Олег Говда

Призрак и сабля

Казацкие небылицы – 1

Аннотация

Говда Олег

Призрак и сабля

(Казацкие небылицы - 1)

ПРОЛОГ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

ГЛОССАРИЙ

Олег Говда

Призрак и сабля

Казацкие небылицы – 1

Серия: (Казацкие небылицы - 1)

Издательство: Астрель: Полиграфиздат; Астрель-СПб

ISBN: 978-5-271-40006-3, 978-5-4215-3037-4, 978-5-9725-2198-2

Жанр: Фэнтези, Альтернативная история

Год издания: 2012

Страниц: 405

Аннотация

Хорошо, если бабка у казака — ведьма. И когда в друзьях у казака — оборотень из тайной службы Ивана Грозного, маг-недоучка и басурманская шаманка — тоже неплохо. А уж призрак разбойничьего атамана, обернувшийся казацким конем, и волшебная сабля, которая любую нечисть пополам рубит,— и вовсе замечательно.

Хуже, что врагов у казака Тараса Куницы — на целое казачье войско хватит.

А туг еще без вести сгинувший отец оказался многим должен.

И не только людям... И совсем не деньги...

Говда Олег

Призрак и сабля

(Казацкие небылицы - 1)

Эней был юноша проворный,
И парень — хоть куда казак…
"Энеида", И. Котляревский

ПРОЛОГ

Среднего возраста господин, одетый в тройку тонкого английского сукна стального цвета, под наброшенным на плечи длинным плащом, и цилиндр с высокой тульей, стоял на самом краю отвесного обрыва. Небрежно опираясь обеими ладонями на массивную трость с набалдашником, подавшись вперед, он с непритворным восхищением глядел вниз. Отсюда, с высоты, подвластной не каждой птице, мир выглядел яркой лубочной картинкой. Огромное расстояние лучше любого ластика стирало грязь бытия, предоставляя взгляду ценителя редкую возможность полюбоваться великолепием недостижимого идеала. Наверняка Господь именно такой представлял себе Землю, когда начинал Акт творения, и еще не успел создать человека. Широкие, небрежные мазки гигантской кисти. Много зелени, пятна желтизны и тонкая змейка голубого казались живыми, благодаря скользящим теням облаков, порождающих изумительную, неповторимую игру солнечного света.

Незнакомец в серой тройке оторвал взгляд от величественной картины и недовольно оглянулся. На ровной, будто срезанной ножом, вершине скалы кроме него, по-прежнему никого не было. Даже довольно сильный ветер, обычный для таких высот, словно опасался прикоснуться к нему, обминая стороной и срывая злость унижения на безвинном утесе. Время от времени выискивая плохо слежавшиеся камни и с грохотом сбрасывая их с кручи.

Только в нескольких метрах внизу, на крохотной терраске, пронзительно вскрикивала самка сапсана и взволновано топорщила перья. Соколиха чувствовала присутствие чужака рядом с гнездом, но никого не видела. Это беспокоило птицу, и если б не пара уже оперившихся и готовых подняться на крыло, но еще не пробовавших летать птенцов, она давно б унеслась прочь от неведомой, но инстинктивно ощущаемой опасности.

— Прошу прощения за опоздание, Повелитель…

Представительный господин величественно развернулся и уставился на почтительно согнутую в поклоне тощую фигуру, одетую в обычную крестьянскую одежду. Единственной яркой деталью которой был пестрый цыганский пояс. Кожаный, расшитый красной нитью и украшенный множеством посверкивающих медных блях.

— Пустяк, — небрежно остановил извинения, названный Повелителем, легким кивком отвечая на глубокий поклон. — Я недурно провел время, любуясь окрестностями. Но впредь не стоит так рисковать, Босоркун. У меня не часто бывают приступы меланхолии и благодушия.

— Еще раз прошу меня извинить. Слишком хлопотливое дело вы мне поручили, Повелитель. Я уже с ног сбился, выискивая хоть какой-нибудь след. Этот казак, как сквозь землю провалился.

— Не стоит бездумно повторять чужой вздор… — насмешливо хмыкнул господин в сером. — Даже в виде присказки, нареченной другими глупцами народной мудростью. Если бы разыскиваемый тобой человек каким-то чудом смог совершить означенное деяние, то зачем вообще были бы нужны поиски? Провалившись сквозь землю — он непременно попал бы прямо к нам.

— Вы совершенно правы, Повелитель. Ляпнул, не подумавши… Но, помимо оговорки, остальное — истинная правда. Ума не приложу, с чего начинать.

— Странно, что проведя столько времени среди людей, ты так и не научился их понимать. Любого человека можно найти и заставить делать все что угодно, действуя через семью. Через близких… Как думаешь, почему я вызвал тебя именно сюда?

— Желание господина закон. Мне и в голову не пришло задумываться над этим, — опять поклонился тощий.

— Похоже, привычка размышлять совершенно чужда тебе, Босоркун. А напрасно. Из-за дурной головы и ногам нет роздыху, верно?

— Вам виднее, Повелитель.

— Вот именно… А теперь и ты можешь посмотреть, — он ткнул пальцем куда-то вдаль. — Взгляни. Что видишь?

Босоркун даже мысленно не пытаясь возмутиться (мысли и чувства Господин воспринимал даже лучше слов), послушно повернулся в указанном направлении. И тотчас непроизвольно охнул.

— Вы думаете?..

Вместо ответа тот только взглянул на тощего. Но взглянул так, что Босоркун втянул голову в плечи и ссутулился еще больше.

— Простите, Повелитель. Я — не подумавши.

— И этот еще из самых толковых, — сумрачно проворчал господин в плаще. — А теперь посмотри сюда! — указующий перст опустился вниз, как бы упираясь в носки лакированных штиблет. — Глянь, как запылились.

