Да, теперь он мог позволить себе наряжать и баловать свою княжну, мог позволить родить с ней ребенка, правда, пока слабо представлял, как это будет, но если она хочет, то и он не прочь.

Утром Светорада вышла проводить его, несмотря на ранний час и прохладу. Кутаясь в широкую накидку, смотрела, как Стема отъезжает, все время оглядываясь, и машет ей рукой. Его теперь сопровождали конные воины, да и сам Стема в его дорогой куртке с множеством начищенных блестящих блях смотрелся внушительно. И хоть голову не покрыл, растрепан был (торопился, даже не позволив ей как следует расчесать его отросшие волосы), но все одно смотрелся настоящим витязем, а не мальчишкой-стрелком, в которого некогда так безоглядно и страстно влюбилась смоленская княжна Светорада.

В утренней дымке стала видна фигура идущей от хозяйственных построек Верены. Молодая женщина несла миску с солеными грибами прошлогоднего сбора, по пути подхватила один, жевала с явным удовольствием. Верена этой весной вновь забеременела, вот ее все время и тянуло на солененькое.

– Что, распрощалась с милым? – сказала она, становясь рядом с кутающейся в накидку Светой. – А мне опять ваша возня за перегородкой спать всю ночь не давала. Все хотите нагнать нас с Асольвом и тоже ребеночка зачать?

– Попробовали, – просто отвечала Светорада.

А сама подумала, а вдруг и впрямь на этот раз получится?

Ей хотелось родить свое дитя. В глубине души она завидовала Верене, а та еще сказала, что, глядя на них со Стрелком, они с Асольвом так завелись, что она вновь понесла. После девочек-близняшек непременно ждут сына. Да что они, вон и Гуннхильд, несмотря на почтенный возраст, тоже забеременела. И Верена добавила, будто извиняясь: тот же Нечай редко заглядывает в усадьбу Большой Конь, а своей жене сумел ребеночка сделать. Вот и у Стрелка с Медовой должно сладиться в этом деле. Чтобы у такой любящей пары да все прахом пошло – да ни в жизнь! А из Светы мать выйдет превосходная – ее вся ребятня в усадьбе любит, так и льнет к ней.

И правда, вся детвора в Большом Коне отличала вниманием веселую и ласковую жену воеводы Стрелка. Она и сама охотно нянчилась и играла с ними, но особым ее расположением пользовался сын Аудуна и Русланы Взимок, родившийся в ночь обоснования Светорады в Ростове. Близняшки же подруги Верены и младшие дочери Гуннхильд, так те просто ходили за Светорадой по пятам, им нравилось слушать ее сказы о жар-птице или мече-кладенце. А старшая дочь Гуннхильд Бэра, как дитя, дурачилась с веселой Светой. Дети и подростки чутьем улавливали ее нежность и доброту к ним, да и веселая она всегда была, ласковая. Только Асгерд, как-то пришедшая в усадьбу отца и наблюдавшая за играми Светы с ребятней, отметила, что той, как видно, боги и забеременеть не дают, потому что она сама еще дитя – все бы ей петь, скакать да веселиться. Света расслышала только, что «боги не дают ей забеременеть», и опечалилась. В глубине души ее донимала тревога, отчего до сих пор их любовь со Стемкой не имеет ожидаемых последствий. И вспоминались странные слова лесного волхва, что ей трудно будет выносить дитя. Но ведь у них со Стемкой еще столько времени для любви, друг для друга и для продолжения рода… У них все получится. Ибо позволить себе завести ребенка они уже могли.

То, что пришлый Стрелок так скоро выбился в воеводы, в Ростове никого особо не удивило, как и то, что Стемид баловал свою жену, одевая ее в бархат заморский и легкие вуали-паволоки. Причем ей удавалось так умело сочетать кроенные из шелка платья с мерянскими меховыми узорами и местной традицией носить у висков треугольные подвески из бронзы, что вскоре и иные ростовчанки стали подражать этой манере Медовой. О ней вообще много говорили, и она была едва ли не самой известной женщиной в Ростове. И хотя Светорада, как и ранее, помогала Гуннхильд по хозяйству, делала она это скорее благодаря своей бьющей через край энергии, нежели из обязанности принятой в род.

Как-то следившую за работами на огородах Светораду заехал навестить вернувшийся с выездки лошадей Скафти. Ярл Аудун, который теперь почти не наведывался в Ростов, поскольку проводил все время в речном дозоре, за своими конями велел приглядывать старшему сыну. Вот и ныне, перегнав кобылиц с жеребятами на новую луговину, Скафти решил поболтать с женой воеводы Стрелка. Правда, разгоряченный скачкой, он сперва кинулся в воды Неро, проплыл легко и красиво, загребая сероватую гладкую воду сильными взмахами, но вода была уж очень холодна, и ему пришлось скоро вернуться. Надев штаны за кустами, Скафти подошел к Светораде, с удовольствием позволив той обтереть себя куском широкой холстины. Она угостила его разваренной репой с кусочками жареной утки, и теперь они просто разговаривали. Скафти полулежал на земле, покусывая травинку, а княжна сидела рядом на большом камне.

Скафти кинул ей свою куртку, приказав подстелить.

– Для тепла, – пояснил он, – а то лето еще не вступило в полную силу. Местные говорят, что только после Купалы[91] солнце войдет в силу. Потому все и ждут этот праздник. У нас на старой родине он назывался днем Середины лета, но отмечался хоть и весело, однако не с таким размахом, как тут. У вас же на Купалу люди словно сходят с ума, пьют, веселятся, любятся кто с кем, вроде как жалуя таким образом подателя летнего плодородия Купалу. Мне это нравится. Куда веселее, чем у нас, когда дальше хороводов и песен у костров дело не идет.

Светорада посмотрела туда, где огородники отгоняли от грядок оставленных Скафти коней. Светораде нравилась одна новая кобыла в табуне, поджарая, рыжая с атласным отливом, с тонкими ногами и большим пятном на крутолобой изящной голове. Аудун приобрел ее не так давно, но Светорада уже ездила на ней, ей нравилось ощущать под собой легкую мощь животного. Скафти, проследив за взглядом Светы, сам предложил проехаться вдоль озера. Ах, как же ей было любо взвиться на горячую кобылку, показать свое умение наездницы, а лошадка, даром что горяча, все же признала сильную волю всадницы, смирилась под ее маленькой, но твердой рукой. Вот они с варягом и промчались галопом вдоль берега, распугивая притаившуюся в камышах водную птицу, а потом свернули на лесную тропу.

Скафти неожиданно остановился, глядя в сторону деревьев, где сквозь подлесок виднелась чья-то фигура. Светорада тоже посмотрела туда. Сперва ей показалось, что это один из мерянских шаманов в своем рогатом головном уборе, потом она с удивлением поняла, что перед ними женщина.

– Это Согда, – сказал Скафти.

Светорада чуть закусила нижнюю губу. Она уже слышала, что в последнее время эта женщина перебралась из лесов на Итиле в ростовские земли, устроив в зарослях свою кумирню. Ранее видывать шаманку Светораде не доводилось. Красивая, медно-рыжие косы спадают едва ли не до колен, лицо необычное, а смотрит хмуро. Но только на Светораду, со Скафти заговорила даже приветливо. Тот спросил, что понадобилось возле града Согде.

– Ко мне скоро придут те, кому нужна моя ворожба, – отозвалась Согда, продолжая при этом оценивающе разглядывать Светораду, и ее узкие темные глаза стали колючими.

Когда Скафти со Светорадой возвращались от леса, они увидели на склоне Киму и молоденькую Бэру, которые шли, взявшись за руки. Скафти сказал:

– Этот Кима еще тот ловкач. Год назад все затрагивал Асгерд, потом вокруг тебя вьюном вился, а теперь решил увлечь Бэру. Нечай уже намекнул ему, что Бэра – дочь Гуннхильд и Киме почти что сестра. Однако этот белобрысый все настаивает, что они чужие по крови и он может сватать падчерицу отца. Вот и к Согде, наверное, обратился, чтобы она поворожила им, а потом и Нечаю с Гуннхильд словечко замолвила. Парню жениться невтерпеж, ну а Бэра, дурочка, слушает его. Меня вовсе считают первым бабским угодником в округе, но пусть бы к любезному Киме лучше пригляделись.

– Но он и впрямь может ее сосватать, если получит разрешение шаманки, – заметила Светорада, считавшая в глубине души, что Кима и резвушка Бэра были бы неплохой парой.

– Ну, то, что он постарается уложить ее в кустах на ваш праздник Купалы, даже у Согды спрашивать не надо, – ответил Скафти, мрачнея. Несмотря на то что этот резвый красавец варяг сам задрал немало подолов, честь девушки его рода для него много значила. Сказав, что он предупредит Гуннхильд, чтобы та приглядывала за дочерью во время праздника, Скафти с лукавой улыбкой взглянул на Светораду: – Ну а за тобой кто приглядит на Купалу, красавица?

