home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

Снова в море

Наш путь лежит в Северную Африку, в Касабланку. В наказание за проявленное вчера трусливое малодушие я даю обет воздержания, решительным образом отказываясь от завтрака, дабы целиком сосредоточиться на зализывании душевных ран.

Восход солнца застал меня за привычной церемонией – погруженный в себя, я с задумчивым видом смолил первую утреннюю сигарету, облагораживая ее чашкой обжигающего кофе. Ничто так не благоприятствует правильному началу дня, как душистая утренняя сигарета к чашке горячего кофе. Тот же кофе и та же сигарета, употребленные после завтрака, не способствуют полноценному раскрытию заложенных в этих дарах природы опьяняющих ароматов, а также эффективному прояснению сознания и трезвой самооценке. «Каково, однако, сочетание: опьяняющий аромат и трезвая самооценка!» – отметил я про себя, отхлебывая глоточек кофе. Именно для того, чтобы пауза между пробуждением и первыми приступами мук совести, вызванными воспоминаниями обо всем содеянном мною накануне, не превышала длительности кипячения стакана воды, я беру с собой в путешествия электрокипятильник. Он стал для меня таким же непременным атрибутом ручной клади, как паспорт, электробритва или таблетки валидола. Некоторые кофеманы с уравновешенной нервной системой считают допустимым закинуть в туристическую сумку вместо кипятильника, например, лишнюю бутылку водки. Ну что ж, и такой церемониал встречи нового дня имеет право на существование. Я их за это не осуждаю. Однако подобный способ утренней релаксации лишает человека возможности оглянуться на прожитый день и вдумчиво оценить перспективы текущего. Такой способ не позволяет сделать хотя бы ничтожную передышку, так необходимую для внесения корректив на стадии перехода от вчерашнего вечера к сегодняшнему дню, что превращает смену календарной последовательности в сплошную и неразличимую цепь событий, когда затруднительно утверждать с полной ответственностью, – происходило ли данное событие вчера или оно случится только сегодня. В этом смысле кофе в сочетании с тонким ароматом утренней сигареты, пусть это будет даже «Прима» без фильтра, служит своеобразной вехой, позволяющей отделить минувшие события от грядущих. Утренняя сигарета к чашке кофе – это своего рода перекидной календарь, который, в отличие от отрывного, хранит в себе память о прожитом дне. И чтобы эту оценку сделать своевременно, без проволочек, еще до завтрака, чтобы с первых минут своего пробуждения человек мог ужаснуться от воспоминаний обо всем содеянном им вчера, – и нужен кипятильник.

Чу! Я слышу голоса некурящих и не употребляющих кофе людей, а также тех, кто и курит, и пьет кофе, но при этом не бравирует, как некоторые, своим электрокипятильником, – мол, тоже мне, невидаль какая! – а, не дожидаясь завтрака, спокойно встает с постели, принимает утренний душ, одевается и без всякой спешки направляется в бар, чтобы там совершить ритуал осознания своих вчерашних озорничаний.

Первые мне кричат:

– Ну так что же с того, что мы не курим и не пьем кофе? По какому праву ты нам отказываешь в осознании всего ужаса от содеянного нами вчера? Нет у тебя такого права! И вообще, никакой это не ритуал священнодействия, а просто наркотическая зависимость, к тому же двойная.

Что тут можно возразить? Тем более что на стороне этих граждан известное изречение древних: «В здоровом теле – здоровый дух».

– Нет, дорогие мои сограждане! У меня и в мыслях не было отказывать вам в священном праве заглянуть в себя и что-то там осознать. И отношусь я к вам с глубочайшим почтением. Другое дело, что по дороге к этому осознанию вы не испытываете того мучительного борения, какое вынужден вести с собой пьющий кофе и курящий папиросы, сигареты или трубку человек, и потому здоровый дух вам достается гораздо проще – почти что даром по сравнению с теми, кто идет к нему через искушение табачной нирваной и кофейный соблазн искусственного стимулирования сознания. Поэтому-то наш путь к здоровому духу более извилист и тернист и вымощен нашими нездоровыми телами.

Крикуны же, успевшие еще до употребления кофе с сигаретой взбодриться утренним душем, одеться и неспешно направиться в бар, меня и вовсе не занимают. Если человек, приведя себя полностью в порядок, настолько владеет собой, что в состоянии оттянуть момент наступления первых душевных конвульсий вплоть до открытия бара и лишь затем, заказав себе предварительно кофе и закурив сигарету, содрогнуться от всего набедокуренного им вчера, тогда я вообще не понимаю – зачем такому субъекту еще и кофе с сигаретой?! Разве только для того, чтобы еще больше взбодриться после душа. В этом сквозит типично западный подход к оздоровлению тела и травмированию души. Ведь вы же понимаете, что мы говорим с вами об утреннем ритуале как о некоем священном обряде установления согласия между мятущейся душой и охолаживающим ее рассудком, в котором нам надлежит исполнить роль третейского судьи, призванного образумить душу и воодушевить разум.

Некоторые почитатели подобного обряда с особо волевым характером позволяют себе путешествовать без электрокипятильника, выкуривая утреннюю сигарету всухомятку. С моей точки зрения, в этом есть что-то эпатирующее, даже изуверски-фанатичное, идущее от схоластического начетничества: такой аскетический курильщик хуже Рахметова и не лучше монаха-догматика, который охаживает по утрам себя плетью, налагает на себя епитимью и, так и не удовлетворившись указанными мерами, в конечном счете идет и принимает схиму. В моем понимании, такой подход больше отвечает акту самоистязания плоти, чем подлинному стремлению человека разобраться в себе и внести соответствующие коррективы в свое поведение.

Существует и обратная, весьма распространенная категория лиц, которая отдает предпочтение кофе в ущерб курению. В таком действии тоже присутствует элемент самобичевания, правда, уже эстетического порядка, поскольку истинный аромат кофе только тогда может быть по достоинству оценен учудившим вчера шалопаем, когда этому аромату сопутствует густая завеса табачного дыма, точно так же, как пиво особенно ярко раскрывается на фоне в меру соленой воблы, водка настоятельно просит после себя подцепленного на вилочке маринованного грибочка, а завтрак невозможно себе представить без запаха свежевыпеченного хлеба и вкуса «Рамы».

Кстати, о завтраках. Кто-то из древних греков или римлян сказал: «Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу». Так бахвалиться своим аппетитом в утренние часы мог только дрянной, безнравственный человек с безупречным пищеварительным трактом. Ведь что получается – как правило, именно вечером совершаются нами самые неблаговидные поступки. Причин тому много: и меньше свидетелей к вечеру, и развязанные после дневной кутерьмы руки, и благоприятная комбинация сумерек нашей души с вечерней теменью... Но мы же не какие-нибудь там отморозки! Мы же наделены разумом и некоторыми представлениями о благородных порывах. Поэтому, совершив недостойное деяние вечером, к утру мы уже сильно в нем раскаиваемся и жутко переживаем. И вот, когда наши переживания достигают наивысшего накала, когда свет не мил и хочется утопить остатки недремлющей совести в винном угаре или, наоборот, собравшись духом, немедленно принести извинения, как-то поправить положение, восстановить свое пошатнувшееся реноме, пусть даже с некоторыми издержками, – нам ни к селу ни к городу предлагают плотно позавтракать! Или вообразите себе такую картину: вы мечете карту, вам страшно не везет – уже проиграны все деньги, семейные сбережения, фамильная усадьба; тем не менее вы идете ва-банк, ставя на кон доверенные чужими людьми ценные бумаги, и, конечно, проигрываете и их, и всё, что вам остается, так это молить Бога, чтобы утро никогда не наступило. Но над законами природы вы не властны. И вот уже рассвет нежно прикасается к окну, догорает на столе огарок свечи. Утро застает вас за сочинением предсмертной записки. Но прежде чем вы отважитесь переступить последнюю черту, заботливый древлянин, гадина такая, не упустит случая напомнить вам с садистской предупредительностью, что, дескать, приспело время, самый раз, перед дальней дорожкой поплотнее перекусить. «Ну, – скажете вы, – это особая ситуация, редко встречающаяся в наши дни. Теперь-то и проигрывать нечего!» Хорошо. Вот вам другой пример. Получаете вы, предположим, весточку, что приезжает к вам завтра – в двухкомнатную малогабаритную квартиру с сидячей ванной, женой, ребенком и собакой – теща. И счастье от встречи с тещей – этот пришедший и на вашу улицу праздник – вас настолько переполняет, что, не имея более мочи сдерживать его в себе, вы спешите поделиться им с первым же прохожим, который, разумеется, как воспитанный человек, не откажется разделить его с вами хотя бы потому, что сам давно уже не испытывал подобного блаженства, и, коль удача от него до сих пор отворачивалась, будет рад ощутить наслаждение, глядя на вас со стороны. Понятное дело, что на таком взлете распирающих чувств к горячо любимой теще вы к концу вечера напиваетесь до положения риз и утром молите судьбу, чтобы она сжалилась над вами и обернулась хоть пивом, хоть рассолом, – на ее выбор. Она же в облике диетолога указует вам перстом своим, чтобы вы перестали канючить и срочно садились к столу, ни в коем случае не вздумав при этом еще и с кем-нибудь делиться утренней трапезой. Иными словами, советы и рекомендации, пришедшие к нам с Запада, столь же мало применимы к нашей беспорядочной общественной жизни в сидячей ванне, как девиз – «Клиент всегда прав!»

Но что это?! Опять я слышу голоса недоверчивых граждан, бросающих в лицо мне комья сомнений и недопонимания.

– При чем здесь теща? – дружно встают они на защиту бедной женщины. – Что тебе сделала мама жены, если ты низводишь такую серьезную нравственную проблему, как утренние угрызения совести, к пошлому и банальному третированию пожилой родственницы, попрекая ее незваным визитом?

