home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8. Спор из-за робота

Шум в ушах Бейли всё нарастал, и вот в нём уже потонул хохот комиссара. Комната и всё, что в ней было, закачалось у него перед глазами; он потерял ощущение времени.

Хорошо, хоть он остался сидеть в прежней позе. Изображение комиссара исчезло; стенки объёмного экрана больше не светились; рядом с ним сидел Р. Дэниел, зачем-то оттянувший участок кожи на его обнажённой выше локтя руке. Теперь Бейли различал медленно растворившееся под кожей тёмное пятно на месте инъекции, исчезавшее у него на глазах.

Он окончательно пришёл в себя.

– Вам лучше, партнёр Илайдж? – спросил его Р. Дэниел.

Ему было лучше. Он высвободил руку, опустил рукав и оглянулся вокруг. Доктор Фастольф оставался на своём месте; лёгкая улыбка смягчала черты его невзрачного лица.

– Я потерял сознание? – спросил Бейли.

– Что-то в этом роде, – сказал Фастольф. Боюсь, что вы пережили сильное потрясение.

И тут Бейли все вспомнил. Он схватил Р. Дэниела за руку, задрав рукав рубашки как можно выше. На ощупь рука казалась мягкой, как у человека, но под верхним слоем прощупывалось что-то более твёрдое нежели кости.

Р. Дэниел спокойно реагировал на действия детектива. А Бейли оглядывал его руку со всех сторон, ощупывая там, где у человека проходит срединная артерия. Вероятно, здесь должен быть незаметный шов.

Логично предположить, что он должен проходить именно здесь. Такого робота, с искусственным кожным покровом и настолько похожего на человека, нельзя ремонтировать обычным способом. Нагрудная плита не может держаться у него на заклёпках. И вряд ли его черепная коробка укреплена на обычных шарнирах. Вероятнее всего, различные части его механического тела соединяются по линии микромагнитных полей. Рука, голова, все его тело, должно быть, распадаются надвое от прикосновения в нужном месте и соединяются от прикосновения в другом.

Бейли бросил взгляд на экран.

– Где комиссар? – пробормотал он, сгорая от стыда.

– Неотложные дела, – ответил доктор Фастольф. – К сожалению, я посоветовал ему оставить нас и пообещал, что позабочусь о вас.

– Вы и так уже отлично о нас позаботились, благодарю вас, – мрачно отозвался Бейли. – С этим покончено.

Он устало выпрямился, внезапно почувствовав себя очень старым. Слишком старым, чтобы начинать всё сначала. Не надо обладать большой проницательностью, чтобы угадать, что ждёт его впереди.

Комиссар в одинаковой степени и напуган и разгневан. Он холодно встретит Бейли и каждые пятнадцать секунд будет проверять свои очки. Тихим голосом – Джулиус Эндерби почти никогда не повышает голос на подчинённых – он будет втолковывать ему, что смертельно оскорблены космониты.

«С космонитами так разговаривать нельзя, Лайдж. Они этого не любят. – Голос Эндерби звучал у него в ушах со всеми оттенками интонации. – Я предупреждал вас. Ясно без слов, какой огромный ущерб вы нанесли нам. Но, учтите, я вас понимаю. Мне ясно, чего вы добиваетесь. Будь это земляне – тогда дело другое. Я бы сказал: да, попытайтесь. Рискните. Выкрутите их. Но это космониты! Лайдж, надо было сказать мне. Посоветоваться со мной. Ведь я знаю их. Я вижу их насквозь».

А что Бейли ответит на это? Что как раз ему он и хотел доверить свой план. Что риск был слишком велик, тогда как комиссар – человек слишком осторожный. Что именно Эндерби подчёркивал невероятную опасность как полного провала, так и нерассчитанного успеха. Что избежать деклассирования можно было, лишь доказав вину космонитов…

Тогда комиссар скажет: «Придётся написать рапорт, Лайдж. Будут всякие неприятности. Я знаю космонитов. Они потребуют вашего отстранения, и мне придётся подчиниться. Вы ведь понимаете, в чём дело, Лайдж, верно? Я постараюсь облегчить вашу участь. Можете рассчитывать на меня. Я как смогу буду отстаивать вас, Лайдж.»

Именно так оно и будет. Комиссар выступит в его защиту… но лишь в известных пределах. Он побоится, например, навлечь на себя гнев мера.