– Ко мне муж приедет на праздник, – уверенно произнесла Светорада. А саму кольнуло – приедет ли? Заметив иронию во взгляде Скафти, даже слегка стегнула его по колену концом кнутовища. – Не смей сомневаться в Стрелке! И пусть в купальскую ночь всякому дозволяется любиться, я знаю одно: не будет Стрелка, я ни к кому иному не подойду.

– А жаль, – усмехнулся Скафти, за что опять получил кнутовищем по колену.

Но тут их внимание было отвлечено появлением на дороге Усмара.

– Никак тоже к Согде пошел, – заметил Скафти, проводив того взглядом.

И хотя тиун раскланялся с ними, Скафти отвернулся. А вот Светорада чуть склонилась в приветствии. Так уж вышло, что ей теперь часто приходилось общаться с Усмаром. Посаднику Путяте было спокойнее, если Медовая проверяла подсчеты Усмара, и, как ни странно, у них с тиуном это получалось гладко и миролюбиво. Усмар ни разу не повел себя с Медовой непочтительно.

– Может, он уже и забыл, что некогда лихое задумал, – даже заступилась за Усмара Светорада.

Скафти лишь пожал плечами. Своего деверя он явно недолюбливал.

В Ростов Усмар вернулся уже под вечер, шел веселый, улыбался своим мыслям. А помрачнел он, только когда стал приближаться к своему терему. На пороге едва поздоровался с женой. На Асгерд было светлое длинное одеяние с широкими складками, скрывающими округлившийся живот. Ее волосы были спрятаны под плотную головную повязку, а вдоль щек колыхались серебряные подвески, похожие на веточки инея. Она принарядилась для мужа, но он довольно грубо сказал, что она похожа на ледяную статую.

– И сама ты ледяная, – добавил Усмар. – Обнимаешь тебя – и будто холодом веет.

Асгерд смолчала. Она все не могла понять, отчего муж то и дело упрекает ее в холодности. Разве она не заботится о нем, разве не ждет его, не следит за хозяйством? Что же ему надо от Асгерд? Неужели он хочет, чтобы она стонала и визжала под ним, как какая-то полудикая мерянка?

О ком думает Усмар, Асгерд поняла, когда муж сказал:

– А ведь Медовая одна на Купалу останется. Мне Согда доложила, что Стрелка дела на Итиле задержат.

Опять Медовая… Да еще эта шаманка… Асгерд почувствовала, как больно сжимается сердце. Ах, как бы ей заставить милого мужа полюбить ее со всей силой… так же, как она сама его любит.

В день перед купальской ночью в Ростове царило оживление. Вдоль берега озера, где по традиции проводились гуляния, еще с утра горели костры, доносился запах жареного мяса. В самом Ростове девушки плели гирлянды из зелени и украшали свои жилища; все принаряжались, молодые люди перемигивались друг с другом, зная, что этой ночью можно любиться со всяким, кого пожелаешь. Старики же больше думали об угощении, хозяйки приказывали челядинцам доставать из подполов соления и меды, обсуждали, что нагадают волхвы насчет будущего урожая. Все понимали, что в столь обильном на дичь и рыбу ростовском краю они не изголодают, но так хотелось есть хлебушек до следующего урожая, не выгребая из сусеков последние крохи.

Вечером на берегу Неро собралась внушительная толпа. Из окрестных селений явились мерянские шаманы, но держались в стороне, с независимым видом поглядывая на вышедших из чащи волхвов в чистых светлых одеждах. По обычаю все сначала наблюдали за требами. Путята не поскупился выставить для жертвоприношения крепкого мерина из своей конюшни, купцы торгового ряда, скинувшись, приобрели круторогого вола для заклания, а кожевники овец привели. Все одно после сами же полакомятся жертвенным мясом ради здоровья и благополучия.

Угощения и впрямь хватало. Меды и наливки кружили головы, веселые песни поднимали настроение. Когда стемнело и от вод Неро потянуло сыростью, только ярче запылали костры на берегу. Смех, песни, хлопки, веселые оживленные голоса, освещенные кострами лица – все это вызывало у собравшихся праздничное возбуждение. А там и гусельки забренчали, рожки загудели, в бубны ударили, и вскоре песни сменились хороводами и танцами. Главный же хоровод повели вокруг большого соломенного чучела в венках и зелени, изображавшего того самого Купалу, которого в разгар празднества должны поджечь, чтобы свет его огня отменил запрет на купание в зачарованных водах. До того же момента нельзя – нечисть не позволит и утащит.

Светорада сидела среди скандинавок усадьбы Большого Коня. Держалась степенно, хотя глаза ее так и блестели, когда смотрела туда, где шли пляски. Ах, как же ей хотелось… Нельзя. Стемка вон не приехал, а она так ждала его. И что же ей теперь, и на празднике повеселиться нельзя? Светорада только вздохнула, когда Гуннхильд и Асгерд повели в сторону усадьбы недовольную Бэру и остальных своих женщин. Жене воеводы они не смели приказывать, да и Верена осталась. Веселая и хмельная, она обнимала Светораду, а на подошедшего к ним Усмара замахала рукой, отгоняя. Но Усмар держался приветливо, подсел к ним, расправляя складки своего нарядного, сверкающего бисерными нашивками кафтана. Светорада испытывала к нему некое жалостливое равнодушие.

Тиун принес с собой бутыль с запечатанной пробкой, откупорил и, налив немного в чашу, протянул Светораде.

– Изведай заморского зелья, красавица!

Это оказалось вино, сладкое и густое, пряно пахнувшее какими-то неведомыми травами. Княжна Светорада такое только в отцовском тереме и вкушала. Потому и посмотрела на тиуна удивленно:

– Где раздобыл такое? Не иначе ромейское?

– Угадала, красавица, – усмехнулся тот. – Мне его мытник с Итиля передал, прикупив пару бутылей у хазарских торговцев.

Светорада медленными глотками смаковала вино, чувствовала, как от него по телу разливается блаженное тепло. Хотелось расслабиться, откинуться на мягкие овчины, на которых они сидели с Усмаром и Вереной. Она видела, как тиун пристально смотрит на нее, но это не раздражало ее, как ранее, а вызывало приятное ощущение.

Усмар вновь плеснул из бутыли в плоскую чашу и протянул ей. Но тут вмещалась Верена, тоже пожелавшая попробовать заморского зелья. Однако едва Светорада протянула подруге чашу, Усмар неожиданно выбил ее из руки. Верена и Светорада расшумелись, обрызганные темным вином, взволновались, что следы с их нарядных одежд не так-то просто будет отстирать. Правда, Верена, скоро успокоившись, снова протянула Усмару чашу, делая знак, чтобы налил. Но тиун не давал вина, даже разволновался отчего-то и отстранил рукой настырную родственницу, заявив, что пусть, мол, Асольв не поскупится для нее. Разобидевшаяся Верена ушла жаловаться мужу, а тиун торопливо, будто опасаясь чего, вновь плеснул темного вина в чашу Светорады.

– Пей, – уговаривал, – не для всякой подобный напиток.

Он из самого солнца и соков земли, он дарит радость и красу. Вон как вспыхнули твои щечки, Медовая, словно сам ясный Купала послал тебе свою благодать.

Светорада послушно выпила. Ох, и вкусное же! Она попросила, чтобы тиун и Верену угостил, но он молча глядел на нее и улыбался. И она тоже стала улыбаться ему, найдя сегодня тиуна на удивление милым и приятным. Неожиданно подошел Скафти и, потеснив от Светорады Усмара, властно взял ее за руку и повел прочь. Она только оглянулась на тиуна, оставшегося сидеть на шкурах среди разложенных яств. Его лицо показалось ей озадаченным и расстроенным, но девушку это только позабавило. Эх, все не успокоится Усмар, что она не для него. Как и его вино не для Верены. Но отчего же не для Верены? Обидел славную женщину, пожадничал…

У Светорады слегка кружилась голова. Весь мир мелькал то ярким светом огней, то темнотой нависающего в вышине неба. Появилось странное ощущение, будто огни этой ночи зажигались в ней самой и она вся горит, но это был волнующий жар. Он разлился по ее телу, приятным теплом вспыхнул в ее лоне и горячечной волной прокатился по животу и ногам, сосредоточившись в груди, которая вдруг стала такой чувствительной, что даже трущаяся о соски ткань рубахи вызывала волнение и истому. Голова была непривычно легкой, и она тряхнула ею, сбрасывая нарядную повязку, наслаждаясь свободой рассыпавшихся по плечам волос. Ей было жарко, и Светорада жадно облизнула языком пересохшие губы. Ей вдруг очень захотелось, чтобы к ее устам прикоснулись… И не она сама, а кто-то иной… Ее даже качнуло в сторону прошедшего мимо мужчины. О матерь Макошь, да это же сам посадник! Обычно Светорада несколько робела перед ним, а тут проводила таким взглядом, словно только сейчас заметила, какая мощная и коренастая у Путяты фигура, сколько в ней, должно быть, силы! А Скафти… Он оглянулся, смеясь, и она тоже рассмеялась, не понимая, что с ней происходит. У Светорады было ощущение, что она стала непривычно легкой, почти невесомой, и, когда Скафти поднял ее и закружил, ей показалось, что она сама порхнула. Но особенно сладостно стало, когда он опустил ее, все еще не разжимая рук, и Света оказалась в кольце его объятий. Но когда сама обняла его, Скафти неожиданно отпрянул. Посмотрел пытливо:

– Когда это ты успела так охмелеть, моя сладкая липа пряжи?