Тощий тут же упал на колени, собираясь вытереть обувь Повелителя рукавом свитки.

— Оставь! — повысил голос тот. — Ты прекрасно знаешь, какая тряпка для этого нужна. И не вздумай потратить на ее поиски еще один год. Если через месяц у меня будет грязная обувь, обещаю: ты вылижешь ее языком. Но не эти туфли. Даже не надейся! Для нерадивых слуг у меня имеется отличная пара сапог из акульей кожи.

Босоркун судорожно сглотнул, уже чувствуя во рту привкус собственной крови.

— Я все, что…

— Не надо пустых обещаний, — оборвал его господин в серой тройке. — Просто, сделай то, о чем я прошу…

Закончив разговор, он взмахнул полами плаща и шагнул вперед, мгновенно становясь сгустком мрака и сливаясь с тенью отбрасываемой скалой. Растворяясь в ней и исчезая.

Тощий быстро подошел к краю обрыва, тщетно пытаясь проследить за своим господином. Но вместо этого его взгляд наткнулся на соколиное гнездо, — и на изможденном, болезненном лице слуги появилась подленькая ухмылка. Но и тут ему не было удачи. В то же самое мгновение, когда пыхтя од натуги, Босоркун подкатил к обрыву валун, обеспокоенная соколиха сильным взмахом крыльев вытолкнула птенцов наружу и ринулась следом за ними.

Огромный камень, с грохотом рухнувший вниз, раздавил только опустевшее гнездо сапсана.

Глава первая

— Дана! Дана! Шиди риди, Дана! Мать-вода! Мать-вода! Наполни реку, Мать-вода!

Вокруг догорающего костра, разложенного в излучине неторопливой Волчанки, полторы дюжины молодых поселянок кружились в хороводе, охрипшими от усталости голосами, громко восхваляя Богиню Вод. И хоть вся их одежда состояла только из венков и исподних рубашек, а огонь едва теплился, пропитанная потом ткань плотно льнула к разгоряченным телам. Ритуальный хоровод завели сразу, как над водой сгустились сумерки, — и вот уже который час, казалось, нет в мире силы, способной остановить охватившее танцовщиц безумие, пока девушки сами замертво не рухнут на утоптанный песок.

Они уже едва держались на заплетающихся ногах, когда к кострищу вышло около десятка парней, с охапками хвороста в руках. Даже не пытаясь разорвать шальную вереницу, они метнули сухие ветки на дотлевающие угли прямо через головы, совершенно ни на что не обращающих внимания, девушек.

Изголодавшийся огонь возликовал и, утробно рыча от нетерпения, жадно набросился на обильную пищу, гулко взметнув опаляющие языки к ночному небу. Словно попытался слизнуть с него снулые, блеклые звезды. В благодарность за щедрое подношение, услужливо обнажая стройные фигурки.

Жар от полыхнувшего костра сделался до такой степени невыносимым, что плотное кольцо дрогнуло и едва не распалось. Поддерживающие друг дружку под локотки, и лишь благодаря этому все еще остающиеся на ногах, девушки очнулись. Хохоча и повизгивая — в притворном испуге — они прянули от обжигающего пламени, все же сумев сохранить целостность круга, ухватившись за руки. Но, теперь колдовской хоровод потерял кольчужную прочность, превращаясь в ажурное кружево, — сродни узору, украшающему подолы и вырезы праздничных рубашек.

Похоже, парни дожидались именно этого мига. Как хищный ястреб бросается на зазевавшегося в поле зайца, они дружно метнулись к расслабившемуся хороводу, выхватывая из живого круга заветную добычу…

И подобно тому же зайчишке, который, заметив опасность, с писком валится на спину и начинает изо всех сил молотить воздух задними лапами — утаскиваемые вглубь леса, девушки истошно визжали и усердно отбрыкивались. Но, по мере узнавания похитителей, заполошный ор стихал… В деревне, где всё и про всех ведомо каждому жителю, а личные симпатии складываются хоть и медленно, но — раз и навсегда, никто не посмеет похитить чужую невесту. За подобное безобразие наглеца и охальника всем миром отдубасят так, что мало не покажется. Хорошо, если не искалечат или совсем не прибьют, под горячую руку! А вот со своей милкой пошалить — лучше времени и не придумаешь.

Спокон веков, в безумную ночь, накануне праздника Иоанна Купалы, от дурманящего запаха цветущего папоротника даже у самой неуступчивой девицы выветриваются из головы отеческие запреты и матушкины напутствия…

И вскоре на речном берегу и, спускающейся к нему, опушке воцарилась былая тишина. Лишь изредка нарушаемая негромким потрескиванием, догорающего в огне, хвороста.

* * *

Схватив в охапку, пронзительно взвизгнувшую, Ребекку и нашептывая на ухо любимой ту милую и успокоительную бессмыслицу, которую несут парни, стараясь усыпить бдительность подружки, Тарас Куница бегом бросился к лесу. И поставил добычу на землю, только укрывшись от чужих глаз под сенью дубравы. И, даже не переведя дыхания, жадно впился в покорно подставленные губы горячим поцелуем — пытаясь хоть на мгновение заглушить, разгорающийся в теле, любовный жар. И напрасно, — вдохнув чистое и сладкое дыхание любимой, он только еще больше раззадорился. Аж судорогой прохватило.

Узнав похитителя, Ребекка и не думала артачиться, а принялась отвечать на поцелуи и вольные нежности Тараса со страстью ничуть не меньшей. Миг или вечность они наслаждались желанной близостью, уже почти задыхаясь, но не в состоянии прервать сладкий поцелуй.

