home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Феликс Кузнецов

Шолохов и анти-Шолохов

Конец литературной мистификации века


Глава пятая*


ГОЛГОФА ПАВЛА КУДИНОВА

Литературный герой или реальный человек?


Долгое время никто не мог предположить, что командующий Верхнедонским восстанием Павел Кудинов жив. Его судьба никому не была известна.

Не только “антишолоховеды”, но и шолоховеды первоначально не считали Павла Кудинова в “Тихом Доне” реальным лицом и относились к Кудинову как к “художественному образу”, являющемуся полностью результатом авторской фантазии.

Обратимся к одному из фундаментальных трудов шолоховедения — монографии Л. Якименко “Творчество М. А. Шолохова” (М., 1970). Тема Верхнедонского восстания, казалось бы, главенствующая тема романа, здесь проходит стороной, чисто формально. Что касается таких фигур, как Павел Кудинов, Харлампий Ермаков, то они фигурируют только как литературные герои, действующие в романе, да и то фрагментами.

И даже такой внимательный к фактологической основе романа “Тихий Дон” исследователь, как К. Прийма, поначалу считал, что Павел Кудинов — “художественный вымысел”. Вряд ли, казалось мне, писал он, что Михаил Шолохов в “Тихом Доне” “поставил имена и фамилии настоящих участников событий”**.

Похоже, что так считали поначалу многие, если не все шолоховеды в довоенные и послевоенные годы. В этом убеждают труды не только Л. Якименко, но и И. Лежнева, Ю. Лукина, А. Бритикова. Такая точка зрения имела свои основания. Критики и литературоведы с опаской подходили к теме Вешенского восстания: пугал сам жизненный материал, избранный Шолоховым для повествования. “Художник изображал жизнь Дона, реакционного края, одного из оплотов контрреволюции в гражданской войне”, — полагал, к примеру, Л. Якименко. Так неужели Шолохов рискнет выводить этих самых контрреволюционеров под их собственными именами?

Не занимала конкретика в отношении имен участников Вешенского восстания и И. Н. Meдведеву-Томашевскую, автора книги “Стремя “Тихого Дона” (Париж, 1974). Для нее был характерен также чисто литературный, а не конкретно-исторический подход к Вешенскому восстанию. Ее знания реальной творческой истории “Тихого Дона” были крайне ограничены, хотя первые сведения об истинном положении дел к этому времени уже стали проникать в печать. После смерти Сталина о прошлом можно было говорить более свободно. Лишь в 1955 году, приехав в первый раз после войны в Вешенскую, К. Прийма узнал от самого Шолохова, что “персонаж романа Павел Кудинов — это историческое лицо, казак-вешенец”. В том же 1955 году, во время второго приезда к Шолохову, К. Прийма вновь услышал о Павле Кудинове — от шофера попутной машины, на которой добирался до Вешенской.

Шофер попутки, которого звали Петр Плешаков, поразил К. Прийму хорошим знанием “Тихого Дона”, а также словами о том, что в статьях о “Тихом Доне” не пишут правды о Павле Кудинове. “Все контрой и контрой его изображают... А Кудинов-то палачом и не был”.

Шофер из Вешек рассказал К. Прийме, что Павел Кудинов жив, находится “далече, в Сибири... замаливает свою грехи”, и даже показал ему письмо Павла Кудинова, адресованное его родичу. Как оказалось, это было уже второе письмо в Вешенскую от Павла Кудинова. Первое, в отличие от второго, пришло с нарочным, — им и был как раз родич шофера-попутчика, который после Вешенского восстания ушел в эмиграцию, а в 1922 году вернулся домой, и “принес он тогда из эмиграции от Павла Кудинова его родным — отцу и матери — в Вешки письмо-раскаяние... Письмо Павла Кудинова тогда же, в двадцатых годах, было напечатано в Вешках... Батя мой долго хранил эту газетку с письмом Кудинова.

— А как называлась газета?

— Не помню, — ответил шофер”.

Этот разговор чрезвычайно заинтересовал К. Прийму, и он после долгих поисков нашел-таки эту газету. Нашел он ее случайно в станице Боковской, в доме, в котором жил есаул Сенин, тот самый Сенин, действующий в отрывке “Тихого Дона” 1925 года, который принимал участие в казни Подтелкова и являлся прототипом Половцева в “Поднятой целине”.

Там, в Боковской, на чердаке дома этого бывшего есаула (который в 1927—1930 годах учительствовал в местной средней школе!) среди книжного хлама К. Прийма обнаружил несколько старых номеров газеты “Известия Верхне-Донского окрисполкома и окружкома РКП(б)” за 1922 год. В номере от 2 августа 1922 года и было напечатано письмо Павла Кудинова:

“...Русский народ, — писал он, — изголодавшись, исхолодавшись, без обуви и одежды, наверное, частенько подумывает: “Кабы был Врангель, так был бы и хлеб, и обувь, и одежда”. По-моему, это просто ваша отчаянная галлюцинация. Вспомните времена Врангеля! Что он дал вам полезного в экономической жизни? Ровно нуль... Я откровенно говорю не только вам, но каждому русскому труженику: пусть выбросит грязные мысли из головы о том, что здесь, где-то на полях чужбины, Врангель для вас готовит баржи с хлебом и жирами. Нет! Кроме намыленных веревок, огня, меча, суда, смерти и потоков крови — ничего! И вы, русский народ, напрягите все силы там, в стране, для возрождения. Может, многим еще хочется блеснуть погонами и плюнуть кому-то в лицо, но это не служит доказательством несостоятельности Советской власти... Наши казаки, за исключением немногих, покинули лагери и вышли на беженское положение...

Ваш сын и брат

П. Кудинов”.

Сама по себе история обнаружения этого письма — убедительное свидетельство полезности фактографических разысканий для создания подлинной истории литературы, а в нашем случае — подлинной истории “Тихого Дона”. Не разыщи К. Прийма это замечательное по своей выразительности письмо Павла Кудинова своим землякам — и наше представление о подлинной истории “Тихого Дона” было бы в значительной степени обедненным. Письмо Кудинова печаталось в вешенских “Известиях”, и Шолохов наверняка его знал.

В своей статье “Встречи в Вешенской” К. Прийма приводит следующий диалог М. А. Шолохова и его гостя, норвежского профессора Г. Хьетсо.

“— За рубежом некоторые критики говорят, будто “Тихий Дон” написан Вами для белых эмигрантов?

— Смотря для каких белых, — живо отозвался Шолохов.

— Для контрреволюционеров, — уточнил Хьетсо.

— Нет, — решительно ответил Шолохов. — Роман написан для народа. Нашего! И для всех, для Вашего народа! — подчеркнул Шолохов. — И для таких белых, как Кудинов... Кстати, он-то смотрел на “Тихий Дон” по-иному...”.

После разговора с Шолоховым и шофером-попутчиком Прийма пытался разыскать Кудинова, но — безуспешно: следы его затерялись.

Как и почему тридцать пять лет спустя после Вешенского восстания его руководитель оказался в Сибири, никто не знал.

И лишь в начале шестидесятых годов, встретив в Вешенской казака-вешенца Никиту Васильевича Лапченкова, вернувшегося наконец из эмиграции, К. Прийма узнал, что Кудинов находится не в Сибири, а в Болгарии.

Лапченков дал Прийме адрес Кудинова, и Прийма связался с ним, сначала — письменно, а потом — по телефону. “Долго телефонистки настраивали линию, усиливали звук, и вот, словно из-за моря, донеслось дыхание, кашель и — русский голос:

— Россия! Москва! У телефона — вешенский казак Павел Назарьевич Кудинов.

— В вами говорит Ростов-Дон, — сказал я и назвал себя. — Привет вам с берегов тихого Дона... Как ваше здоровье?

— Тружусь с мотыгой, — голос Кудинов посуровел. — Топчу землю. Тружусь в стопанстве — колхозе. Скажу правду: горек хлеб на чужбине. Но потянуло меня сюда, к семье. И тоскую я тут по тихому Дону, ругаю себя, что не остался в Вешках.

— Скажите, пожалуйста, Павел Назарьевич, как вы попали в командующие восстанием?

— Я и сам не знаю, — ответил Кудинов. — Тогда, в 1919 году, в Вешках, на военном совете от восставших частей были выдвинуты две фигуры: сотник Илья Сафонов, не знавший фронта, и — ордена Станислава с мечами, Георгиевский кавалер четырех степеней, фронтовик-вешенец, ваш покорный слуга хорунжий Кудинов. В полках открытым голосованием по большинству и избрали меня в командующие.

— Насколько текст “Тихого Дона” близок к действительным событиям?

— В романе много святой правды, — говорит Кудинов. — Верно указаны причины восстания, его размах и то, что мы гражданскую власть оставили в лице окружного исполкома Совета, а не атамана, и что вместо слов “господа” и “ваше благородие” мы оставили слово “товарищ”. Почти в каждой главе “Тихого Дона” повествуется о событиях и фактах, которые были в жизни. Вот скажем, урядник Фомин действительно был избран командиром Вешенского полка, открыл фронт красным. На телеграфный приказ генерала Краснова “образумиться” Фомин из Вешек послал генерала в тартарары матерной бранью по телеграфу. Точно описаны перегибы комиссара Малкина, мятеж в Сердобском полку, который привел к нам и поставил на колени монархист командир Врановский. В романе есть кое-что, с чем я и не согласен, чего со мною или вокруг меня не было. Скажем, у меня при штабе не было монархиста Георгидзе. Но Шолохов, как писатель, видимо, имеет право на свой художественный домысел...

— Что вы скажете о главном герое “Тихого Дона” Мелехове?..”.

Ответ Павла Кудинова на этот исключительно важный вопрос мы опубликовали в предыдущей главе нашей книги, ответ, являющийся документальным подтверждением тому, что именно Харлампий Ермаков — прототип Григория Мелехова, что “многие его приметы, поступки и выходки Шолохов передал Григорию Мелехову”. И подтверждение это прозвучало из уст военного руководителя Вешенского восстания, ближайшего друга и боевого соратника Харлампия Ермакова — Павла Назарьевича Кудинова. Это свидетельство также полностью проигнорировано “антишолоховедением”. Впечатление такое, будто для них Павел Кудинов и Харлампий Ермаков некие “виртуальные”, чуть ли не выдуманные фигуры.

Однако трагическая судьба еще одного героя “Тихого Дона”, командующего армией верхнедонцев Павла Кудинова — реальность и реальность трагическая. Как справедливо заметил Шолохов, жизнь Кудинова — “это еще более грустная песня, чем у Григория Мелехова”.

Руководитель восстания верхнедонцев Павел Назарьевич Кудинов был арестован в Болгарии в ноябре 1944 года органами “СМЕРШ”.

Современному, особенно молодому читателю вряд ли знакомо это слово: “СМЕРШ”. Однако во время Великой Отечественной войны слово “СМЕРШ”, что значило “Смерть шпионам”, знали все. Так называлась военная контрразведка советской армии, которая входила в состав органов государственной безопасности.

В “Обвинительном заключении”, утвержденном самим начальником Главного управления контрразведки “СМЕРШ” генерал-полковником Абакумовым, его же резолюция: “Внести в особое совещание. Меру наказания Кудинову определить 10 лет ИТЛ”, что значит — “исправительно-трудовых лагерей”. Росчерком пера одного человека — руководящего чиновника контрразведки “СМЕРШ” — Кудинов без суда получил 10 лет. За что? За то, прежде всего, что, как сказано в “Обвинительном заключении”, “проживая после ранения в боях с Красной армией в станице Вешенской на Дону, при восстановлении там Советской власти возглавил восстание среди казачества и создал 5 дивизий из числа повстанцев, в течение трех месяцев руководил вооруженной борьбой против Красной Армии”, а также за то, что “находясь уже в Болгарии, в 1935 году по личной инициативе создал в г. Софии антисоветскую националистическую организацию”.

Более четверти века прошло со времени Верхнедонского восстания, а власти не могли ни забыть, ни простить казакам Вешенский мятеж. Не успели наши части пересечь границу Болгарии, как органы военной контрразведки (“Смерть шпионам”!) арестовывают не какого-нибудь “шпиона”, а — донского казака за участие в восстании, которому посвящена самая великая книга XX века.

В приговоре Особого совещания при НКВД и в “Обвинительном заключении” изначально содержится неправда. Там сказано, будто “Дело” на П. Н. Кудинова открыто 31 мая 1945 года и что арестован он 30 мая 1945 года. В “Деле” хранится ордер № 260 от 1 мая 1945 года “на производство обыска и ареста Кудинова Павла Назарьевича”. На самом деле Кудинов уже давно сидел в КПЗ “СМЕРШ” 3-го Украинского фронта, поскольку, как явствует из документов, был арестован оперуполномоченным Управления контрразведки “СМЕРШ” капитаном Бородиным еще 4 ноября 1944 года, о чем говорят “Анкета арестованного”, заполненная 4 ноября 1944 года, “Протокол личного обыска” от 8 ноября 1944 года, “Протокол задержания” от 8 ноября 1944 года и “Протокол первого допроса” от 9 ноября 1944 года.

Чрезвычайно выразителен “Протокол задержания”, выявляющий мотивы ареста Кудинова: “...подозревается в совершении преступных действий”. Это — все. И, как итог — “постановляющий” пункт: “Задержать Кудинова Павла Назарьевича в порядке ст. 100 УПК РСФСР для выяснения его преступной деятельности”.

Уже первые, поставленные следствием Кудинову 9 ноября 1944 года, вопросы говорят о том, что “СМЕРШ” прекрасно знал, кто такой Кудинов и чем он занимался в 1919 году. В перечне вопросов был заложен следующий “наводящий” пункт: “Служба в белых и др[угих] к.-р. [контрреволюционных] армиях, участие в бандах и восстаниях против Сов[етской] власти и в качестве кого”. И тут же записан ответ: “Служил в белой армии в 1918 году, участвовал в боях против Красной Армии, участвовал в восстании верхнедонцев с 29 февраля по 15 мая 1919 года, командующим восставших казаков”.

“СМЕРШ” продержал “командующего” восставшими в 1919 году вехнедонскими казаками в заключении, не давая делу официального хода, с ноября 1944 года по май 1945 года, то есть до конца войны, перевозя его по Европе с собой. “После десятидневного следствия я был отправлен в пределы Австрии и, пробывши там шесть месяцев, был отправлен в Москву”. Лишь после окончания войны делу Павла Кудинова был дан официальный ход, после чего в июне 1945 года он и оказался в Москве.

Показательно, что основные многостраничные допросы Кудинова были проведены органами “СМЕРШ” в ноябре 1944 года и в апреле 1945 года, то есть до открытия его “Дела”. И лишь два кратких, во многом формальных допроса были проведены в Москве, 13 и 14 июня 1945 г., причем допрос производили по-прежнему сотрудники “СМЕРШ”. Материал допросов дает документальное представление о биографии П. Н. Кудинова, его деятельности в качестве командующего армией повстанцев и о ходе самого восстания; о движении казаков-националистов в эмиграции, которое он одно время возглавлял.

Из хода допросов и показаний арестованного следует, что родился Павел Назарьевич Кудинов 1 января 1891 года в хуторе Средне-Дударевском Вешенской станицы “в простой казачьей семье”, где кроме него было еще четыре брата и сестра, а также “две лошади, одна корова и одна пара быков”. И хотя благодаря тому, что в семье было пятеро сыновей, семья имела шесть земельных паев, что составляло 27 десятин земли, — жили они бедно. Трогателен рассказ Павла Кудинова в “Просьбе о помиловании” о том, как “в десятилетнем возрасте окончив три отделения первоначальной церковно-приходской школы”, он “за неимением материальных средств у родителей продолжать учиться дальше”, “пошел по миру, затрачивая детский труд за скромную плату”.

Так в действительности раскрывается формула “родился в семье казака-середняка”, которую употребляют применительно к Павлу Кудинову и К. Прийма, и В. Васильев.

Не подтверждается материалами дела и утверждение В. Васильева, будто П. Кудинов “не помышлял о военной службе”, а “окончил до первой мировой войны Персиановское сельскохозяйственное училище, на германский фронт пошел добровольцем...”. В действительности, судя по материалам “Дела”, Кудинову в юности удалось поступить “в жандармское училище, в котором пробыл одиннадцать месяцев”, но “после экзамена, на совершеннолетнюю строевую жандармскую службу принят не был, а зачислен в канцелярию участка писарем у делопроизводителя. Пробывши в участке, кажется, 4—5 месяцев, я был призван для отбытия действительной службы”.

На допросе 9 ноября 1944 года Кудинов показал: “В 1912 году был призван на действительную военную службу в 12 Донской казачий полк, который находился в м [естечке] Радзивиллово Волынской области. В 1913 году окончил учебную команду при этом полку и получил звание старшего урядника, т. е. старшего унтер-офицера. 18 августа 1914 года 12-й казачий полк в составе 11 кавалерийской дивизии выступил на австро-венгерский фронт. В составе этого полка на австро-венгерском фронте я пробыл до 6 января 1918 года. В связи с революцией казачьи части были деморализованы и разошлись по домам. В январе я пришел также домой”.