– Сладкая? А вот ты попробуй меня на вкус, – смеялась Светорада, подставляя ему свои пухлые губы.

Чувствовала, как он напряжен, и сама едва не сходила с ума от нестерпимого горячего желания обнять его, прильнуть к сильному мужскому телу…

Но Скафти повел ее в круг танцующих.

По традиции молодежь уже начала прыгать через горевшие костры. Считалось, что священное пламя огней купальской ночи очищает от хворей и несет благость. В эту ночь дозволялось все, и в этом не было ни греха, ни темных помыслов, ни злых страстей, а только радость и любовь. Светорада сияющими глазами смотрела, как пары, взявшись за руки, визжа и хохоча, взлетают над кострами, как развеваются подолы, мелькают быстрые ноги, блестят в свете огней волосы.

Откуда-то вновь появился Усмар, протянул руку, приглашая прыгнуть с ним через костер. Света и пошла бы, да Скафти не пустил. Если прыгать, то только с ним, сказал. И стал увлекать ее, а Усмар застыл, глядя растерянно и почти несчастно.

Светораду тянуло к огню, как ночную бабочку к свету. Она чувствовала в себе некую сводящую с ума беспечность. Эх, была не была! Они разбежались и взлетели. Прыжок был долгим, но и мгновенным. И вот они уже оказались в толпе собравшейся за костром молодежи, побежали к следующим огням. Мельком Светорада опять увидела Усмара, который с кем-то говорил, указывая на Светораду. Неужели Согда? Что, и эту дикарку занесло на веселый купальский праздник? Но сейчас об этом думать не хотелось. Сегодня всякому воля. И Светорада, увлекаемая Скафти, неслась к следующему костру; они прыгнули – Светорада завизжала, Скафти хохотал.

Она опять прильнула к нему, обняла, ощущая, как страстно хочет его.

– Ну, поцелуй же меня, любый!

Но варяг довольно сильно тряхнул ее.

– Да что же это с тобой? Праздник совсем замутил голову?

Светорада не ожидала, что он может быть таким грубым.

И это в момент, когда ее неудержимо тянет к нему, хочется обнять его мощные плечи, коснуться бедра, провести ладонью по крутым ягодицам, взлохматить длинные волосы с вдовьей косичкой на виске. Сегодня такая ночь! Прочь все печали! И Светорада не удержалась, чтобы не прильнуть ртом к груди варяга, там, где расходились тесемки на рубахе. Скафти замер на миг, коснулся ее волос, тяжело задышал. Потом отстранился.

– Идем-ка в усадьбу! Ты сегодня сама не своя, Медовая.

Он говорил строгим голосом, да и вел ее за собой почти грубо. А она все смеялась, потом стала упираться и рвалась туда, где молодежь покатила со склона зажженные колеса, которые неслись, как маленькие солнышки, а затем с шипением гасли в воде. Вокруг все кричали радостно и возбужденно. Это была традиция – смешать огонь и воду, – ибо огонь и вода очищают душу и тело. Это знак, что пора и Купале вспыхнуть жарким пламенем. Вокруг его разгорающегося соломенного изваяния уже побежал хоровод, все, стар и млад, влились в него с радостными криками. Даже строгого Путяту увлекли в пляску молодицы, и он шумел, крича вместе со всеми. Ибо в это мгновение нет хворей, нет возраста, а есть только сила и ликование!

Светорада тоже визжала, вырываясь из рук Скафти, устремляясь туда, где шло веселье и от горящего Купалы полетели в туманное небо яркие искры.

– Отпусти, если сам не хочешь меня, варяг!

Она видела, как люди, на ходу сбросив одежду, кинулись в воду и теперь плещутся, весело дурачась. Даже степенные бабы, оставив расшалившихся с девушками мужей, спешили избавиться от длинных рубах и бухались мясистыми телами в сверкающую от огней воду. А нагие парочки уже бежали вдоль берега в темень, чтобы предаться священной любви этой колдовской ночи. Некоторые даже не стремились укрыться, плескались в воде, обнимались и целовались на глазах у всех, ошалевшие и счастливые в меркнущем свете догорающего изваяния Купалы.

По знаку волхвов стали заливать костры, потянуло дымом, но в потемках шум как будто только больше усилился. Визг, смех, тяжелое дыхание, топот ног. Светорада и не заметила, как оказалась среди взбудораженной толпы, чьи-то руки обнимали ее, она тоже кого-то обняла, но тут опять рядом оказался несносный Скафти, вырвал ее из чьих-то объятий, подхватил на руки, понес. Она извивалась, урча, словно кошка, и не понимала, что делает, когда стала покрывать его лицо быстрыми поцелуями.

– Отстань, Света! Опомнись!

И это слывущий первым любостаем в округе Скафти сын Аудуна? Светорада смеялась, но и злилась, понимая, что варяг сейчас отнюдь не настроен любиться. А он попросту унес ее в сторону от беснующегося люда и, отойдя подальше по кромке берега, почти швырнул в воду.

– Остудись немного!

Холодная вода с отдаленными бликами сверкающих огней, казалось, чуть остудила ее. Светорада смеялась, пытаясь встать, но путалась в длинном подоле и падала. Тогда она стала раздеваться, бросила куда-то платье, стянула намокшую в воде рубаху. В какой-то миг заметила, что возле Скафти стоит Согда. Шаманка что-то говорила, хватая за руки варяга. Он отстранялся, отвечая: потом, потом… Варяг не видел, как из мрака возник Усмар, подкрался сзади и обрушил на его голову дубину.

Когда Скафти упал, и Согда склонилась над ним, Светорада на мгновение опомнилась:

– Вы что творите?

Но Усмар уже шагнул к ней, жадно огладил по мокрому бедру, прижал к себе.

– Говорил же, все одно моя будешь!

Светорада глядела в склоняющееся к ней лицо, ощущая разом и ужас, и восторг. Ее переполняло чувство полета, потому что тому, кто стоит над пропастью, уже нечего бояться. Ей даже хотелось кинуться в открывающуюся перед ней бездну – это было страшно, но упоительно. От жаркого шепота Усмара, от его отдававшего вином дыхания у нее отяжелела голова. И когда Светорада склонила ее на плечо тиуна, когда ощутила его жаркие прикосновения к своему телу, она стала растворяться в пожирающем ее желании, жадно отвечая на его исступленные поцелуи. Возникшая рядом Согда раздражала ее. Но та была настойчива, теребила тиуна, обнимавшего мокрую, нагую Светораду.

– У меня тут лодка, – сказала шаманка. – Лучше бы нам исчезнуть, уплыть подальше, не привлекая к себе внимания.

Светорада поняла только, что Усмар взял ее на руки, а потом стал укладывать на днище лодки, на мягкий подстеленный мех. Согда гребла, а они все целовались с Усмаром, и он быстро и резко скидывал с себя одежду, почти стонал от ласки давно желанной им женщины.

Потом они как будто пристали к берегу. Согда разожгла огонь и, подняв вспыхнувшую лучину, увидела, как охотно жена Стрелка опрокинулась на овчину, брошенную на каменистую почву небольшого островка. Уже раздетый Усмар жадно навалился на нее. Приподнявшись на руках, он быстро и сильно двигался, владея красавицей с разметавшимися волосами, которая извивалась под ним и стонала. Потом тоже приподнялась, опершись на локти и откинув голову, словно увлекаемая потоком длинных струящихся волос. В последнем отблеске догоравшей лучины Согда заметила, как подрагивают груди молодой женщины, крепкие и округлые, с бледными, возбужденно вздернутыми сосками.