– Когда каждый метр вашей малогабаритной квартиры напоминает вам о том, что вы уже 20 лет являетесь очередником района на получение большей жилплощади, – тогда эта проблема становится уже не пошлой и банальной, а нравственной.

– Ну, хорошо. Пусть эта проблема нравственная. А что ты сделал в таком случае, чтобы она вновь стала пошлой и банальной? Что ты предпринял для того, чтобы обеспечить свою семью материальным достатком?

– Вам и в самом деле интересно это знать?

– Ну конечно. А иначе – стали бы мы тебя отрывать от столь мудреного утреннего ритуала, который позволяет вкусить пьянящий аромат и произвести трезвую самооценку!

– Ну ладно. Я расскажу вам, как я достигал материального благополучия в новом для меня мире рыночных отношений.

Полтора года я работал таксистом на собственной машине. Потом целый год возил одну крутую риэлторшу. По мере ее успехов я помаленьку осваивал эту непростую профессию. Пройдя трехмесячную подготовку в солидной риэлторской фирме, я был торжественно посвящен в ранг агента по недвижимости и пущен, как невесомая спичка по весенней талой воде, в свободное плавание. Первая же беседа с моим потенциальным клиентом обернулась страшным разочарованием в людских добродетелях на этом новом для меня поприще. Но вначале я расклеил объявления на Щербаковской улице. «Такое-то агентство поможет Вам купить, продать, обменять одно-, двух-, трехкомнатную квартиру...» На большее число комнат у меня просто не хватило фантазии. На следующий день мне позвонили.

– Это агентство недвижимости? – скрипучим голосом спросил, похоже, пожилой мужчина.

– Да.

– Видите ли, молодой человек, у меня четырехкомнатная квартира. Это входит в круг ваших возможностей? – неторопливо продолжил голос на другом конце провода.

– Вне всякого сомнения, – отвечал я бодро и без запинки. – Какая у вас квартира, и что бы вы хотели получить взамен?

– Видите ли, молодой человек, квартира моя на Щербаковской улице, в 12-этажном кирпичном доме, на 6 этаже.

Пауза.

– Так, – выражая неподдельную заинтересованность, заполнял я паузу.

– Видите ли, молодой человек, общая площадь квартиры – 98 квадратных метров. Комнаты изолированные – 20, 18, 16 и 14 метров. Кухня – 12 метров.

Пауза.

– Так-так, очень интересно, – почти искренне говорил я.

– Паркет, санузел раздельный, потолок 3 метра, балкон. Пауза. Пока всё складывалось подозрительно образцово.

– А на какую сторону выходит балкон? – спросил я, надеясь хоть как-то поколебать этот выстроенный прямо на моих глазах сказочный терем из сплошных удобств и выставочных санитарных норм.

– Видите ли, молодой человек, балкон выходит во двор. Туда же выходят окна трех комнат, – беззастенчиво живописал щербаковскую идиллию мой собеседник.

Пауза. Видимо, желая произвести на меня самое выгодное впечатление, он тихо добавил:

– Домофон, 7 минут пешком до метро.

Пауза. Скупость, с какой он дозировал сообщаемую информацию, скорее всего была чертой его натуры, нежели избранной тактикой ведения деловой беседы. Дав мне сполна насладиться чуть ли не в реальном масштабе времени прелестями 7-минутной прогулки до метро, мужчина негромко произнес:

– Двойная дверь.

– Двойная дверь! Вот так да! – воскликнул я, всё более распаляя себя в театральном экстазе.

Сделав очередную паузу, он, подобно карточному шулеру, что незаметно вытаскивает из рукава карту нужной масти, веско швырнул на стол еще один козырь:

– Железный тамбур.

– Неужели и железный тамбур!! – закричал я в восхищении не в силах сдержать бьющую ключом радость за обладателя таких несметных богатств.

Клиент, должно быть, посчитав, что выражение моего восторга таит в себе еще скрытый резерв, прошептал едва слышно:

– Две большие антресоли и темная кладовка.

– О!!! – только и сумел вымолвить я, почти лишаясь чувств.

Едва ощутив способность к продолжению разговора, я обессиленно изрек:

– По-человечески я вам просто завидую. С такими квартирами расстаются не от хорошей жизни.

– Совершенно верно. Вы правильно сформулировали положение вещей. Видите ли, молодой человек, мне бы хотелось разменять нашу квартиру на двухкомнатную, от 60 метров, с равноценными удобствами, в этом же районе, рядом с метро. Для нас с женой.

Тут я почувствовал себя состоявшимся риэлтором и представил, как завтра, раздувая щеки, войду со значительным видом в агентство, вальяжно усядусь в кресло напротив своей юной, но хваткой наставницы, обменяюсь с ней впечатлениями по поводу итогов вчерашних торгов на Межбанковской валютной бирже и как бы вскользь поведаю о заманчивом варианте на Щербаковке, и соберется вокруг нас неудачливый штат агентов, и буду я купаться в лучах славы и слушать в свой адрес хвалебные речи... Однако оживший вдруг собеседник бесцеремонно нарушил поток моих благостных мечтаний.

– Видите ли, молодой человек, еще бы я хотел однокомнатную квартиру для невестки с внучкой. Здесь ограничений я вам не устанавливаю. Можно хоть в Капотне.

После таких слов клиент стал нравиться мне гораздо меньше. Мало того что он уже существенно снизил ожидаемые мной комиссионные, нарушил торжественную помпезность моего завтрашнего вступления в рабочие помещения агентства, так ко всему прочему этот старый душегуб вознамерился улучшить себе жилищные условия за счет невестки и собственной внучки, сослав их куда подальше.

– А почему именно Капотня? Вам же будет страшно неудобно туда добираться, чтобы навещать их! – участливо поинтересовался я.

– Нет-нет, я знаю, что говорю, – жизнелюбиво продолжал поборник счастливого детства, озаренного ярким факелом, что зависал над трубой нефтеперерабатывающего завода. – Видите ли, молодой человек, впереди грядет неминуемая старость и очевидная нехватка материальных средств. Поэтому мне нужна еще одна однокомнатная квартира. Желательно в районе Перово, от 30 метров, кроме первого и последнего этажей, а также 5-этажек. Не требующая ремонта. Квартира – лично для меня. Скажите, я не продешевлю, если сдам ее за 350 долларов?...

Даже при самом беглом раскладе выходило так, что большую часть перовской однокомнатной квартиры он собирался оплатить уже за наш счет. Я мягко попытался указать ему на обнаруженную нестыковку в стоимости и метраже всех его квартир.

– Смотрите, – говориля ему. – У вас 98 метров на Щербаковке. Допустим, по 1000 долларов за метр. Вы хотите 60 метров там же с теми же удобствами и две однокомнатные квартиры, пусть хотя бы по 33 метра. Итого почти 30 метров лишку и значительный недостаток по деньгам. Вы готовы к доплате?

С деньгами у него была явно напряженка, зато человеколюбия, особенно к невестке и родной внучке, ему было не занимать.

– Видите ли, молодой человек, свежий воздух и близость к природе весьма благотворно сказываются на растущем детском организме. Может быть, для невестки с внучкой есть смысл что-нибудь подыскать в ближнем Подмосковье или, на крайний случай, в прилегающих областях?

– А откуда родом ваша невестка? – просто так спросил я.

– Из Ленинградской области.

– А не подойдет ли ей в таком случае пятистенок в деревне под Весьегонском в 400 километрах от Москвы с русской печью и участком под посадку картошки? – в шутку обратился я к нему с вопросом, навеянным его холодным, скрипучим голосом и вдруг охватившей меня тоской по широким, чистым просторам и теплым добросердечным отношениям.

– О! Это как раз то, что нужно...

Этот первый неудачный опыт общения с клиентом насторожил меня, но едва ли внес перелом в сознание. Я по-прежнему относился к своим клиентам без предубеждения, полагая, что мне просто не повезло, что это был особый, клинический случай, и потому с еще большим энтузиазмом погружался в глубины манящего меня мира высоких доходов. Однако чем глубже я в него погружался, тем сильнее убеждался в неоспоримости его клинической картины. Люди, представленные на рынке недвижимости, по большей части были не столько клиентами, сколько пациентами. Добро бы еще каких-нибудь благородных отделений, ну, там, кардиологии или нейрохирургии, – так нет! Это были пациенты, которые преимущественно нуждались в срочной медицинской помощи по профилю закрытых психоневрологических диспансеров. Многолетняя жизнь в коммуналках и тесных квартирах, наряду с бесцветной жизнью в России вообще, – оставила в людях неизгладимый отпечаток сомнений в себе и недоверия к окружающим, породила в них остервенение и подозрительность, выработала чрезмерную бережливость и завистливость. К телефонному разговору с ними я готовил себя заранее, настраиваясь на нужную волну, стараясь отвлечь себя от чувств, которые они, наверняка, питали ко мне, навязывающему им свое содействие во имя собственного блага. Такие предварительные беседы еще не содержали в себе сути дела, если можно так сказать – маклерства как такового; это был скорее разговор о жизни вообще, чем о конкретике той или иной схемы обмена и ее юридическом сопровождении. Но без такого разговора, в котором в странах с развитым профессиональным рынком труда участвует личный психоаналитик, а у нас – риэлтор, не было бы и клиента.

Тогда я решил поставить дело на поток. Зная непревзойденные способности моей супруги к общению, я подключил Мирыча к первому этапу завоевания клиента – беседе на вольную тему.