«Чёрт побери, Эндерби! – раскричится мэр. – Что за безобразие! Почему не посоветовались со мной? Кто в конце концов хозяин в городе? Кто разрешил этому роботу проникнуть в город? Какого дьявола вы поручили этому Бейли…»

И если положение самого комиссара окажется под угрозой, то ему будет не до Бейли. Собственно, Эндерби тут ни при чём.

Лучшее, на что Бейли может теперь рассчитывать, – разжалование – вещь довольно отвратительная. Условия жизни в современном городе таковы, что даже полностью деклассированным обеспечен прожиточный минимум. Но он слишком хорошо знает, как низок этот минимум.

Лишь занимаемая должность обеспечивает скрашивание жизнь мелочи: будь то удобное место в экспрессе, лучшее блюдо в столовой или более короткая очередь ещё где-нибудь. Можно подумать, что философскому уму присуще пренебрегать побочными мелочами.

Но ни один человек, как бы философски настроен он ни был, не может без воли отказаться от привилегий, когда-то прежде им полученных. В этом всё дело.

Какое ничтожное бытовое удобство представляет собой индивидуальный умывальник, если учесть, что целых тридцать лет Бейли пользовался общими душевыми и это не казалось ему обременительным. Но если бы он лишился ему, как унизительно и невыносимо стало бы снова ходить в душевые! С какой сладкой тоской вспоминал бы он бритьё у себя в спальне, как жалел бы об утраченной роскоши!

Среди современных публицистов стало модно с высокомерным осуждение толковать о меркантилизме прежних времён, когда экономикой правили деньги. Конкурентная борьба за существование, утверждают они, жестока. Ни одно по-настоящему сложное общество не может существовать из-за напряжённых усилий, вызванный вечной борьбой за «чистоган». (Учёные по-разному толкуют слово «чистоган», однако общий его смысл сомнений не вызывает.) И наоборот, они высоко превозносят современный «коллективизм», как наиболее продуктивную и просвещённую форму общества.

Может, это и так. Одни произведения романтизируют прошлое, другие – полны сенсаций. Медиевисты же считают, что индивидуализм и инициатива расцвели благодаря именно меркантилизму.

Как бы то ни было, сейчас Бейли терзала одна мысль: «Действительно, доставался ли когда-то человеку этот „чистоган“, чтобы он ни означал, тяжелее, чем жителю города достаётся его право съесть на воскресный ужин куриную ножку – мясистую ножку некогда живой птицы».

«За себя я не боюсь, – подумал Бейли. – Вот как быть с Джесси и Беном?»

В его мысли ворвался голос доктора Фастольфа:

– Мистер Бейли, вы меня слышите?

Бейли вздрогнул:

– Да.

Как долго стоял он, застыв как истукан?

– Прошу вас присесть, сэр. Теперь, когда вы обдумали свои проблемы, быть может, вы пожелаете посмотреть плёнку, снятую нами на месте преступления?

– Нет, благодарю вас. У меня дела в городе.

– Но ведь дело доктора Сартона важнее.

– Не для меня. Я уже, наверное, отстранён. – Тут он внезапно взорвался: – Чёрт возьми, если вы могли доказать, что Р. Дэниел робот, почему вы сразу этого не сделали? Зачем было устраивать какой-то фарс?

– Дорогой мистер Бейли, меня очень интересовали ваши выводы. Что касается отстранения, то я в этом сомневаюсь. Я уже просил комиссара оставить вас. Полагаю, что он согласится.

Бейли с неохотой опустился на стул.

– Чем вызвана ваша просьба? – спросил он дружелюбно.

Доктор Фастольф забросил ногу на ногу и вздохнул.

– Мистер Бейли, мне встречались только два типа землян: бунтовщики и политиканы. Ваш комиссар нам полезен, но он увлекается политикой. Он говорит нам то, что нам хочется услышать. Он нас обхаживает, так сказать. Вы же приходите сюда и обвиняете нас в чудовищных преступлениях и стараетесь доказать свою правоту. Мне это понравилось. Это отрадное явление.

– Отрадное ли? – с сарказмом переспросил его Лайдж Бейли.

– Определённо. Вы тот человек, с которым можно говорить откровенно. Вчера ночью, мистер Бейли, Р. Дэниел связался со мной по субэтеральному каналу. Кое-что в его сообщении о вас меня заинтересовало. Например, ваши книгофильмы.