«А ведь она и впрямь красавица, – подумала шаманка. – Каково будет Стрелку узнать, что и его благоверная вот так… Снами…»

Протянув руку, Согда стала во тьме ласкать упругие холмики подрагивающей груди Медовой. Светорада заурчала. Во тьме она не видела лица Согды, в котором появилось нечто волчье – резче обозначились скулы над втянутыми щеками, загорелись исподлобья глаза. Потом Согда раскрыла красные губы и принялась целовать, сосать рот Светорады. Та жадно отвечала, совсем не понимая, что делает. Усмар же рычал, целуя то Свету, то Согду, которая быстро раздевалась. Трехрогий шаманский убор упал, разметались длинные косы. Она лезла под Усмара, целуя его и эту недотрогу, жену Стрелка, упиваясь ощущением, что это она покрывает ту, ради которой отверг ее молодой воевода из Медвежьего Угла…

Ночь на Купалу – самая короткая в году. Солнце всходило, и клубившийся над спокойными водами озера Неро плотный туман становился розоватым, зыбким, пронизанным отблесками плещущейся воды. В тишине слышались отдаленные песни встречавших рассвет людей. А там стали появляться лодки, полные девушек и парней, поднимались и опускались весла, слабо плескалась вода. Люди плыли навстречу солнцу и пели.

Сквозь полупрозрачную пелену начал проступать каменистый остров, который в последнее время называли Велесовым. Кое-кто стал оплывать его, двигаясь к скрытому в тумане солнцу и славя его дружным пением. Однако пара лодок все же подошла к Велесовому островку почти вплотную, и в стройный хор поющих голосов врезался громкий и удивленный вскрик. Некоторые проплыли мимо, умиротворенные дивным утром, но другие свернули на голос. Послышались удивленные возгласы, смешки.

Кима, тоже оказавшийся в числе тех, кто причалил, только и смог выдохнуть:

– Вот это да! Эх, Медовая…

Там, на смятой овчине, сплетясь тесным узлом, спали нагими тиун Усмар, Света жена Стрелка и шаманка Согда. Рыжие тонкие косы Согды переплелись с разметавшимися волосами Светы, Усмар прижимал к себе обеих женщин, прильнувших к нему.

Кима опомнился, когда подплыл еще кто-то на лодках, шикнул на них, стал отгонять. Однако весть уже пошла от лодки к лодке: кто посмеивался, кто строго заметил, что неладно это. Кима выбрался из лодки на берег и, сорвав с себя рубаху, накрыл ею Свету, стал разнимать обнимавшие ее руки шаманки, скинул с ее бедра согнутую ногу Усмара. Привести в себя молодую женщину не мог, зло озирался по сторонам.

– Эй, на берег кто-нибудь плывите! Да отыщите Скафти или Асольва, пусть приедут за ней.

От его окрика зашевелилась Согда, села, сонно оглядываясь, довольно улыбнулась и вновь опрокинулась, разметав руки. Там и Усмар поднял голову, потряс ею, как с похмелья. Потом стал неспешно одеваться.

– Что пялитесь? Разве в диковинку видеть подобное после купальских игрищ?

Влез разлохмаченной головой в вырез рубахи, натянул портки. Потом, подобрав сапоги и накидку, шагнул к одной из лодок, велев отвезти его на берег.

Светорада все не приходила в себя, и Кима сам взял ее на руки и уложил в лодку. Оглянувшись, увидел уже вставшую шаманку. Одеваясь, она что-то беспечно отвечала глазевшим на нее людям.

Кима греб к берегу и думал, что неспроста все это. Да и полунагая бесчувственная Света на дне его лодки выглядела как-то странно. Круги под глазами, грудь и шея в кровоподтеках, какие бывают только после пылких лобзаний. Кима это знал, у самого этим утром такой же на плече был. И еще он думал, что разгулье в купальскую ночь не пройдет безнаказанно для жены одного из воевод. Надо же, а ведь Стрелок как раз на заре прибыл в Ростов, искал ее. Скафти, у которого была перевязана голова после того, как в пьяном угаре его чем-то оглушили, ничего толком объяснить не мог. Да и что тут объяснять? Налюбилась девонька вволю. Ночь-то какая. Только как об этом мужу скажешь?

Уже подплывая к берегу, Кима увидел Стрелка и Скафти. Про себя выругался, сетуя на того, кто поспешил донести мужу красавицы. У Стрелка было озабоченное лицо, а как увидел свою расхристанную, почти нагую жену на дне лодки Кимы, помрачнел еще больше. Вокруг собрались любопытные, и Стрелок, скинув с себя плащ, накрыл жену, поднял ее на руки, понес. Скафти, понуро опустив голову, шел следом. Кима, глядя на них, хотел было крикнуть, что со Светой явно не все ладно, что и спит она так неспроста, но смолчал. Мало ли… Напилась, вот и начудила.

Светорада проспала полдня. Очнулась у себя в боковуше. Сперва просто лежала, оглядывая увешанные меховыми ковриками стенки, слышала приглушенные голоса, шаги, позвякивание металла. Она не помнила, как оказалась дома, но в груди таилась неизбывная тревога. Молодая женщина чуть нахмурилась, но все равно не могла вспомнить, ни как вернулась с гуляния, ни как укладывалась, ни когда сменила свой наряд на эту широкую рубаху. Словно в тумане, постепенно всплыло то, как она пила с Усмаром вино, как плясала со Скафти, как варяг отнес ее и швырнул зачем-то в воду. Неучтиво-то как! Не зря он получил от Усмара по голове. А потом…

Светорада медленно села, глядя перед собой широко открытыми глазами. Не наваждение ли это? Но то, что вспоминалось, было одновременно и туманно, и ярко… Спросить бы у кого, не сон ли это, да разве о таком спросишь? И еще… еще… Молодая женщина, ощущая ломоту во всем теле, приподняла подол и увидела счесы на коленках. Вот и припомнила, как Усмар ставил ее на четвереньки, удерживал за волосы, входя в нее сзади. И этот укус на груди… Опять-таки вспомнила, как лежала откинувшись и стонала, а голова шаманки была промеж ее разведенных ног… в то время как Усмар то сосал грудь Светорады, то совал свой уд в полуоткрытые безвольные уста…

Светорада слабо вскрикнула, обхватила голову руками, будто хотела схорониться от страшных видений, от того, что случилось с ней… на самом деле. Прочь! Она не желает этого помнить, не желает знать! И тут произошло самое неожиданное и страшное: рядом раздался звук отодвигаемой в боковушу заслонки и Светорада увидела своего Стемку. Он смотрел на нее из-под нависавшего чуба, а лицо было словно одеревенелое, застывшее, темное. Светорада же и вздохнуть не могла, попробовала было улыбнуться, но тут в ее душе будто обвал случился, так стало стыдно, больно, нехорошо! Губы ее начали дрожать, слезы застилали глаза. Стема смотрел, как она отшатнулась, отползла в угол, накрывшись с головой меховым одеялом и сотрясаясь от плача.

– Не трогай ее пока, – прозвучал рядом голос Скафти.

Стрелок послушно задвинул заслонку и опять опустился на ступеньку перед боковушей, где сидел все время, словно охранял жену. Он привычно обхватил одно колено, рывком откинул наползавший на глаза чуб. Скафти сидел подле него, теребил себя за височную косицу, потом потрогал перевязанную голову у затылка, чуть поморщился от стрельнувшей боли. Они оба молчали, и, хотя в доме раздавались привычные звуки – Хныканье ребенка, голоса с женской половины, шарканье ног, – оба слышали за спиной приглушенные всхлипывания.

– Расскажи еще раз, как все было, – негромко попросил Стемка.

Скафти вздохнул. Он поведал все. И как Света сперва сидела на празднике среди женщин из усадьбы Большого Коня, и как потом Усмар пил с ней и Вереной вино. Сама Верена, проходившая как раз мимо, услышав свое имя, не утерпела, чтобы не вмешаться:

– Да не дал мне того пойла Усмар! Зашипел, как кот, когда и я хотела его напитка испробовать. А вот Свету все угощал.

– Может, ее опоили чем-то? – бросив осторожный взгляд на Стрелка, произнес Скафти. – Говорил же тебе, она будто не в себе была, я ее такой никогда не видел.

Стема задумчиво оглаживал отпущенную недавно бородку. Для солидности отпустил, чтобы кмети не считали своего воеводу юнцом безусым. Его положение в последнее время заметно укрепилось, он был все время на виду, пример показывал. Как в правлении, так и в удали, так и в нарочитом поведении. А то, что у него такая красивая и достойная жена, было предметом особой гордости молодого воеводы. И вот теперь найдется немало таких, кто скажет, что жена опорочила его честь в купальскую ночь. Этой ночью многое дозволяется, но на тех, кто стоит над людьми, этот обычай не распространяется, с них спрашивают куда строже.

Стема слушал Скафти, который рассказывал, как его отвлекла Согда, как кто-то нанес ему удар сзади. Скафти был обескуражен: он, такой опытный воин, и не почуял, когда к нему подкрались! Но ведь ночь-то была шалая: всеобщее ликование, шум, а тут и со Светой странное творилось, и Согда привязалась. Вот и не уследил. А очнулся гораздо позже, увидел одежду Медовой на берегу и подумал, что она уплыла. Жена Стрелка плавает как рыба, сам видел однажды… Тут Скафти умолк, прикусив язык, чтобы приятель особо не раздумывал, когда это варяг следил за его купающейся женой, однако Стрелок словно и не заметил его оговорки. Так же молча выслушал, как Скафти взволновало долгое отсутствие Светы, бывшей изрядно во хмелю, как варяг опасался, что она могла утонуть. Но самому Скафти было так худо, что он еле до дому добрался. А в усадьбе тихо, все спят, вот и решил, что Света вернулась и тоже почивает. А что ее нет, спохватился лишь утром, как раз перед тем, как Стрелок приехал.