Эффект превзошел все ожидания. Скоро я знал о своих потенциальных клиентах буквально всё. Редкий человек оставался равнодушным к ее участливой, обходительной манере ведения беседы и глубокому, искреннему сопереживанию. Я знал генеалогию каждого клиента начиная со времен колонизации Суздальско-Владимирской Руси и заканчивая новейшей историей, вплоть до эмигрировавших за границу близких и дальних родственников, я знал их явные и тайные пороки, включая постыдную страсть разбавлять водку портвейном «Агдам», я знал истории их болезней – от перенесенной в детстве скарлатины до результатов последнего анализа мочи, я знал их страхи и сомнения, их увлечения и симпатии, их сновидения и мечты, их склад ума и образ жизни. Не знал же я сущий пустяк – готов ли клиент к обмену. Мирыч работала на износ. Через короткое время у меня уже образовалась солидная картотека, в которой были собраны сведения о клиентах с учетом их характеров, сексуальной ориентации, политических пристрастий, жанровых предпочтений в кино, музыке, литературе, живописи... Достаточно было бегло взглянуть на такую карточку, чтобы перед глазами опытного риэлтора предстала вся необузданность нрава его будущего клиента, его сильные и слабые стороны: обостренное чувство справедливости, тяга к прекрасному, прямота суждений, четкость формулировок в отношении привилегий для депутатов Госдумы... Единственным неохваченным местом оставался всё тот же сакраментальный вопрос – готов ли клиент работать со мной в плане обмена? Тогда я с недоумением смотрел на Мирыча, всем своим видом показывая на серьезные упущения в ее работе. Затем брал первую попавшуюся карточку. Почему-то ей всегда оказывалась история болезни Кузьмичева С. Е., проживавшего с женой и двумя детьми на Ленинском проспекте; может, потому что я сам когда-то жил на том же проспекте. В ней говорилось: Кузьмичев Степан Елизарович – родом из Кугульмы, образование среднее, беспартийный, третья группа крови, резус фактор – положительный, реакция на итоги приватизации – отрицательная, – занимает две комнаты в трехкомнатной коммунальной квартире, склонность – бузотер, через графы «Хобби» и «Пристрастия» проходила единая запись – самозабвенно увлекается выпивкой, в графе «Отношение к обмену» – жирный вопросительный знак, в разделе «Примечания» была приписка – люто ненавидит соседку. Если для неквалифицированного психоаналитика, каковым выступала Мирыч, пациент К. был виден как на ладони, то для меня – профессионального риэлтора, клиент Степан Елизарович Кузьмичев оставался загадочным сфинксом, тайной за семью печатями. Поэтому после ненавистного взгляда на телефон я всё же брал трубку, набирал номер Кузьмичева и, представляясь шефом, поручившим своей личной секретарше загодя побеседовать с ним, задавал вопрос ему прямо в лоб: «Ну что, Степан Елизарович, будем меняться или как?» Поставленный ребром вопрос требовал такого же прямого и четкого ответа. И я его незамедлительно получал: «А то!» Правда, объективности ради, надо заметить, что столь определенная категоричность ответа моего клиента выражала его безапелляционное несогласие мириться с жилищными невзгодами только тогда, когда Степан Елизарович пребывал в нетрезвом состоянии. Но что давал мне этот ласкающий слух ответ? Ведь не мог же я, учитывая его состояние, показывать ему новую квартиру, уж не говоря о том, чтобы везти его к нотариусу для оформления сделки! Поэтому я вынужден был звонить ему на следующий день. Но и на следующий день он был нетрезв. Когда же мне по счастливой случайности удавалось застать его в трезвом состоянии, ответ его звучал уже менее убедительно: «А соседка что получит?» Сказать ему, что соседка получит хорошую однокомнатную квартиру, – значило загубить всё дело. Тогда я говорил, что получит она жалкую «хрущобу» на первом этаже вблизи МКАД рядом с железнодорожной платформой. Такой ответ вселял в него радужные надежды и заряжал верой в высшую справедливость. Той же справедливостью заклинал я его повременить с празднованием этой приятной новости и сохранить трезвость хотя бы до завтра, чтобы на ясную голову он мог оценить все удобства своей будущей квартиры. Однако известие о том, что соседке светит первый этаж в пятиэтажке без мусоропровода в районе Бирюлево-Товарная, наполняло его таким всплеском положительных эмоций, что не в силах справиться с ними без вспомогательных средств он уходил в запой уже до конца месяца.

Между тем, моя картотека неуклонно пополнялась. Однако этот рост списка желающих изменить свои жилищные условия носил обманчивый характер. Количество перепективных вариантов с точки зрения риэлторской практики не шло ни в какое сравнение с числом лиц, нуждавшихся в бесплатных психотерапевтических консультациях. Создавалось впечатление, что свои жилищные проблемы клиенты тем или иным образом способны решить и без меня, а вот без добросердечия и понимания со стороны моей секретарши – шагу не могли ступить. Мирыча ангажировали нарасхват. Мне же – вдумчивому риэлтору с высшим образованием и дипломом кандидата... – вот, черт, забыл! каких же наук? сейчас вспомню, ах да – химических! – прекрасно разбирающемуся в Гражданском и Жилищном кодексах, – доставались ничтожные крохи с огромного барского стола, за которым восседали не прошедшие даже трехмесячной подготовки сомни – тельные психоаналитики, экстрасенсы, целители, ясновидцы и прочие магистры оккультных наук – знатоки магических слов. Клиент, оказывается, нуждался не в специалистах по сделкам с недвижимостью, а в чудотворцах, создающих из халабуды гостиничного типа шикарные хоромы, в архитекторах беспроигрышных финансовых пирамид, в советчиках по бракоразводным процессам и разделу имущества, в священниках, отпускающих грехи, врачевателях, способных снять порчу и дать бесценную установку на выживание, в своих Дэвидах Копперфилдах, пусть хоть называющих себя риэлторами, – это им простится, – но обязательно с коронным цирковым номером, в котором жизнь будет вечной и счастливой, а праздник всегда продолжаться.

Спустя примерно полгода я как-то позвонил Степану Елизаровичу. К моему большому удивлению он оказался совершенно трезвым. Поговорив немного о разных пустяках, я всё же спросил его: «Ну а что с обменом?» – «Понимаешь, – отвечал он, – не могу я ей доставить такого удовольствия, чтобы вот так – взять и разъехаться. Это было бы слишком просто и несправедливо по отношению к памяти моих родителей, которых эта старая грымза сжила со свету. Хочу дождаться того радостного дня, покуда она сама не отдаст концы на моих глазах».

О, этот жестокий мир диких человеческих отношений в сфере сделок с недвижимостью, закаливающий волю и растлевающий душу! Таким слабохарактерным риэлторам, как я, – не место в нем! Гнать нас надо поганой метлой, чтобы не дискредитировали столь нужную сегодня людям профессию психотерапевта, практикующего на рынке вторичного жилья...

В этот момент из судового громкоговорителя зазвучал бархатный голос:

– Доброе утро, господа. Наш теплоход следует курсом на Касабланку – неофициальную столицу Королевства Марокко. Температура воды за бортом – плюс 18 градусов, температура воздуха – плюс 23. Через 10 минут ждем вас к завтраку. Приятного вам аппетита.

«Ну уж нет, – подумал я. – Страдать во искупление неверия и малодушия – так страдать! И никаких завтраков!»

Разбудив Мирыча, как дитя спавшую у открытого окна, за которым вместо пробуждающего лязга автомобилей с Волгоградского проспекта, лая дворовых собак и воплей кузьминских бедолаг – «Марусь! А Марусь! Богом прошу – вынеси стакан!» – слышались лишь убаюкивающие всплески океанских волн и утренний приветственный гомон птиц, я тоже пожелал ей приятного аппетита и направился в бассейн.

В нем плескалось несколько человек. Среди них я узнал Николь. Она приветливо помахала мне рукой. «Как легко, однако, не разобравшись толком в человеке, сделать о нем неверное умозаключение, – подумал я. – Бедняжка, можно сказать, едва оправилась от душевных травм, вызванных неудачным вторым замужеством и утратой единственной опоры – надежного избранника в третьем браке, кое-как встала на ноги, трудоустроилась, начала на старости лет впервые самостоятельно зарабатывать себе на жизнь, откладывая по копейке с каждой получки, чтобы отправиться в долгожданный круиз, – а ты на нее бочку катишь! Обзываешь нехорошими словами. Экзистенциалистом. Вот, смотри: вместо того чтобы бежать сейчас сломя голову на завтрак и с самодовольной влюбленностью потчевать себя блинчиками с творогом, яйцами четырех– или шестиминутной варки, круассанами с фруктовым джемом, овсяной кашей, омлетом с овощами, медовыми хлопьями с молоком, макаронами по-флотски, глазуньей с ветчиной, жареными сосисками, чаем с лимоном и сдобной булочкой с маслом, кофе с яблочными оладушками, – она аскетически отказывает себе в этом удовольствии, в этой тризне в память о содеянном вчера вечером прегрешении. Вместо всего этого утреннего пиршества она смывает с себя только ей известный позор вчерашнего легкомыслия, как ты сам недавно это делал в струях прозрачных лагун. О, сестра моя! Ну, довольно, хватит, вылезай уже. Твое раскаяние безмерно. Твой обет послушания исполнен. Ведь так можно и простудиться. Дай другим ополоснуть незаживающие душевные раны и почувствовать на челе своем мягкое прикосновение всепрощающей десницы».

Наконец, вдоволь накупавшись, Николь явила миру пышную стать своего дородного тела цвета белесого мрамора. Она вышла из бассейна, как Афродита из пены морской. Но я смотрел на нее, как на сестру свою, готовую к принятию монашеского пострига, не смея опустить взгляд ниже маленькой родинки на ее подбородке. Уверенный в общности движимых нами устремлений, я воскликнул тоном заговорщика:

– Утренний пост во искупление грехов наших вчерашних!

– Скорее сегодняшних, – глубоко вздохнув, уныло откликнулась она. – В полдник предстоит пережить бенефис шеф-повара под скромным названием «Русский чай». По слухам, идущим с камбуза, кок намерен выставить к чаю не менее ста видов сладкой выпечки. По такому случаю приходится отказывать себе и в завтраке, и в обеде...