Шатко, валко, но дело шло к свадьбе, и они могли позволить себе гораздо больше вольностей, нежели просто влюбленные. И все же, когда обжигающие ладони Тараса заскользили вверх по ее бедрам, увлекая за собой подол рубахи, Ребекка, в последние мгновение, вспомнила, что отец еще не дал согласия на брак. Девушка ловко извернулась, угрем скользнула вниз, освобождаясь из объятий, и, оставив при этом в руках парня свою одежду, проворно кинулась наутек. Ослушаться отца, Ребекка бы не осмелилась, а до момента, когда ее тело уже могло отринуть доводы разума и покориться желанию, оставалось совсем чуть-чуть. Один махонький шажок, после которого остается склонить голову под свадебный венец, либо — сунуть в петлю…

Если бы Ребекка побежала обратно на берег, к праздничному костру, Тарас, скорее всего, не стал бы ее преследовать, а бросился б остужать пыл в прохладные воды Волчанки. В конце концов, не он первый, и не он последний, кому отказали в любовных утехах на Иванову ночь. Но из-за того, что девушка кинулась вглубь чащи, это бегство было воспринято Куницей, как озорство и затейливое продолжение забавы. Поэтому, чуть замешкавшись от неожиданности, он улыбнулся и бросился догонять проказницу. Ориентируясь на ее силуэт, смутно белеющий средь темных древесных стволов.

Бегать по ночному лесу, даже исхоженному сотни раз вдоль и поперек, опасное занятие. Легко можно оступиться, зацепиться за незаметный корень, а то и напороться на острый сук. Убиться, возможно, и не убьешься, а вот крепко ушибиться или окриветь — это запросто.

Пару раз громко окликнув любимую, и видя, что девушка и не думает сбавлять шага, Тарас чертыхнулся и остановился. Тем более, что подлесок с каждым шагом становился все гуще. Словно и не ходили сюда за хворостом. А мгновение спустя, Ребекка окончательно пропала из виду.

— Вот дура, девка! — ругнулся незлобиво парень, недоуменно пожимая плечами. — Разве ж я совсем без понимания? Не хочешь — так и ладно. И пусть… Я же не настаивал… В другой раз слаще будет. По лесу, зачем сломя голову носиться?.. Ночью-то? Эх, хоть бы беды, какой не приключилось…

— Э-ге-ге-гей! — заорал вслед, что было мочи. — Ривка! Вернись! Клянусь, не трону! Покалечишься, дуреха!..

Куница немного повременил, чутко прислушиваясь к ночным звукам, но ответа не дождался. Лес, словно вымер. Или — затаился. Лишь только ветер размеренно шумел листвой в верховье. Да тонко пискнула, где-то неподалеку, мышь, попав в когти ночного хищника.

Отдышавшись и осмотревшись вокруг, Тарас понял, что за время глупой погони, он углубился в чащу гораздо дальше, чем думал. Во всяком случае, как не приглядывался Куница, а не узнавал этой части леса. Странно, ведь слишком уж далеко от деревни за такой короткий срок отбежать нельзя, а вокруг все совершенно незнакомое, чужое. И это ему — сызмальства приученному к охоте?

Куница потер вспотевший лоб и обрадовался, что никто не видит, как маково заполыхали уши. Ведь только теперь он запоздало вспомнил то, о чем старики из года в год настойчиво предупреждают молодежь:

— Берегитесь лешего! В лесу не прячьтесь! Помните: нет ничего слаще в Иванову ночь расшалившейся нежити, как заплутать, заманить в непроходимую чащобу живую христианскую душу.

Предупреждают — это верно. Только, кто бы прислушивался к их постоянным поучениям и ворчанию?

Как и прочие парни из его деревни, Тарас был уверен, что докучливые старики, сами, в молодости, ни на какие запреты внимания не обращали. И только, как немочь скрутила телеса, принялись поучать других. Делиться, значит, нажитым опытом. Вот только откуда он у них взялся, если такими умными и послушными были? М-да, все мы, задним умом крепки.

Зато теперь, когда Куница окончательно понял, что заблудился, он стал еще громче звать Ребекку. Ведь, если даже ему — крепкому, привычному к лесу парню, одетому, обутому и при сабле — делалось не по себе, — что должна почувствовать девушка, когда схлынет шал, и она опомниться, — бог весть где. Обнаженная и босая? Но взбалмошная девица упрямо не отзывалась.

Не на шутку встревожась, Тарас снял с перевязи саблю и, не вытаскивая клинок из ножен, стал раздвигать ею нависающие ветки, вдруг принявшиеся цепляться за рукава и штанины, словно кусты ежевики или терна.

Торопливо направляясь в ту сторону, где в последний раз мелькнул бледный силуэт, Куница время от времени окликал Ребекку во весь голос, но — безуспешно. Девушка, словно сквозь землю провалилась.

Но когда, потерявший надежду на успешное завершение поисков, парень решил поворотить обратно, пока и сам окончательно не заблудился, издалека послышался слабый оклик, усиленный непривычным для чащобы эхом:

— Сюда… сюда… сюда… Я — здесь… я — здесь… я — здесь…

— Ривка! — обрадовано заорав на весь лес, Куница ускорил шаг и вскоре очутился на довольно просторной полянке. — Держись. Ты где? Я — рядом! Я уже иду к тебе!

— Сюда… сюда… сюда. Здесь… здесь… здесь…

Голос хоть очень слабый и чересчур тихий, был явно девичьим и казался вполне знакомым, если один шепот вообще отличим от другого, но что-то насторожило Куницу, и он остановился.

— Ребекка, это ты? — переспросил громко, пытаясь хоть что-то разглядеть в густой тьме, как нарочно еще больше сгустившейся из-за наползших на луну облаков. — Отзовись! Я тебя не вижу!

— Я… я… я… — чуть громче донеслось в ответ с противоположной стороны поляны, где между двух огромных буков и в самом деле, смутно белело нечто, похожее очертаниями на человека. Похожее, да не совсем. К тому же, было как-то странно: отчего это Ребекка Тараса к себе подзывает, а сама ни одного шагу навстречу не ступит? Никак не сочетается такое поведение с испугом. Если б она упала и в беспамятстве лежала на земле — тогда другое дело, но нет же, вон — стоит, рукой зазывно машет. А по имени — ни разу не окликнула!