– А что в них особенного?

– Большинство из них на исторические и археологические темы. Значит, вы интересуетесь человеческим обществом и кое-что знаете об его эволюции.

– Даже полицейский, если пожелает, может посвящать свободное время книгофильмам.

– Совершенно верно. Но мне нравится их тематика. Ваш интерес к истории поможет мне объяснить вам кое-что. Прежде всего речь пойдёт об исключительности жителей Внешних Миров. Вот мы живём в Космотауне, не бываем в городе, очень редко и со всякими ограничениями общаемся с землянами. Мы дышим наружным воздухом, но при этом пользуемся фильтрами. И сейчас у меня в ноздрях фильтры, на руках – перчатки, и я стараюсь не подходить к вам очень близко. Как вы думаете: почему?

– Нет смысла гадать, – угрюмо ответил Бейли. «Теперь его черёд говорить».

– Как многие земляне, вы могли бы ответить: потому что вы, мол, презираете землян и из опасения утратить своё превосходство не хотите, чтобы вас касалась даже их тень. Но это не так. Правильный ответ очевиден. Тот медицинский осмотр, который вы прошли, а также душ и прочее вовсе не часть ритуала. Они продиктованы необходимостью.

– Болезни?

– Да, болезни. Дорогой мистер Бейли, первые земляне, завоевавшие Внешние Миры, оказались на планетах, где полностью отсутствовали земные бактерии и вирусы. Они привезли свои, разумеется, но вместе с тем они обладали совершенными медицинскими и микробиологическими методами. Тем более, что им пришлось иметь дело с малым количеством микроорганизмов при полном отсутствии промежуточных хозяев – кормильцев паразитов. Не было ни комаров – разносчиков малярии, ни улиток, распространяющих шистосоматоз. Поэтому разносчики болезней были скоро уничтожены, а полезные бактерии беспрепятственно размножались. Постепенно на Внешних Мирах болезни исчезли. Естественно, со временем к иммигрантам стали относиться с неприязньью, так как Внешние Миры всё больше и больше опасались заразных болезней.

– А вы когда-нибудь болели, доктор Фастольф?

– Да, но не инфекционными заболеваниями. Мы подвержены таким заболеваниям, как, например, атеросклероз, но у меня никогда не было того, что вы называете гриппом. Заразись я им, я бы наверное не выжил. У меня у нему нет никакой сопротивляемости. Вот в чём беда всех жителей Космотауна. И все мы очень рискуем. Ведь Земля кишит болезнями, от которых у нас нет защиты, естественной защиты. Вы сами являетесь носителем микробов почти всех известных болезней. Вы этого не чувствуете, поскольку постоянно контролируете их при помощи антител, выработанных вашим организмом за многие годы. В моём организме антител нет. Вы удивляетесь, почему я стараюсь держаться подальше от вас? Поверьте мне, мистер Бейли, только в целях самозащиты.

– Если это так, почему не растолковать это землянам? – предложил Бейли. – Объяснить, что дело не в вашей заносчивости, а в той реальной опасности, которая вам угрожает.

Космонит покачал головой.

– Нас мало, мистер Бейли, к тому же нас не любят, как всех иностранцев. Мы сохраняем нашу безопасность, поддерживая в ваших людях шаткое представление о нас как о существах высшего порядка. Мы не можем уронить свой престиж, признав, что мы просто боимся приблизиться к жителю Земли. По крайней мере, до тех пор, пока земляне и космониты не научатся понимать друг друга.

– Если положение не изменится, это произойдёт не скоро. Мы… они ненавидят вас как раз за это мнимое превосходство.

– В этом вся проблема. Не думайте, что мы этого не понимаем.

– Комиссар знает обо всём этом?

– Мы с ним никогда так откровенно не беседовали. Наверное, догадывается. Он ведь умный человек.

– В таком случае он должен был рассказать мне об этом, – как бы про себя произнёс Бейли.

Доктор Фастольф удивлённо поднял брови.

– И тогда вы не стали бы подозревать в Р. Дэниеле космонита. Так ведь?

Бейли только слегка пожал плечами.

– И вы были бы правы, – продолжал Фастольф. – Помимо психологических трудностей – влияние на нас ужасного шума и толп людей, – можно прямо сказать, что войти на территорию города для любого из нас равносильно самоубийству. Вот почему доктор Сартон предложил создать человекообразных роботов, которые вместо людей могли бы общаться…

– Да, да. Р. Дэниел рассказывал мне.