Постепенно у Стемы в голове стала вырисовываться некая картинка происшедшего. И то, что Согда вмешалась, было неспроста. Она ведь грозилась ему помститься за пренебрежение, говорила, что еще докажет, что и его хваленая жена не так чиста, чтобы ради нее Стрелок от самой Согды смел отказаться. Ну а что до Усмара, то Кима их еще по приезде предупреждал, что тот до женщин охоч. Да и Скафти сейчас поведал, что Усмар и ранее Свету донимал. Вот и сговорился с желавшей отомстить Согдой.

Стема, наконец, отправился в боковушу, где, отупев от долгого плача, застыла Светорада. Она лежала, сжавшись в комочек, и только вздрогнула, когда он погладил ее по голове.

– Как же мы теперь жить-то будем, Стемушка? – тихо прошелестела, не поворачиваясь.

– Счастливо, Светка. Вспомни, о чем мы говорили, когда сбежали и сидели у костра в лесу. Если мы будем держаться друг друга, то пусть хоть весь мир перевернется и сам Перун Громовержец свалится с небес, мы все одно выстоим. Главное, что мы вместе.

Она чуть заворочалась под одеялом, вздохнула.

– Как это объяснить… Я ведь понимала, что многое в моей жизни изменится, когда сбежала с тобой. Понимала, что то, к чему я была приучена с детства, мне придется забыть. Однако меня воспитали в гордости, и она всегда оставалась со мной, даже когда я ночевала в лесных шалашах, жила впроголодь, таскала воду на коромысле или же стряпала на целую ораву людей. Ибо все, что я делала, делалось мною по моей собственной воле. То было мое решение, и только перед своей честью я несла за то ответ. Ныне же… Не только твою честь я попрала, Стема, что горше мне полынного настоя, но и сама себя предала…

Стема посмотрел ей прямо в глаза. В прозрачные медовые очи своей Светки. И быстро отвел взгляд – такое бездонное горе и боль были в них. Казалось, через них обнажалась ее душа перед всем белым светом. И все, что он хотел было сказать по поводу ее легкомыслия и беспечности, в единый миг испарилось. Осталась лишь одна горькая и непреложная правда: она – его жена, они – едины и он в кровь разобьется ради нее.

– Ты так повзрослела, Светка, стала мудрой, как пожившая женщина, – мягко произнес Стема.

Она, наконец, села, утерла рукавом нос.

– Не дождешься. Я все такая же, если не стала хуже. Ибо меня обесчестили.

– Твоя честь – моя забота, – сурово произнес Стемид.

Светорада покосилась на него, пораженная странными интонациями в голосе мужа. И словно не узнала его лица – такое оно было строгое, значительное, жесткое.

– Ты что-то надумал?

Он молчал, а у нее опять из глаз полились слезы. Стема хотел было приголубить ее, но она вырвалась.

– И как тебе не противно прикасаться ко мне? Я сама себе противна. Из собственной кожи готова выскочить.

– Ну, это напрасно. А вот попариться в баньке тебе было бы очень даже кстати. После купания ты обычно такая лапушка бываешь…

Он еще шутит! Света посмотрела на Стему, чувствуя, что на душе стало немного легче. Как же все-таки хорошо, что она пошла за ним в вольный широкий свет! С ним ей ничего не страшно. Даже то, что случилось, она сможет пережить.

В бане Светорада и впрямь пробыла долго. С остервенением терла себя скребком, будто действительно хотела содрать с кожи чужие прикосновения, потом обливалась из ушата холодной водой и вновь забиралась в парилку. Стема даже заглянул, опасаясь, как бы она не угорела, но Светорада гнала его прочь. А ночью, когда он пришел и лег рядом, она отодвинулась. Сейчас даже близость с мужем была для нее наказанием. И то, что он так добр и милостив к ней, только усугубляло в ее глазах собственную вину.

Когда она заснула, Стема еще долго лежал, размышляя. Он понимал, что ее разговоры о чести были не простым нытьем, что для рожденной в княжеском тереме Светорады это очень много значит. И понимал, что ее честь – их честь! – должна быть восстановлена, если он не желает, чтобы его Светка шарахалась от него, будто пугливый зверек. И еще он понял, насколько сильно любит жену. Ибо ее радость делала его счастливым, а ее горе и печаль превращали его душу в сплошную открытую рану. И раз он взял на себя ответственность за Светораду, только он и должен исправить то, что случилось.

Утром, когда жена еще спала, Стема стал тихо собираться. Обулся в сапоги с металлическими бляшками, будто драконьей чешуей облепил ноги до колен, надел и зашнуровал свою куртку из буйволовой кожи с металлическими пластинами, достал островерхий шлем с прикрепленной сзади бармицей.[92]

Когда к Стрелку приблизился Скафти, озадаченный его приготовлениями, тот спросил, почти не глядя:

– Пойдешь со мной?

Скафти кивнул, видя по суровому лицу приятеля, что тот на что-то решился. Добавил так же, что шаманку он сам уже повелел изгнать из окрестностей Ростова, причем лично отобрал у нее кое-что – варяг протянул Стеме тонкую золотую цепочку с огненно-алым рубиновым кулоном.

– Никак у твоей жены сцапала, – заметил он.

Стема только кивнул, передав украшение Гуннхильд и попросив отдать его Свете, когда та проснется. А еще Стема был тронут, когда Руслана сказала, чтоб Света сегодня с ее Взимком понянчилась. Сегодня, дескать, много дел по хозяйству, а у нее на душе всегда спокойно, когда жена воеводы Стрелка с малышом сидит. Стемка взглянул на молодую женщину с благодарностью. Сам понимал, что у Русланы, благодаря хозяйственной и властной Гуннхильд, редко бывает столько дел, чтобы с сыном не заниматься, но ей, наверное, хотелось отвлечь Светораду от горестных мыслей и показать перед всеми, что она по-прежнему наделяет своей милостью принятую в род. С детьми княжна всегда просто расцветала. Родила бы она ему, что ли?

И все же и Руслана, и Гуннхильд заволновались, видя, что Скафти собрался идти со Стрелком, да еще прихватил свое тяжелое копье с длинным наконечником. Гуннхильд осмелилась напомнить брату, что Усмар их родич. Даже робко осведомилась: может, за Аудуном послать, отец их мудр, он разберется… Но Скафти только покачал головой. Они уже не дети, чтобы по всякому поводу спрашивать совета у родителя, к тому же у их отца и без того хлопот хватает на речном дозоре. Гуннхильд странно было слышать такие слова от брата, которого из-за его беспечности она до сих пор не считала взрослым. Поэтому, когда Скафти отбыл вслед за Стрелком, она все же поспешила сообщить обо всем Асольву. Средний брат казался Гуннхильд более рассудительным, однако и он сказал, что в спор Стрелка с Усмаром не следует вмешиваться. А сам тоже засобирался, приказав Руслане и старшей сестре никому в усадьбе ни о чем не говорить, да не тревожить Свету понапрасну.

Стема со Скафти сперва направились в дом Усмара. Хозяйка Асгерд встретила их на крыльце, держалась достойно, но видно было, что нервничает при виде вооруженных мужчин. Сказала, что ее муж у посадника. Как пошел еще вчера, так там и остался.

– Это он за спину Путяты прячется, – заметил Скафти, когда они шли между тынов в сторону детинца. – Посаднику он нужен, вот тиун и ищет у него защиты. Да и что мы можем ему выставить в вину? Даже если по Правде судить, то в купальскую ночь многое дозволяется, так что хитрый Усмар может выкрутиться. Стема не отвечал, шел молча.

Во дворе детинца на пришедших Стрелка со Скафти смотрели с пониманием. Ясно ведь, что молодому воеводе есть на что жаловаться, а приход Скафти восприняли как заступничество за родича. Особенно об этом заговорили, когда вслед за ними на подворье явилась взволнованная Асгерд. И если женщинам без особой нужды не позволялось входить к Путяте, то теперь Асгерд так смело и решительно поднялась на крыльцо терема посадника, что все поняли: за мужа будет хлопотать.

Стемка же прямо пошел к билу детинца – широкой бадье, обтянутой выделанной воловьей кожей. Подле била висел на столбе деревянный молот. Стема снял его и ударил изо всех сил. Один раз ударил, больше не надо – звук от била далеко летит, а ему многочисленные зеваки не нужны, но собрать люд в детинце, скликать именитых мужей да вызвать самого посадника – самое оно.