— Сюда… сюда… сюда… — тонко и жалобно манил девичий голос, не меняя интонации, а странное лесное эхо тут же подхватывало и услужливо повторяло каждое произнесенное слово. — Иди ко мне… иди ко мне… иди ко мне…

— Нашли дурня, оборотни треклятые! — убеждаясь в правоте своих подозрений, Куница сплюнул наземь, перекрестился и потребовал. — Либо ты сейчас же назовешь свое имя, либо я ухожу!

Он вовремя вспомнив то, что известно каждому дитяти: нежить — никогда и ни под какой личиной, не сможет обозваться христианским именем. Тут же полыхнет огнем и сгорит на пепел. Самый верный способ убедится, кто пред тобой. Лучше свяченой воды действует.

Но, как только произнес Куница эти слова, лес вокруг него как-то странно заколотился, загудел, зашуршал и разразился диким хохотом. А спустя мгновение, что-то огромное, страшное, заметное только из-за того, что оказалось еще чернее самой непроглядной тьмы, шагнуло к нему из чащи, гоня впереди себя волну дикого, липкого ужаса. Ощущение, словно уткнулся лицом в плотную и невидимую паутину, гигантского паука. Не столько страшно, хотя из-за неожиданности, не без этого, — но больше неприятно и противно.

— Не приближайся ко мне, нечистая сила! Зарублю! — заполошно вскричал парень и крест-накрест взмахнул саблей, в мгновение ока обнажив острый клинок.

От ощущения в руке острого клинка сразу полегчало. Но даже, несмотря на то, что парализующий силы и волю, ужас исчез, неприятный холодок уже успел больно цапнуть за сердце, заставляя его заколотиться в груди громче и быстрее.

— У-у-у! — насмешливо завыла ночная тьма, а в кронах деревьев кто-то тяжело заворочался, роняя на голову Тарасу гнилую труху и мелкие сухие ветки. Потом — совсем рядом упало и разбилось старое, протухшее яйцо. Завоняло так, что даже в носу засвербело.

— Ах, вот вы как?! — разозлился Куница, — Шутки со мной шутить вздумали? Ну, так я вам, для начала, пару молитв прочитаю. Слушайте!

Тарас размашисто перекрестился и начал:

— Отче наш! Иже еси на небеси, да святится имя Твое, да сбудется воля Твоя! Да придет царствие Твое, яко на небесах, тако и на земле. Хлеб наш насущный дай же нам днесь и оставь нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избави от…

Тяжелая сосновая шишка ударила Куницу в плечо. Бросок был так себе, словно ребенок баловался. Но тут же, прилетела вторая — в спину, а чуть погодя — невидимый супротивник залепил еще одной шишкой Тарасу прямо в лоб.

— А, чтоб тебе!

Парень охнул, шагнул назад, зацепился за услужливо подставленный корень и со всего маху хлопнулся задницей наземь. Унизительно и обидно.

— Значит, Божьего слова вы не убоитесь, вражья сила? — закипая от злости и унижения, угрожающе поинтересовался Куница. — Ну, хорошо… Поговорим с вами по-другому!

Он спрятал клинок в ножны, а вместо оружия неспешно достал из-за пояса кисет с огнивом.

— А как насчет очистительного пламени? Вот я сейчас сложу костер из хвороста, да выжгу все ваше бесовское гнездо, к такой-то матери, нежить лохматая! — при этом парень сунул в рот мундштук курительной трубки и демонстративно несколько раз клацнул огнивом.

Понятное дело, что ничего сжигать Тарас не собирался, — лесной пожар самое страшное бедствие, которое только может случиться, для всех жителей окрест. Сама Михайловка за рекой и лугами — ее огонь не заденет, с тем расчетом и строилась, — тут беды не будет. Но, и зверье подальше уйдет, и ни орехов, ни грибов-ягод этой осенью на пожарище заготовить не удастся. А ведь, в неурожайный год, не сыскать людям лучшего подспорья, чем лесные дары. И свой стол наполнить, и скотину подкормить. Да только нежити об этом откуда знать? Так почему не постращать ее немного, коли ничего другого треклятая не опасается?

— Стой, казак, погоди… — негромко прошелестел кряжистый и сплетенный из одних узлов старый граб, на ствол которого, до сей минуты, столь беспечно опирался спиной Тарас. Или, может, парню только так показалось, — но вскочил Куница на ноги и отпрыгнул с завидным проворством.

— Да, не ершись ты, мил человек! — густым басом отозвалась сгустившаяся темень на противоположной стороне поляны. — Или не знаешь, что в Иванову ночь — каждому шалить позволено? И нет в том нарушения древнего Уговора. Вот если б тебе, случаем, детишки, баловства ради, камешком в спину из рогатки попали, ты б и на них с саблей бросился?

— Так ведь то дети… — неохотно проворчал Куница, догадываясь, к чему лесной хозяин клонит.

— А мои лесовички, да боровички, если сравнивать прожитые ими годы с возрастом всего леса, — и того моложе будут. Играются себе, баловники, веселятся по случаю праздника… Шутки шутят… А ты — сразу огнем грозишься. Нехорошо…

— Ничего себе развлечения!.. — возмутился Тарас, но уже больше для порядку, нежели со злости. — Заплутали, закрутили. Шишкой в лоб дали… это ладно, пойму… А девушку куда подевали? Почему она на мой зов не откликается? Не приведи, Господь, если по вашей вине с Ребеккой какая беда случиться! Вот те крест, лесной хозяин — широко перекрестился Куница. — Клянусь, все вокруг дотла выжгу… И уж поверь моему слову — по-настоящему, не в шутку!