Как видите, Павел Кудинов и Харлампий Ермаков — погодки и земляки: оба родились в 1891 году, один в январе, а другой — в феврале в соседних хуторах Вешенской станицы; оба были призваны на действительную службу — один в 1912, другой (Ермаков) — в 1913 году, оба оказались в одном и том же 12 Донском казачьем полку, в селении Радзивиллово, оба окончили учебную команду при полку и произведены в старшие урядники, оба в составе своего полка 18 августа 1914 года выступили на австро-венгерский фронт. И, наконец, оба — возможно, единственные в Вешенской округе — окончили Германскую войну Георгиевскими кавалерами всех четырех степеней, то есть, как говорил Кудинов, “с полным бантом”. Единственное “служивское” отличие между ними в том, что Павел Кудинов к концу германской войны сумел закончить пехотное военное училище в Иркутске и получить офицерский чин.

История с Иркутским военным училищем началась с эпизода, который нашел отражение в “Тихом Доне”.

На полях Х главы третьей части рукописи “Тихого Дона” встречается фраза: “Арестовывают борщ”. Что бы это значило? Это — “наметка” Шолохова, касающаяся уже следующей, четвертой части “Тихого Дона”, где в главе IV казакам дали щи с протухшим мясом. “Зараз арестуем эти щи — и к сотенному” (1 — 2, 348), — решают казаки, не желая есть щи с червями. В своем “Прошении о помиловании” в 1954 году Павел Кудинов коснулся этой истории, случившейся в 12 Донском казачьем полку. “В мае 1915 года за смелый протест перед офицером полка, который способствовал в расхищении положенного бойцам порциона мяса, я был предан военно-полевому суду штаба корпуса, но был оправдан”.

В романе ничего не говорится, применили ли власти какие-то меры воздействия по отношению к “взбунтовавшимся казакам”, которые “арестовали” и пригнали “к сотенному щи”. Но “Дело” Павла Кудинова показывает, что подобный случай имел место в 12 Донском полку, — так же как и случай с коллективным изнасилованием казаками горничной и спасением казаками жизни командиру 9 драгунского полка, и другие реальные события в Радзивиллове, описанные в романе “Тихий Дон”.

Для Павла Кудинова этот протест против “расхищения положенного бойцам мяса” имел неожиданные последствия. Хотя он был под судом и оправдан, после этого случая он почувствовал “враждебное отношение к себе” и решил, по его словам, “ускользнуть” из полка и, как Георгиевский кавалер всех 4-х степеней, поступить в военное училище. Что ему в конечном счете и удалось, — только поступил он не в Новочеркасское военное училище, куда поначалу сдавал экзамен, а в пехотное училище в Иркутске, которое закончил в 1916 году, став хорунжим. Этот факт, как объяснял Кудинов следствию, и стал причиной того, что его избрали командующим объединенными силами повстанцев: “Из боевых офицеров, окончивших военное училище, в то время был только я”.

Так же, как и Харлампий Ермаков, Павел Кудинов в ходе следствия вел свою “защитительную” линию, говоря далеко не всю правду о тех далеких трагических годах, и это, естественно, следует учитывать. Но есть и различие в их поведении в ходе следствия. Если Харлампий Ермаков во время как первого, так и второго арестов настойчиво доказывал, что он — не враг советской власти, несмотря на свое участие в восстании, то Павел Кудинов не скрывал от следствия, что был убежденным противником советской власти.

Возможно, одно из объяснений столь убежденной и последовательной его позиции — в судьбе его братьев. Как явствует из материалов “Дела”, его старший брат, Федор, подхорунжий, “учился в 1917 году в Царскосельской школе прапорщиков, а через год был расстрелян большевиками как белый офицер”. Остальные три брата также участвовали в империалистической войне, а потом служили у белых: Алексей был урядником в Донской армии, Ванифор — подхорунжим, а Евгений, который ушел в эмиграцию вместе с Павлом Кудиновым, — старшим урядником.

Показания Павла Кудинова в ходе следствия являются исключительно важным источником информации по истории Вешенского восстания, дополняющим его очерк “Восстание верхнедонцев в 1919 году” и подтверждающим, насколько точно воссоздал картину восстания на Верхнем Дону М. А. Шолохов.


Начало и ход восстания

Показания Павла Кудинова содержат краткий, точный и ясный конспект событий на Дону во второй половине 1918 — начале 1919 гг., полностью подтверждающий историческую достоверность изображения этих событий, начиная с первых глав шестой части “Тихого Дона”.

“Дело” П. Н. Кудинова, его допросы в “СМЕРШ” — уникальный исторический материал, благодаря которому можно представить точную картину Вешенского восстания и сопоставить ее с шолоховским “Тихим Доном”. Особую ценность представляют ответы Кудинова следователю “СМЕРШ” в ходе допроса 14 апреля 1945 года о начале и ходе Вешенского восстания:

“Вопрос:Где оно зародилось?

Ответ: Первыми восстание подняли 25 февраля 1918 г. (описка?) казаки х. Шумилинского Казанской станицы.

Вопрос: Кто его подготовил?

Ответ: По-моему, оно возникло стихийно.

Вопрос: Как развивалось это восстание?

Ответ: Вслед за восставшим хутором Шумилинским поднялись станицы Казанская и Мигулинская, а 27 февраля утром ст. Вешенская была окружена восставшей казачьей сотней Решетовского хутора под командованием подхорунжего Ермакова. Представители Советской власти бежали.

В ст. Вешенской был создан инициативный окружной совет в лице вахмистра Данилова, Попова, Мельникова и др. и сформирована 1-я повстанческая дивизия.

Вопрос: Каковы радиусы восстания?

Ответ: В восстании приняли участие казаки станиц Казанской, Мигулинской, Вешенской, Еланской, Букановской, Слащевской, т. е. почти всего Верхне-Донского округа.

Вопрос: Кто возглавил повстанческое движение в Верхне-Донском округе?

Ответ: Я — Кудинов.

Вопрос: По собственной инициативе?

Ответ: По истечению нескольких дней после начала восстания, действовали пока разрозненные отряды восставших. Каждый отряд стоял против своей станицы и защищал ее. Однако казаки потребовали потом объединения всех сил и создания одной боевой единицы под единым командованием. Единым командиром повстанческой армии был избран я.

Вопрос: Почему именно остановились на вас?

Ответ: Меня многие казаки знали по Германской войне, как полного Георгиевского кавалера. Кроме того, из боевых офицеров, окончивших военное училище, в то время был только я.

Вопрос: И также были настроены против Советской власти?

Ответ: Да, это верно. Я являюсь противником Советской власти.

Вопрос: Какими силами вы располагали в период руководства вами повстанческой армией?

Ответ: Повстанческая армия имела до 30 тысяч сабель и штыков.

Вопрос: В состав повстанческой армии какие соединения входили и кто ими командовал?

Ответ: В состав повстанческой армии входило 5 конных дивизий по четыре полка, одна конная бригада по два полка, два пехотных полка и 5 — 6 орудий. 1-й дивизией командовал хорунжий Ермаков Харлампий, 2-й — сотник Меркулов, 3-й — подъесаулЕгоров, 4-й — подхорунжий Медведев, 5-й — хорунжий Ушаков, бригадой — хорунжий Колычев.

Вопрос: Кто снабжал вас оружием и боеприпасами?

Ответ: Винтовки и клинки были привезены казаками с германского фронта и сохранены. Пулеметы и боеприпасы были захвачены в первые дни восстания в эшелоне, следовавшем [по железной дороге] для частей Красной армии.

В дальнейшем же все добывалось в бою.

Вопрос: Какую задачу вы перед собой ставили?

Ответ: Свергнуть Советскую власть на Дону, соединиться с Донской армией, действовавшей в то время под командованием генерала Богаевского в районе Новочеркасска.

После изгнания Советов установить на Дону власть Войскового Круга во главе с Войсковым атаманом в рамках территории, существовавшей до революции.

Вопрос: По размерам, что представляла собой территория, занимаемая повстанческой армией?

Ответ: 350 км по окружности, от 35 до 40 км в радиусе.

Вопрос: Где находился ваш штаб?

Ответ: В ст. Вешенской...

Вопрос: Когда вы установили связь с Донской армией?

Ответ: Приблизительно в середине апреля месяца 1919 года.

Вопрос: Каким образом?

Ответ: Для установления связи с нами на самолете прилетели представители Донской армии сотник Богатырев и пилот, хорунжий Тарарин.

Я написал информационную справку атаману Богаевскому, в ней сообщал, в каком состоянии находится повстанческая армия, о ее численности и расположении. Просил боеприпасов. Пилот улетел, а Богатырев остался как офицер связи.

Вопрос: В дальнейшем, как осуществлялась связь?

Ответ: Через несколько времени к нам прилетел капитан Иванов, который привез патронов, а в двадцатых числах мая прибыл также на самолете капитан Веселовский. Он представил нам 10 тысяч патрон[ов] и табаку. Кроме того сообщил, что со стороны ст. Миллерово двигается на помощь конная группа генерала Секретева<...>

Вопрос: После разгрома белогвардейских армий куда вы эвакуировались и с кем?

Ответ: После разгрома Донской армии частями Красной армии я с женой в составе 3 дивизии эвакуировался из Керчи в г. Константинополь (Турция).

Вопрос: Чем вы занимались в Турции?

Ответ: Я работал чернорабочим на цементной фабрике в течение 2 недель. Затем около 8 месяцев я вместе с братом Евгением работал в Греции в пограничном с Турцией селе на винограднике. Затем мы вернулись в Константинополь, а оттуда в составе группы 28 белогвардейцев-эмигрантов выехали в Болгарию. В Софию мы приехали в начале 1922 года и проживали в городе до сентября 1922 года. В сентябре мы переехали в с. Князь-Александрово, где и проживал до настоящего времени”.

Вырисовывающийся в ходе допроса Павла Кудинова (“Протокол допроса” от 14 апреля 1945 г.) ход Вешенского мятежа полностью совпадает как с тем, что говорил на допросах Харлампий Ермаков, так и с той картиной возникновения и развития восстания, как она представлена в “Тихом Доне”.

В “Просьбе о помиловании”, направленной им в 1954 г. в Президиум Верховного Совета СССР, Кудинов сообщает дополнительные подробности о предыстории и ходе Вешенского восстания. Кудинов подробно останавливается на обстоятельствах, которые привели к открытию линии фронта верхнедонцами перед наступающей Красной Армией осенью 1918 г. “... Казаки не хотели воевать за пределами своей Донской области. Однако, атаман Краснов и окружавшая его дворянская шайка, оплакивавшая “потерянный рай”, сумели толкнуть казаков за пределы Дона. Протесты казаков усиливались... И наконец три полка казаков: Вешенской, Мигулинской и Казанской взбунтовались, сражаться с Красной Армией отказались, затем побратались и, заключив мир, разъехались по домам, сделав громадный прорыв по линии Донской армии. Донская и Добровольческая армии стремительно покатились назад. Красная же армия спешно двигалась вперед, по пятам отступавших.

В конце декабря было распространено воззвание Троцкого следующего содержания: “Товарищи офицеры и казаки! Оставайтесь на местах! Против оставшихся казаков никаких репрессий проявлено не будет, а офицеры будут приравнены к офицерам Красной гвардии”. Это воззвание возымело свое действие. Многие остались на местах. Время шло... Красная армия проходила на юг и держала себя достойно уважения. Но когда прибыл трибунал, то положение крайне изменилось”.

Решение верхнедонцев покинуть фронт нанесло тяжелый удар по “белому” движению. Бывший начальник разведывательного и оперативного отделений штаба Донской армии, “Генерального штаба полковник” Добрынин характеризует эту ситуацию так: “В декабре войска Верхне-Донского округа, минуя командование, начали мирные переговоры с советским командованием и разошлись по домам, образовав к 25 декабря (7 января) громадный прорыв, открытый для советских войск”. Боевой состав Донской армии сократился с 49,5 тысячи до 15 тысяч к 15 (28) февраля 1919 года.

Хотя в процессе переговоров командование Красной Армии обещало не вводить войска на Верхний Дон, а двигаться к Новочеркасску, они тут же начали продвигаться в образовавшийся прорыв, и весь казачий фронт спешно отошел на линию Донца. Верхне-Донской округ оказался в тылу Красной Армии, захватившей почти весь Дон.

“Станицу Вешенскую, — сообщает П. Кудинов, — заняла15 Инзенская пех[отная] дивизия, по другим станицам и хуторам расположились отряды чека, обозы и резервные части. Повсюду начался красный террор...”. Фронт большевикам открыли 1-й Вешенский, Казанский и Мигулинский полки. В 1-м Вешенском полку летом и осенью 1918 г. воевал против Красной Армии Харлампий Ермаков. Сотником 1-го Вешенского конного полка белогвардейской армии был в это время и Павел Кудинов.

В романе “Тихий Дон” Григорий Мелехов воюет с Красной Армией в том же 1-м Вешенском полку: “Неподалеку от станицы Дурновской Вешенский полк в первый раз ввязался в бой с отступающими частями красноармейцев. Сотня под командой Григория Мелехова к полудню заняла небольшой, одичало заросший вербами хутор” (3—4, 52). И в “Тихом Доне” казаки Вешенского полка решают “дальше границ не ходить” (3—4, 61); “Выбьем из казачьей земли — и по домам!” (3—4, 61); “По домам надо! Замирения надо добиваться!..” (3—4, 62).

Как видите, Шолохов ничего не придумывал — он знал, как все происходило в жизни, и воплощал эту правду жизни в художественном слове. И знал из надежного источника. Любопытна эта перекличка текста “Тихого Дона” и текста допросов арестованных, как Харлампия Ермакова, так и Павла Кудинова. На допросе 24 мая 1923 года Харлампий Ермаков так рассказывает об этом периоде своей жизни: “...Армия белых начала отступать за Донец. Мне удалось из части убежать и скрываться дома”.

Точно так же “убежал из части”, ночью тайно “покинул полк” и Григорий Мелехов: “Поживу дома, а там услышу, как будут они иттить мимо и пристану к полку”, — отстраненно думал он о тех, с кем сражался вчера бок о бок” (3—4, 69).

И, в полном соответствии с реальными обстоятельствами жизни, в романе “Тихий Дон” сказано: “Первым обнажил занятый участок, находившийся на калачовском направлении, 28-й полк, в котором служил Петро Мелехов. Казаки после тайных переговоров с командованием 15-й Инзенской дивизии решили сняться с фронта и беспрепятственно пропустить через территорию Верхнедонского округа красные войска. Яков Фомин, недалекий, умственно ограниченный казак, стал во главе мятежного полка...” (3—4, 72).

Как сообщил в ходе допросов Павел Кудинов, Яков Фомин пригласил его к себе в “адъютанты”, а потом сделал и руководителем военного отдела Вешенского исполкома, что вполне устраивало Павла Кудинова, который “был пока доволен” новой властью. “Однако Советская власть просуществовала всего один месяц, после чего вспыхнуло восстание казаков” (из допроса П. Кудинова 14 апреля 1945 г.).

Итак, казаки Вешенской, Казанской и Мигулинской станиц, державшие фронт против Красной Армии на северных границах Донщины, взбунтовались и к началу января бросили фронт, открыли его настежь перед наступающими частями Красной Армии. А спустя три месяца казаки этих же станиц подняли новый мятеж — уже против обманувшей их Красной Армии, против комиссаров, развязавших террор в отношении казачества. Это была реакция на предательство и обман, которым они подверглись.

Ответы на вопросы о причинах Вешенского восстания, которые давали во время допросов Харлампий Ермаков и Павел Кудинов, подтверждают глубину и точность анализа этих причин в “Тихом Доне”. Причины две: обман казаков, добровольно открывших Красной Армии фронт, и начавшиеся почти сразу же после этого красный террор, политика “расказачивания”, направленная на физическое уничтожение казачества. В романе “Тихий Дон” беззакония и зверства описаны с документальной правдивостью. “...То обстоятельство, что бросили верхнедонцы фронт, оправданием не служит, а суд до отказу прост: обвинение, пара вопросов, приговор и под пулеметную очередь” (3 — 4, 101). Чекисты дают в романе четкие указания, кого необходимо в первую очередь поставить под “пулеметную очередь”: “необходимо изъять все наиболее враждебное нам. Офицеров, попов, атаманов, жандармов, богатеев — всех, кто активно с нами борется, давай на список” (3 — 4, 114). Этот “список” дословно повторяет директиву о расказачивании от 24 января 1919 года, дававшую установку на “самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления”, а также “инструкцию” от 12 декабря 1918 года: “Лица, перечисленные в пунктах, подлежат обязательному истреблению: все генералы, духовенство, укрывающиеся помещики, штаб-и обер-офицеры, мировые судьи, судебные следователи, жандармы, полицейская стража, вахмистры и урядники царской службы, окружные, станичные и хуторские атаманы, все контрреволюционеры и — все казачество”.