«Ах, так! Тогда никакая ты не послушница и не сестра мне, – я вызывающе перевел взгляд от подбородка книзу. – Ну что тут можно сказать! За исключением некоторых деталей замечаний практически не было. В абсолютной категории по десятибалльной шкале – твердая шестерка, в своей – средневозрастной категории – восемь баллов».

Николь в смущении потянулась к лежавшему на бортике бассейна полотенцу. Прикрыв плечи и грудь, она сказала с напускной строгостью:

– Плачет по мне Институт питания.

«Ах ты, жеманница! Ну ладно, так и быть, за самоиронию, пожалуй, можно добавить еще полбалла, – решил я. – Итого, 8,5 балла. Всё. Больше никак не могу. И так почти по максимуму».

Однако Николь не унималась, видимо, посчитав, что я занижаю.

– Одна моя приятельница за две недели пребывания в этом институте умудрилась сбросить 15 кг.

Я смотрел на Николь жестким, немигающим взглядом неподкупного члена жюри, в котором всякий человек, мало-мальски знакомый с азами физиономистики, без труда бы прочел: «Даже и не думай! Хоть вообще на завтраки не ходи. 8,5 балла – это прекрасная оценка. Оставшиеся 1,5 балла я с радостью подарю тебе, как только ты выйдешь из Института питания». Она же смотрела на меня просительным взглядом заигравшейся в куклы девочки, подталкивая к совершению сделки с совестью. Тот же физиономист прочел бы в ее глазах: «Ну что тебе стоит? Ну дай хотя бы еще полбалла. Ведь это такая ерунда для тебя, а мне – заигравшейся в куклы девочке – будет приятно». – «Черт с тобой! На тебе твои полбалла, но больше – ни-ни».

Тут Николь заговорила о гербалайфе, о его чудодейственной способности, проверенной на сей раз другой ее приятельницей.

А я вспомнил, как еще до начала риэлторской карьеры, листая как-то газету «Ищу работу», наткнулся на объявление, в котором говорилось о том, что иностранной компании с региональными отделениями в России на высокооплачиваемую работу требуются сотрудники не старше 50-и лет, с высшим гуманитарно-техническим образованием, без вредных привычек. Сочтя последнее требование работодателя капризной прихотью, я откликнулся на это предложение и пришел в какой-то дом культуры, где со мной провели тщательное собеседование на предмет установления моих управленческих способностей, коммуникабельности и фанатичной преданности делу. По всем означенным позициям я честно признался в своей полной профнепригодности, после чего мне сообщили, что я с блеском выдержал первое испытание, и в случае уплаты 70 долларов безо всякой волокиты могу быть допущен ко второму туру, в ходе которого и состоится презентация продукта компании. Вняв моим просьбам о предоставлении кредита, они велели мне заполнить анкету, мало чем уступающую своим пристальным интересом ко мне «Анкете для определения статуса иммигранта для жителя СССР», которую таковому жителю надлежало представить в Государственный департамент США.

В строгом костюме в назначенный час я явился по указанному адресу. Это был кинотеатр примерно на 1,5 тысячи мест. В фойе звучала интимная зарубежная музыка. Вовсю работали буфеты. Люди, как давние знакомые, тепло приветствовали друг друга. С третьим звонком я поспешил в зал. Он был набит до отказа. Не было ни одного свободного кресла. Народ толпился в проходах, рассаживаясь прямо на ступеньки между рядами. Я занял означенное в пригласительном билете место. Под рукоплескания зала на авансцену поднялось человек пятнадцать. Зал устроил им неистовую овацию с вставанием. Отовсюду слышались здравицы в честь собравшихся под экраном гостей. Гости в свою очередь самозабвенно аплодировали залу. Если бы в тот момент раздались вдруг аккорды «Интернационала», у меня бы уж точно не осталось никаких сомнений в том, что каким-то непостижимым образом я перенесся в брежневские времена и, будучи беспартийным, вживую присутствую на очередном съезде КПСС. Всеобщее ликование, выражавшее полное единение президиума с активом, длилось минут десять, в течение которых, сопровождаясь лейтмотивами безудержного счастья и самолюбования, разворачивалась музыкальная тема под названием «спасибо партии родной». Всплеск эмоций то нарастал, поднимаясь до уровня форте, то ниспадал к сдержанному звучанию меццо пиано, то вновь через крещендо возносился до самого потолка, достигая мощности фортиссимо. Просто симфония какая-то! Казалось, где-то рядом находится дирижер, который руководит всей этой вакханалией чувств, этим шабашем безумствующей толпы. Но вот, наконец, дама на сцене подняла руку, и громогласное признание во взаимной любви постепенно смолкло. После такой бурной увертюры началось сценическое действие, состоявшее из двух актов в нескольких картинах. Картина первая: отчет о проделанной работе в масштабе Международной компании, ее российского филиала и московского отделения. Мораль: успехи – фантастические! Занавес. Аплодисменты. Картина вторая, в которой с помощью графиков, таблиц, диаграмм, исполненных на цветных слайдах, убедительно доказывается неоспоримая оздоровительная ценность гербалайфа как одного из важнейших инструментов сетевого маркетинга при построении полноценной финансовой пирамиды. Занавес. Продолжительные рукоплескания. Картина третья, поставленная в жанре мексиканского телесериала, в которой прославляется неуклонный рост материальных доходов сотрудников компании и их несгибаемая воля к обеспеченной жизни. Чтобы и вы – мой читатель – смогли насладиться этим волнующим зрелищем, не стыдясь наворачивающихся на глаза слез, я немного задержусь на этой картине. По просьбе ведущей на сцену вышли «добровольцы», которые, указав для пущей важности имя, возраст, семейное положение, специальность и размер оклада по основному месту службы, поведали собравшимся леденящие кровь истории о своем нищенском существовании до начала работы в компании, о колоссальных долгах, тяжким бременем легших на их хрупкие плечи, о заложенных за бесценок дачных участках и сданных в ломбард обручальных кольцах, о полуголодных и приворовывающих детях, об утраченном – о ужас! – сексуальном влечении к супругу(е), о расстраивающихся браках, о годах, проведенных прикованными к инвалидной коляске, наконец, о своей готовности уже свести счеты с жизнью, но – о чудо! – судьба подарила им выигрышный лотерейный билет, и вот за каких-то несколько месяцев возвращены долги, выкуплены закладные, накормлены и устроены в частный лицей дети, восстановлено тепло семейного очага, приобретено движимое и недвижимое имущество, заказаны путевки всей семьей в Бразилию на ежегодный карнавал, и уже счастье полноценной жизни клокочет в груди, рвется наружу, и так хочется поскорее поделиться им с окружающими, что невозможно усидеть на месте, благо разбитые параличом инвалиды недавно встали и пошли – по зову сердца и самостоятельно прямо на сцену, – хочется, взявшись за руки, запеть и позвать всех с собой в светлый завтрашний день... Занавес. Гром нестихающих оваций. Слезы восторга. Крики: «Браво! Брависсимо!» В заключение первого акта была представлена короткая, но содержательная по значению мизансцена, в которой руководительница российского филиала делилась впечатлениями от своего посещения империи Марка Хьюза, зафиксированного в красочных диапозитивах: вот она с ним на его вилле в Сан-Франциско, вот она с ним же на океанском лайнере с непритязательным названием «Herbalife», вот она на вечернем банкете в окружении латиноамериканских коллег, вот она... Перед тем как разойтись на перерыв, руководительница срывающимся голосом зачитала телеграмму, пришедшую аж из самой Америки: «Господа! Нет слов выразить свое восхищение вашей плодотворной деятельностью на благо здоровья людей и процветания компании. Желаю вам счастья, успехов в достижении поставленных целей, личного преуспеяния. Да поможет нам Бог! Искренне ваш, Марк Хьюз». Занавес. Буря оваций. С мест ответные поздравительные пожелания Марку Хьюзу и всем его домочадцам. Кому-то стало плохо от переизбытка нахлынувших чувств. Одиночные возгласы: «Позовите врача!» – тонули во всеобщем торжественном буйстве разгоряченной толпы, стоя скандировавшей: «Герба-лайф! Герба-лайф! Герба-лайф!» Антракт.

В дверях, на выходе из кинотеатра, я столкнулся с инструктором, что несколькими днями раньше беседовал со мной в доме культуры.

– Ну как, – спросил он, – сильное впечатление?

– Сильнее не бывает, – вяло ответил я. – Только при чем тут гербалайф? С тем же успехом можно сооружать пирамиду вокруг средства для уничтожения тараканов!

– Правильно! Разницы – никакой, – доходчиво пояснял он мне как своему давнему товарищу. – Но под средство для уничтожения тараканов труднее найти новых пайщиков. Строго говоря, и сам гербалайф, и уж тем более тараканий инсектицид в этой схеме совершенно излишни. Они даже вредны. С ними только дополнительная морока. Доставка, хранение, сбыт. Кому это надо! Но ведь должны же мы чем-то отличаться от МММ! Да и к тому же риска меньше: снаружи – некая пищевая добавка, зато внутри – добротная пирамида...

Через короткое время гербалайф и вовсе утратил тайну романтического флера, привлекавшего прежде заблудшие души тех, кто нуждался в самоочищении тел, превратившись исключительно в орудие для алчного зарабатывания денег. На рынке труда, управляемом одними и теми же людьми, конкурировали между собой два способа ненасильственного отъема денег у населения: гербалайф и «негербалайф», последний из которых, ничем по сути не отличаясь от первого, обладал большей многогранностью приемов денежного заимствования, – тут тебе и дисконтные карты, и тайм-шеры, и Международное страховое сообщество со штаб-квартирой в Лозанне и т. д. и т. п. Стоило только человеку, который ума не мог приложить, – куда девать хранимые в чулке 1,5–2 тысячи американских баксов, попривыкнуть к тому или иному филигранному приему изымания денежных сбережений, как на смену ему появлялся новый, отвечавший текущему веянию времени. И вот уже очередной искатель приключений бережно нес свою денежную пайку в «Общество взаимной поддержки», прокладывая, подобно астронавту, доселе неизведанные пути в бесконечном космосе непознанного материального благополучия...