— Какую девушку? — словно удивилась тьма. — А-а… Ты о той вертихвостке, за которой в лес погнался? Хе-хе… Успокойся, казак. Это всего лишь наваждение. Как только живая девица из твоих объятий выскользнула, мои шутники морок и напустили. Извини, паря, но ты не за своей милкой погнался, — одну из летавиц ловил. А девушка твоя давно на берегу сидит. У костра греется и недоумевает — куда жених запропастился? Да только зачем она тебе, казак? Взгляни — разве мои дочери не пригожее?

И в тот же миг лесная поляна озарилась, невесть как пробившимся сквозь тяжелые облака, лунным светом. А в нем запорхали, исполняя затейливый танец, десятки стройных тел, укутанных лишь в символические, то ли прозрачные, то ли — призрачные одежды. Все плясуньи оказались столь прекрасны, что Тарас непроизвольно залюбовался их завораживающей красотой и грациозностью движений. А длинные, стройные ножки молоденьких девушек, обутые в красные сапожки, буквально пленили взгляд парня.

Куница и не заметил, как шагнул на колдовскую поляну.

— К слову сказать, — вкрадчиво промолвил лесной хозяин, словно подмигивая Тарасу. — Все они: и крылатые вилы, и лесные летавицы гораздо падки на баловство. Не то что ваши — человеческие недотроги. Веселись, казак, сколько сил хватит. И не бойся отказа — все твои.

— Иди ко мне… иди ко мне… иди ко мне… — наперегонки зазывали проказницы парня, окончательно растерявшего былую агрессивность. Красотки весело смеялись и протягивали к нему изящные руки. Летавицы хотя и прервали воздушный танец, но от избытка бурлящих эмоций не могли устоять на месте, и — то одна, то другая, начинали вертеться юлой, высоко подпрыгивая и взлетая над поляной. При этом изящные красные сапожки были единственной деталью из всей одежды, которая не исчезала под пристальным взглядом парня. — Ты же наш… Наш!.. Мы чувствуем! Иди к нам… Мы ждем тебя… Мы любим тебя!..

Куница уже подошел так близко, что оставалось сделать всего лишь единственный шаг и протянуть руки, чтобы притронуться к одной из лесных красоток. Но, на его счастье, все они были настолько соблазнительны и прекрасны, что Тарас остановился в нерешительности, не зная, на которой остановить выбор.

— Чудо, как хороши, чертовки… — пробормотал в растерянности. — Аж глаза разбегаются…

— Он не может выбрать… Он не может выбрать, — оживленно защебетали шалуньи и стали наперебой советовать совершенно оторопевшему парню. — А ты закрой глаза… Закрой глаза… Твоя милка тебя сама найдет!.. Доверься судьбе! Покорись ее воле…

Зачарованный красотой прелестниц, Куница готов был с радостью выполнить любое их пожелание. Вот только стараясь исполнить все наилучшим способом, он не только крепко зажмурился, но еще и попробовал прикрыть глаза ладонями. И, благодаря этому, неуклюже ткнул себя в нос, зажатым в кулаке, кисетом с табаком. Ядреный аромат курительной смеси засвербел в ноздрях столь нестерпимо, что Куница не удержался и громко чихнул.

Именно это, казалось бы, столь житейское и совершенно безобидное действие привело к колоссальнейшим последствиям. Сравнимым, по своей разрушительной мощи, с ураганом или бураном.

Еще даже эхо, вызванное его оглушительным чихом, не утихло, как всю стайку соблазнительниц с волшебной поляны, словно неистовой бурей смело.

— Апчхи! — парень чихнул во второй раз…

И, — несмотря на полуночное время и укрывшуюся за облаками луну, — в лесу посветлело, вполне достаточно для того, чтобы отличить одно дерево от другого и даже попытаться рассмотреть отдельные крупные ветки.

Тарас глубоко вдохнул и чихнул в третий раз — окончательно приходя в себя.

— А вот хрен вам, с редькой вместе… — пробормотал, хмуро супя брови и спешно набивая трубку. — Не зря говорят старики, что никогда человеку с нежитью по-хорошему не договориться. Вы, бестии, коль не испугом, так соблазном верх над людьми взять норовите. А ведь я едва на ваши уловки не попался… Слава, Богу, самосад выручил. Хоть и бесовское зелье, а управилось с вами лучше молитвы… Ну, ничего, в другой раз не буду таким доверчивым… Больше, вам меня на мякине не провести… Ученый!

* * *

Раскурив трубку и жадно вдохнув дымок из душистого самосаду, мгновенно снявшего с глаз полуду наваждения, Куница заприметил в том самом месте, где прежде сгущалась говорящая тьма, слабое мерцание — словно пламя свечи. Настолько квелое, что его можно было принять за обычного светлячка, усевшегося на высокий стебель травы. Если бы не странный красноватый отблеск огонька. А всем известно, что светлячки излучают только белый свет.

Опасливо покосившись на притаившуюся между деревьями зловещую черноту, скрывающую в себе обиженного лесного хозяина, парень, влекомый любопытством, стал шаг за шагом приближаться к неясному свечению. При этом усердно пыхтя во все стороны клубами табачного дыма, и грозно тыкая впереди себя острием сабли. Но, необъяснимый огонек не сбегал и не нападал. Только разгорался с каждым шагом все ярче и ярче.

Тем временем неподвижная ночная тьма, сгустившаяся еще больше от его возрастающего сияния, расступилась, словно кто раздвинул плотные занавески на окне, и оттуда, сбоку, к Тарасу шагнул здоровенный, в полтора обычных роста, страхолюдный мужик. Весь всклокоченный, лохматый, закутанный в обтрепанные звериные шкуры, — небрежно поигрывая увесистой, сучковатой дубиной.