Сам Стрелок застыл посреди двора, расставив ноги и положив руки на пояс. Вид у него был решительный и суровый. И прибывавшие люди смотрели на него, не решаясь подходить близко. Все же кто-то из толпы решился выкрикнуть:

– Жену явился судить или как?

Стема никак не отреагировал, смотрел, как из терема на галерею вышел посадник Путята, как по его знаку слуги вытащили из покоев крытое мехом деревянное кресло, как тот сел, откинувшись на спинку. Опушенная соболем шапочка надвинута по брови, на плечах посадника яркое корзно. По всему видать, что не удивлен посадник появлением Стрелка, чего-то подобного ждал и даже доволен, что молодой воевода не удавил Усмара в подворотне, а зовет на суд. Усмар тоже появился вслед за посадником, встал за его спиной. Держится с улыбочкой, подбоченился даже. А что ему? Он человек самого Путяты, он ему нужен, да и какой с него спрос? Ну, баба Стрелка с ним полюбилась в купальскую ночь, так кто ж за это судит? Самому надо было поучать женку, чтобы блюла себя. Вон его Асгерд ушла с гулянья, когда там все пошли вразнос. Да и теперь явилась упредить мужа, а Путяте даже напомнила, чья она дочь и что Аудун никого из своего рода в обиду не даст. И если принятый со стороны Стрелок захочет обидеть ее мужа, то Усмар к Аудуну все же ближе, а дочь варяга носит ребенка от него. И Усмар, видя, как сходятся воины во двор, как толкутся у распахнутых ворот любопытные и о чем-то переговариваются, ощущал даже некую признательность к жене, которая не оставила его в трудную минуту, держится рядом, встала с ним плечом к плечу, как будто пытаясь придать их паре значимость. Он улыбнулся ей, пожал ее пальцы.

– Все будет нормально, Асгерд, лада моя. И что этот чужак сможет выставить против меня такого, что и посадника вовлек? А разгласит дело на весь Ростов, ему же самому больше сраму будет.

И все-таки он волновался. Было что-то в Стрелке, который уверенно держался под многочисленными взглядами. Усмар даже поежился, когда Путята поднял руку, призывая к тишине.

– Ты ударил в било, Стрелок. Говори же теперь перед всем честным народом, что заставило тебя обратиться к нашему суду.

Стема неспешно отстегнул под подбородком ремешок шлема и, передав шлем Скафти, вышел вперед и поклонился, коснувшись рукой земли.

– Хочу просить тебя рассудить мое обвинение по ростовской Правде, посадник. А обвиняю я этого человека, что жмется за твоей спиной, не решаясь выйти вперед и ответить за совершенное злодейство.

Все взоры обратились к Усмару. Тот чуть помедлил, но потом все же вышел из-под навеса терема, подбоченился, оглядывая собравшихся.

– Похоже, многие тут знают, в чем хочет обвинить меня воевода Стрелок. В том, что, пока он был невесть где, его раскрасавица жена меня ему предпочла на Купалу. Подсудно ли это? Может, ему с суложи своей прежде всего следует спросить за измену?

Стема спокойно заговорил, отбросив со лба длинный чуб:

– Я обвиняю Усмара не в том, что сошелся за моей спиной со Светой. Я хочу выставить ему в вину, что он, сговорившись с шаманкой Согдой, опоил мою жену неким зельем, отчего она была не в себе и не ведала, что творит.

Это было уже серьезное обвинение. Одно дело, когда свободная женщина по собственной воле выбирает себе для услад любимого, другое, когда на нее наведены чары или порча. Однако Путята веско заметил, что с мерянской шаманки он не имеет права спрашивать, да и ушла она уже из Ростова, добавил он, бросив взгляд на Скафти, который, как все знали, успел выпроводить Согду. Как же тогда намеревается Стрелок доказать свою правоту, кого думает выставить своими видоками и послухами,[93] дабы доказать, что его жена была не в себе, когда любилась с Усмаром?

– Мне трудно ответить тебе, посадник Путята, – произнес Стема. – Не так уж часто можно найти свидетелей во время купальских гуляний. Даже если жена Асольва сына Аудуна подтвердит мои слова о том, что Усмар чем-то опоил мою Свету, не позволив Верене испробовать того зелья, а Скафти сын Аудуна подтвердит, что жена моя после выпитого была не в себе, то хитрый тиун наверняка сошлется на то, что она просто была пьяна. А этим с нее вину не снимешь.

– Вот и я о том же, – оживился Усмар. – Напились они на пару с резвой Согдой, ну и нашли меня самым пригожим на Купалу. Многие видели – почитай с десяток видоков я могу выставить, не особо и задумываясь. Да вон и Кима стоит, сын Нечая, он первый может подтвердить мою правоту.

Все посмотрели на молодого мерянина, но тот отступит в толпу, чтобы его не притянули подтверждать слова Усмара.

– Я могу свидетельствовать в этом деле! – встал подле Стрелка Скафти. – И не в том, что Света была странной в ту ночь, а в том, что, когда я намеревался отвезти ее в усадьбу, на меня напали сзади. Вон еще повязка на голове. И только после того как я впал в беспамятство и не смог следить за женой воеводы Стрелка, Усмар с Согдой увлекли ее с собой. И пусть Один отведет мою руку с копьем в бою, если я лгу!

Последнее он произнес по-варяжски, многие не поняли, зато кто-то из толпы подал голос, что Скафти и сам все время вился вокруг жены Стрелка и неизвестно еще, насколько были чисты его намерения.

Усмар же вообще другое отметил, сказав:

– Пусть никто не подумает, что я бы смог поднять руку на родного брата моей дорогой Асгерд. Но даже если бы такое и пришло мне в голову, то кто из вас, зная, какой отменный воин старший сын Аудуна, подумает, что мне бы удалось подкрасться к нему и победить? Я ведь не воин, об этом все знают.

– Да Согда меня тогда отвлекла! – горячился Скафти.

Однако многие согласно закивали. Усмар, конечно, был жадным, расчетливым и хитрым, но то, что воинскими навыками, в отличие от Скафти, он не обладал, знали все. Путята вновь обратился к Стрелку:

– Что скажешь на все это, воевода? Будешь продолжать настаивать на своем?

– Буду, посадник! И если мои речи не кажутся тебе убедительными, то я прошу, чтобы боги рассудили, кто из нас прав, а кто винен. Разве по Правде я не могу настаивать на этом, если дело кажется тебе неясным?

Стоявший вокруг гул постепенно стал смолкать. К божьему суду люди обращались чрезвычайно редко, страшась его последствий и не смея лишний раз тревожить небожителей. Но если Стрелок идет даже на это, то, видно, уверен в своей правоте. Усмар хотел было что-то возразить, но Стема, бросив на него высокомерный взгляд, как подрезал – за время своего воеводства он и этому научился, и тиун смолчал. Усмар понимал, что отказ от божьего суда выставит его в невыгодном свете, даст повод сомневаться в его невиновности.

Зато Асгерд не желала сдаваться и, склонившись к посаднику, начала что-то быстро говорить. Однако Путята отстранил ее рукой, сказав, что лучше бы ей сидеть у своей прялки и не вмешиваться. Асгерд побледнела от подобной неучтивости, но перечить не посмела. Заметив в толпе светловолосую голову брата Асольва, поспешила к нему.

– Божий суд – это одна морока, – доказывала она брату.

– А вот мы и поглядим, – спокойно ответил тот. И, покосившись на сестру, добавил: – Всегда ли ты будешь за него заступаться? Верена ведь тоже говорила, что была там, когда твой муж поил Свету.

Меж тем все ждали, что решит посадник. Путята задумчиво потирал пятно седины в темной бороде под губами.

– Как же мне совершить судилище? Велеть накалить железо и дать вам в руки, чтобы потом волхвы определили, у кого ожоги сильнее и кто виновен? Но таким образом я покалечу сразу двоих нужных Ростову людей – воеводу, который стоит над отрядом кметей, и тиуна, который следит за качеством и доставкой податей. Конечно, я могу приказать волхвам связать вас обоих, завезти подальше в воды Неро и кинуть. Тот, кто дольше будет на поверхности, и окажется невиновен. Но ведь и потонуть оба могут. А мне, опять-таки, этих людей терять не резон. Не выставлять же мне вас в единоборстве? Но Стрелок витязь умелый, все о том знают, а Усмар, как он сам недавно заметил, для ратного дела никак не годится.

– Именно на единоборстве я и настаиваю, – произнес Стема.

И тут Усмар едва ли не взвился. Кричал, что хитрый чужак хочет обмануть и богов, и людей, что они с воеводой из Медвежьего Угла неравные соперники, что единоборство их будет не судебным поединком, а убийством!

– Да угомонись ты! – махнул рукой на тиуна Путята и обратился к Стрелку: – Говори, парень, как думаешь уравнять ваши силы? И учти: несправедливости в таком деле я не потерплю.