Восстание вспыхнуло сразу в нескольких местах, и оно, бесспорно, готовилось.

Казак Мигулинской станицы К. Чайкин на заседании Верховного круга в Новочеркасске в мае 1919 года так рассказывал о начале восстания: “20 февраля (по ст. ст. — Ф. К.) я получил известие, что был назначен ряд расстрелов. В Каменской подготовлялось восстание и организовывалась дружина. У меня были припрятаны винтовки и девять ящиков с патронами. Ко мне приехали казаки, забрали винтовки, патроны и уехали в Казанскую. Там уже собралось около 500 казаков. В два часа ночи окружили Казанскую, перебили 300 красных, установили свой порядок”.

А вот как описывает начало восстания, как оно происходило в Вешенской, в своей “Просьбе о помиловании” в Президиум Верховного Совета СССР Кудинов:

“В январе месяце 1919 года я был назначен начальником военного отдела... В это время в Вешенской был расположен карательный отряд, численностью в 250 человек. 27 февраля, когда сотрудники комиссариата собрались на работу, то с окраин станицы послышалась ружейная стрельба (это было 8 часов утра). Оказалось, что станица окружена, но кем — никто ничего не знал, а карательный отряд был захвачен врасплох. Комиссар и комендант бросились в трибунал, чтобы выяснить о положении, но последний исчез еще в 12 часов ночи, не предупредил ни того, ни другого. После краткой перестрелки карательный отряд бросился врассыпную, на правый берег реки Дона, в лес. Станица была занята конной сотней казаков, пришедших с хутора Решетовского. После, как выяснилось, восстание началось еще 25 февраля в хуторе Шумилине Казанской станицы и 26 была занята и станица Мигулинская”.

Начало восстания в романе “Тихий Дон” дается через восприятие Михаила Кошевого, и оно идентично тому, что рассказывает Павел Кудинов. “Выстрелы немо захлопали где-то за станицей, около сосен, в направлении на Черную. Мишка побелел, выронил папиросу. Все бывшие в доме кинулись во двор. Выстрелы гремели уже полнозвучно и веско. Возраставшую пачечную стрельбу задавил залп, завизжали пули, заклацали, вгрызаясь в обшивку сараев, в ворота... Началась гибельная паника” (3 — 4, 129). Как видите, в романе все началось также с окружения станицы и паники. Причем “выбили из Вешенской Фомина”, сообщается в романе, именно “решетовцы, дубровцы и черновцы” (3 — 4, 134).

Шолохов прекрасно знал, что окружила Вешенскую и захватила ее решетовская сотня, формировавшаяся из казаков хуторов, лежавших по речке Решетовке и вокруг станицы Вешенской, включая Черновку, Чигонаки, Дубровку и др. Как уточнил во время допроса 9 ноября 1944 года Павел Кудинов, “впоследствии, при большом увеличении этой группой стал командовать Суяров”.

Чтобы обо всем этом столь правдиво рассказать в “Тихом Доне”, необходимо было, опять-таки, все это знать. О том, как начиналось восстание в Вешенской, досконально знал Павел Кудинов, который последние недели перед восстанием был адъютантом у командира 28-й “красной” дивизии Фомина и заведующим военным отделом Вешенского исполкома и, как будет показано далее, принимал участие в подготовке восстания. Но, находясь в эмиграции, он, естественно, не мог рассказать об этих подробностях будущему автору “Тихого Дона”.

Об обстоятельствах начала восстания в станице Вешенской и ее хуторах столь же подробно знал руководитель Базковской группы восставших Харлампий Ермаков, являвшийся правой рукой Павла Кудинова. От него-то автор “Тихого Дона” и мог получить эту столь необходимую для романа информацию. Эта информация касалась в основном того, как развивалось восстание в Вешенской, — и именно эта информация легла в основу изображения восстания в “Тихом Доне”. Однако подробной информации о том, как начиналось и развивалось восстание в Шумилинской, Казанской, Мигулинской станицах у Харлампия Ермакова не было. Нет ее и в “Тихом Доне”.

Хотя первые выстрелы восставших прозвучали в Шумилинской и Казанской станицах, руководящим центром его стала Вешенская, где находились Кудинов и Ермаков, откуда и осуществлялось руководство восстанием. И это также получило правдивое отражение в романе. В ходе допроса 14 августа 1945 года Кудинов показывает: “После свержения восставшими в перечисленных выше станицах органов Советской власти, был создан белогвардейский казачий окружной совет, по рекомендации которого 12 марта 1919 года я был избран командующим повстанческих отрядов, с задачей создать из последних регулярные белогвардейские части для продолжения борьбы против Советской власти.

Приняв командование повстанческими отрядами... на базе этих отрядов я по своей личной инициативе сформировал 5 конных дивизий и 1 бригаду, которые после соединения с Донской армией Деникина мною были переданы под командование генерала Сидорина”.

Командиром 1-й конной повстанческой дивизии, по сути дела — главной дивизии повстанческой армии, базой формирования которой была станица Вешенская и ее хутора, он назначил Харлампия Ермакова — своего земляка, однополчанина и также Георгиевского кавалера всех четырех степеней. Это не было случайностью: по свидетельству Павла Кудинова в очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 году”, Харлампий Ермаков с первых шагов восстания пользовался его особым доверием, а сам Кудинов в эти часы располагал полномочиями, подтверждающими, что он был одним из главных организаторов восстания.

Повстанцы захватили Вешенскую 27 февраля. “Того же 27 февраля была объявлена мобилизация и нарочные помчались с приказом по хуторам. Я же, учитывая цену связи и объединения, — пишет Павел Кудинов, — телефонограммой № 1 подчинил себе военные отряды станиц Казанской и Мигулинской и приказал формировать боевые отряды на местах властью командиров действующих частей; держать прочную связь с соседними частями и не забывать про взаимную выручку в бою. Правобережные хутора станицы Вешенской, до которых еще не докатился красный террор, не признав восстание, отвечали нерешительно.

Положение осложнялось: появившиеся темные силы — наемные роты красных — повели усиленную агитацию, нашептывая казакам, что борьба с Красной армией бесполезна. Я, не дожидаясь результатов объявленной мобилизации, приказал хорунжему Х. В. Ермакову немедленно сорганизовать правобережный боевой отряд и ждать дальнейших указаний”.

Это приказание не было случайным: именно Харлампий Ермаков, признанный герой германской войны, еще недавно служивший красным, мог поднять колеблющихся казаков правобережья Дона на восстание.

После этого, рассказывает в своем очерке Кудинов, он “совместно с членами окружного и станичного советов Д. и Б. собрал публичное собрание”, митинг, на котором призвал казаков, их сомневающуюся и колеблющуюся часть, к оружию: “Я вас не уговариваю, а приказываю потому, чтобы нам, родные братья, не быть перебитыми там, в песчаной степи... С нами Бог и правда!”.

На этом же митинге выступал и Харлампий Ермаков. Как вспоминает вешенец П. П. Лосев, “...его слова были какими-то взрывами высокого накала, примерно в таком духе: “Братишки, и чего ж вы стоите тут раздумываете! А расстрелы и грабежи в это время продолжают комиссары. Опомнитесь и стройтесь по сотням в поход!” Но огромная толпа казаков топталась на площади, не подавая признаков готовности к походу. Лишь немногие голоса выкрикивали: “В поход. В поход!” Ермаков в безнадежном отчаянии бросается с трибуны на коня и с места в намет скачет в сторону Еланской...”.

В день 27 февраля, когда повстанцы захватили Вешенскую, Ермаков все время рядом с Кудиновым, который с первых же часов, пока что самозванно, на основе “телефонограммы №1”, будучи руководителем военного отдела Вешенского исполкома, а потому имея доступ к связи, взял на себя руководство восстанием.

“Наступила ночь. Все утихло, только в военном отделе тускло светил огонек: то и дело звонил телефон, налаживалась связь, вызывались начальники действующих частей, которые передавали телефонограммы и пр. Я же со своим помощником, есаулом Алферовым, не отходя от аппарата, отдавал распоряжения казанцам, мигулинцам, которые вели бой с наступающими красными частями со стороны слободы Калач, Богучар и ст. Чертково. Утром 28 февраля... хорунжий Ермаков закончил формирование правобережного отряда... В ночь под первое марта отряд хорунжего Ермакова выступил на станицу Каргиновскую с расчетом на рассвете занять последнюю, дабы не дать противникам времени уничтожить находящийся там склад боевых припасов”.

Задание, понятное Харлампию Ермакову, с учетом того, что после возвращения домой, в начале 1919 года именно он как раз и возглавлял этот артиллерийский склад 15-й Инзенской дивизии. Судя по очерку Кудинова, задание это Харлампий Ермаков выполнил с честью: “Отряд хорунжего Ермакова перешел в наступление, выбил красных из занимаемых ими хуторов Токина и Чукарина, до утра преследовал отступающего противника в направлении станицы Каргиновской”.

Отзвуки этих событий, как уже говорилось выше, слышатся в “Тихом Доне”: “Приказом командующего объединенными повстанческими силами Верхнего Дона Григорий Мелехов назначен был командиром Вешенского полка. Десять сотен казаков повел Григорий на Каргинскую...” (3—4, 152).

Материалы следственного “Дела” подтверждают нашу мысль, высказанную в предыдущей главе: Харлампий Ермаков прошел с Кудиновым австро-венгерский фронт в составе 12-го Донского полка и был одним из самых приближенных его людей, доверенным человеком командующего объединенными повстанческими силами, Ермаков, как никто другой, знал историю возникновения Вешенского восстания, стратегию и тактику действий повстанцев.

Вот откуда в “Тихом Доне” удивляющее всех знание конкретики исторических событий на Верхнем Дону в первой половине 1919 года, та безукоризненная и достоверная правда о Вешенском восстании, которую автор “Тихого Дона” не мог нигде “вычитать”, но только взять из первоисточника.


Павел Кудинов и подполковник Георгидзе

Материалы допросов Павла Кудинова в ходе следствия, так же как и текст его “исторического очерка” “Восстание верхнедонцев в 1919 году”, представляют Кудинова единоличным и единственным руководителем восстания или, как он называет себя на допросах, “командующим восстанием”.

Но роль Павла Кудинова оценивается Шолоховым более скромно и сдержанно, чем в его собственных показаниях и историческом очерке. Эта достаточно скромная оценка Кудинова заложена в самом первом представлении его Шолоховым читателю: “Суярова на должности командующего объединенными повстанческими силами сменил молодой — двадцативосьмилетний — хорунжий Кудинов Павел, георгиевский кавалер всех четырех степеней, краснобай и умница. Отличался он слабохарактерностью, и не ему бы править мятежным округом в такое бурное время, но тянулись к нему казаки за простоту и обходительность. А главное, глубоко уходил корнями Кудинов в толщу казачества, откуда шел родом, и был лишен высокомерия и офицерской заносчивости, обычно свойственной выскочкам...

Начальником штаба выбрали подъесаула Сафонова Илью...” (3—4, 142).

Как покажет последующее развитие событий в романе, главным проявлением слабохарактерности Павла Кудинова была его зависимость от “кадетов”, подыгрывание их интересам за счет интересов казачества.

И здесь нельзя не удивляться проницательности молодого писателя, который постиг не только точный возраст командующего — 28 лет, — но и его непоследовательность в сложной борьбе интересов и влияний, проявлявшихся в ходе восстания, разобрался в непростой гамме этих сложнейших взаимоотношений. Для исторической науки, благодаря архивным изысканиям, непростой характер этих полных противоречий взаимоотношений стал ясен только сейчас.

Но, прежде всего, кто такие “кадеты”, и почему “кадеты” чуть ли не бранное слово, которое буквально не сходит с уст Григория Мелехова и его товарищей в романе “Тихий Дон”?

Как известно, основы Добровольческой армии были заложены генералами Алексеевым и Корниловым в ноябре-декабре 1918 года в Новочеркасске и Ростове-на-Дону. Прибыв на Дон, на встрече с Донским правительством генерал Алексеев заявил, что “Союзом спасения России”, организовавшимся в октябре 1917 года в Москве, главным образом из представителей кадетской партии, ему, генералу Алексееву, поручено было спасение России, с какой целью он и приехал на Дон. Добровольческую армию сформировали кадеты, вот почему к “добровольцам” и прилипла эта, ставшая уничижительной, кличка. А поскольку, начиная с января 1918 года, командующий Добровольческой армией генерал Деникин стал командующим всеми силами Юга России, включая и Донскую армию, — пренебрежительное прозвище “кадеты” стало общеупотребительным на Верхнем Дону применительно как к деникинцам, так и к красновцам.

В силу крайней непопулярности “кадетов” в массе простого казачества они были вынуждены держаться в тени и опираться на фигуры вчерашних фронтовиков, близких к народу, пользующихся доверием казаков, даже если они и были близки к прежней “красной” власти, которая предала казачество. Вот почему, готовя восстание, “кадеты” вышли на Павла Кудинова, — офицера из народа, полного Георгиевского кавалера, пользовавшегося уважением среди казаков. А он, в свою очередь, привлек к восстанию еще одного полного Георгиевского кавалера, Харлампия Ермакова, участника не только германской, но и — совсем недавно — гражданской войны на стороне красных. Такие люди — вчерашние фронтовики, в недавнем прошлом симпатизировавшие большевикам, в декабре 1918-го заключившие с ними договор и открывшие фронт Красной Армии, а сегодня вставшие на сторону повстанцев, были особенно ценными для организаторов восстания, потому что именно через них можно были наиболее эффективно влиять на массу казачества.

Вчерашние фронтовики, вернувшись в январе 1919 года домой, занимали достаточно высокие посты — тот же Павел Кудинов был вначале адъютантом Фомина, а потом руководителем военного отдела Вешенского исполкома, что облегчало ему участие в конспиративной подготовке восстания.

О том, что Павел Кудинов не был сторонним наблюдателем при подготовке Вешенского восстания, свидетельствуют воспоминания жителя Вешенской станицы П. П. Лосева: “В час восстания в Вешенской красноармеец караульной роты Василий, живший со мной во флигеле, отступая от восставших, выполняя, по-видимому, приказание командования, забежал в дом и крикнул: “Товарищ Кудинов! Контра восстала!” (Кудинов был в это время советским военнослужащим.) Василий побежал через Дон, а я остался в переулке. Я видел, как торопливо выбежал из дома вооруженный Кудинов. Он был в полушубке, крытом зеленым шинельным английским сукном, серой папахе, в высоких офицерских сапогах... Увидев Василия уже далеко на льду реки, Кудинов вскинул винтовку к плечу и выстрелил. Скоро красноармеец упал на лед, а Кудинов исчез с поля зрения”.

По прошествии такого количества лет непросто реконструировать возможный руководящий состав заговорщиков, готовивших восстание на Дону. Но, благодаря изысканиям современных историков и материалам допросов Павла Кудинова и Харлампия Ермакова, некоторые фамилии уже обозначились: это бывший окружной атаман Верхнедонского округа, генерал 3. А. Алферов; его родственник, подъесаул А. С. Алферов; бывший начальник разведотдела войск Верхнедонского округа, подъесаул И. Г. Сафонов, а также агроном Суяров, урядник Емельян Ермаков, председатель Совета Данилов и др.

“Красновцы” стремились захватить в свои руки руководство восстанием, расставляя на руководящие посты своих людей. И наткнулись на жесткое сопротивление казачества, сопротивление, возраставшее по мере развития военных действий, которые далеко не всегда приносили повстанцам успех. В условиях тяжелейших военных действий военное руководство должно было находиться в руках людей, умевших воевать. Вот почему организаторы восстания были вынуждены пойти на компромисс. Компромиссной фигурой, устроившей обе стороны — и “красновцев” и местное казачество, — и стал Павел Кудинов — Георгиевский кавалер четырех степеней, офицер “из народа”, имевший, тем не менее, военное образование, с которым, по всей вероятности, у заговорщиков были завязаны отношения еще до восстания.

Как уже подчеркивалось выше, организаторам мятежа была необходима помощь таких казаков-фронтовиков, как Павел Кудинов, Харлампий и Емельян Ермаковы, Кондрат Медведев, — пусть некоторые из них и открыли два месяца назад фронт красным и даже сотрудничали с ними. Без опоры на таких авторитетных в казачьей среде “народных” офицеров, вышедших из массы казачества и пользующихся в народе полным доверием, пламя мятежа “кадетам” и “красновцам” было не раздуть. А главное, только такие, боевые и безоглядно храбрые офицеры, прошедшие фронт германской и гражданской войн, могли квалифицированно возглавить военные повстанческие подразделения.