— А ну, не тронь мой цветок! — прорычал угрожающе лешак, останавливаясь в нескольких шагах от юноши и опираясь на свое оружие, словно на обыкновенный дорожный посох. — Кому говорю — осади назад, паря! Не про твою честь папоротник посажен!

Вообще-то и без подсказки лешего, Тарас уже сообразил, что видит перед собой не что иное, как волшебный цвет папоротника. Диво дивное, существующее только в бабушкиных сказках! Цветок, по преданию, распускающийся на несколько минут, один раз в году, аккурат в полночь на праздник Ивана Купалы. Сулящий человеку, нашедшему его, немыслимое богатство. Так как мог указать на захороненный в земле клад…

В эдакую удачу было столь сложно поверить, что Тарас даже перекрестился. А потом, чтоб уж совсем наверняка, еще и двойной кукиш призрачному огоньку продемонстрировал. Но цветок не развеялся, на манер предыдущего морока. Кстати — как и, свирепо скалящий медвежьи клыки, лешак. Который опять угрожающе занес над головой свою дубину и шагнул вперед, решительно настроенный защитить колдовской цвет от посягательств человека. И немного нашлось бы смельчаков, готовых устоять перед его устрашающим обликом и не бросится наутек.

Тарасу тоже сделалось не по себе. Все ж, несмотря на отеческую выучку, до сих пор, биться с настоящим врагом не на жизнь, а на смерть — запорожскому новику не приходилось. Тем более с нежитью! Но, отступать и трусить было не заведено в роду Куниц. И уж тем более — когда на кону такой приз! Ведь после гибели отца, нужда заела хуже вшей…

— Но, но! — прикрикнул сурово парень, опять хватаясь за эфес сабли. — Не балуй, нежить лесная! А то — хуже будет!

— Го-го-го, — засмеялся лохматый лесовик, словно филин в дупле заухал. — Кого ты своей железкой пугаешь, человеческий заморыш? Да я тебя, сейчас, как комара прихлопну. На одну ладонь положу, другой накрою, — и мокрого следа не останется…

— Не так быстро, чучело замшелое… — потащил парень булатную сталь из ножен. — Видишь, какая у меня сабелька особенная? По долу молитва вытравлена! Как раз, чтоб всякую нечисть сподручнее убивать было! Ну-ка, посторонись, идолище поганое, а то искрошу в щепу!

— Это да… Похоже, твоя взяла, казак… Знатное оружие, — с одного взгляда оценил заговоренный клинок лесной хозяин и со вздохом опустил дубину. — Дорогого стоит… Небось целую пригоршню золота отвалил?

— Не покупная она… Наследство… — объяснил с гордостью и грустью в голосе Куница. — Сабля, люлька, да седло… Отец мой в бою погиб, а эти вещи — все, что его товарищи домой привезли… Потому и сберег до сего дня, хоть как ни прижимала нужда. Ну, да ничего, теперь-то мы с бабулей — по-людски заживем. Если предания не брешут, цветок папоротника на зарытый в земле клад указать может? Да, нежить лохматая? Верно, говорю?

— Того не ведаю, — равнодушно пожал здоровенными плечищами леший. — Мне, как ты сам понимаешь, в лесу, все ваши людские цацки, совершенно без надобности. Но, все же, лучше б ты его не трогал, парень. Право слово… Добром прошу. А коли и в самом деле так нужда присела — приходи в гости, как-нибудь в другой раз. Обсудим… Сослужишь кой-какую службу, а я — оплачу труды достойно. Для человеческих рук и ума в лесу завсегда работенка найдется.

И было в его голосе столько непритворной грусти, что парень, уже потянувшийся к заветному огоньку, даже руку отдернул и отступил назад.

— Да что тебе, цветов в лесу мало? — произнес Тарас слегка удивленно. — Одним больше, одним меньше. Сам же сказал: вам сокровище без надобности. А мне — хозяйство из нужды поднимать надо. Совсем уже захирело…

Куница подумал немного и прибавил, будто именно эта причина могла все объяснить наилучшим образом.

— Я жениться хочу, понимаешь, леший?.. А Ицхак лучше собственными руками убьет Ривку, нежели выдаст родную дочь замуж за такого бедняка, как я… Вот, разбогатею — тогда другое дело. Сразу завидным женихом заделаюсь. Так что, извини, лесной хозяин, но никак я не могу от своего счастья отступиться. Особенно теперь, коль уж мне такой случай подвернулся. Кто знает, выдастся ли в другой раз? Батька сказывал: судьба ветрена, как… Тем более, сами виноваты! — Тарас обрадовался вовремя пришедшей мысли. — Я к вам в гости не напрашивался… А что до твоего предложения, то умные люди учили — с нежитью не заключать никаких уговоров. Себе дороже встанет!

— Да, нескладно вышло, — шумно почесал густые заросли мха на лице леший. — Кто ж мог знать, что ты с любовным наваждением сумеешь справиться? Красные сапожки летавиц не одному голову заморочили. Попадались мужчины и постарше тебя, и покрепче духом. А ты — вона, устоял. Впредь нам наука будет — с влюбленными не связываться.

— Тем более, награду заслужил, — усмехнулся Тарас, делая еще один шаг вперед — ближе к цветку.

— Постой, казак, послушай, чего скажу… — вновь остановил его настырный лешак. — Что ж вы люди за племя такое? Где не поселитесь, обязательно все загадить норовите… Лес — рубите и жжете, почем зря, будто сухого хворосту вокруг мало… Реку и ту — плотинами да сетями перегородить норовите… И все, как один — дармового счастья ищете. А ведь, не нами — вашими же священнослужителями придумано, что каждому воздастся по деяниям его. Разве не так?