– Пусть Усмар облачится в броню и возьмет в руки оружие, какое пожелает, – не повышая голоса, начал Стема. – Я готов снять доспехи в поединке с ним. Но все одно я буду сильнее его, особенно если моим оружием будут лук и стрелы, которыми я владею так, что даже имя мое на то указывает. Поэтому, чтобы уравнять свои силы с тиуном, я прошу завязать мне глаза. Пусть Усмар будет во всеоружии, а я буду ослеплен – вот силы наши и уравняются.

Когда он закончил говорить, во дворе детинца стояла полная тишина. Все понимали, что слепой против зрячего не воин, но то, что предлагал молодой воевода, и впрямь уравнивало их силы. Тем не менее, Усмар тут же начал возражать, но поднявшийся гул толпы заставил его умолкнуть. И тогда Усмар повернулся к Путяте, прошипев негромко:

– Гляди, лишишься своего счетовода и советчика, Путята!

– Неужто ты не уверен, что правда на твоей стороне? – усмехнулся посадник. – Тогда покайся перед людьми и дело с концом.

Но подобного себе Усмар позволить не мог. Ибо это означало прослыть лжецом и негодяем, что поставило бы его вне закона в Ростове. Ему бы пришлось покинуть столь достойное и доходное место, как пост тиуна при посаднике, не считая того, что его бы просто затюкали, а то и пришибли бы как головника.[94] Оглядевшись на волнующуюся толпу, на спокойно смотревшего на него Стрелка (правда, тиун тут же отвел глаза, ибо молодого воеводу он сейчас боялся пуще всего), Усмар сделал последнее, что мог.

– Если у меня есть право выбирать оружие, то я хочу попросить своих родичей Асольва и Скафти помочь мне. Пусть Скафти отдаст мне свое копье, а Асольв предоставит свои доспехи.

Хитрый Усмар знал, что делал. Доспехи у Асольва, который не только умел торговаться, но и разбирался в оружии, были самые что ни на есть лучшие: восточная двойная кольчуга из тесно сплетенных мелких колец и со стальными панцирными пластинами на груди и спине была почти неуязвима против такого оружия, как стрела, и могла послужить превосходной защитой, шлем – высокий, литой из светлой крепкой стали, с чешуйчатой бармицей, которую можно было под подбородком застегнуть для защиты, и с длинной наносной стрелкой, прикрывающей середину лица, но не мешавшей свободе обзора, – тоже был надежен. Копье же Скафти, длинное и тяжелое, позволило бы Усмару разделаться с соперником, даже не приближаясь к нему.

Однако Стрелок только согласно кивнул. Он был уверен и в своей умелой руке, и в своей правоте. Об одном лишь просил – чтобы бой совершился как можно скорее, ибо от наглой ухмылки Усмара у него все дрожало внутри и хотелось убить его, изничтожить, убрать из светлого мира эту гадину.

Скафти нехотя протянул тиуну свое копье и на благодарную улыбку сестры не ответил. Асольв же отправился в усадьбу за кольчугой. Когда он пришел, то узнал, что Света проснулась и нянчится с Взимком. Жена Аудуна, в накидке, головной шали и опушенной шапочке, собралась уходить, оставив дитя на ласковую Свету. Та, играя с младенцем, и впрямь будто посветлела лицом.

Руслана же, услышав о событиях в детинце, сама поспешила туда, чтобы узнать свежие новости. Правда, отец ее тут же велел ей укрыться в глубине терема.

– Стрелок ведь с повязкой на глазах будет, – пояснил своей любимице Путята. – А его невидящие стрелы полетят куда угодно. Так что не высовывайся даже.

И Руслане только и осталось, что утешать плачущую в покоях Асгерд. Но как тут утешишь, если сама Руслана была на стороне отстаивавшего честь жены Стрелка. Вот и бормотала, что все, мол, обойдется.

Между тем Усмар с помощью Асольва облачался в доспехи да прикидывал по руке копье, а Стема, оставшись в одной рубахе, натягивал тетиву из тугих жил на лук и проверял стрелы. Призванные по такому случаю из леса волхвы наскоро отрубили голову черному петуху и обрызгали кровью майдан, где должен был состояться божий суд. Потом они положили по краям площадки древесную щепу и подожгли, а когда огонь, прогорев, освятил пространство, посыпали этой золой гравий перед строениями. После этого важно удалились. Разошлись и зрители, понимая, что такой поединок должен проходить только перед лицом богов, иначе стрела невидящего лучника или копье в неумелых руках Усмара могут и их задеть. Воины детинца закрылись в дружинных избах, но не смогли отказать себе в удовольствии поглядеть на бой и приникли к щелям небольших окошек.

Во двор по ступеням крыльца медленно спустился Усмар в облачении воина. Оно было явно тяжеловато для него, но сейчас, находясь в тревоге и напряжении, он почти не замечал этого. Куда больше его интересовало, как Путята завязывает глаза Стрелку.

– Гляди, чтобы он ни зги не видал! – подал голос Усмар, когда посадник натянул на глаза Стрелка темную широкую повязку.

– Не боись, не подсмотрит. Зато боги все увидят, – ответил Путята, направляясь к крыльцу. Поднялся и, прежде чем грохнуть тяжелой, обитой железом дверью, крикнул: – Начинайте!

Стема вмиг весь превратился в слух. Он улавливал и непривычную тишину на широком майдане, и гул из-за ограды. Там все не могли угомониться возбужденные люди, но вскоре и они притихли, разбираемые любопытством, что же происходит во дворе. Наконец стало так тихо, что Стема слышат только стук собственного сердца, даже легкий трепет оперения стрел на ветру угадывал. Но оттуда, где в последний раз раздался голос Усмара, не долетало ни звука.

Усмар и впрямь стоял не шевелясь. Долго стоял, различил даже, как, устав от ожидания, за частоколом детинца вновь загомонили люди. Усмар прикинул расстояние до своего противника, взвесил на руке копье, но решил не рисковать. Вот подкрасться бы к нему незаметно, как тогда на берегу он смог подобраться к Скафти. Однако сейчас на это рассчитывать не приходилось. И хоть двор был посыпан темной золой, все одно каменистый гравий выдал бы его шаги.

Стема тоже испытывал раздражение от долгого ожидания. И вдруг резко пустил стрелу в темноту. Тут же на тетиве оказалась другая. Усмар даже присел с перепугу, но быстро выпрямился, осклабившись. А ведь этот олух стреляет совсем в другом направлении! Значит, не ведает, где он затаился, значит, можно попробовать подкрасться. Наверное, ему с самого начала следовало бы стать поближе, чтобы скорее достать наглого пришлого длинным копьем, но он так боялся Стрелка, что забился в самый дальний угол между дружинными избами. И все же что-то надо было делать. Эта мысль возникла у тиуна еще и потому, что его соперник не стоял на месте, а держал стрелу на тетиве, медленно поворачиваясь и направляя вперед смертоносное жало наконечника. Один раз Стрелок повернулся как раз в ту сторону, где стоял Усмар, замер, раздумывая или прислушиваясь, и у застывшего на месте тиуна перехватило Дыхание, сердце, казалось, больше не билось, а между ног стало горячо – от охватившего его страха он обмочился.

Однако Стрелок продолжал медленно поворачиваться. Усмар перевел дух, но все так же стоял без движения, открыв рот. Проклятый чужак как будто уловил его вздох, вновь повернулся, незряче прицелившись. Так длилось миг, другой. Потом Стрелок втянул носом воздух, как будто принюхиваясь. И ведь веяло как раз от Усмара. Тиун сам был охотником, знал, как на ловах угадываешь зверя по запаху. Оттого тиун сделал первое, что пришло в голову: протянув руку с копьем, он задел его острием за подпору ближайшего навеса в стороне от себя.

Раздался звук спущенной тетивы, а потом мгновенный свист сорвавшейся стрелы. Сзади ударило, Усмар даже дрожание оперенного древка как будто ощутил, но не оглянулся, ибо в этот же мог сделал скачок к своему врагу, быстрый и резкий, чтобы дотянуться до него. Но не успел и вновь замер, чуть склонившись и направив на Стрелка острие копья. «Ну почему я ранее не обучался метать оружие?» – подумал запоздало. А потом все мысли исчезли, ибо Стрелок выпустил не одну, а несколько стрел, и одна из них пролетела так близко, что щеку тиуна обдало ветром. О, пресветлые боги небожители!

Но к богам взывать сейчас Усмару не стоило. От страха он задрожал, стараясь откреститься и от Перуна, и от Белеса, и даже от Уда, бога сладострастных утех, которого ранее любил посильнее иных небожителей. Усмар испуганно взглянул на небо, радуясь, что по нему несутся облака и что день выдался облачный и ветреный. Говорят, стрелку из лука ветер всегда в помеху. Усмар позволил себе усмехнуться. Особенно когда заметил, что его противник уже не мечет стрелы, застыл. И хотя Усмару показалось, что Стрелок повернут в его сторону, тот вдруг стал медленно отводить острие стрелы, поворачиваясь на месте, пока не остановился к Усмару вполоборота. В первый миг Усмар настолько расслабился, что даже переменил позу. И предательский гравий хрустнул под ногой, заставив Стрелка повернуться.