Между тем Николь как раз завершала хвалебную оду в честь гербалайфа. Как и подобает галантному мужчине, я терпеливо выслушал жуткую историю, в которой гербалайф служил лишь поводом к рассказу о невероятных страданиях подруги Николь, до такой степени увлекавшейся сызмальства всякими мучными сладостями, что к периоду половой зрелости бедняжка полностью лишила себя радости неформального общения с молодыми людьми, отчего ее характер претерпел существенную перемену, повлекшую за собой изменение личности и – не могу даже вымолвить! – потерю интереса к общественной жизни; неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы по прошествии многих лет почти отшельнического существования, занимаясь как-то разменом родительской квартиры, она не обратилась за помощью к маклеру (!) – предтече современного риэлтора с психоаналитическим уклоном, – чья душевная отзывчивость оказалась столь безграничной, что наряду с квартирой ей также перепало одно импортное средство, кардинально изменившее весь ее облик, благодаря чему она вскоре вышла замуж, обрела счастье материнства, стала профоргом группы, и теперь, испытывая время от времени потребность в снижении веса, пользуется исключительно гербалайфом.

«Ты смотри! – подумалось мне. – А я-то было решил, что Марк Хьюз – только финансовый гений. Ан нет. Он, оказывается, еще и побочным бизнесом в сфере лечебного питания не прочь побаловаться. Какой, однако, разносторонний мужчина!»

– А не пробовала она, превозмогая испепеляющее желание, просто отказаться от сладкого? – спросил я наудачу.

От такого вопроса, заданного в столь наглой, откровенно бездушной форме, Николь даже опешила.

– Ну... не знаю... наверное, пробовала...

История сладколюбивой девушки, вдоволь настрадавшейся, но отвоевавшей всё же у судьбы завидное право называться профоргом группы, меня совсем доконала, и если бы не ее чудесное исцеление, я бы совсем разуверился в пользе риэлторского ремесла. Попрощавшись с Николь, я сразу же плюхнулся в воду, чтобы поскорее загасить пламя переживаний от только что выслушанного рассказа. Но и после купания в бодрящей морской воде тлеющие угольки воспоминаний по-прежнему не затухали, поэтому, не колеблясь, я направился в бар.

Там было довольно многолюдно. В плавках, купальных костюмах, постелив на стулья полотенца, за столиками сидели мужчины и женщины – кто за чашкой кофе с сигаретой, кто за бокалом вина, а кое-кто и за более крепкими напитками. «Вот она – утренняя совесть теплохода! Вот они – люди, презревшие утреннюю похлебку ради углубленного осознания всего ими набедокуренного вчера! Не успевшие принять душ, одеться, привести себя полностью в порядок, – сразу устремившиеся сюда, дабы испить чашу своего вчерашнего позора до самого дна, до последней капельки. Сколько же времени мне понадобилось на то, чтобы добраться до них! Через утреннее самокопание за чашкой кофе с сигаретой, когда путь к здоровому духу я оглашал хрипом своих прокуренных легких; через клиническое себялюбие душевнобольных клиентов, что скопом косили от принудительной госпитализации, укрываясь на рынке вторичного жилья; через истерию обезумевшей толпы, возопившей о своем безграничном служении золотому тельцу; через предательство идеалов утренней ответственности гражданина за совершенные им вчерашние проступки... Как же долог был путь мой сегодняшний к ним! Но теперь уж я с вами, братья мои и сестры! Одарите меня своим теплом! Ниспошлите мне утешение! Заключите меня в объятия, други мои!»

Троица знакомых мне нефтяников из Тюмени расположилась в углу бара рядом с пальмой в большой кадке. Я поздоровался, получив в ответ приглашение присесть за их столик. Дискомфорт утреннего вхождения в непривычный ритм упорядоченной корабельной жизни нефтяники скрашивали бутылкой коньяку. Клубы сигаретного дыма поднимались над столом, витали какое-то время в воздухе, а потом исчезали в зелени пальмы. В лицах моих знакомых угадывалась скрытая озабоченность. Именно такие лица – смурные, отягощенные глубокими раздумьями о былом, – соответствовали моему представлению об утренних поисках человеком духовной гармонии.

Один из них – щуплый, средних лет мужчина с перетянутым на затылке хвостиком волос, наружность которого выдавала в нем скорее работника областного управления культуры, чем недавно скинувшего с себя промасленную робу нефтяника, – обратился ко мне:

– Судя по тому, как вы, подобно истинному ценителю женской красоты, подробно и дерзко изучали округлые формы беседовавшей с вами дамы, словно она не сошедший с картины Франсуа Буше «Купание Дианы» образец утонченного чувственного наслаждения, а сомнительного свойства денежная купюра, – в вас бесспорно развито чувство прекрасного. Его-то нам сейчас как раз и не хватает...

– Ну, стоит ли так прибедняться, – с уважением к компании возразил я, кивая в сторону початой бутылки.

– Нет. Это чувство мы впитали с молоком матери, а вот с благоприобретенным эстетическим вкусом – просто беда, – говорил знаток живописи, которого про себя я окрестил искусствоведом. – Да и откуда ему взяться в сибирской глуши, если представления об этом изысканном чувстве мы черпали лишь из отрывочных фраз, брошенных на лету ссыльными аристократами и не всегда образованными политкаторжанами. И то сказать – когда это было! Последний раз, если мне не изменяет память, тарантас с княгиней Марией Николаевной Волконской промчался мимо нас более 150 лет тому назад.

– Какие же сомнения терзают ваши умы? – спросил я, теряясь в догадках.

– Понимаете, в чем дело – завтра состоится избрание «Мисс Круиз», и администрация теплохода, безошибочно разглядев в нас истинных ценителей женской красоты, доверила нам судейство этого конкурса. И вот мы с ребятами уже целый час сидим, пытаясь разработать единый подход к оценке сущности женской красоты, и всё без толку.

Последняя фраза меня просто огорошила, будто со всего размаху обухом ударили по голове. «Как это так – битый час сидеть втроем и бутылку только ополовинить! Что-то здесь не то! чего-то я, видно, недопонял!»

Похоже, мое недоумение было столь очевидным, что оно не могло укрыться от пристального внимания собеседников. Это предположение тут же получило подтверждение в словах другого члена жюри – молодого парня, должно быть, начинающего бурильщика:

– Да нет, это уже вторая! – с ноткой обиды в голосе воскликнул он. – Сейчас принесу еще один бокал.

Мне стало страшно неловко. «Пора бы уже научиться владеть собой, – сделал я себе замечание. – Надо же! Незаслуженно бросил тень подозрений на приличных людей, выставил их в невыгодном свете! Фу, как некрасиво!»

– Так вот, – продолжал искусствовед, – второй час уже здесь сидим и внимательно наблюдаем за потенциальными конкурсантками, выставляя им оценки по 6-балльной шкале, как в фигурном катании: за грацию, элегантность, красоту, строгость и чистоту линий, пластику и так далее.

– Да, я понимаю вас. Вы взвалили на себя неимоверно тяжкий груз – дать оценку не жене, не любовнице, даже не сослуживице по работе, а какой-то малознакомой женщине, у которой, кроме внешности и стоимости косметики, всё остальное покрыто мраком, – женщине, пытающейся обманом и бездоказательными посулами выторговать у вас лишний балл. – Тираду эту я посвятил незабвенной памяти 0,5 балла, что перерасходовал в ходе утреннего торга с Николь. – И всё же, – вернулся я к мучительному для себя вопросу, – стоит ли этот титанический труд того, чтобы жертвовать ради него завтраком?

Прояснить ситуацию взялся третий член судейской комиссии – седой, крепкого сложения мужик с обветренным лицом. О многотрудных этапах его большого жизненного пути свидетельствовала лаконичная, лишенная ложного пафоса наколка на кисти руки – «Буду помнить!» С серьезным видом, подавшись грудью на стол, он сказал с тяжелым вздохом:

– Слишком много всего навалилось. Боимся не управиться. Как начали обсуждать эту проблему со вчерашнего вечера, так и бьемся до сих пор над этой неразрешимой загадкой.

– Что! И спать даже не ложились?

– Да какой там сон! Разве тут заснешь! Так, прикорнули немного, договорившись встретиться с утра пораньше.

В это время второй член жюри наполнил всем бокалы. Ощущаемое каждым из нас бремя ответственности за судьбу конкурса было столь велико, что выпили молча, даже не пожелав друг другу здоровья. На пустой желудок коньяк проникал в глубь организма, как живительная влага в иссушенную солнцем ниву, дождавшуюся наконец своего мелиоратора.

Не спеша закурив сигарету, человек с наколкой пояснил:

– Они же не знают, что мы члены жюри. А мы стараемся не афишировать наш лагерный сход. Вот и получается: у одной, например, – замечательные формы, но смотрит она на нас как-то косо, неласково, словно чужие мы ей. Поэтому ставим ей за форму 6 баллов и балл снимаем за высокомерие. У другой – и формы есть, и смотрит вроде как с сочувствием, а приглашаем за столик – категорически отказывается. Опять балл снимаем – за противопоставление себя коллективу, пренебрежительное к нему отношение. В итоге всё время получаем одну и ту же оценку – 5 баллов по 6-балльной шкале.

– Почему же одну и ту же? Что – все женщины лишены внешних изъянов? – с недоумением спросил я.

– Так тех, у кого внешние изъяны, мы к участию в конкурсе не допускаем. У нас здесь только одна элита представлена, – веско заметил член жюри с многотрудной судьбой.