— Слишком мудрены для меня твои слова, лесной хозяин, — досадливо проворчал вместо ответа Куница. — Может и есть в них какой-то высший смысл, да только ведь неспроста ты мне зубы заговариваешь, а? Думаешь: увлекусь беседой и забуду, что цветок папоротника в срок сорвать надо, — пока он не закрылся? А полночь вот-вот настанет. О-хо-хо… Опять хитришь со мной, нежить лесная, обмануть пытаешься, а еще — о правде и справедливости рассуждаешь. Негоже так… Нет в том чести!

— Но и бесчестья для меня тоже нет, — мрачно пробормотал леший, недовольный тем, что и эта его хитрость не удалась. — Ты, парень, лишь о собственной выгоде, да о богатстве печешься, а я пытаюсь — от твоей алчности сказочную красоту спасти. Ведь без Иванового зелья здешние места совсем захиреют. Всю свою волшебную силу утратят… И придется моим дочерям на новые места перебираться.

— Лес большой…

— И что с того? Можно подумать, если б у тебя было несколько домов, то ты б не возражал, когда б лихие люди один из них захотели обрушить?

— Понять я тебя, леший, могу, — кивнул рассудительно Куница, — и совсем не осуждаю за угрозы и обман. Но, вам — нежити лесной, о хлебе насущном заботы не имеющей — легко о дивной красоте рассуждать. А мне — бабушку старенькую кормить надобно. Да и о своей будущей семье, о наследниках рода Куниц, позаботиться не грех. И насчет домов ты тоже верно подметил — было б у меня их несколько — глядишь, иной разговор бы вышел. Но — у меня одна хата, да и та вскорости развалится. Так-то… Эх, да чего там языком зря молоть, тут нам с тобой друг дружку вовек не понять. Сказано ведь: каждому свое, а гусь свинье не товарищ… — и парень решительно потянулся к цветку, особенно ярко полыхнувшему в это мгновение.

— В последний раз предупреждаю, неразумный ты человечишка… — грустно промолвил леший. — Одумайся, пока не поздно.

Огромный страховидный мужик неожиданно, прямо на глазах Тараса, превратился в махонького седого, длиннобородого старичка, и голос его теперь звучал не угрожающе, а просительно.

— Не тронь цветочек аленький… А то, прежде чем новое счастье найдешь, все — что теперь имеешь — потерять можешь…

— Да нечего мне терять, дедуля, — беспечно отмахнулся парень. — Я ж говорил уже: после отца лишь седло да сабля остались. А хата наша так обветшала, что вскоре от дождей да ветров сама расползется, если я денег на ремонт не найду. И то — новое подворье сложить — наверняка дешевле встанет. Так что, не обессудь и не прогневись, лесной хозяин — но, иначе поступить я никак не могу… У каждого из нас своя правда, и только Создателю дано судить по справедливости — чей тут резон и кому какой ответ держать…

С этими словами Тарас цепко ухватился, дрожащими от возбуждения и нетерпения, пальцами за тонкий папоротник, чуть пониже алого мерцания, и резко потянул его к себе.

Огненный цветок снялся со стебелька так легко, словно и не рос на нем, а — как бабочка, присел отдохнуть на мгновение. Раз — и вот он уже сияет в руке человека.

— А-агх… — тихонько и жалобно застонали вокруг поляны десятки разных голосов. — Беда… беда… Горе… горе…

И столько скорби было в этих звуках, что впервые, за все время разговора с лешим, Куница усомнился в праве человека поступать так, как ему вздумается. Даже непреодолимое желание возвратить цветок возникло, но — уже в следующее мгновение резкий, ледяной порыв ветра с такой силой дыхнул в лицо парню, что он от неожиданности зажмурился и совершено по-детски вобрал голову в плечи, на мгновение позабыв не только об оружии, но и об охраняющей молитве.

Лес вопил и скулил так, словно с кого-то живьем сдирали кожу, — порой срываясь на дикий, совершенно безумный хохот. Но с каждым последующим ударом сердца вся эта вакханалия скорби и ужаса становилась все тише и тише… То ли плакальщицы постепенно удалялись, то ли силы их были совсем на исходе. А еще спустя какое-то время Тарас почувствовал, что остался совершенно один.

Собравшись с силами, Куница открыл глаза, и с изумлением увидел, что стоит на опушке леса, неподалеку от давно угасшего праздничного костра, и в руке у него едва теплиться крошечная алая звездочка. А на противоположном берегу реки, прямо за облепившими взгорок деревенскими хатами и избами, занимается рассвет. Вот только выкатывается солнце отчего-то совсем недоброе, угрюмо-багряное и какое-то зловещее. Словно зарево над огромным пожарищем…

И хотя полуголая, оживленно галдящая толпа односельчан, спешащих окунуться в реку одновременно с первыми лучами просыпающегося светила, кроме скудости в одежде, ничем не напоминала погорельцев, — вид бегущих людей, отозвался в сердце парня такой острой болью, что Куница охнул и ухватился рукой за грудь. А вслед за этим — на его плечи непосильным бременем навалилось предчувствие неотвратимой и скорой беды.

Глава вторая

Выбирая место для будущего жилья, донской казак Тимофей думал больше о безопасности, нежели об удобствах проживания и прочем саде-огороде. Поэтому и взгромоздил хату на самый высокий пригорок, который только можно было сыскать во всей округе. Вот и скрипел непрерывно и жалостно, терзаемый всеми ветрами, непривычный для здешних мест, бронзовый флюгер в виде стрелы, над островерхой крышей Куниц. Завидуя при этом глинобитным стенам, сумевшим спрятаться от стихии за густыми ветвями разлогих яблонь да вишен.

И каждый раз, взбираясь крутой тропинкой наверх, неважно, с пустыми руками или тяжелой поклажей, Тарас никогда не забывал помянуть добрым словом чрезмерную отеческую предосторожность.

А вот сегодня Куница и не заметил, как взлетел на пригорок и оказался у калитки родного подворья.