На правах руководителя военного отдела окружного Совета Кудинов письменно разослал по всем действующим частям телефонограмму: “Ко всем действующим отрядам восставших казаков. Братья казаки! Мы окружены со всех сторон сильнейшим врагом; борьба отдельными отрядами без своевременной поддержки и взаимовыручки в бою приведет нас к неизбежному поражению и сраму. Чтобы не быть разбитыми, необходимо вверить общее командование армией одному лицу. Вашей волей требуется избрать себе командующего, которому вы с сознанием воина должны доверить свою жизнь. Ответ об избрании телефонограммой к 12 часам 8 марта. Начальник военного отдела

Кудинов”.

К вечеру 8 (21) марта 1919 года были получены ответы на эту телефонограмму, по которым Кудинов единогласно избирался на пост командующего всеми восставшими частями. Начальником штаба повстанческой армии был утвержден сотник Сафонов, который “с великой охотой согласился принять штаб” (3—4, 142).

Видимо, организаторы восстания выбрали такой, компромиссный, путь руководства восстанием: военную, тактическую власть отдать “офицерам из народа”, а политическую, стратегическую сохранить за собой, оставив в своих руках штаб повстанческой армии, в который входили бывший начальник разведотдела войск Верхнедонского округа сотник И. Г. Сафонов и два его “адъютанта” — “поручик Бахметьев — адъютант штаба по оперативной части” и “чиновник Сербич” — “адъютант штаба по строевой части”.

Возможно, эти “адъютанты штаба”, как головной структуры в армии повстанцев, подтолкнули Шолохова к созданию образа подполковника “товарища Георгидзе”, ответственного работника штаба повстанцев, направленного “кадетами” на Верхний Дон для руководства восстанием.

Образ “товарища Георгидзе” имеет в романе принципиальное значение. Он свидетельствует, что о роли деникинско-красновской закулисы в подготовке и руководстве восстанием Шолохов знал и воспроизвел ее с поразительной точностью. А это значит, опять-таки, что он имел на этот счет информацию из первоисточника, которому были доступны самые тайные секреты восстания.

Обратимся к сцене, где описывается прямое руководство подполковником Георгидзе армией повстанцев.

“— Ослабление активности противника на фронте Первой дивизии и настойчивые попытки его перейти в наступление на линии Мигулинская — Мешковская заставляют нас насторожиться. Я полагаю... — подполковник поперхнулся на слове “товарищи” и, уже зло жестикулируя женски белой прозрачной рукой, повысил голос...” (3 — 4, 168).

Как видите, этот белоручка-подполковник разговаривает с повстанцами как полный хозяин положения и при этом выговаривает им за допущенные верхнедонцами прошлые ошибки, когда два месяца назад они открыли фронт красным:

“— Вешенцы, да и вообще повстанцы, искупят свою вину перед Доном и Россией, если будут так же мужественно бороться с большевиками...”

“Говорит, а про себя смеется, гадюка!” — вслушиваясь в интонацию, подумал Григорий. И снова, как в начале, при встрече с этим неожиданно появившимся в Вешенской офицером, Григорий почувствовал какую-то тревогу и беспричинное озлобление” (3—4, 169).

Мелехов с пристрастием допрашивает Кудинова:

“...Офицер этот, из черкесов, он что у тебя делает?”

“— Георгидзе-то? начальником оперативного управления. Башковитый, дьявол! Это он планы разрабатывает. По стратегии нас всех засекает” (3—4, 170). И позднее, “в седле уже, медленно разбирая поводья, все еще пытался он отдать себе отчет в том неприятном чувстве неприязни и настороженности, которое испытал к обнаруженному в штабе подполковнику, и вдруг, ужаснувшись, подумал: “А что, если кадеты нарочно наоставляли у них этих знающих офицеров, чтобы поднять нас в тылу у красных, чтобы они по-своему, по-ученому руководили вами?” — и сознание с злорадной услужливостью подсунуло догадки и доводы” (3 — 4, 170).

Как видите, фигура подполковника Георгидзе имела принципиальное значение для Шолохова, — прежде всего, для обрисовки характера Павла Кудинова и его взаимоотношений с Григорием Мелеховым.

Но не только. Эта фигура важна для прояснения принципиального взгляда Григория Мелехова — и Шолохова — на Верхнедонское восстание как движение народное, противостоящее в равной мере и красным и белым, “комиссарам” типа Малкина и золотопогонникам типа Георгидзе. Народный характер, который сразу же приняло Вешенское восстание, понимают и его организаторы, и их доверенный человек — руководитель объединенными силами повстанцев Кудинов, — не случайно подполковника Георгидзе прячут от казаков в обозе Черновского полка, как неслучайна и смерть “товарища Георгидзе”: “...Шалая пуля его чмокнула в песик. И не копнулся вроде... Казаки, сволочи, должно быть, убили...” (3 — 4, 255). “Песик” на верхнедонском диалекте означает “висок”. Нужна была высокая точность выстрела и большой заряд ненависти, чтобы уложить сидевшего “на дышлине брички” в “двух верстах от линии огня” “товарища Георгидзе” выстрелом в висок.

“Убили товарища Георгидзе” (3 — 4, 253), — горюет командующий Кудинов и даже пытается произвести разыскания среди казаков, которые отказываются, “а по глазам ихним б... вижу — они ухандокали” (3 — 4, 255).

“— Ну, какой он нам с тобой товарищ, — отвечает Кудинову Григорий Мелехов... — Пока дубленый полушубок носил, до тех пор товарищем был. А — не приведи Господи — соединилися бы мы с кадетами да он в живых бы остался, так на другой же день усы бы намазал помадой, выхолился бы и не руку тете подал, а вот этак мизинчиком...” (3 — 4, 255).

Это свое барское нутро “товарищ Георгидзе” проявил уже в той сцене, где он был введен автором в действие и представлен Григорию Мелехову, — во время переговоров Кудинова с гонцом Алексеевской станицы, огромным казачиной в лисьем малахае.

Разговор этот закончился скандалом и резким ответом станичника-гонца: “И до каких же пор на православных шуметь будут? Белые шумели, красные шумели, зараз вот ты пришумливаешь, всяк власть свою показывает да ишо салазки тебе норовит загнуть”. После чего, пишет Шолохов, казак тихонечко притворил дверь, зато в коридоре так хлопнул входной дверью, что штукатурка минут пять сыпалась на пол и подоконники.

“Гордость в народе выпрямилась” (3 — 4, 166), — подвел итог этой сцене в романе Кудинов.

“— Хамство в нем проснулось и полезло наружу, а не гордость. Хамство получило права законности” (3 — 4, 167), — сказал подполковник Георгидзе в ответ на слова Кудинова.

Для подполковника Георгидзе казаки, трудовой и “служивский” народ, — хамы, звероподобные, дикие люди. Отсюда их ненависть к “золотопогонникам”, ничуть не меньшая, чем ненависть к “комиссарам”.

Отвечая этим настроениям фронтовиков, чтобы привлечь “служивские” массы казачества на свою сторону, организаторы восстания и пошли первоначально даже на то, чтобы сохранить некоторые аксессуары советской власти: сохранение Советов, но “без коммунистов”, отказ от погон, обращение “товарищ” и т. д...

Эти внешние приметы советской власти, сохранявшиеся на Северном Дону в дни восстания, не выдумка Шолохова, а достоверный, подтвержденный факт. Как не выдумка Шолохова и печальная судьба армии повстанцев после ее воссоединения с белой армией, — все ее части были расформированы, командиры дивизий и полков понижены до уровня сотников и хорунжих, командующий армией повстанцев Кудинов, переболев тифом, оказался задвинутым на задворки и назначен “дежурным офицером” при штабе Донской армии в Миллерове, а две недели спустя был “откомандирован в офицерский резерв в г. Новочеркасске”.

Не лучше сложилась судьба и у командира 1-й повстанческой дивизии Харлампия Ермакова, получившего после расформирования его дивизии должность “офицера для поручений при группе генерала Сальникова”, а позже — “помощника командира 20 Донского полка по хозяйственной части”.

“Кадеты” и после воссоединения армий не простили верхнедонцам декабря 1918 года, открытия ими фронта перед красными. Глубокой горечью проникнуты слова Павла Кудинова в очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 году” о результатах объединения повстанческих сил с белыми: “...Как только соединились с Донской и Добровольческой армиями, опять начались всяческие виды законных и незаконных грабежей, опять завизжали свиньи, замычал скот, заржали последние казачьи лошадки, и все — к столу или для передвижения всевозможных тыловых паразитов...

Безответственные и безумные ватаги белых тыловых грабителей, контрразведчиков и карателей ежедневно старались вытравить из казачьих сердец чувства симпатии и солидарности к белой армии и этим увеличивали число красных. Естественно, что видя произвол и обиду на одной стороне, человек невольно ищет правду на другой, хотя и там ее не могло быть”.

Эти строки написаны Павлом Кудиновым в 1929 году, не в советской тюрьме, а на воле, им можно доверять полностью. Они объясняют метания и “блукания” Григория Мелехова, равно как и Харлампия Ермакова, стремившегося притулиться то к красным, то к белым. Они объясняют и характер разговора между генералом Фицхелауровым и командиром 1-й повстанческой дивизии Григорием Мелеховым после воссоединения Донской и повстанческой армий, когда в ответ на беспардонные оскорбления белого генерала комдив повстанческой дивизии готов был “зарубить его на месте”. Сцена, объективно вытекающая из всей тягостной атмосферы объединения Донской армии с повстанцами.

Тягостность этой атмосферы, беспардонного расформирования руководством Донской армии повстанческих подразделений усугублялась вдобавок и чисто военной несправедливостью, более того — необъяснимостью ситуации. Командование Донской армии, строго говоря, не имело ни права, ни возможностей подобным образом обращаться с повстанцами, хотя бы потому, что армия повстанцев была значительно сильнее Донской армии.

Как свидетельствует полковник Генерального штаба Донской армии Добрынин в книге “Борьба с большевизмом на юге России” (Прага, 1921), к началу марта 1919 года в руках Донской армии “насчитывалось всего 15000 бойцов”. Оказывается, удар конной группы по прямому направлению к восставшим Донское командование намечало не только ради “быстрого очищения Дона”, но и “усиления слабой Донской армии за счет восставших”.

Командование Донской армии достигло своей цели. Полковник Добрынин сообщает в своей книге, что численность Донской армии увеличилась с 15 000 бойцов в мае 1919 года до 45 500 в июле 1919 года.

Столь резкое уменьшение численности Донской армии к весне 1919 года объяснялось тем, что, как пишет Добрынин, “в декабре войска Верхне-Донского округа, минуя командование, начали мирные переговоры с Советским командованием и разошлись по домам, образовав к 25 декабря (7 января) громадный прорыв, открытый для вторжения советских войск”. Эта же цепная реакция захватила и другие части, в результате “в феврале 1919 года сохранившие в себе силу и уверенность остатки Донской армии отошли на р. Донец, прикрывая столицу Дона (Новочеркасск. — Ф. К.)”, сократившись всего до 15 тысяч человек. Численность повстанческих войск превосходила численность Донской армии более чем в два раза!

После прорыва 25 мая (7 июня) фронта конницей генерала Секретёва и соединения с верхнедонцами Донская армия сразу выросла с 15 000 до 45 500 человек, увеличившись на 30 тысяч бойцов, — за счет повстанческой армии, которая, будучи расформированной, влилась в ряды белых.

Расформирование армии повстанцев — еще одно преступление “кадетов”. Расформирование армии повстанцев проводилось в отсутствие ее командующего: как показал в ходе допросов Кудинов, “на второй день после соединения с Донской армией я заболел сыпным тифом и пролежал в постели 2 м-ца”. Армию повстанцев расформировали с согласия тех, кто стоял за спиной Кудинова и был истинным руководителем восстания.

В своих показаниях П. Кудинов охарактеризовал этот процесс так: “Верные части повстанческой армии были влиты в дивизии Донской армии. Прежний командный состав был смещен, заменен кадровыми офицерами”.

Практически армия повстанцев была ликвидирована. Так обернулось для Кудинова его слабохарактерность, выражавшаяся в прислужничестве перед “кадетами”. Всю жизнь Павел Кудинов отвергал свои тайные связи с “кадетами”, свою зависимость от них. На всем протяжении жизни он настаивал на стихийном характере восстания.

“Восстание вспыхнуло, как пожар под ветром, стихийно”, — убеждал он Константина Прийму. На вопрос в ходе следствия, кем оно было подготовлено, Кудинов отвечал: “По-моему, оно возникло стихийно”.

На вопрос: “От кого вы получали директивы и указания по руководству восстанием и кто был вашим руководителем?” — Кудинов отвечал на следствии так:

“Каких-либо указаний по руководству восстанием я ни от кого не получал, так как восстание было изолированным. Руководителей надо мной так же не было, и все вопросы восстания я решал сам со своим начальником штаба сотником Сафоновым”.

В отношении полной изолированности восстания — до прилета в Вешенскую аэроплана в апреле 1919 г. — Кудинов прав. Однако его признание в отношении того, что “все вопросы восстания он решал” вместе с бывшим начальником разведки Верхнедонского округа Сафоновым, как раз и дает ответ на вопрос о том, кто руководил в действительности восстанием.

О характере директив организаторов и руководителей восстания выразительно свидетельствует ответ Кудинова на вопрос, какими были цели восстания: “... Борьба против Советской власти, поддержка этим белогвардейской Донской армии, с которой впоследствии я предполагал соединить восстание и продолжить борьбу против Красной армии”.

Рядовые участники восстания и даже его командиры гадали, кто на самом деле командует восстанием и каковы его истинные цели, а командующий повстанческой армией Кудинов, конечно же, все это знал.

Однако цели эти скрывались от повстанцев и даже от командиров дивизий. Помните, после второго прилета аэроплана: “Кудинов, обойдя приглашением Мелехова, собрал в штабе строго секретное совещание” (3—4, 317). Недоверие к Мелехову, представляющему низы простых казачьих масс, не было случайным. Состав повстанцев был таков, что не питал любви к “кадетам” — “золотопогонникам”. Это знали и руководители Донской армии, а потому относились к Верхнедонскому восстанию настороженно.

Бывший начальник разведывательного и оперативного отделений штаба Донской армии полковник Добрынин писал в своей книге, что после того, как в январе 1919 года “Верхне-Донской округ... по собственному почину стал на “мирную платформу” и сам добровольно пошел на установление Советской власти... не могшее сочувствовать этому офицерство, а также интеллигенция заблаговременно ушли на юг, и теперь восстание было поднято исключительно простыми казачьими массами” (подчеркнуто нами. — Ф. К.).

Здесь — корень своеобразия Вешенского восстания, исток его внутренних противоречий между внешними — от “кадетов” — организаторами восстания и внутренними силами — “простыми казачьими массами”, — его реально осуществившими. Здесь — своеобразие характера Григория Мелехова, наиболее полно и точно выразившего противоречия, метания, историческую трагедию “простых казачьих масс” Дона, и своеобразие глубинных позиций автора, который отстаивал в “Тихом Доне” интерес этих “простых казачьих масс”, в полную меру сопережил их историческую трагедию.

Но здесь же — и объяснение своеобразия позиции Павла Кудинова, который так же, как и Григорий Мелехов или его прототип Харлампий Ермаков, был, по его собственному определению, “офицером из народа” и потому был вынужден скрывать от соратников свои, по слабости характера, тайные связи с “золотопогонниками” — “кадетами” во время подготовки восстания, свою зависимость от них в ходе восстания.

Вот почему Кудинов так настойчиво говорил о стихийном характере восстания, что правда, но не вся правда. В “Тихом Доне” воочию показано, как изуверская политика “расказачивания”, предательство прежних договоренностей с казаками и репрессии против них подняли стихийное казачье возмущение, что подтверждается историческими источниками.

Но была и вторая, потаенная сторона этих событий: умелая манипуляция и руководство стихийным движением казачества, чтобы направлять его в нужное белым генералам русло. Вот этот момент и отрицает Павел Кудинов. Его, пожалуй, единственное серьезное расхождение с Шолоховым в характеристике и оценке Вешенского восстания — образ подполковника Георгидзе, который Павел Кудинов не принял самым решительным образом.

Вслушайтесь в слова, адресованные П. Кудиновым К. Прийме: “В романе есть кое-что, с чем я не согласен, чего со мною или вокруг меня не было. Скажем, у меня в штабе не было монархиста Георгидзе. Но Шолохов, как писатель, имеет право на художественный вымысел”.

Спустя десятилетия Кудинов снова вернется к этой теме: “В книге “Тихий Дон” Михаил Александрович сообщает о том, что в моем штабе при восстании был какой-то полковник грузин. Никаких и каких-либо иных племен не было. Эта выдумка Шолохова потому, что такой армией против такой силы Сов[етского] С[оюза], по его предположениям, мог ли командовать сын бедного казака, кавалер 1 степени, полный бантист 25-летний Павел Назарьевич Кудинов, т. е. не ему бы командовать, а царскому генералу! — рассуждал так писатель... Верно сказано в мудрости: пророк не может иметь чести разве только в отечестве своем! Вот вам святая истина! Но так (как) он меня не знал и не видел, а потому плохо изобразил”. (Из письма П. Н. Кудинова Г. Набойщикову.)