Надо было что-то посоветовать. Но что? Я решил положиться на интуицию – авось куда-нибудь да выведет:

– Всякая фигуристка – женщина, но не всякая женщина – фигуристка, – мои соседи по столу единодушно согласились с этим тонко подмеченным жизненным наблюдением, – поэтому судить о прелестях и добродетелях женщины по 6-балльной шкале, как о какой-то там спортсменке, – оскорбительно для женского достоинства. Лучшие умы человечества бились над решением этой задачи, когда фигурного катания еще и в помине не было. Вместе с тем если мы будем питать к женщине любовь и симпатию, это не позволит нам объективно и беспристрастно оценить ее качества. Следовательно, только холодный, отстраненный взгляд философа приближает нас к раскрытию загадки природы, именуемой в просторечии – женщиной.

– А вы не боитесь, что это только осложнит решение поставленной задачи? – пристально глядя мне в глаза, спросил мужчина с татуировкой. – Ведь если базироваться на идеалистической философии, тогда духовное начало в женщине застит нам ее материальное обрамление; если же стоять на платформе марксистской философии – картина должна быть обратной. Вы, собственно, какой платформы придерживаетесь?

– Я – перекошенный дуалист, – признался я с гордостью.

– А-а, тогда вам проще, – с пониманием отозвался философ. – Есть к чему прислониться. Мне сложнее – в материализме я разочаровался, а к идеализму еще не пришел.

– Как же вы так? Без опоры в жизни!

– Вот так и мыкаюсь.

Неприкаянность горемычного философа пробудила во мне острую жалость. Я решил хоть как-то утешить его. Пусть даже нагородив околесицы:

– Мне кажется, ваша неприкаянность во многом проистекает из-за того, что вы противопоставляете материализм идеализму. А ведь в эстетике искусства, предметом отражения которого, помимо всего прочего, является и женщина, они идут рука об руку. Ну в самом деле, материализм, ничуть не ведая, что творит, постулирует превосходство содержания над формой, то есть в женской сущности ведущую роль он отводит идейно-нравственной субстанции, в то время как художественную композицию, изобразительные средства – короче, всё то, что мы называем женскими формами, диалектический материализм старается как бы не замечать. Вроде получается так, что ему одинаково милы и дородные асфальтоукладчицы и субтильные критикессы, и скандинавские блондинки и восточные брюнетки, и сельские труженицы с косой до попы и нимфетки с короткой стрижкой, – лишь бы природа не обделила их духовным содержанием. Ни на шаг не отступая от своих принципов в этом вопросе, материализм по сути смыкается с идеализмом.

Несколько приободренный таким утешением, философ снова впал в задумчивость, когда слово взял искусствовед:

– Послушайте, коллеги. Вы смотрите на женщину через призму ленинского понимания партийности искусства, устремляя на нее свой вожделенный, сластолюбивый взор с таким классовым рвением, словно стараетесь вонзить его в нежную женскую плоть то с беспощадной жестокостью пролетария, то с манерной деликатностью буржуа. Преклонение в первую очередь перед идеей и только потом перед женщиной может привести к печальным казусам. Вы знаете, что приключилось с Сальвадором Дали в пору его творческого увлечения идеей о рогах носорога?

Все с интересом уставились на искусствоведа. Молодой бурильщик, желая показать, что и его не пальцем сделали и он тоже является полноправным участником беседы, оживленно заметил:

– Так я его знаю! Он бабу свою всё время голой рисовал.

– Твое дело – стаканы наполнять да шурф выбирать. Когда взрослые говорят, мелюзга сопливая молчать должна. Вот и молчи, а то выведем из состава жюри, – беззлобно сказал философ с наколкой.

– Так вот, поучительная вышла с ним история в тот период его творчества, когда им овладела маниакальная идея о носорожьих рогах. Через всю свою жизнь Дали пронес любовь к двум женщинам – собственной жене Гале и вермееровской «Кружевнице». Эту картину Вермеера Дельфтского он знал еще с детства – ее репродукция висела в кабинете отца. Куда бы он ни отправлялся, он всегда бережно укладывал в чемодан боготворимую им «Кружевницу». И вот, будучи в Париже, он как-то потерял репродукцию, из-за чего настолько расстроился, что некоторое время наотрез отказывался появляться в высшем свете, и даже пить перестал. Когда же хандра понемногу улеглась, он напросился в Лувр, чтобы сделать собственную копию с этой картины. После многочисленных согласований он наконец получил разрешение и сразу же отправился в музей, где в течение нескольких часов, постоянно сверяясь с оригиналом, тщательно выписывал копию. Каково же было изумление главного хранителя луврского музея, когда, внимательно осмотрев полотно, он не обнаружил на нем ничего, кроме изображенных в натуральную величину рогов носорога. Более того, истые приверженцы сюрреализма не без гордости впоследствии утверждали, что эта копия, навеянная высокой идеей о носорожьих рогах, даже лучше самого оригинала, – безмятежной фламандской девушки, кропотливо плетущей узорчатую вязь воздушных кружев. В ответ на такую похвалу великий испанец в порыве самокритики пояснил почитателям своего таланта, что копия еще не закончена, и он обязательно продолжит работу над ней, но в Лувр больше – ни ногой, он не может позволить себе опускаться до шаблонного копирования, повторяя предыдущие ошибки, и в следующий раз писать он уже будет только с живого носорога.

– Иными словами, в пику Сальвадору Дали вы ратуете за безыдейное, аутентичное, фотографическое воспроизведение средствами искусства анатомии женщины, чей образ был бы уже лишен художественной сверхзадачи и волнующей ауры внутреннего обаяния, а притягательные прелести внешних форм существовали бы сами по себе, вне конкретного социально-экономического контекста эпохи, – подытожил я рассказ искусствоведа. – Но как же это возможно? Взять хотя бы вашу Диану кисти мэтра элегантной живописи Франсуа Буше. Это ли не образец изящной чувственности в угоду правящей верхушке распутной аристократии времен Людовика XV!

Искусствовед, явно не ожидавший с моей стороны такого хамского наезда, похоже, пребывал в некоторой растерянности, что, впрочем, не помешало ему запустить в меня целой пригоршней громких имен:

– А Ботичелли, а Тициан, а Веронезе, для которых женщина всегда представала во всем своем подлинном, натуральном великолепии! Куда вы их денете?

Его перечень оскорблений в мой адрес был далек от завершения. Подобно богатому коллекционеру, достающему из запасников своего бесценного собрания старинные шедевры, он приглашал на суд всё новых и новых свидетелей моего слабоумия:

– А Пуссен, а Рубенс, а Рембрандт!.. Что с ними делать?

Поток его красноречия не ослабевал. Наоборот – он только набирал мощь оборотов. Ведь пока что искусствовед успел обозреть историю женского тела в живописи, едва добравшись до второй половины XVII века, и впереди неохваченными пластами маячило еще целых три столетия.

– А тот же Буше, а Лебрен, а...

– Послушайте – мягко перебил я его, – меня просто оторопь берет от того, с какой безграничной щедростью вы делитесь с нами своим художественно-критическим дарованием. А хотите – проведем эксперимент?

Теперь с любопытством все уставились на меня.

– Вот видите молодую женщину за столиком в противоположном конце бара? – Члены жюри устремили масленые взоры на подопытную участницу эксперимента. – Давайте попробуем, ни о чем предварительно не сговариваясь, выставить ей оценки, ну хотя бы по той же 6-балльной шкале. Ручка есть у кого-нибудь?

Молодой бурильщик вытащил из кожаной барсетки авторучку. Я взял со стола салфетку, сложил ее дважды пополам, разорвал на четыре части и выдал каждому по кусочку.

– А сейчас, уважаемые члены жюри, втайне друг от друга, попрошу вас выставить свои оценки. Для чистоты эксперимента я на данном этапе в нем не участвую.

– Что тут можно выставить, если ни ног, ни талии не видно! – заявил молодой парень. – Какой-то инвалидный обрубок, а не топ-модель!

– Для нашего случая вполне сойдет и верхняя половина туловища, – решительно возразил я. – Прошу, делайте ваши ставки, господа.

Пристально разглядывая девушку и прикрывая бумажку рукой, каждый выставил свой балл.

– Готово? Прекрасно. Огласите ваши оценки.

Голоса членов жюри распределились следующим образом: искусствовед – 4 балла, молодой бурильщик – 2, человек трудной судьбы – 6.

– Итого, – резюмировал я, – 4 балла.

– Ну и что? – спросил искусствовед. – О чем это свидетельствует?

– Пока что – ни о чем. – Я решил преждевременно не раскрывать карты. – Это только первая фаза эксперимента. Теперь приступаем ко второй. Наиболее ответственной. Прошу максимальной сосредоточенности. Итак, представьте себе, что молодая женщина за противоположным столом – не абы кто, а, допустим, табельщица с вашей буровой, или, еще лучше, – кассирша, доставляющая вам раз в месяц зарплату, и ваше отношение к ней продиктовано не только ее обаянием и овалом ушей, но также мыслью о том – сумеет ли она добраться до вас через топи и болота на стареньком вездеходе в сопровождении таких же стареньких вохровцев в зимнюю стужу и весеннюю распутицу, в жаркое летнее пекло и непролазную осеннюю пору в своих изношенных сапожках, но с полным девичьей решимости взглядом, от которого шарахается всякая болотная тварь, читая в нем твердую готовность прихлопнуть первого попавшегося под руку комара и угрожающее предупреждение всем остальным: «Ну, кто еще хочет попробовать нежного тела кассирши? Налетай, гнус, проклятый!» – или всё же застрянет она где-нибудь в вязкой трясине, трепетно прижимая к упругой, еще не знавшей мужской ласки груди ведомость с начисленной зарплатой, и придется вам тогда куковать без денежного довольствия еще невесть сколько времени (а вино в магазине уже в долг не дают), и вот с этими тревожными мыслями – удастся ли вам в конце рабочего дня поправить свое пошатнувшееся здоровье или нет? – вы носитесь целый день по поселку, забыв про план, про взятые на себя повышенные обязательства, то и дело всматриваетесь до рези в глазах в ту сторону, откуда должен появиться долгожданный вездеход с сострадательной кассиршей в стоптанных сапожках... А его всё нет и нет. И когда он будет – мне неведомо. – В этом месте я прервал свой душещипательный рассказ.