Теперь они опять стояли лицом друг к другу. И опять это длилось долго. Мучительно долго. От неподвижности и напряжения у тиуна стали отекать ноги, зажатое в руках копье с каждым мигом становилось все тяжелее. А Стрелок то c ноги на ногу перемнется, то плечом слегка поведет. Небось, ему тоже несладко – все время держит лук натянутым. Это ведь силу надо иметь немалую. И где ростовскому тиуну было знать, что Стема каждодневно упражнялся в стрельбе, что сила в его плечах была как раз от того, что он не пропускал случая натренировать руки в такой вот стойке. Еще мальчишкой он простаивал по нескольку часов, держа в вытянутой руке тяжелую дубину, чтобы потом без устали справляться с луком.

Усмар прикинул в уме, что у его соперника когда-нибудь закончатся стрелы в туле. Это заставило его мысль заработать, он медленно стал стаскивать с руки рукавицу, швырнул ее в сторону. Стрелок тут же повернулся, но стрелять не стал. Теперь он стоял к Усмару спиной, и тот вдруг почувствовал, что у него иссякло терпение. Он видел прямо перед собой широкую спину своего врага, видел его ниспадающие из-под темной повязки светлые волосы, гладкие, лишь слегка вспушенные ветром. Стрелок был без своей куртки с бляхами. Вот бы попасть в незащищенный бок…

И тут в тишине раздался стук дерева – это ударил ставень в каком-то из окошек терема. Ветер ли им стукнул, или кто открыл от нетерпения, но Стрелок моментально повернулся в ту сторону, раздался скрип натягиваемого до предела лука. Стрелок сперва выстрелил, потом уже понял, что звук шел откуда-то сверху, и сделал быстрое движение рукой за плечо, чтобы выхватить из тула очередную стрелу. Несмотря на то что он действовал быстро, Усмару показалось, что настал миг его удачи: направленное в другую сторону внимание противника, его открытый бок и почти небольшое, в три-четыре прыжка расстояние, чтобы достать его длинным копьем.

Одно подвело Усмара – его непривычность к таким ситуациям, его разом нахлынувшее воодушевление. Ибо прежде чем сделать даже первый скачок, он не сдержал рванувшийся из горла крик. Заорал и бросился, на ходу вскинув в руке копье. И тут же был отброшен страшной силой, а пронзившая поднятую руку боль просто оглушила. Усмар покатился по двору, завывая всякий раз, когда переваливался через древко торчавшей под мышкой стрелы, пока оно не треснуло, хрустко обломившись. Но он все кричал и перекатывался, ибо стоило ему уклониться, превозмогая рвущую плоть боль, как в землю, там, где он только что находился, тут же вонзались пускаемые его невидящим противником стрелы. Одна даже чиркнула по пластинам груди, но сломалась. Доспех Асольва помог. Но надолго ли?

И тогда Усмар застыл, заставил себя замереть, несмотря на то, что от боли у него темнело в глазах. Копье он обронил и не заметил когда. Потом увидел, что оно лежит в шаге от его врага – значит, его уже не поднять. Все, он погиб. И жить ему осталось ровно столько, сколько он сможет молчать, стиснув зубы, удерживая вспухающий в груди ком дыхания. Но Стрелка даже это уже не останавливало. Усмар видел, как он наложил на тетиву очередную стрелу, как гнется лук в его сильных руках.

И тут в воздух взвился женский крик:

– Нет! Нет! Нет!

Стема не дрогнул, не отвел стрелу от противника, которого он не только слышал, но и чувствовал всем своим существом. Но понял, что во дворе еще кто-то есть, и, удерживая нацеленную стрелу, ждал.

Руслана ли не досмотрела за Асгерд, отвлеченная звуками со двора, где происходил поединок, или жена тиуна, понявшая, что ее мужа убивают, рванулась так, что ее никто не смог остановить, но только она выскочила во двор и помчалась что есть мочи, пока не упала, прикрыв собой Усмара. Асгерд навалилась на него спиной, выпятив проступивший сквозь складки широкого платья живот.

– Нет! Пощади! Не убивай его!

Стема резко сорвал повязку с глаз. Мгновение смотрел на заслоняющуюся от него поднятой рукой Асгерд, на барахтающегося за женой Усмара, который сжался в комок. Синие глаза Стемки гневно сверкнули. Он прицелился. Ему и сейчас ничего не стоило сразить противника. Но он медлил. Женщина так билась и раскидывала руки, защищая мужа, так старалась спрятать его за собой, что у Стемы и впрямь мелькнула мысль, что он может задеть ее. И он сдержал стрелу.

От терема уже бежали Скафти и Путята, подскочил и Асольв, стал оттаскивать сестру. Она же кричала и цеплялась за Усмара, несмотря на то, что задевала его рану, и он вопил, будто каженик.[95]

– Пощадите его! – рыдала Асгерд. С ее головы слетела повязка, волосы рассыпались, а лицо исказилось от криков и рыданий. – Он мой муж, он отец моего еще не рожденного ребенка. Оставьте ребенку отца! Молоком вскормивших вас женщин умоляю, о храбрые мужи!

Она ползала на коленях, заламывала руки, обращаясь то к Стеме, то к посаднику Путяте:

– Верой и правдой служил тебе мой муж, Путята. И мой отец не захочет, чтобы я овдовела до того, как успею народить свое дитя.

Путята хмуро отрывал цеплявшиеся за него руки женщины и молчал. Скафти попытался поднять ее, тряхнул грубо.

– За кого ты просишь, сестра! За лжеца и мерзавца? Нужен ли тебе такой муж?

Но Асгерд только целовала руки брата.

– Ты мой любимый брат, Скафти, мы ведь погодки с тобой, росли вместе. Неужели даже ты не внемлешь моим мольбам?

Скафти резко оглянулся, кусая губы. Его лицо так побелело, что обычно светлые зеленые глаза казались почти черными. Он с несчастным видом смотрел на Стрелка, который все еще удерживал стрелу на тетиве немного опущенного лука. Ждал. На миг взглянул на Асольва. Тот стоял, сжимая и разжимая кулаки, а вид у него был такой, что, казалось, варяг вот-вот сам расплачется.

И тогда Стема посмотрел на Путяту. Посадник хмурил черные брови.

– Тебе решать, – ответил на вопрошающий взгляд Стрелка. – Его судьба сегодня в твоих руках. В них гнев или прощение богов.

Как бы хотелось Стеме раз и навсегда избавить подлунный мир от такой мрази, как Усмар! Но Асгерд рыдала, и братьям было не под силу успокоить ее. И все они были из рода Аудуна Любителя Коней, рода, в который приняли их со Светкой, обласкали, взяли под свое покровительство.

Стема опустил лук.

– Пусть перед всем народом покается и признает, что опоил Свету. Тогда моя месть его не коснется.

Путята кивнул с явным облегчением, велев высыпавшим во двор дружинникам отворять ворота детинца.

У Усмара не было выхода. Он стонал от боли и все не мог опустить поднятую руку, из-под которой, там где тело не было защищено кольчугой, торчало острие стрелы. Словно сквозь туман видел он суровые лица собравшихся, видел глядевшего исподлобья посадника, видел выражение гадливости на лицах братьев своей жены. Видел близко и саму Асгерд, ее подурневшее, опухшее от плача лицо, когда она, поддерживая мужа, все твердила:

– Покайся перед людьми! Признайся во всем. Тогда он оставит тебя мне.

Усмар сейчас боялся даже взглянуть в сторону Стрелка. Все чудилось, что тот вновь вскинет свой лук и боль от стрел будет не только под мышкой, но и в счесанных коленях, разбитых костяшках пальцев, в паху, где было горячо и мерзко. И он сказал:

– Боги рассудили, потому у меня нет сил отрицать, что в купальскую ночь я опоил жену Стрелка любовным зельем, изготовленным шаманкой Согдой. И Света была не в разумении и не в своей воле, когда я взял ее. Клянусь в том… И… отпустите меня с миром.

– Ну, с миром не получится, – громко произнес посадник Путята. – Ты, Усмар, не останешься в Ростове после того, как накликал на себя такую осраму. Для меня было бы недостойно да и противно считать тебя своим человеком. Поэтому отныне только род твоей жены будет решать, куда ты денешься, и как в дальнейшем сложится твоя жизнь. Но ты попроси жену, Асгерд не откажется замолвить за тебя словечко родне.

Посадник с неодобрением покосился на растрепанную беременную женщину. Гадливо сплюнул.


ГЛАВА 6 | Светорада Медовая | ГЛАВА 8