Неожиданный поворот мысли и столь же неожиданное объяснение факта появления подполковника Георгидзе в романе, конечно же, к истине отношения не имеющее. П. Кудинов делает вид, что он не понимает, в чем действительный смысл присутствия этого, как он пишет, “грузина” в романе “Тихий Дон”, и представляет дело так, будто бы за этим образом — неверие Шолохова в то, что “сын бедного казака” мог руководить восстанием.

Но это — наивная хитрость Кудинова, продолжение спора с Шолоховым по поводу предположения, будто Вешенское восстание готовилось загодя: “никакой у них не было тайной организации, никакого подпольного центра... в штабе не было никакого грузина... все это делали донские казаки и он, 25-летний, во главе”.

Заметим, что на страницах “Тихого Дона” нет ни единого слова о “тайной организации” или “подпольном центре”, готовившем мятеж. С кем же, в таком случае, ведет спор Павел Кудинов? С самим собой?


Эмиграция

“Раскассировав” повстанческую армию, “кадеты” не только не спасли ее от гибели, но привели к ее полному уничтожению. Уже в марте 1920 года Донскую армию ожидал бесславный конец. Печальный исход этот исполнен драматизма. Вот как описывает отступление в Новороссийск донцов полковник Добрынин: “Все железнодорожное полотно, обочины и прилегающие лесные тропинки были буквально забиты бесконечным морем всадников, пеших людей, повозок, на которых сидели мужчины, женщины, дети, лежали больные, трупы убитых и умерших... Все спешили к этому рубежу в надежде скорее попасть на спасательные корабли. Если бы армия знала, что в этом отношении ее ждет ужас разочарования, то, конечно, она не катилась бы с такой поспешностью к манившему многих лиц, плохо понимавших обстановку, Новороссийску”. Казаки не знали, пишет полковник Добрынин, “что все суда уже заняты тыловыми учреждениями и добровольческими частями”, а потому надежд на перевозку донцов “нет никаких” — “эвакуировались лишь те, кому посчастливилось. Это оставило горький осадок в душе Донского казачества”.

Донская армия была практически брошена “добровольцами” на произвол судьбы. Лишь немногие казаки смогли попасть на отплывающие в неизвестность корабли. Шолохов воссоздал эти картины с полной достоверностью, опираясь на свидетельства очевидцев, и в первую очередь Харлампия Ермакова, которому, как и большинству верхнедонцев, не “посчастливилось” попасть на пароход.

“Пароходы увозили в Турцию российских толстосумов, помещиков, семьи генералов и влиятельных политических деятелей. На пристанях день и ночь шла погрузка. Юнкера работали в артелях грузчиков, заваливая трюмы пароходов военным имуществом, чемоданами и ящиками сиятельных беженцев” (3 — 4, 494).

А в это время вооруженные винтовками деникинцы защищали пароходные трапы от казаков:

“— Теперь мы вам не нужны стали? А раньше были нужны?.. Вша тыловая! Сейчас же пропускай нас, а то...” (3 — 4, 495).

“Новороссийская катастрофа” — с таким названием вошел в казачью историю заключительный акт трагического сотрудничества казаков с неудачным Главковерхом Вооруженных сил Юга России генералом Деникиным”, — говорится в Казачьем словаре-справочнике. Как свидетельствует там председатель Донского правительства Н. Л. Мельников, во время Новороссийской эвакуации были брошены три четверти Донской армии, не говоря уже о колоссальной массе беженцев. “Казачьи офицеры на суда, захваченные добровольцами, не допускались, около пароходов были сооружены баррикады, охраняемые караулами с пулеметами”. По данным Мельникова, из 40 000 донцов в Крым из Новороссийска было вывезено 10 000 казаков, добровольцев же было вывезено 35 000, хоть на фронте их было всего 10 000. Добровольцы “предали в руки большевиков десятки тысяч казаков и калмыков. Всем им пришлось пережить жуткие дни пленения. Кое-кого расстреляли, кое-кого замучили в застенках Чека, иных посадили за проволоку умирать на голодном пайке, а самых счастливых тут же мобилизовали, поставили в свои ряды и отправили на Польский фронт “оборонять Родину”, такую же единую и неделимую, но уже не “белую”, а “красную”.

Так была практически уничтожена Донская армия, на 2/3 состоявшая из повстанцев.

Павлу Кудинову посчастливилось попасть на пароход в Крым, а оттуда — за границу. Кудинов сообщал следователю: “В составе штаба 3-го корпуса командующего генерала Гусельщикова... отступал вместе с Донской армией до Новороссийска, а в январе 1920 года эвакуировался в Крым... после разгрома белой армии в Крыму я в ноябре месяце 1920 эмигрировал за границу”.

Большинство казаков именно из Крыма ушли в эмиграцию. Но ушло их очень малое количество.

Начало эмиграции для Кудинова было таким: “Сначала 7 месяцев жил в г. Константинополе (Турция), потом весной 1921 года выехал вместе с женой и братом в Грецию, где пробыл до октября месяца того же года. Возвратившись в Турцию, получил разрешение на отъезд в Болгарию”. На вопрос, чем занимался, ответил так: “В Турции работал на фабрике, в Греции на виноградниках, прибыв в Болгарию, занимался торговлей, имел бакалейную лавку от 1926 г. до 1934 и дальше занимался все время фотографией и свиноводством”.

В ходе другого допроса Кудинов уточняет: в Турции “работал чернорабочим на цементной фабрике”, “затем около 8 месяцев вместе с братом Евгением работал в Греции — на винограднике. Затем мы вернулись в Константинополь, а оттуда в составе 28 белогвардейцев-эмигрантов выехали в Болгарию. В Софию мы приехали в начале 1922 года. В сентябре переехали в город Князь-Александрово, где и проживал до настоящего времени”.

Об обстоятельствах казачьей эмиграции в Турцию и Грецию можно судить по воспоминаниям другого верхнедонца, казака Коренюгина-Зеленкова, вернувшегося в 1922 году по объявленной советским правительством амнистии из-за границы домой. Он рассказывал о переполненности кораблей, в результате чего более 30 000 казаков и офицеров не успели погрузиться, о суматохе и панике, царивших на причале во время погрузки. “Первая остановка эвакуированных была в Константинополе. Пять суток транспорт держали на рейде, пока не были выгружены остатки еще боеспособных врангелевских частей, солдат и офицеров перегружали на другие транспорты и отправляли на греческие острова Лемнос, Мудрое, Галлиполи. Раненых, больных и штатских выгружали в Константинополе, значительную часть беженцев направляли в Грецию, где их использовали на всяких черновых работах: они рыли ямы, ломали камень в карьерах, работали поденщиками. Часто можно было видеть, как бывший полковник в накинутой на плечи солдатской шинели, служившей ему и одеждой и постелью, на улицах Афин протягивал руку, голодный просил милостыню, или часами стоял на берегу моря, смотрел в туманную даль, за которой находилась его родина. Рядом жена или дочь фабриканта предлагали себя за фунт хлеба или стакан сладкого чая”.

Видимо, под впечатлением подобного приема русских эмигрантов Кудинов и написал письмо в Вешенскую в 1922 году, в котором он предупреждал своих соотечественников: “Я откровенно говорю не только вам, но и каждому русскому труженику, пусть выбросит грязные мысли из головы, будто где-то на полях чужбины Врангель для вас готовит баржи с хлебом и жирами. Нет! Кроме намыленных веревок, огня, плача, суда, смерти и потоков крови — ничего!”.

1922 год был особым годом для русских эмигрантов: в связи с пятилетием советской власти была объявлена амнистия. 26 апреля 1922 года в Болгарии был зарегистрирован “Союз возвращения на Родину”, созданный для репатриации эмигрантов, оказавшихся за границей. Многие этим призывам поверили, — вернулся домой даже руководитель группы по прорыву красного фронта генерал А. С. Секретев, подписавший обращение “К войскам белой армии” с призывом ехать домой. Вернулось несколько тысяч казаков. В 1922 году “Союз возвращения на Родину” был ликвидирован, а значительная часть вернувшихся была арестована. Так одна жестокость сталкивалась со встречной жестокостью, образуя исторические жернова, перемалывавшие судьбы людей.

Кудинов сумел натурализоваться в Болгарии, но политической деятельностью, как подчеркивает на допросах, первое время не занимался. Но после возникновения в Восточной Европе так называемого Вольноказачьего движения он оказывается в его активе, печатаясь в журнале “Вольное казачество”, выходившем в Праге. “В “Вольном казачестве”, — сообщает он следствию, — я был корреспондентом-сотрудником. Писал в него статьи и стихотворения”. Павел Кудинов был еще и самодеятельным поэтом, всю жизнь писал малограмотные стихи и поэмы, некоторые плоды его литературного творчества у него изъяли при аресте. “Тетради с воспоминаниями — 2 штуки, тетради с разными стихотворениями — 4 штуки, несколько поэм”. Главной публикацией Павла Кудинова в журнале “Вольное казачество” был его “исторический очерк” “Восстание верхнедонцев в 1919 году” (1931, № 77 — 85, 1932, № 101).

Вольноказачье движение возникло в Праге в 1927 году и являлось главной организацией казачества за рубежом после окончания гражданской войны. У основания его стояла группа донских и кубанских казаков под руководством генерала Донской армии и историка Быкадарова и кубанского казака Игната Билого, который, начиная с декабря 1927 года, был главным редактором журнала “Вольное казачество”.

Политической идеей Вольноказачьего движения было создание некоего государственного образования, которое объединило бы казачьи земли Дона, Кубани, Терека, Урала под названием “Казакии”, естественно, после ликвидации советской власти в России. Идеологи Вольноказачьего движения опирались в этой своей иллюзорно-романтической идее на убеждение, будто “казаки ведут свое начало от особых национальных корней” и потому “имеют естественное право не только на самостоятельное культурное развитие, но и на политическую независимость”.

В политическом отношении они опирались на постановление о формировании Казачьей Федерации, принятое Верховным Кругом Дона — Кубани — Терека в Екатеринодаре 9 января 1920 года — за полтора месяца до рокового исхода из Новороссийска. Этим Кругом, где были представители Дона, Кубани, Терека, было принято решение об установлении “Союзного государства, основанного на указанных выше территориях, с возможностью расширения пределов за счет других казачьих регионов”.

Отношение “добровольцев” к этой новой казачьей инициативе с самого начала было отрицательным, поскольку она разрушала целостность России.

Судя по материалам следственного “Дела”, Павел Кудинов находился в русле Вольноказачьего движения, но занимал в нем свою особую позицию.

“По существу, идеология Вольноказачьего движения не умирала никогда в казачьих душах и под властью царей, — говорится по этому поводу в “Казачьем словаре-справочнике”. — Она питалась памятью о былой независимости, сознанием этнической и бытовой обособленности Кавказа, стихийным влечением разрешить насущные общественно-политические вопросы самостоятельной казачьей волей”.

Вольноказачьим движение называлось не случайно. “Старинный термин Вольные казаки взят из древних актов, где ими обозначались те казаки, которые не были связаны никакими служебными обязанностями и пребывали в “Поле”, недоступном для каких-либо чужих властей”.

Подобного рода идеи не могли не импонировать Павлу Кудинову.

Однако, взыскующее независимость, само-то “Вольное казачество” находилось на содержании польских разведывательных служб. Как свидетельствует Кудинов, в нем вскоре произошел раскол — руководство движения и сотрудники журнала обвинили его главного редактора Билого в бесконтрольном расходовании получаемых от поляков сумм. Часть сотрудников и отделилась от Билого, создав параллельную казачью организацию — “Союз казаков-националистов” со своим печатным органом (500 экземпляров на ротапринте) “Казакия”, избрав Павла Кудинова председателем этого “Союза”. На вопрос, как создавался “Союз казаков-националистов”, Кудинов ответил, что он создавался в 1934 году на съезде “из представителей казачьих станиц”. На съезде был создан “казачий округ”, атаманом которого был избран я”.

Но что означает — казачьи “станицы” в условиях Болгарии? “Казачий округ”? Кудинов ответил на эти вопросы так: “По прибытию в Болгарию остатков Донской армии, верхнедонского корпуса, казаки перешли на мирное трудовое положение и осели в городах и поселениях Болгарии.

Донской атаман Богаевский в своем обращении к донским казакам заявил, что на возвращение в Россию в скором времени надежд питать нельзя, поэтому для того, чтобы сохранить старый патриархальный уклад жизни, традиции и быт казачества, призвал объединиться в станицы и хутора”.

В Болгарии таких станиц было создано 10 и 5 хуторов.

Во главе их стояли атаманы. Так эти станицы и хутора существовали почти изолированно друг от друга до объединения, то есть до апреля 1935 года.

После объединения в апреле 1935 года был создан Округ, выбран атаман. Впоследствии округ был переименован в “Союз казаков-националистов в Болгарии”.

На вопрос о количестве членов его организации Кудинов, имея в виду, по всей вероятности, Болгарию, отвечал: “Около 300 человек”. В ходе допроса 9 ноября 1944 года, имея в виду и присоединившихся к “Союзу” казаков-националистов на съезде в Братиславе, Кудинов назвал 700 человек.

В ответ на вопрос о сфере влияния “Союза казаков-националистов” Кудинов сказал:

“Центр “Союза казаков-националистов” распространял свое влияние на Францию, Польшу, Чехословакию, Румынию, Югославию и Америку”, распространял там свои издания среди казаков-эмигрантов, вступая с ними в переписку.

Казачья автономия в составе России, установление казачьего самоуправления, сохранение жизненного уклада и традиций казачества — при отмене монархии, дворянского и помещичьего сословий, крупного частного землевладения и разделе земли поровну — таковы были цели и задачи “Союза казаков-националистов”, как их формулировал Павел Кудинов во время допросов. Эти цели и задачи могли бы принять и повстанцы 1919 года.

Однако был один пункт, который, думается, верхнедонские повстанцы не смогли бы принять в программе “Союза казаков-националистов в Болгарии”: поддержка интервенции иностранных государств ради свержения советской власти и финансовое содержание иноземными державами.

Вспомним отношение казаков в “Тихом Доне” к немцам в 1918 году или представителям Антанты.

Здесь было самое уязвимое для Кудинова место в программе и деятельности “Союза казаков-националистов”: Кудинов был вынужден признать, что деятельность его организации, так же как и “Вольного казачества” Билого, финансировалась поляками. Именно Билый установил такого рода отношения с польскими службами, когда находился там в эмиграции.

По свидетельству Кудинова, “Союз казаков-националистов” получал, в основном на содержание своего журнал “Казакия”, от полпредства Польши в Софии 10 тысяч левов ежемесячно, поскольку Польша была крайне заинтересована в казачестве как антисоветской силе и “стремилась привлечь на свою сторону побольше казаков и активизировать казачье движение”.

Как выясняется из “Дела”, участие Кудинова в “антисоветской националистической организации” исчислялось годом с небольшим — с апреля 1935 г. по декабрь 1936 г., после чего Павел Кудинов оказался в орбите спецслужб уже другого “иностранного государства” — СССР.

Время это руководителем “Союза казаков-фронтовиков” и редактором журнала “Казакия” Павлом Кудиновым было потрачено не столько на отстаивание интересов польского правительства, сколько на выяснение отношений, препирательства и грызню с редактором журнала “Вольное казачество” Билым, к неудовольствию польских хозяев, поскольку оба журнала выходили на их деньги.

Терпение хозяев быстро кончалось. “В декабре месяце 1936 года, — рассказывает Кудинов , — группа руководящего кадра созвала без моего ведома собрание, на котором постановили отстранить меня от занимаемой должности”, а Кудинов в ответ опубликовал в журнале заявление о том, что “распускает правление, а в дирекцию полиции заявил о закрытии журнала “Казакия”.

Уже в следующем, 1937 году, Кудинов начинает издавать новый журнал — “Вольный Дон”, на сей раз на деньги советского посольства, которые он получал от дипломатического представителя Яковлева, то есть от советских спецслужб.

В советское представительство он обращался с просьбой помочь семье донского казака Георгия Зотовича Епихина, который умер в Болгарии, получить оставшееся после него имущество. “Оказалось, что секретарь знал мою фамилию, и у меня зашел с ним разговор о казачьих организациях. Я ему ответил, что в этих организациях я в настоящее время не состою. Потом секретарь предложил мне встретиться с ним в одном отеле на ул[ице] Лече вечером того же дня”.

Результатом этой встречи было то, что “этим же вечером он дал мне 5000 левов”, и Кудинов согласился издавать журнал “Вольный Дон”, который бы помогал отстаивать просоветские интересы в среде казачества. “В условное число я вторично встретился с тем же человеком. Разговаривали о казачьих организациях, и он мне предложил дать описание вольного казачества. При этом секретарь дал мне 10 000 левов. Я остался в Софии на несколько дней и описал в подробностях возникновение и развитие вольного казаческого движения. Это описание я передал ему в фойе кинотеатра... В дальнейшем я информировал секретаря о деятельности всех известных мне организаций. Когда начал издавать журнал, по одному экземпляру передавал ему. Встречи с секретарем продолжались до августа 1938 года, всего было 8 или 9 встреч”. В августе 1938 года на условленном месте, ожидая встречи с секретарем, Павел Кудинов был арестован болгарской полицией.