Молодой бурильщик, слушавший байку с открытым ртом, взволнованно спросил:

– Куда ж он запропастился? Долго ли нам еще дожидаться?

– Не знаю, – мрачным голосом отозвался я, – не в моей власти ускорить приезд кассирши. Да и жива ли она вообще – я тоже не знаю. Не от меня это зависит.

– А от кого? – чуть побледнев, почти шепотом, выдавил из себя впечатлительный парнишка.

– От вас! Может, сидит она где-нибудь сейчас на кочке и вылавливает из топкой трясины утянутый в мутную жижу сапог, может, обступают ее со всех сторон волки, грозно клацая зубами, а может, еще что – я этого не знаю. Зато я знаю другое, знаю, что нужно ей сейчас всего-то ничего – вашей доброты, вашего сочувствия, хотя бы проблеска надежды на то, что ее упругая грудь... – вот же, черт, заклинило! – ...ее молодая жизнь еще может кому-то понадобиться. Может, именно сейчас, посреди безлюдной тайги, вслушивается она в каждый шорох за деревом, в каждый звук над головой, старается уловить отдаленное эхо вашего жалостного и такого милого ее сердцу призыва: «Встань, голубушка, подымись, родная, обопрись на посох и иди, ты нам нужна, нам без тебя – край, пошуруди слегой, закинь поудобнее суму с деньгами на закорки и иди – ведь в долг нам уже который день не дают». Всё. Решайте. Теперь ваш вечерний досуг – в ваших руках. Переверните бумажки и решайте. Для чистоты эксперимента я тоже буду голосовать.

Взоры членов жюри, как магнитом, были прикованы к мнимой кассирше. И если сторонник реалистического направления в искусстве всем своим видом симулировал пренебрежительное отношение к ней – не мог же он в самом деле не понимать, к каким губительным последствиям приведет невыдача в срок месячной зарплаты! – то два других члена судейской комиссии не скрывали своей нежной братско-отцовской теплоты к бесстрашной девушке, презревшей тяготы опасного путешествия к далекой буровой ради того, чтобы нефтяники с честью встретили окончание рабочей смены.

Результат эксперимента был предрешен. Я зачитал итоговый протокол:

– Три шестерки и единица. Отбрасываем по одной крайней оценке, получаем – 6 баллов.

Осуждающее негодование двух тружеников нефтяной промышленности к своему коллеге выразилось в том, что остаток коньяку был поделен только на три части. Мы уже было собрались выпить во здравие загадочной женской натуры, способной преображаться в умелых руках сюрреалистов и философов русского перекошенного дуализма то в носорожьи рога, то в изношенных сапожках кассиршу, как в этот момент самоуничижительной бранью разразился искусствовед:

– Ну, виноват, братцы! Совсем гордыня заела. Сам не ожидал от себя такого свинства – ни за что ни про что засудил бедную девушку. Официально заявляю: готов понести самое суровое товарищеское наказание. Но не до такой же степени!.. Оставьте хоть полглотка.

Мы переглянулись и, снизойдя к утробной мольбе искусствоведа – ведь неизвестно, как всё еще обернется, когда самому придется просить кого-то проявить хотя бы несколько капель сострадания, – с благородным великодушием суверенов нацедили ему на полглотка.

Пока мы, подобно прирожденным естествоиспытателям, для которых высшим мерилом правды может служить лишь голый научный эксперимент, подробнейшим образом анализировали полученные результаты, а именно: как влияют натощак повышенные дозы алкоголя на кровеносную систему в условиях жаркого климата, а также существует ли корреляция между указанным влиянием и расхожим мнением о том, что некрасивых женщин не бывает, – в окружающей обстановке произошли существенные перемены.

К столику нашей кассирши уверенной походкой подошел атлетического телосложения молодой человек, состоявший из плавок, шлепанцев, полотенца и увесистой цепи желтого металла на бычьей шее. Он безо всякого спросу опустился на стул, даже не испросив для приличия разрешения на посадку. Бесцеремонность его поведения наводила на мысль об их нешапочном знакомстве. Эту неожиданную догадку подтверждало то обстоятельство, что девушка, не утруждая себя полагающимся в утренние часы кокетством, сразу же принялась с жаром рассказывать молодому человеку о чем-то своем, наболевшем. При этом она почему-то постоянно кивала в нашу сторону, дополняя свой рассказ бурной жестикуляцией и сопровождая его выразительными ужимками. Наверное, молодого человека, не утерпевшего всё же пару раз обернуться и окинуть нас оценивающим взглядом, занимали в столь ранний час иные свойства человеческой натуры, куда более важные, чем какая-то пустая болтовня его несдержанной подружки, тем паче что бар в этот раз буквально кишел яркими, разносторонними личностями, включая и группу людей с отчетливыми повадками пытливых экспериментаторов, иначе, спрашивается, – зачем бы ему понадобилось подниматься из-за стола и, опустив подбородок и втянув голову в плечи, чуть пританцовывающим шагом покидать уютный девичий уголок, а точнее сказать, прямиком направляться именно к нам? Остановившись в метре от стола, он обвел нас теплым, наполненным глубочайшей симпатией взглядом и несколько смущенным тоном – ведь до сих пор у нас так и не было случая быть представленными друг другу – распевно произнес:

– Пацаны! Вы чё, в натуре, совсем, что ли, оборзели, к ляльке моей типа прикалываетесь?

После такого многообещающего вступления мы с особым интересом принялись разглядывать молодого человека. Среди ранее не замеченных аксессуаров его утреннего туалета – теперь уже смело можно сказать прикида – озорными блестками играли два дорогих перстня на мизинце одной руки и указательном пальце другой. С ними прекрасно сочетались узкие щелки глаз, короткий бобрик на голове, оттопыренные уши, выдвинутая вперед массивная челюсть и общая интеллектуальная заторможенность. Шестое чувство подсказывало мне – парень, похоже, не из среды творческой интеллигенции.

Тишину нарушил голос искусствоведа. Выпуская изо рта облачко сигаретного дыма, он с некоторой заносчивостью осведомился:

– С кем имеем честь?

Атлет был явно шокирован таким замысловатым предложением к знакомству. Его напрягшиеся мускулы и недвусмысленное выражение лица создавали живое представление о творившемся в его душе смятении чувств.

– Да вы чё, в натуре, за фраера ушастого меня держите? Чё за фуфло вы тут мне толкаете? Типа на честь мою нацелились. Да я в терпилах ни под кем не ходил!

Этот незаурядный сленг не мог не вызвать наше любопытство к данному представителю определенных филологических кругов российского общества, поэтому мы сочли возможным пригласить его за наш стол. Преодолев некоторую неловкость и решив, что высказанное предложение не лишено известной привлекательности, молодой человек прихватил стул за соседним столом и тяжело осел возле нас.

– Тебя как зовут-то, малый? – с отеческой заботой спросил философ с наколкой.

– Булем.

– Это что за имя такое? Ты что – подкидыш или иностранец?

– Кликуха у меня такая. Конкретно, от бультерьера. Так чё – будем мирный базар держать или сразу стрелку забьем?

– Послушай, Буль, – вступил в беседу искусствовед, – мы тут с коллегами обсуждали один жизненно важный вопрос – в чем сущность женской красоты? Ведь завтра конкурс, а мы – члены жюри. Вот и искали критерии отбора, чтобы оценки хоть как-то совпадали. А девушку твою мы и не думали обижать, просто тренировались на ней, как будто она участница конкурса.

– Ё-моё! Ну, вы, блин, даете – на живом чисто человеке типа опыт какой ставите. Как тимуровцы, конкретно. А вообще-то я сразу просек – ребята серьезные, без понтов. Моя уж типа решила – на кон ее, конкретно, пацаны ставят. Ну и чё, на сколько фишек герла потянула? Есть шанец?

– Шансы у нее вполне приличные. Правда, мы еще не знаем ее возможных соперниц, поэтому конкуренция может оказаться весьма жесткой, – без задних мыслей сказал искусствовед.

– Нет базара! Назовите цену. Ящик коньяку – годится? Хоть счас можем подписать типа протокол о намерениях.

От такого предложения члены жюри впали в состояние тяжелого гипнотического транса, в каком, должно быть, пребывает кроткая мышка, цепенеющая под колдовским взглядом удава незадолго до того, как эта отвратная, бездушная тварь, даже не поперхнувшись, ее полностью проглотит. Видимо, это был тот самый случай, когда невозможность отказа обусловлена безальтернативностью выбора. Подавленные таким предложением, члены судейской комиссии еще пытались найти в себе силы оказать хоть какое-то сопротивление неприятелю, но, похоже, сегодня был не их день, и преимущество целиком находилось на стороне противника. Упомянутый ящик действовал на них с тем же завораживающим эффектом, с каким гипнотизировал отдельных слабонервных чапаевцев развернутый для психической атаки строй элитных головорезов, что безупречно выверенными шеренгами элегантно маршировали под дробь барабанов во главе с распорядителем этой увеселительной прогулки на пленэр – добропорядочным джентльменом с тростью, моноклем и сигарой в зубах.

Бросив отчаянный взгляд на своих товарищей, первым не выдержал молодой бурильщик. Он с матерным криком отшвырнул в сторону винтовку, поднялся над бруствером в полный рост и, схватив обеими руками ворот гимнастерки, с искаженным от ужаса лицом рванул рубаху аж до пупа. Вложив в этот поступок всю свою животную ненависть к врагу, он только и нашел в себе силы на то, чтобы едва выдохнуть перекошенным ртом:

– И можно рассчитывать на аванс?