– И вы это осуждаете?

– Послушайте, – сказал Бейли, – раз уж мы говорим откровенно, позвольте задать вам простой вопрос. Зачем вы, космониты, пришли на Землю? Почему бы вам не оставить нас в покое?

Доктор Фастольф не скрывал своего удивления:

– Разве вы довольны жизнью на Земле?

– У нас не так уж плохо.

– Верно, но всегда ли так будет? Население ваше постоянно растёт; вам всё труднее и труднее вырабатывать необходимое количество калорий. Земля зашла в тупик, мой дорогой.

– Нам не так плохо, – упрямился Бейли.

– Но и не хорошо. Нью-Йорк тратит массу усилий на то, чтобы добывать себе воду и удалять отбросы. Атомные электростанции работают на уране, запасы которого скудеют даже на других планетах нашей системы, а потребности в нём все возрастают. Жизнь города зависит от того, вовремя ли будет древесная масса для дрожжевых баков или минеральные соли для гидропонных установок. Наконец, проблема вентиляции. Иными словами, сохраняемое равновесие зависит от тысяч разнообразных проблем, которые усложняются с каждым годом. Что произойдёт с Нью-Йорком, если нарушить это равновесие хотя бы на час?

– Этого ещё никогда не случалось.

– Но может случиться в будущем. В примитивные времена населённые центры были почти полностью независимы и потребляли продукцию близлежащих ферм. Только стихийное бедствие – наводнение, эпидемия или неурожай – могли причинить им вред. С ростом этих центров и развитием техники стало возможным преодолевать бедствия местного характера, привлекая помощь извне, издалека. В результате огромные территории Земли стали зависеть друг от друга. Города медиевальных времён, даже самые крупные, могли просуществовать на своих запасах, в том числе неприкосновенных, по крайней мере, в течение недели. Когда Нью-Йорк только стал современным городом, он мог прожить на своих запасах в течение дня. Сейчас он не продержится и часа. То бедствие, которое десять тысяч лет назад было бы большой проблемой, сегодня было бы равносильно катастрофе.

Бейли заёрзал на стуле.

– Я это слышал и раньше. Наши медиевисты хотят покончить с городами. Они призывают вернуться назад к природе и заняться возделыванием земли. Они просто рехнулись: это невозможно. Нас слишком много, и историю нельзя повернуть вспять. Конечно, если бы не ограничивалась эмиграция на Внешние Миры…

– Вы знаете, почему она ограничивается.

– Тогда что нам делать? Вы топчетесь на одном месте.

– Почему бы не освоить новые миры? Галактика насчитывает сотни миллиардов звёзд. Предполагается, что сто миллионов планет годны или могут быть сделаны годными для жизни.

– Это нелепость.

– Почему? – горячо возразил Фастольф. – Почему нелепость? Земляне осваивали планеты в прошлом. Более тридцати из пятидесяти Внешних Миров, включая нашу Аврору, были освоены самими землянами. Разве теперь это невозможно?

– Ну знаете ли…

– Не можете ответить? Тогда я вам скажу. Если это и возможно, то только потому, что на Земле процветает культ стальных городов. До их появления вы были свободнее и могли оторваться от Земли, чтобы начать всё сначала на чужой планете. Вы делали это не менее тридцати раз. А сейчас земляне так изнежились, так увязли в своих стальных пещерах, что им не выбраться оттуда вовек. Вы сами, мистер Бейли, не могли представить, что горожанин способен пересечь открытое пространство на пути в Космотаун. Пересечь же космическое пространство к новому миру для вас должно быть труднее во сто крат. Урбанизм разъедает Землю, сэр.

– Даже если это и так, – рассердился Бейли, – какое вам до этого дело? Мы сами решим свои проблемы. А если не решим, значит, таким будет наш особенный путь в ад.

– Лучше свой собственный путь в ад, чем чужая дорога в рай? – съязвил Фастольф. – Однако я понимаю вас. Едва ли приятно слушать проповеди чужестранца. А вот мы бы не отказались от поучений со стороны, ибо у нас тоже есть проблемы, причём аналогичные вашим.

– Перенаселение? – криво усмехнулся Бейли.