В Музее-заповеднике М. А. Шолохова в Вешенской хранится переданный в музей вдовой Константина Приймы рукописный текст Павла Кудинова, который называется “История моего ареста в Болгарии”, помеченный числом: “2 августа”. Текст обозначен как “роман — историческая повесть”. Начинается этот текст так:

“В предместье города Софии — столице Болгарии, в градине “Овче Купель”, “Баня “Овче Купель”, в 3 часа дня, когда по установленному административной властью порядку открываются бани, внезапным налетом трех тайных агентов, из числа которых один был русский эмигрант, от партии черных реакционеров — душегубов-помещиков, я был арестован самым грубым и беспощадным способом”. Эти “тайные агенты” “под угрозой взведенных на курок револьверов” доставили его в дирекцию полиции. Кудинов описывает “необычайный восторг, бодрое движение и светящиеся от удовольствия лица... Все эти люди (около десятка), блюстители державной сигурнести, глядели на меня с таким диким любопытством, точно толпа разъяренного русского люда на Степана Разина, привезенного в Москву для казни”.

Еще бы! Задержать казачьего полковника (а к этому времени руководство Донской армии в эмиграции присвоило Кудинову чин полковника), прославленного руководителя Верхнедонского восстания, вчерашнего председателя “Союза казаков-националистов в Болгарии” на явке с русским шпионом!

На допросах в “СМЕРШ” Кудинов подробно рассказывал о своих контактах с советским посольством в Болгарии (а точнее, с советской разведкой):

“В русской легации, — пишет Кудинов, — я был принят секретарем Яковлевым, который был внимателен, а по наружности своей типичный рус-славянин”. И далее следуют чрезвычайно примечательные слова: “Как бы ни старалась помещичья азартная пропаганда и нечестная пресса отгородить свободолюбивых казаков подальше от Родины, вызвать непримиримую ненависть и злобу к людям, живущим там, на родине и своей вульгарной пошлостью убить чувство общности и современное мировоззрение, все же при этой случайной встрече родственная кровь и долгая разлука с родной землей растопили братскую ненависть, и вопреки того, что мы имели различную идеологическую веру в совершенство жизни людей, почувствовали духовную близость, одну и ту же отечественную потребность...”.

Контакты с работниками советского посольства, а точнее, советской разведки, дорого обошлись Павлу Кудинову. Его арестовали, судили, а после отбытия наказания выдворили из Болгарии.

Позже, в обширной “Просьбе о помиловании”, направленной Кудиновым в Президиум Верховного Совета СССР в 1954 году, он так рассказывает об этом периоде свой жизни: “В Посольстве я был принят атташе по печати Яковлевым. Кроме разговоров, относящихся к письму Епихиной, секретарь Яковлев затронул вопросы политического характера, которые относились к возможности, с моей стороны, сотрудничества во благо Советского Союза. Предложение мною было принято, но с условием: о Болгарии ни слова! Яковлев высказывал мысль об издательстве газеты, направленной против поляк[ов] и эмигрантских антисоветских организаций. С таким предложением я не согласился, так как издательство подобной газеты приведет к разгрому — это первое, а второе — нужны сотрудники, а их не найти, и эта затея будет просто смята. Самый верный способ, — предложил я, — издавать журнал, не меняя сотрудников, тех же казаков. Содержание журнала должно быть направ[лено] против поляк[ов], Ровса и казачьих организаций, с конечной целью расколоть их единство, и, в тоже время, прикрыться статьями антисоветского характера. Название журнала, — сказал я, — “Вольный Дон”, это для того, чтобы избежать всяких подозрений соответствующего органа. Со всеми моими доводами Яковлев согласился. Кроме того, было уговорено, чтобы письма писать всем руководителям различных организаций, для нужных целей. После разговоров и окончательной договоренности, сотрудничество приняло живой характер.

В августе м-це 1938 года я был арестован. В следственном процессе, который продолжался десять дней, никакой виновности, вредящей Болгарии, установлено не было, но связь с Советским посольством была неопровержима. Наряду со следствием против меня ополчились генерал Абрамов, вся его, скрипящая зубами, гладиатура. Я был интернирован, а потом, по постановлению дирекции полиции, был изгнан за пределы Болгарии сроком на пять лет, с паспортом”.

После долгих мытарств — в Турции, в Румынии, где он также сидел в тюрьме как советский агент, о чем подробно описано в материалах “Дела”, перед началом Второй мировой войны Кудинову все-таки удалось вернуться в Болгарию, оставаясь под полицейском надзором, — с тем чтобы в конце войны быть арестованным советской военной контрразведкой.

В Софии, в документе охранки, в “Списке просоветских эмигрантов” значится Павел Кудинов. Советский историк Р. Г. Аблова в своем исследовании, ссылаясь на архивы Болгарии, пишет: “За деятельность по разложению русской и казачьей эмиграции в Софии, за коммунистическую агитацию и издание прогрессивного журнала Павел Назарьевич Кудинов высылался из Болгарии”.


Последний круг ада

9 сентября 1944 года в Болгарии пал профашистский режим и войска советской армии-освободительницы вступили в освобожденную от фашистов страну. Можно себе представить радость Павла Кудинова, когда русские войска пришли наконец в его ставшие родными места. И — потрясение, когда сразу после этого он был арестован вновь, уже не болгарами, служившими Гитлеру, а русскими, которых он так долго ждал.

Особенно глубоким его потрясение было потому, что, как он объяснял впоследствии, к его аресту привело то самое письмо к землякам, написанное им в 1922 году, которое напечатано в вешенских “Известиях”.

Об обстоятельствах своего ареста П. Кудинов рассказывал так: “При проходе Красной Армии через Михайлов-град на Белград пришли к нему офицеры НКВД, предъявили соответствующий документ и говорят: Вы — Павел Назарьевич Кудинов? — Я. — Это вы писали в 22 году в газету, как вы прозрели и как вы теперь уважаете русский народ и прочее? Хватит прикидываться, дубина. Собирайся, поехали”.

Хочу подчеркнуть, что на всем протяжении следствия — Кудинов ни разу не упомянул Шолохова, ни разу не сослался на то, что он — один из героев “Тихого Дона”, проявляя величайшую деликатность и заботу о том, чтобы не нанести вреда писателю. Имя Шолохова в устах Кудинова впервые прозвучало только после его освобождения. Об этом так же, как и об обстоятельствах ареста, его пребывания в лагере и освобождения, мы узнали от человека, который познакомился с ним в лагере и позже состоял в переписке. Мы провели с ним обстоятельную беседу, записав ее на магнитофон и получив ксерокопии и частично оригиналы ряда писем П. Н. Кудинова. Этот человек — Григорий Юрьевич Набойщиков — ныне учитель истории в одной из петербургских школ, журналист и краевед, а в прошлом — офицер внутренних войск НКВД.

Воспоминания и переписка с Кудиновым Г. Ю. Набойщикова исключительно интересны.

Г. Ю. Набойщиков рассказывает, что он встретил П. Н. Кудинова в лагере в 1955 году, когда ему было около 65 лет: “Крепкий мужик, быстро ходит, быстрая реакция, среднего роста, широкоплечий, улыбка с лукавинкой, умный, взгляд пронзительный, собеседника видит насквозь...” “Он был сильным человеком, я в 1956 году слышал, что в Инте на лесоповале, где он много лет работал, конвойные боялись его физической силы, его взгляда”. Об этой его особенности знали казаки-эмигранты: “человек выдающейся физической силы”, характеризует его американский исследователь Герман Ермолаев.

До Инты, рассказывает Г. Ю. Набойщиков, Кудинов несколько лет провел в одном из лагерей в Сибири, а потом — в Туркмении, на главном туркменском канале в пустыне Каракумы. “Это было страшное место... Потом он опять попадает на север. В Туркмении в тени доходило до 43 градусов тепла в тени, а на севере по 50 мороза. И это его не сломило”.

Г. Ю. Набойщиков рассказывает, что, несмотря на все испытания, выпавшие на его долю, Кудинов оставался все тем же краснобаем и балагуром — вспомним Шолохова: “Краснобай и умница” (3 — 4, 142). “Когда он разговаривал с бывшими зеками, с администрацией, с офицерами, то после каждого слова у него стишки, прибаутки, он даже получил кличку “Хрущев”. У Хрущева после каждого слова шутки, острые словечки, пословицы, поговорки... Кудинов тоже такой был”.

И когда Кудинов говорил своим собеседникам, что он — герой “Тихого Дона”, рассказывает Набойщиков, люди воспринимали это как его очередную шутку. Сам Г. Ю. Набойщиков в то время “Тихий Дон” — еще не читал, и его старшие товарищи объясняли ему: “Тихий Дон” — это же роман, художественное произведение. Ты у него спроси: с Григорием Мелеховым он не был знаком? А он говорит: был. Встречался, и не в одной главе “Тихого Дона”... И, понимая, что над ним смеются, с такой улыбочкой, как бы вызов принимал: “Да почитайте “Тихий Дон”. Там во многих главах я встречаюсь с Мелеховым” .

Кстати, когда позже Г. Ю. Набойщиков пытался напечатать в одной из газет статью о Кудинове как герое “Тихого Дона” и своей переписке с ним, редактор газеты ответил точно так же, как офицеры внутренних войск, охранявшие лагерь: “А ты знаешь о том, что это — художественное произведение?.. Кудинов же — это собирательный образ. Может, ты завтра Мелехова найдешь и его адрес укажешь?..”

П. Н. Кудинов отсидел в советских лагерях одиннадцать лет. Если бы не смерть Сталина, пишет Г. Ю. Набойщиков, его не выпустили бы и в 1955 году.

Сразу же после смерти Сталина обращается в Президиум Верховного Совета СССР с просьбой о помиловании.

В “Просьбе о помиловании”, подробно рассказав о своем сотрудничестве с советским посольством в Софии и о репрессиях со стороны профашистских болгарских властей, которым он за это подвергся, Кудинов писал: “В 1941 году, когда началась вторая великая война и германская армия безостановочно двигалась вперед, занимая город и село, то рабочие пошатнулись, утратили дух, веру в победу Советской армии. Я же, остерегаясь бдительности полиции, под всяким предлогом воплощал в них бодрость и безоговорочную веру в победу Советского Союза. В этот грозный час я не поднял десницу свою против русского народа и армии, а только желал искренне и чистосердечно победы и славы Великому Советскому Союзу и славы России”.

“Питая лучшие чувства и любовь к родной земле, я осуждал и предотвращал многих белых эмигрантов от враждебных подозрений. В районе же своего местожительства, в пределах возможности от полицейского надзора, я поддерживал связь с болгарскими рабочими района, поддерживал их дух, бодрость и твердую веру в победу русской армии”.

Это были не пустые слова. Ведь атаман Краснов в это время формировал казачьи корпуса в качестве начальника Главного казачьего управления на территории гитлеровской Германии. Атаман Краснов занимался откровенной не только антисоветской, но — антирусской пропагандой. “Казаки! — говорил, к примеру, на курсах пропаганды летом 1944 года. — Помните, вы не русские, вы казаки, самостоятельный народ. Русские враждебны вам. Москва всегда была врагом казаков, давила их и эксплуатировала. Теперь настал час, когда мы, казаки, можем создать свою независимую от Москвы жизнь”.

Для того, чтобы в этих условиях, в профашистской Болгарии говорить людям о победе Советской Армии и “предотвращать” казаков-эмигрантов от перехода в стан врагов, требовалось немалое мужество.

В помиловании ему было отказано, однако было принято решение: “за отбытием срока наказания из-под стражи его освободить и в ссылку на поселение не отправлять”.

Решение это было принято властями 21 февраля 1955 года, когда Кудинов уже отсидел сверх положенных десяти лет четыре месяца. По всей вероятности, он был освобожден от заключения сразу же, — но освобожден своеобразно: “как иностранный подданный, отправлен в Потьму, в лагерь для иностранных подданных”, а “в июле месяце был отправлен в Быково, в объект для ожидания репатриации”. И лишь “11-го сентября 1955 года репатриирован в Болгарию”.

Таким образом, в общей сложности в советских лагерях Кудинов провел вместо десяти — без двух месяцев одиннадцать лет.

Первое, что сделал Кудинов, добившись в начале 1955 года своего освобождения, — он написал письмо в Вешенскую М. А. Шолохову.

Об этом письме тогда же, в майском номере журнала “Советский Казахстан” за 1955 год в очерке “Шолохов в Вешках”, рассказал Константин Прийма. Это была первая встреча Приймы с Шолоховым после Великой Отечественной войны, начало целой серии встреч, которые в итоге дали бесценный материал о жизненном и творческом пути М. А. Шолохова. Так случилось, пишет К. Прийма в своем очерке, что как раз в его присутствии М. А. Шолохов разбирал почту.

“Почта у Михаила Александровича самая разная, — пишет К. Прийма. — Вот он вскрывает еще один конверт и с удивлением читает мне письмо, пришедшее к нему откуда-то из Сибири. По его содержанию ясно, что это пишет еще один из героев романа “Тихий Дон”. Он сообщает, что сам с Дона, был в эмиграции, жил в Болгарии, а теперь через Сибирь несет свой крест на Голгофу и на Бога на ропщет...

— Кто же это пишет вам?

— Вешенец наш, Кудинов Павел Назарьевич, — говорит Шолохов, подавая мне письмо. — Это тот, что командовал на Дону в 1919 году. Я и не знал, что он жив, считал его погибшим. А ведь как тяжело сложилась судьба человека. И тоскует он в письме по Донщине, мечтает походить по родной земле, поклониться тихому Дону. Это еще более грустная песня, чем у Григория Мелехова...”.

Так сомкнулись страницы следственного “Дела” Павла Кудинова и страница жизни Шолохова, получившего от него письмо сразу после его освобождения. Письмо, пронизанное тоской по родине, по донской земле.

Всего за четыре года до этого письма, летом 1951 года, Павел Кудинов уже посетил родные донские края, только не добровольно, а по этапу.

В следственном “Деле” П. Н. Кудинова хранятся два свидетельства на этот счет. Один документ — под грифом “Сов. секретно” — письмо от 24 июля 1951 года начальника Управления МГБ по Ростовской области полковника Трапезникова начальнику отдела “А” МГБ СССР генерал-майору Терновскому: “В связи с проведением оперативно-чекистских мероприятий по борьбе с антисоветским элементом из числа Донского казачества, просим Ваших указаний выслать для ознакомления архивно-следственное дело на осужденного в 1945 году полковника царской белой армии Кудинова Павла Назаровича, бывшего организатора и руководителя контрреволюционного восстания казаков на Дону. По миновании надобности дело будет Вам возвращено”.

Вслед за “Делом” Ростовскому МГБ понадобился и сам Кудинов. В “Деле” Павла Кудинова хранится еще один документ — “Постановление об этапировании заключенного”, утвержденное 5 сентября 1951 года тем же полковником Трапезниковым. Оно гласит:

“Я, зам. Начальника 5 отделения 2 отдела УМГБ РО — майор Обиюх, рассмотрел архивно-следственное дело № 885438 на Кудинова Павла Назаровича... отбывающего меру наказания в Озерном лагере № 7, МВД СССР -

Нашел:

Кудинов П. Н. 31 мая 1945 г. Окр. “СМЕРШ” 3 Украинского фронта был арестован и привлечен к уголовной ответственности, по ст. ст. 58-4 и 58-11 УК РСФСР.

В ходе следствия по делу Кудинова было установлено, что он, будучи офицером царской армии, после Великой Октябрьской Социалистической Революции в начале 1919 года организовал на Дону контрреволюционное восстание казаков против Советской власти...

Однако, в процессе следствия вопрос контрреволюционного восстания казаков на Дону в 1919 году остался глубоко не исследованным, идейные его руководители и активные участники, оставшиеся на территории Ростовской области, не выявлены, антисоветские связи белогвардейских кругов из числа казаков не установлены.

Кроме того, на следствии не были вскрыты методы и формы борьбы антисоветских белогвардейских организаций против Советской власти и какую они делали ставку на реакционную часть донского казачества.

На основании вышеизложенного и учитывая то обстоятельство, что на территории Ростовской обл. в 1947 г. возвратилось значительное количество бывших белогвардейцев, находившихся в эмиграции с 1920 г.,

Постановил:

Кудинова Павла Назаровича, 1891 г. рождения, отбывающего меру наказания в Озерном лагере № 7 МВД СССР, для дальнейшего отбытия наказания этапировать во внутреннюю тюрьму УМГБ по Ростовской области”.