– Какой базар! – жизнерадостно воскликнул Буль, пораженный несообразительностью бурильщика.

Он подозвал официанта и заказал бутылку коньяку для нас и стакан апельсинового сока для себя. Перехватив недоуменный взгляд бурильщика, Буль деловито пояснил:

– Сам я не пью, адекватно. Эскулапы базланят, что алкоголь подавляет мужскую потенцию. Да и работы в последнее время – невпроворот. Так что я в полной завязке. Иногда разве что, под конкретную закуску, ну, там, селедочку с лучком вместе с рассыпчатой отварной картошечкой могу себе позволить типа выпить граммулечку беленькой или под шашлычок где-нибудь на полянке у костерка с нехилой телкой пригубить зачуток портвешка. – Тут он замолчал, потом с горечью добавил: – Вот же, блин, какой нерушимый союз профуфукали, падлы! – и без всякого перехода, обращаясь главным образом к искусствоведу, успокоил его: – Да ты не боись, она как цацки свои наденет штук на двадцать зеленью, так ее от образованной ни за что не отличишь.

– Нет-нет, а вот этого вовсе не надо, – скороговоркой отвечал искусствовед. – Скромность, знаете ли, украшает человека.

Вернулся официант с заказанными напитками. Его появление знаменовало собой апофеоз застольного торга: ведь если до раскупорки авансовой бутылки беседа носила характер светского трепа без особых обязательств с обеих сторон, то с момента ее распития высокие договаривающиеся стороны вступали уже в иную стадию протокольного этикета, когда отказ от принятых на себя обязательств в кругах деклассированных нефтепромышленников всегда считался дурным тоном, а в среде авторитетных завсегдатаев подобных дипломатических раутов-базаров – «чисто западло».

Искусствовед с бурильщиком уже по сути скрепили своими подписями протокол о намерениях. Для единодушного решения жюри не хватало лишь мнения философа. Он задумчиво смотрел на стоявший перед ним бокал с коньяком, устремившись мыслью куда-то далеко-далеко, за туманные горизонты сознания. Вернуть его на грешную землю вызвался молодой бурильщик. С особо проникновенной интонацией, желая подчеркнуть всю значимость наступившего момента, он сказал как можно доверительнее:

– Твое слово, батя!

Его голос источал такую теплоту и нежность, звучал с такой пронзительной, до самых печенок, искренностью, на какую способен только преданнейший из сыновей, почитающий родного родителя настолько, что в память о нем называет свой рыбацкий баркас просто и коротко – «Батя».

– Цыц ты, малявка, – огрызнулся философ.

Чтобы удержать ускользавший из рук ящик коньяку, теперь уже в уговоры пришлось вступить искусствоведу.

– Какие могут быть сомнения? Обратимся к фактам, которые, как известно, – упрямая вещь. Ведь мы уже один раз единогласно проголосовали за нее. Так? Так! Да и в самом начале, когда она еще не была назначена кассиршей, кто, как не ты, выставил ей высший балл? Между прочим, твоя шестерка – была единственной! Что же теперь ты сомневаешься? Где твои моральные устои? Или она уже подурнела за эти полчаса?

Искусствоведу нельзя было отказать в иезуитской строгости приведенных доводов. Более того, используя данную аргументацию, он и меня привлекал на свою сторону баррикад. Ведь я сам в немалой степени способствовал тому, что злополучная кассирша – плод моего воспаленного воображения, искусственное создание новомодных избирательных технологий, мой художественный вымысел – превратилась из объекта мифотворчества в реальную претендентку на пост первой красавицы круиза.

– Так то ж была игра. Мы же не всерьез ее избирали, – попытался оправдаться философ.

– Ничего себе игра! Чуть было не оставили меня без причитающейся дозы. Нет, это уже не игра, это – беспощадная правда жизни!

Философ с какой-то безнадежной опустошенностью смотрел в мою сторону, должно быть, пытаясь найти во мне последний оплот обороны. Но чем я мог ему помочь? Эта коза на двух ногах, принявшая обличье кассирши, уже зажила своей, самостоятельной жизнью, никоим образом не зависящей от нас, – вечно страждущих сотворить себе кумиров, тем более таких, за которых проплачено коньяком. Слабым лучом надежды еще теплилась мысль – чем черт не шутит! – что наша писаная красавица прикована с детства к инвалидной коляске. В конце концов, мы ведь так и не видели ее в полный рост, и что она там прячет под столом – одному только Булю известно. Хватаясь как утопающий за соломинку, я обратился к коньячному магнату:

– А не могла бы ваша протеже продемонстрировать нам свою девичью стать?

– Обижаешь, братан! Можешь поверить мне на слово, чувиха, как безотказный джип «Паджеро», рвет по бездорожью – чисто сто пудов.

– Ну, так, для проформы, – примирительно сказал я. Буль нехотя обернулся и, поманив пальцем девицу, обратился к ней ласково:

– Птичка моя, взмахни крылышком, подлети к нашему столику. – И уже обращаясь только к нам, тихо добавил: – Мужики, типа уговор у нас будет: всё строго между нами, мы же пацаны воспитанные!

После такого призывного токования птичка стряхнула с себя ватную дрему и, словно дождавшись наконец давно лелеянного сигнала, легко вспорхнула с насиженного стула. Ее полет к нам достоин пера поэта-орнитолога. Плавно покачивая крылами-бедрами, выгибая спинку и поводя в такт с каждым грациозным взмахом крыла всеми изгибами своего гуттаперчевого тела, она парила в табачной дымке прокуренного бара подобно сытой чайке, упоенно наслаждавшейся полетом уже не столько ради поиска добычи, сколько во славу самого процесса воздухоплавания. Только ограниченные пространства питейного заведения не позволили нам и дальше упиваться этим бесподобным зрелищем свободного птичьего парения. Мы, как зачарованные, смотрели на спланировавшую к нам с небес птаху, покрытую оперением из цветастого бикини и местами окольцованную золотыми цепками и кулонами.

– Чао, мальчики, – прочирикала птичка. – У вас ко мне дело какое или просто познакомиться как бы решили?

Мы сидели молча, будто набрав в рот воды, и неотрывно таращились на девушку. Она же, словно не замечая прикованных к ней взглядов, похоже, не испытывала ни малейшего смущения от своей наготы, только постреливала глазками и невозмутимо улыбалась. Бесстыдно-вызывающая естественность, с какой держалась девушка, просто ошарашивала.

– Послушай, детка! Тут пацаны типа интересуются – а куда, собственно, мы плывем? – задал вопрос находчивый Буль.

– Ой, да я и сама как бы не знаю. Вроде в Африку. Кажется, в Касабланку. Это ведь в Африке? Да? Алжир, или Египет, или что-то типа того.

Избирательный подход без пяти минут победительницы конкурса «Мисс Круиз» к политической карте мира всех несколько насторожил. Рассеять тягостные сомнения тут же поспешил искусствовед. Не отказывая себе в удовольствии снисходительно улыбнуться, а также желая показать, что и мы не лаптем щи хлебаем, и на каждое «как бы» и «типа того» у нас у самих найдется своя «креативно-харизматическая парадигма», он важно произнес:

– Выстроим дискурсивную цепочку. Вот вам начальный слог: Ma...

– Ma... – в тон ему повторила красотка.

– Еще раз. Ma...

Девушка мило закатила кукольные глазки и зашевелила губками, пытаясь, должно быть, механическим подбором той или иной буквы угадать всё слово целиком.

– Махачкала, – то ли в шутку, то ли всерьез проворковала она.

– Не совсем. Но уже лучше. Еще раз. Ма-рок...

– Маракуйя.

«Во блин, повезло! Она к тому же и типа того глуховата чуток, если как бы путается в гласных», – решил я, мысленно примеряя к себе новый для меня лексикон.

– Ну вот, уже совсем тепло. Еще разок. Ма-рок-к...

– О! Марокко!

– О!!! – радостно завопил искусствовед, дождавшийся наконец-то снизошедшего Божьего озарения. – Ну вот, видите, я же говорил. Исключительно одаренная и сообразительная девушка! На лету всё схватывает!

С позволения Буля птичка отправилась в обратный путь, преследуемая нашими неотрывными взглядами.

– Ну что? Чем не «Мисс Круиз»? Нет, пацаны, не сомневайтесь, такая и в Африке не подведет. Все мужики Египта и Алжира зальются горючими слезами, любуясь красотой русской женщины. Так не посрамим же матушку Россию!

В произнесенном Булем заключительном слове от внимания собравшихся не укрылось, по меньшей мере, два обстоятельства: во-первых, – даже не знаю, как ему это удалось, – он ни разу не употребил какого-нибудь новомодного слогана, а во-вторых, ратуя за официальное признание своей спутницы первой красавицей круиза, он, оказывается, не столько тешил свое самолюбие, сколько неистово болел душой за Родину-мать, престижу которой может быть нанесен невосполнимый урон, если только полагаться на невзыскательные вкусы весьма сомнительных членов жюри.

Нечего и говорить, что подобная недоверчивость нас сильно покоробила. Да, нас можно кое-чем заинтересовать, но чтобы купить нас – никогда! Поэтому дабы показать, что понимание чувства прекрасного не утрачено нами безвозвратно с давешним проездом тарантаса княгини Волконской по сибирской глухомани и что на коньяке для нас свет клином не сошелся, а уж некоторое короткое время мы и вовсе можем обходиться без него, – члены жюри и я вместе с ними дружно перешли на капитанский коктейль дня «Good Father». И лишь после того, как была выдержана необходимая пауза, продолжительность которой приличествовала молчаливому выражению нашей обиды, точнее говоря, пространственным меркам нанесенного оскорбления и временным границам уязвленного достоинства, – мы уже с чистой совестью «залакировали» смесь равных количеств скотча и ликера «Amoretto» армянским коньяком.


* * * | Беседка. Путешествие перекошенного дуалиста | Глава 6 Касабланка