– Аналогичные, но не одинаковые. Мы страдаем от недостатка населения. Как вы думаете, сколько мне лет.

– Я бы сказал – шестьдесят, – умышленно завысил его возраст Бейли.

– А надо бы сказать: сто шестьдесят.

– Неужели?

– А если быть точным, то мне скоро стукнет сто шестьдесят три года. Здесь нет никакого подвоха. Мой возраст исчисляется стандартным земным годом. Если мне повезёт, и я буду за собой следить, и, самое главное, не подхвачу какую-нибудь земную болезнь, то доживу до трехсот лет. Многие жители Авроры достигают возраста трёхсот пятидесяти лет. Причём средняя продолжительность жизни у нас постоянно растёт.

Бейли оглянулся на Р. Дэниела (который за это время не проронил ни слова) будто за подтверждением.

– Но как это возможно? – недоуменно спросил он.

– В недонаселенном обществе большое внимание уделяется геронтологии – науке о старении организма. В нашем мире удлинение срока жизни было бы бедствием. Вы просто не можете себе позволить роста населения. На Авроре же хватает места и для трёхсотлетних стариков. Чем длиннее жизнь, тем больше человек дорожит ею.

Умри вы сейчас, возможно, потеряли бы ну сорок, а то и меньше лет жизни. Я же потерял бы не меньше полутораста лет. Поэтому в нашей цивилизации важнейшую роль приобретает жизнь индивидуума. Уровень рождаемости у нас низок, а рост населения строго контролируется. И чтобы обеспечить наилучшие условия существования для каждого человека, мы поддерживаем определённое соотношение между количеством людей и роботов. Естественно, что мы тщательно отбираем умственно и физически неполноценных детей, не давая им достигнуть зрелого возраста.

Бейли прервал его:

– Значит, вы их убиваете, если они не…

– Если они не соответствуют требованиям. Совершенно безболезненно, заверяю вас. Вас это шокирует, так же как нерегулируемое развитие землян шокирует нас.

– Оно регулируется, доктор Фастольф. Каждой семье разрешается иметь определённое количество детей.

Доктор Фастольф снисходительно улыбнулся.

– Определённое количество любых детей, а не здоровых детей.

– Но кто решает, каким детям жить?

– Вопрос довольно сложный, и на него сразу не ответишь. Когда-нибудь мы с вами поговорим об этом подробнее.

– Ну так в чём ваши трудности? Похоже, что вы довольны свои образом жизни.

– Он стабильный. Вот в чём беда. Он слишком стабильный.

– Вам не угодишь, – заметил Бейли. – Мы, по-вашему, стоим на пороге невообразимого хаоса, ваши же порядки слишком стабильны.

– Стабильность может быть чрезмерной. За два с половиной столетия ни один из Внешних Миров не пытался осваивать новые планеты. Этого не предвидится и в будущем. Мы живём слишком долго и в слишком хороших условиях, чтобы рисковать.

– Быть может, это и так, доктор Фастольф. Но вы-то прилетели на Землю? Вы рискуете жизнью?

– Конечно. Среди нас есть люди, мистер Бейли, которые считают, что прогресс человечества стоит такого риска. К сожалению, нас пока мало.

– Ладно. Мы, кажется, подходим к самому главному. Какую роль в этом играет Космотаун?

– Пытаясь увеличить на Земле количество роботов, мы стремимся нарушить равновесие вашей экономики.

– Так-то вы собираетесь нам помочь! – Губы Бейли дрогнули. – То есть вы хотите, чтобы становилось всё больше уволенных, заменённых роботами и деклассированных?

– Отнюдь не из-за жестокости или бессердечия, поверьте мне, – убеждал его доктор Фастольф. – Эти смещённый, как вы их называете, составляют ядро будущих переселенцев на другие планеты. Кстати, вашу древнюю Америку открыли корабли, экипажи которых были укомплектованы преступниками. Разве вы не видите, что город бросает смещённый на произвол судьбы. Терять им нечего, но, покинув Землю, они завоюют себе лучшую жизнь.

– Но из этого ничего не получается.

– Пока – нет, – грустно согласился Фастольф. – Что-то здесь не так. Всему виной отвращение землян к роботам. А ведь именно роботы могут сопровождать людей, помочь им устроиться на необжитых планетах, и наконец, освоить их.

– Ну и что потом? Новые Внешние Миры?