Постановление об этапировании, естественно, было выполнено: “Будучи в трудовых лагерях в Сибири, я был вызван Главным управлением МГБ, а после МВД по Ростовской области, где пробыл в тюрьме от 22 октября 1951 года до августа 1953 года в интересах Советского государства”, — сообщает Павел Кудинов в письме Председателю Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилову от 9. 4. 1956 уже из Болгарии. В письме этом он требовал вернуть ему изъятые у него дорогие фотоаппараты, чтобы продолжить работу фотографом.

“Возвратившись из лагерей к родной семье, я встретился с гнусной нищетой: дома нет, средств тоже, а чтобы приобрести аппарат и возобновить работу, средств не имею...

Да, я эмигрант, оскорбленный, пренебреженный, но все же я к родине питаю самые лучшие чувства и храню в сердце своем жгучую добрую память”. Так завершается это последнее в “Деле” письмо.

Что означает столь неожиданный заключительный зигзаг в лагерной биографии Кудинова, — его “этапировали” из Сибири в Ростов в 1951 году для продолжения следствия по “контрреволюционному” Верхнедонскому восстанию?

Во-первых, то, что власти и тридцать лет спустя не могли ни забыть, ни простить верхнедонцам Вешенского восстания.

А во-вторых, как выясняется, КГБ так и не смог “глубоко исследовать” “вопрос организации контрреволюционного восстания”, “выявить идейных его руководителей и активных участников”: видимо, помешало то, что не только к началу пятидесятых, но уже и к началу двадцатых годов из “руководителей восстания” и “активных участников” в живых почти никого не осталось.

Выехавший в эмиграцию, а потом арестованный и доставленный в сибирские лагеря руководитель армии повстанцев Павел Кудинов, расстрелянный в 1927 году комдив-1 Харлампий Ермаков, расстрелянный в 1920 году командир 4-го полка 1-й повстанческой дивизии Платон Рябчиков (на самом деле — Иван Платонович) — таковы три имени из опубликованной Кудиновым в очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 году” таблицы командного состава армии повстанцев, судьба которых после гражданской войны доподлинно известна. Ни изыскания краеведов, ни поиски историков не выявили на сегодняшний день ни одной фамилии из списка командного состава армии повстанцев, составленного Кудиновым, кроме названных выше. Видимо, все они сгинули в боях и застенках гражданской войны. Ни одна из хоть сколько-нибудь крупных повстанческих фигур не попала в сети ОГПУ, а потом — КГБ. Подтверждение тому — следственное дело Харлампия Ермакова. Вместе с ним были арестованы восемь казаков-верхнедонцев, — но половина из них имела отношение не к Вешенскому восстанию, а к суду над Подтелковым, остальные — случайные фигуры.

А как обстояло дело в эмиграции? Следственные материалы, “исторический очерк” Кудинова, эмигрантская казачья печать помогают установить истину и здесь. Кудинов — оптимальная фигура для этого. Он находился в самом центре эмигрантской казачьей жизни, будучи в составе Вольноказачьего движения, а потом — председателем “Союза казаков-фронтовиков в Болгарии”. Он, как мало кто другой, знал состав эмигрантского казачества, чему помогала и принятая Вольноказачьим движением и “Союзом казаков-националистов”, по инициативе атамана А. П. Богаевского, система казачьих станиц и хуторов, расположенных по тем адресам Восточной Европы, где находились в эмиграции казаки. Эта система структурировала оказавшиеся в эмиграции остатки Донской армии, которые были настолько малы, что исчислялись сотнями, в лучшем случае — тысячами эмигрантов. Будучи распределенным по импровизированным станицам и хуторам, казачество в эмиграции легко поддавалось учету, и его состав руководителям Вольноказачьего движения или “Союза казаков-националистов” был хорошо известен.

Трудно себе представить, чтобы бывший руководитель Вешенского восстания, а потом — активист Вольноказачьего движения и председатель “Союза казаков-националистов”, опубликовавший к тому же в 1931—1932 годы в главном органе “Вольное казачество” исторический очерк “Восстание верхнедонцев в 1919 году”, не имел сведений о своих соратниках, не получил от них отклика, если кто-то из них был еще жив и находился в эмиграции. Однако среди лиц, которые входили в актив Вольноказачьего движения и руководство “Союза казаков-националистов”, названных Кудиновым в ходе следствия, не было ни одного, которое хоть как-то было бы связано с Верхнедонским восстанием.

Не обнаружены пока отклики или материалы о верхнедонцах, их судьбе в эмиграции и на страницах эмигрантской казачьей печати, которые помогли бы установить, кто из участников Вешенского восстания после катастрофы в Новороссийске смог вырваться из России и остался жив. Правда, В. Васильев обнаружил в одной из эмигрантских газет статью П. Кудинова “Забытый герой”, посвященную памяти П. Г. Богатырева, двоюродного брата командира отдельной повстанческой бригады хорунжего Богатырева, в которой он сообщал, что “есаул П. Г. Богатырев... борясь с неумолимой материальной нуждою в чужом краю, умер 20 июля 1933 года от черной малярии в Бургаевской державной больнице в Болгарии”.

В 1934 году в Болгарии вышел, вызвав сенсацию, роман М. Шолохова “Тихий Дон”. Это обстоятельство, вкупе с публикацией очерка П. Кудинова “Восстание верхнедонцев в 1919 году”, должно было бы выявить хоть какие-то отзвуки, отклики тех, кто участвовал в Вешенском восстании. Полное молчание! Впечатление выжженной земли, парового катка, который прошел по участникам Вешенского восстания, мало кого оставив в живых в России и в эмиграции.

Еще одно подтверждение тому — “Казачий словарь-справочник” в 3-х томах, “казачья энциклопедия”, как этот словарь характеризуется в отзывах о нем. В словаре — богатый персональный состав, здесь рассказано практически о каждом примечательном казаке в эмиграции, информацию о котором удалось собрать. В словаре помещена развернутая статья о восстании верхнедонцев, о П. Н. Кудинове. И больше ни о ком из состава руководителей и участников восстания. Вряд ли это означает недооценку авторами и составителями словаря фигур практических организаторов и руководителей Вешенского восстания. Это означает, скорей всего, отсутствие у составителей словаря, хотя они входили в актив Вольноказачьего движения, хоть какой-то информации об этих людях. Они бесследно канули в Лету.

Как видите, “Дело” Павла Кудинова, как и другие исторические источники, помогает прояснению вопроса об авторстве “Тихого Дона” еще в одном отношении. Материалы “Дела” свидетельствуют, до какой степени узок был круг возможных источников информации о Вешенском восстании, на которые мог опереться автор романа, — при самом внимательном рассмотрении этого вопроса, никого, кроме Харлампия Ермакова, из заметных участников восстания невозможно даже предположительно назвать. А без опоры на свидетельства живых реальных участников Вешенского восстания “Тихий Дон”, его третья книга, были просто невозможны. Кто еще, кроме Харлампия Ермакова, из активных крупных участников восстания мог столь подробно и точно рассказать о нем автору “Тихого Дона”, если, как показывает “Дело” Павла Кудинова, из его руководителей практически никого не осталось в живых?

Харлампий Ермаков в России да Павел Кудинов в эмиграции — чуть ли не единственные из руководителей Вешенского восстания, имевшие возможность донести до людей правду о Верхнедонском восстании. Это они и сделали — один с помощью М. А. Шолохова, другой — написав очерк “Восстание верхнедонцев в 1919 году”. Тем более важен для нас рассказ Кудинова о Вешенском восстании, как и его взгляд на М. А. Шолохова, оценка романа “Тихий Дон”.

Нам неизвестно, получил ли Кудинов ответ на свое письмо, направленное им в 1955 году Шолохову. Но из рассказов Г. Ю. Набойщикова известно, что первым решением Кудинова после того, как он вышел на волю, было поехать в Вешенскую. “Ему уже пора уезжать, покидать эту территорию, а он не хочет ее покинуть. Он настаивает на том, что поедет к Шолохову, получит жилье в своей станице, откуда он родом”, — рассказывает Набойщиков. П. Н. Кудинов “все ходил, доказывал, доказывал” и добился того, что ему дали предписание отправиться не в Болгарию, а в Вешенскую.

П. Н. Кудинов и в самом деле приезжал в Вешенскую, что подтверждает и сам Шолохов: “Уже после войны в Вешки приехал Павел Кудинов — бывший командующий восстанием, — говорил он К. Прийме. — Я был в заграничной поездке и мы не встретились”.

О том же рассказывал К. Прийме, видимо со слов Кудинова, и старый казак-вешенец Лапченков, вернувшийся из Болгарии. “Был в Сибири. Одиннадцать лет рубил лес в тайге. А потом Советская власть сделала ему скидку и в 1956 освободила. Заезжал он в Вешки. Но тут — пусто, вся родня его вымерла. Наведался к Шолохову, а писатель куда-то выехал. Пожурился Кудинов на берегу Дона, помолился Богу в соборе и поехал в Болгарию. Там у него жена, княгиня Севская, учительствует. Русскому языку учит болгарских ребятишек”.

Старый казак Лапченков допустил две ошибки: Кудинова освободили не в 1956, а в 1955 году — еще до XX съезда партии и разоблачения культа личности Сталина, что могло сказаться и на его приеме в Вешенской. И женой Кудинова была не какая-то “княгиня Севская”, а вешенская казачка Пелагея.

Г. Ю. Набойщиков по делам службы побывал в Вешенской и рассказал о том, как приняли Павла Назарьевича Кудинова его земляки. Не встретившись с М. А. Шолоховым, которого не было в Вешенской, Кудинов долго и упорно ходил в Вешенский райком партии, в райисполком, в другие организации и просил об одном: чтобы ему выдали советский паспорт. Г. Ю. Набойщиков нашел тех работников Вешенской милиции, которые занимались “делом” Кудинова. “Они говорят, что вообще растерялись, как с ним поступить ? Как ему выдать советский паспорт, если его у Кудинова никогда не было? Он не гражданин СССР, а гражданин Болгарии...” Прежде чем получить советский паспорт, Кудинов должен был получить советское гражданство, что в его ситуации было непросто.

Помыкался Кудинов в Вешенской какое-то время, жил у станичников, кто его помнил и приютил (“еще старики живы были, никто его не гнал, не преследовал”), — но потом его вызвали в милицию и предложили оформлять визу на возвращение в Болгарию. Кудинов им ответил: “Я не хочу ни в какие Болгарии. Я хочу здесь получить курень, кусок хлеба, и выписать сюда свою Пелагею.

Она дочь донского казака, значит здешняя, приедет сюда и никакая Болгария мне не нужна”.

И далее разыгралась сцена, о которой Набойщикову рассказал один из офицеров Вешенской милиции, — абсолютно соответствующая характеру Кудинова: в ответ, — рассказывает Набойщиков, “какой-то идиот ему пропел: “Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех”. И тогда Павел Назарьевич схватил в руки графин, который, к счастью, был пустой, и ударил этого идиота графином по голове”.

Только срочный отъезд в Болгарию спас Кудинова от нового судилища.

Это выразительные жизненные детали в характере Кудинова, и они красноречиво говорят о том, насколько сильна была у Кудинова любовь к родине, как малой, так и большой, — ее не смогли испепелить самые тяжкие испытания, выпавшие на его долю.

Уезжал Кудинов из Вешенской с чувством горечи. Еще и потому, что, хотя Шолохова не было в это время дома, находились люди, которые говорили Кудинову: “Я сегодня видел Шолохова, на машине приезжал. И тот-то его видел вчера”, внушали ему, будто “Шолохов знал о том, что Кудинов приехал, и скрывается”.

Этим наветам, свидетельствует Г. Ю. Набойщиков, Кудинов не поверил. Но осадок на сердце остался. С таким трудом добился поездки в Вешенскую ради того, чтобы остаться жить на своей родине, но Дон, Россия его не приняли, а Шолохов не помог.

И тем не менее, как свидетельствуют его письма к Г. Ю. Набойщикову, вернувшись в Болгарию, Кудинов не только не держал зла в отношении родной земли, где провел одиннадцать лет в заточении, но оставался убежденным патриотом России и столь же убежденным поклонником таланта Шолохова.

В 1963 году Павел Кудинов написал Шолохову еще одно письмо — с просьбой о помощи. Они хранится в архиве Государственного музея-заповедника М. А. Шолохова в Вешенской. С годами язык Кудинова становится все более витиеватым и слог его, из-за влияния болгарского языка и недостаточной грамотности в русском, совсем неуклюжим.

“Глубокоуважаемый Михаил Александрович, здравствуйте! Прошло 8 лет как вернулся домой из далекой Сибири, где я в неволе тяжкой провел одиннадцать лет в дремучей тайге... В этом 1963 году, утративши физическую трудоспособность, я встретил 71 год и колхозный труд оставлен, стал я так называемый безработный! Условия жизни в таком возрасте трудно выносимы! И в эти безысходные дни жизни я перемыслил историю первой войны, пролистал-воскресил историю своих георгиевских действий с врагом родины, за что награжден: Георгиевскими крестами 4, 3, 2, 1 степени, Станислава 3 степени с мечами и бантом, т. е. полный бант!”

Достигнув 70-летнего возраста и оставшись без пенсии, Кудинов решил просить Советское правительство назначить ему пенсию как Георгиевскому кавалеру 4-х степеней. “Я очень прошу вас оказать мне содействие относительно полагаемой мне помощи, причитанной пенсии, которой я смог бы питаться хоть крохами, падающими со стола сильных”, — писал он Шолохову.

В пространном изложении этой просьбы состояла первая часть письма. Нам неизвестно, как ответил Шолохов Кудинову, но совершенно ясно, что даже Шолохов, в ситуации, в которой находился Кудинов, не мог выхлопотать ему государственной пенсии.

Вторая часть письма посвящена “Тихому Дону”. “Книгу вашего великого творчества — “Тихий Дон” — имею, — писал Кудинов. — Подробно ознакомившись с содержанием истории восстания в Донском округе, я установил, что в истории этого легендарного исторического события, продолжавшегося 6 месяцев, оперативная часть действий совершенно отсутствует. Все оперативные действия от первого дня тревоги до первого дня соединения с Донской армией написаны и хранятся до сегодняшнего дня. К содержанию истории приложены два экземпляра карты, о расположении двух сражающихся армий, с обозначением частей советской армии и армии восставших. Я очень сожалею, о том, что вы, будучи в Чехии, не использовали ценный момент приобрести этот ценный написанный (типографский) материал”.

Высоко оценивая “Тихий Дон” как “книгу вашего (то есть М. А. Шолохова, а не кого-то еще) великого творчества”, Кудинов обнаружил в ней то, о чем уже шла речь в предыдущих главах, — отсутствие полной оперативной картины Вешенского восстания, поскольку роман писался, фактически, на материале воинского пути только 1-й повстанческой дивизии, руководимой Харлампием Ермаковым.

Кудинов сожалеет, что Шолохов не знаком с “написанными (типографскими) материалами” об оперативном действии армии повстанцев, что он не смог его “приобрести” во время поездки в Чехословакию. Вне всякого сомнения, речь идет об “Историческом очерке” Кудинова, однако, чтобы не подвести Шолохова, Кудинов из цензурных соображений не называет свой очерк, напечатанный в эмигрантском журнале “Вольное казачество”. Ясно также, что у Кудинова сохранились две оперативные карты с места боев.

Далее Кудинов рассказывает в своем письме Шолохову, что “будучи в Сибири... был вызван в Ростовский МГБ, пробыл три года в тюремной камере и часто вспоминал о вас...”. А заключительную часть письма Кудинов посвящает К. Прийме: “Совершенно неожиданно мне пришлось познакомиться с познаваемым (видимо, известным всем) журналистом Прийма Константином Ивановичем. “Полгода вас искал”, — писал он мне в первом письме и отыскал меня через секретаря посольства Павлова... Я, будучи великодушным, на многие его вопросы из содержания “Тихого Дона” отвечал так, как оно было. Но он... написал провокацию самую подлую и даже в болгарской газете”.

Что же это за “провокация” К. Приймы, которая так задела Кудинова? Откуда такое неприязненное отношение П. Кудинова к человеку, который первым, благодаря Шолохову, установил, что руководитель Вешенского восстания жив, и рассказал об этом читателям?

В своей статье “Вешенские встречи”, опубликованной в майской книге журнала “Подъем” за 1962 год и в сокращенном виде в “Литературной газете”, а позже опубликованной в болгарской печати, Прийма привел слова вешенского казака Лапченкова, которые мы уже цитировали выше, о жизни Кудинова в Болгарии: “Там у него семья, жена, княгиня Севская, учительствует, русскому языку учит болгарских детишек”.

Почему казак Лапченков произвел Пелагею Ивановну Кудинову, коренную казачку, в “княгиню Севскую”, одному Богу известно. Следом за рассказом казака Лапченкова К. Прийма цитирует в статье полученное им письмо председателя Михайловского стопанства (колхоза. — Ф. К.) Ненчо Найденова, который также называет жену Кудинова “Севской”: “Ваш донской из Вешек казак — полковник Павел Лазарьевич Кудинов живьет у нас и робит у нас добре. Робит в садах огородах стопанства с 1956 годины. Имея уже преклонный возраст, а пока падкий до работы, як ударник, и ниякой оплоши за ним нема. И другарка его — учителька Севская — до работы дуже падкая. А письмо ваше я получих и Павлу Кудинову передах...”.

Возможно, ошибся Ненчо Найденов, дав Пелагее Ивановне звучную фамилию Севская, а Прийма, записывая текст беседы с казаком Лапченковым, дал жене Кудинова ту же фамилию, автоматически присовокупив титул, который, как говорится, просится: “княгиня Севская”.

Эта ошибка К. Прийме дорого обошлась. Павел Кудинов прервал с ним всякие отношения.

Заключил Кудинов свое письмо Шолохову пожеланием “здоровья и много лет прожить! И в горной дубовой тайге, за озером и Доном ландыши срывать, но мясной продукт не употреблять! Пелагея Ив. Кудинова 18 лет преподает русский язык. Вам и всему семейству наш земной поклон”.

Письмо Кудинова Шолохову помогает понять некоторые нюансы отношения Кудинова к писателю, проявившиеся в его переписке с Г. Ю. Набойщиковым. Советской пенсии, как Георгиевский кавалер всех четырех степеней, Кудинов так и не получил, а потому — обижался на Шолохова, что тот не помог.

“В своем письме даете совет обратиться за помощью к Шолохову, — пишет Кудинов Набойщикову. — Напрасный совет! Новые паны крошки хлеба не дадут!”. И — далее, развивая ту же тему в следующем письме: “Обратиться за помощью к Шолохову? Григорий Юрьевич, бедняк материально не друг богачу. С сильным не борись, с богатым не судись! Если бы не бедняк Павел Кудинов, то и Михаил Александрович Шолохов не был бы богачом, да еще каким!” — пишет Кудинов, имея в виду, что Вешенское восстание и его деятельность в качестве руководителя восстания составили основу “Тихого Дона”.

Судя по письмам Г. Ю. Набойщикову, на сердце Кудинова лежала, конечно же, тяжелая обида за горькие годы эмиграции и сталинских лагерей. “Вы, Григорий Юрьевич, читали “Тихий Дон”. Вот и причина познакомиться с Сибирью, — пишет он своему корреспонденту. — В 1944 году при проходе русских войск через Болгарию пришли в квартиру, ограбили, потаскали по Западу, а после в Москву, а в Москве военный трибунал не находя вины судить отказался, а Берия и Сталин наложили свое “вето” на 10 лет”. И далее: “Вы спрашиваете, как я живу (сейчас). Живу я как живут скитники безродные, беспризорные, бездомные, на гумне ни снопа, в закромах ни зерна, на дворе по траве хоть шаром покатись. Восемь лет работал я в чужой стране в колхозе, а теперь устарел, 70 лет, и живу без работы, в одной комнатушке в нижнем этаже, как волк в берлоге... Вот жизнь пелигримма (здесь и далее сохраняется орфография подлинника)”. Бедность его доходила до такой степени, что иногда ему было не на что послать письмо: “Перешлю после, т. е. когда буду иметь гроши. Сейчас я беден и бедность грызет меня уже сорок лет”.

Но удивителен и непостижим русский человек! Несмотря на все пережитые и перенесенные страдания, на сломанную, пущенную по ветру жизнь, попавшую под жернова истории, Павел Назарьевич Кудинов не перестает говорить о любви к родной стране и своему народу. “Григорий Юрьевич! — обращается он в одном из первых писем к своему корреспонденту. Не думайте, что П. Н. Кудинов одиннадцатилетнюю размотал катушку и после этого стал зол как тигр против Советского Союза и русского народа! О, нет! Может быть недалеко то время, я с супругой увидим родной казачий край и обновленную Россию и свободный русский народ...”

С горьким чувством Кудинов пишет о своей эмигрантской судьбе: “Мы, эмигранты, с тяжестью в душе и со слезами по родине, по родной семье ушли в далекие царства и стали скитниками” (это слово для Кудинова производное не столько от слова “скит”, сколько от слова “скитаться”), но — “глядите да не подумайте о том, что мы, эмигранты, враги Советского Союза и народа! О, нет!” Чувство тоски Кудинова по Дону, по Родине остро проявилось в тех строках его писем, где он просит своего корреспондента достать и прислать ему с Дона “рыбы-копченки”, “тараньки”, — “копченую рыбу, если бы достать рукою, я бы купил 100 килограмм и ел бы только копченую рыбу. Ведь здесь, в Болгарии, такой прелести нет!”

Этот сложный клубок противоречивых чувств — боли и любви — в душе донского казака Павла Назарьевича Кудинова, в прошлом — руководителя восстания, а позже — зека советского Гулага, “скитника-пилигрима”, нищего эмигранта, отражался и в его отношении к Михаилу Александровичу Шолохову. Это отношение, как я уже говорил, не было простым. Вспомним его спор с Шолоховым по поводу образа подполковника Георгидзе, слова Кудинова о том, что изображен Кудинов в романе “плохо”, горечь от неудавшейся попытки вернуться после лагеря в Вешенскую, наконец, обиду из-за неполученной пенсии. Имел Кудинов претензии и к роману “Тихий Дон” — с точки зрения непосредственного участника изображенных в романе событий (“в “Тихом Доне” я могу найти сотни неверностей, но я не восставал!” — замечает он в одном из писем). Вспомним, конечно же, и общий счет к Берии и Сталину, к Советской власти — за Гулаг и эмиграцию... Но вот что удивительно: невзирая на весь этот сложный клубок вполне обоснованных, заслуженных, мотивированных обид, П. Н. Кудинов в течение всей своей жизни относился к Шолохову молитвенно.

Приведем ответ П. Н. Кудинова Г. Ю. Набойщикову на его первое письмо:

“Многоуважаемый Григорий Юрьевич! Бонжур!

Письмо Ваше от 9/3 1963 года мною получено. Благодарю Вас, живущего в далекой стране — в стране, в которой я побывал 11 лет, подаренных мне богами Советского Союза Берией и Сталиным, угробивших миллионы русского народа в тайге, в далекой Сибири.

Вас нужно понимать, что интересуетесь легендарной историей события — восстания донских казаков в 1919 году. Это событие написано писателем Михаилом Александровичем Шолоховым в книге “Тихий Дон”, которую, наверно, читали и Вы. Содержание книги верное и изумительно похвальное, которое оправдывает писательский талант, которым следует восхищаться”.

Невзирая на крайнюю неуклюжесть этих выспренних слов, их искренность и убежденность очевидны.

Далее П. Н. Кудинов пишет о том, что Г. Ю. Набойщиков обратился к нему с рядом вопросов, и продолжает: “Об участии моего (видимо, моем. — Ф. К.) в восстании известно всему Советскому Союзу от малого до великого, а тем паче в “Тихом Доне”, это — во-первых, а как я очутился в Болгарии, так это случай известный не только живым, но и мертвым — эмиграция после окончания революции, т. е. победители гонят, а побежденные отступают за пределы родной казачьей земли. За пределами родины свобода неизмеримая, кто куда хотел, туда и уезжал, а поэтому все, покинувшие родину, семьи, рассеялись по всему свету. О жизни в Болгарии. Условия превосходны, а превосходны потому, что народ гуманен, великодушен и гостеприимен. Она — Болгария, в которой живу 40 лет и я считаю ее второй родиной, т. к. Россия, Советский Союз считают нас врагами”.

Из переписки с Г. Ю. Набойщиковым выясняется, что Прийма был первым и единственным из литераторов, журналистов, ученых, в России ли, в эмиграции, кто за все годы жизни Кудинова обратился к нему с вопросом как к руководителю Верхнедонского восстания. И это еще один аргумент в споре об авторстве “Тихого Дона”. Если бы авторство романа принадлежало представителю белого движения, работая над романом, он бы никак не мог обойти оставшегося в живых руководителя Верхнедонского восстания, не обратиться к нему с вопросами, если не устно, то хотя бы письменно. Но за все десятилетия ни к П. Кудинову, ни к донским казакам-эмигрантам вообще (также, кстати, как и к жителям Вешенской и шире — Верхнего Дона) никакой заинтересованности ни с чьей стороны (кроме Шолохова, если иметь в виду донские места) проявлено не было.

П. Н. Кудинов писал Г. Ю. Набойщикову: “Материал-то — Кудинов, а исторические материалы во мне. И материал — я, — пока жив”, имея в виду тот факт, что его память — лучший источник по истории восстания верхнедонцев. Вне всякого сомнения, если бы, к примеру, тот же есаул Родионов, которого называли в качестве возможного автора “Тихого Дона”, живший в 20-е годы в Берлине, имел хоть какое-нибудь отношение к написанию романа, он не мог обойти вниманием Павла Кудинова, являвшегося кладезем информации. Тем более что и искать его было не надо: он был активным деятелем и одним из руководителей казачьего движения за рубежом, как говорится, на виду всей казачьей эмиграции. Однако только после статьи К. Приймы, опубликованной в болгарской печати, начал проявляться скромный интерес к персоне П. Кудинова. Он пишет Г. Ю. Набойщикову о некоем журналисте — “болгарин молодой — лет 25”, — который побывал у него и “желая написать обо мне статью, попросил у меня снимку”. Кудинов доверился ему и дал ему фото в форме военных времен. Написал ряд писем с просьбой вернуть, “но вот прошло уже пять месяцев тот жулик молчит и молчит”.

После публикации К. Приймой статьи в “Литературной газете” П. Кудинов предложил прислать в редакцию “Литературной газеты” “имеющийся материал” о восстании Верхнего Дона. В свойственной ему манере П. Кудинов рассказывает Г. Ю. Набойщикову, что “директор “Литературной газеты” схватился за этот случай: прислать ему для рассмотрения какими-то большими советскими верблюдами. И тем дело кончилось”. Ответа из газеты не последовало.

Павел Кудинов понимал историческое значение уникальной информации, своих, основанных на личном биографическом опыте, знаний о судьбах донского казачества в эпоху революции и гражданской войны и стремился это свое знание передать в Россию. Тем более что написанный и опубликованный в Праге в 1931—1932 году “исторический очерк” “Восстание верхнедонцев в 1919 году” был неизвестен в его родной стране. Ему казалось, что со смертью Сталина и начавшейся “оттепелью” пришло наконец время, когда он сможет рассказать русским людям всю правду о самом главном событии в его жизни — восстании верхнедонцев и о том, как оно изображено в “Тихом Доне”.

Вот почему для него был праздником тот телефонный звонок из Ростова-на-Дону, когда ему позвонил К. И. Прийма. Надо полагать, что праздником для Павла Назарьевича Кудинова была и статья К. Приймы — первое доброжелательное слово правды о нем, напечатанное в родной стране, — если бы не досадная ошибка с “княгиней Севской”, которую он считал “провокацией”. Столь горькая реакция Кудинова на эту ошибку объясняется тем, что, напуганный горьким опытом жизни, он боялся, что Пелагею Ивановну, якобы скрывавшую свое княжеское происхождение и к тому же — жену бывшего белогвардейского офицера, только что вернувшегося из советских лагерей, уволят с работы, и они останутся без куска хлеба.

Это новое свое несчастие в переписке с Г. Ю. Набойщиковым П. Н. Кудинов описывал так: “Моя супруга дочь простого казака-работника, окончившая 8 классов гимназии на Дону, а в Болгарии, выдержав государственный экзамен и получив государственный Диплом, приобрела высшее образование, и как лучшая в Болгарии учителька по русскому языку вот уже 18 лет преподает русский язык в гимназии... А Прийма провоцировал в той статье, которую Вы имеете, что она княгиня Севская... и поэтому Министерство культуры и просвета уволит от службы”...

Впрочем, опасения Павла Кудинова были небезосновательны. Переписка К. Приймы с белоэмигрантом, бывшим руководителем Верхнедонского восстания П. Н. Кудиновым и после XX съезда партии, в пору либеральной “оттепели”, находилась под присмотром как советских, так и болгарских спецслужб. И, как выяснилось из беседы Г. Ю. Набойщикова с одним из офицеров наших спецслужб, “болгарские товарищи не хотят доверять жене белогвардейца преподавание русского языка”. Кстати, под ударом оказался и сам Г. Ю. Набойщиков. Его переписка с белогвардейцем Кудиновым, как он считает, также не прошла не замеченной для наших органов. Почувствовав опасность, он прервал переписку с П. Н. Кудиновым, так и не получив от него обещанных материалов по Верхнедонскому восстанию и “Тихому Дону”.

История эта свидетельствует, насколько горючей и горячей была заложенная М. А. Шолоховым документальная основа “Тихого Дона”, если и сорок лет спустя, в начале 60-х годов, в пору “оттепели” и XX съезда, она обжигала тех, кто неаккуратно соприкасался с нею.

Но что же П. Н. Кудинов предполагал передать Г. Ю. Набойщикову в ответ на его вопросы о Верхнедонском восстании? Он хотел сказать “правду” об этом событии, равно как и обо всей своей жизни, передать написанную им “личную автобиографию в совокупности с повестью о моей молодости... до семидесятилетнего возраста”. Плюс ко всему — поэмы, как то “Смиритесь, кумиры” и “Жрецы капитала”. Судя по цитатам из этих поэм, приведенным в письмах, П. Н. Кудинов явно страдал графоманией. Отсюда — и своеобразный язык его писем, как, например: “Мое хождение по мукам не угасло, а как звезда-путеводитель светит ярко, как светило в дни восстания казаков В-Донского округа. Мы восставали не против Советской власти, а против террора, расстрела, и за свой казачий порог и угол и за кизечный дым!” Как видите, сквозь любовь к красивостям и вычурности прорывается, тем не менее, суть, выраженная в своеобычных, подчас — очень выразительных изречениях.

П. Кудинов сообщал Г. Ю. Набойщикову, что у него сохранились оперативные сводки и другие документы, посвященные Верхнедонскому восстанию. Прежде всего — “две карты (скици), обнимающие четырехстакилометровой цепью, в кольце которой донские казаки вели шесть месяцев оборонительную конную и пешую борьбу против во много раз превосходившей Красной Армии”. Кудинов упорно говорит не о трех, а о шести месяцах, имея в виду, видимо, бои верхнедонцев с Красной Армией после соединения с Донской армией. Кудинов дает описание этих цветных, как он пишет, карт: “Изображенные цветными линиями-красками там, где кровь казачья лилась рекой, за свой край свободный, вольный и родной! На картах отмечены силы противников разных племен и языков для подавления восставшей армии. Советские действующие армии отмечены: армии, дивизии, полки, бригады и т. д...”.

“Скици (то есть карты. — Ф. К.) , — пишет П. Кудинов, — мне хотелось бы сделать художественно, чтобы карта была красива, чиста, отчетлива и приятна для читателя”. Он предполагал, как только у него будут деньги, пригласить художника, чтобы с помощью красок и туши сделать цветные копии этих карт. Кроме того, Кудинов располагал, как он пишет, “объемистым материалом оперативной сводки, которая в “Тихом Доне” отсутствует”. П. Кудинов послал Г. Ю. Набойщикову свою фотографию и готов был, преодолев предубеждение в отношении журналистов и политические опасения (“...все же Вы член партии, а доверять члену партии, да еще эмигранту — вопрос деликатный”), послать и другие материалы. Он надеялся, что (цитирую с сохранением стилистики и орфографии письма) “материалы, хранящиеся мною, найдут брешь правды, света, чтобы [исправить] вкравшиеся на страницы “Тихого Дона” нелепости и восстановить бессмертную истину перед мертвыми и живыми”. “Я крайне желал бы, — пишет он в другом письме, — чтобы сохранившиеся материалы были бы преданы гласности через родную печать и в родной стране...”.

В какой-то степени это пожелание П. Н. Кудинова было осуществлено, когда в журнале “Отчизна” (1991, № 6, 7, 8), усилиями шолоховеда В. В. Васильева, был опубликован “исторический очерк” Павла Кудинова “Восстание верхнедонцев в 1919 году”. Однако хранившиеся у П. Н. Кудинова боевые карты вешенского восстания, оперативные сводки и другие материалы Кудинов так и не успел переслать Г. Ю. Набойщикову, поскольку тот неожиданно для П. Кудинова оборвал переписку с ним.

В 1967 году донской казак из станицы Вешенской, командующий войсками повстанцев Павел Назарьевич Кудинов, устав от унизительной нищеты и бедности, ушел из жизни. Он покончил жизнь самоубийством, бросившись под поезд. Молва говорит, будто это был поезд, который следовал из Болгарии в Россию...


(Окончание следует)


Дневник современника : “ЗАЙМЕМСЯ СВОИМ ДОМОМ”. | Наш Современник 2001 #4 | Критика : Вера Филатова-Шишкова. Александра Семеновича Шишкова