– Нет. Внешние Миры появились на Земле ещё до возникновения стальных городов. Новые же колонии будут созданы людьми, которые жили в крытых городах и к тому же знакомы с культурой С/Fе. Это будет синтез того и другого, своего рода гибрид. Если же оставить все по-старому, то вскоре начнёт разрушаться земная цивилизация, а несколько позднее наступит черёд медленного загнивания и распада культуры Внешних Миров. Новые колонии несут что-то свежее, так как будут сочетать в себе то лучшее, что есть в обеих цивилизациях. Их благотворное влияние на более старые миры, включая Землю, поможет и нам зажить новой жизнью.

– Не знаю, не знаю… Все это очень туманно, доктор Фастольф.

– Да, это мечта. Поразмыслите над этим. – С этими словами космонит резко встал на ноги. – Я провёл с вами больше времени, чем намеревался. Кстати, больше, чем положено с точки зрения безопасности здоровья. Вы разрешите мне оставить вас?

Бейли и Р. Дэниел вышли наружу, и снова сверху, но под другим углом на них лились потоки солнечного света, теперь уже более жёлтого оттенка. У Бейли возникла неясная мысль: «Как выглядит солнечный свет на другой планете? Может быть, он не такой яркий и слепящий? Может, там он более приятный?» Другой мир? Безобразный космонит с оттопыренными ушами наполнил его странными мыслями. Интересно, пришлось ли однажды докторам с Авроры задуматься над тем, оставить жизнь ребёнку, по имени Фастольф, или нет? Не слишком ли он безобразен? А может быть, внешность вообще не принимается в расчёт? В каких случаях отталкивающий вид считается уродством и какие виды уродства…

Но как только исчез солнечный свет и они вошли в первую дверь, ведущую к душевым, настроение у него изменилось.

Бейли в отчаянии затряс головой. Всё это чепуха. Заставлять землян эмигрировать и устраиваться на новом месте! Какая чушь! Чего они в действительности добиваются? Ответ на это найти ему не удалось.

Служебная машина медленно катилась по проезжей части коридора. Бейли вновь почувствовал себя в реальном мире. На правом бедре он ощущал тёплую, успокаивающую тяжесть своего бластера. Таким же теплом и спокойствием повеяло на него от шумной, бурлящей жизни огромного города.

В тот момент, когда они въезжали на его территорию, Бейли почувствовал какой-то странный, едва уловимый запах.

«Это пахнет город?» – удивился он.

Он подумал о двадцати миллионах человеческих существ, загнанных за стальные стены огромной пещеры, и в первый раз в жизни почуял их запах своими ноздрями, омытыми чистым наружным воздухом.

Интересно, как будет на другой планете? Меньше народу и больше воздуха. Значит, чище?

Но вокруг них шумел вечерний Нью-Йорк, а запах постепенно ослабевал и, наконец, исчез совсем, и Бейли стало неловко за свои мысли.

Он медленно нажал на рычаг управления и увеличил подачу лучистой энергии в двигатель. Машина резко увеличила скорость и нырнула в пустоту автотуннеля.

– Дэниел, – сказал Бейли.

– Да, Илайдж?

– Зачем доктор Фастольф рассказывал мне все это?

– Вполне вероятно, Илайдж, что он хотел показать вам всю важность данного расследования. Мы с вами должны не только расследовать убийство, на и спасти Космотаун, а вместе с ним и будущее всей человеческой расы.

– Было бы больше проку, – сухо ответил Бейли, – если бы он показал мне место преступления и позволил допросить тех, кто обнаружил труп.

– Сомневаюсь, чтобы вы узнали что-нибудь новое, Илайдж. Мы тщательно проверили все сами.

– Так ли уж тщательно? Вы ничего не нашли. У вас нет никаких улик. Вы не знаете, кого подозревать.

– Не знаем, вы правы. Ответ нужно искать в городе… Точнее говоря, мы подозревали одно лицо.

– Как так? Что же вы раньше не сказали?

– Я не считал это необходимым, Илайдж. Да и для вас не секрет, что подозрение могло автоматически пасть лишь на одного человека.

– На кого? Кто это, чёрт побери?

– Единственный житель Земли, кто оказался на месте преступления, – комиссар Джулиус Эндерби.


8. Спор из-за робота | Стальные пещеры (пер. Ф.Розенталь) | 10. Вечер полицейского детектива