— Все, бабуля! — заорал ликующе Тарас, в три прыжка преодолевая расстояние до порога изрядно обветшалого крыльца, от радости едва не сорвав с кожаных петель, по-старчески захрипевшую, хлипкую дверь. — Закончились наши с тобой мытарства! Ты, не поверишь, чего я нашел! Гляди-ка!.. Знаешь, бабуся, как мы с тобой теперь заживем? О-го-го, как!

И не дождавшись ни слова в ответ, удивленно переспросил:

— Ау, бабушка?! Ты где?! Спишь, что ли?! А солнышко-то уже взошло из-за пригорка… Говорил тебе давеча: не надо старого петуха резать, пока молодой не запоет — не послушалась: вот и некому по утрам будить. Просыпайся, бабуля… Я тебе такое расскажу!..

Обычно немногословный и угрюмый парень сейчас тарахтел без удержу, словно опасался, что от переизбытка наполняющих его чувств, он может лопнуть, едва только закроет рот.

— Бабуля, ау! Ты дома, вообще?!

Слабый свет, вливавшийся в горницу, сквозь неплотно прикрытые ставнями окна, создавал внутри смурый полумрак, и Тарасу понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к скупому освещению. Поэтому он не сразу заметил, что и огонь в печи не горит, и бабушка Аглая все еще лежит в своем углу, под свисающими со стен и жердочек гроздьями чеснока, лука и множества других пуков и косиц из различных сушеных кореньев и трав. И только после этого обратил внимание на необычную тишину, окутавшую комнату. Тишину — совершенно невозможную рядом с живым человеком.

Куница умолк, растерянно хмыкнул и неуверенно шагнул к лежанке. Остановился у изголовья и шумно выдохнул.

Бабушка Аглая, благодушно улыбаясь, безмятежно глядела в потолок, уже ничего не видящими глазами. Но, судя по ее умиротворенному и спокойному облику, смерть не застала старушку врасплох, а была встречена ею, как давнишний и добрый знакомец.

Тарас медленно перекрестился, поморгал затуманившимися глазами и нежно провел ладонью по морщинистому и еще не остылому челу бабушки. Потом, встал перед покойницей на колени и нежно коснулся губами ее, чинно сложенных на груди, узловатых пальцев, крепко сжимающих деревянное распятие. Краешком сознания отметив, что натруженные, мозолистые и шершавые, как речной ракушечник руки бабушки Аглаи обрели шелковистую нежность. Став на ощупь такими же мягкими и… холодными.

— Вот я и остался на всем белом свете совсем один… — прошептал Куница грустно и беспомощно. — Что же ты, милая моя бабушка, так поторопилась-то? Хоть бы до свадьбы подождала, что ли? Правнуков вместе с Ребеккой чуток понянчила… Кто ж мне теперь в трудную минуту совет даст, или за лень отругает? Как же ты так, а? Даже не попрощавшись…

Потом парень ласково закрыл покойнице глаза, поднялся с пола, шагнул к столу и тяжело опустился на лавку.

Разнообразные мысли кружили в его голове беспутной толпой перепившихся гуляк, стремящихся переорать друг дружку, при этом даже не пытаясь вслушаться в чужие резоны. Больше всего хотелось упасть на свой рундук, или прямо здесь, за столом закрыть глаза, и уснуть. А очнуться из злого забытья от чуть ворчливого, но исполненного заботы и любви старушечьего голоса…

Куница достал трубку и кисет, основательно натоптал чубук крепким табаком, раскурил неспешно и после нескольких глубоких затяжек промолвил задумчиво:

— И ведь предупреждал же лесной хозяин: что имеешь, потеряешь — прежде чем новое обретешь… А я еще, возьми и брякни ему, сдуру, что ничего, мол, не боюсь, потому, как терять мне нечего… Вот и договорился… Теперь-то уже действительно нечего.

— Опять спешишь со словами, хозяин… — проворчал недовольный мужской басок. — Неужто так и не поумнеешь никогда?

— Кто здесь? — вскинулся Тарас, изумленно озираясь по пустой светлице. — Или мне чудится?

— Домовой я, ваш… — степенно ответил невидимый собеседник. — За добром Куниц глядеть приставленный.

— А чего только теперь голос подал? — удивился Тарас. — Замечать, мне тебя и в прежние времена иной раз случалось, мельком, — но отозвался впервые.

— Раньше тебя и без меня было кому уму-разуму учить… — вздохнул домовой. — А теперь, видно, самому придется… И не меня ты видел. Это суседко со своей кикиморой больше по дому шныряют. Бездельники…

— Сам такой… — тут же отозвался откуда-то из-за печки скрипучий женский голосок, бросаясь, похоже, в привычную перепалку. — За скотиной и по двору мой муженек глядит, я — и по дому прибираюсь, и птичник чищу, и кушать готовлю. А он только жрет в три пуза и будто бы за хатой присматривает. Можно подумать, если отвернется, так и стены разъедутся, и кровля обрушится. Да этот дом еще всех нас перестоит!

— Э, да вас тут целая куча обитает? — еще пуще удивился парень и прибавил неожиданно зло. — Ну, и куда ж вы, тля запечная, глядели, когда бабушка умирала? Меня в доме не было, а вы-то, почему не помогли своей хозяйке? Почему не сберегли? Вот похороню бабушку, так прежде чем на Запорожье уехать — сожгу эту лачугу вместе со всеми вами! — пригрозил и самому себе удивился. Что-то, в последнее время, слишком часто стал других огнем пугать…

— Не серчай, хозяин. Старая ведунья сама так решила… — сочувственно прошелестел женский голосок. — И не нам противиться ее воле. Видно — срок Аглаи Лукинишне из Яви уходить настал…

— Пришел, ушел… — сердито оборвал бормотание кикиморы Куница, не слишком и прислушиваясь к ее словам. — Молочко из блюдца хлебать, на дармовщину, все берегини в два рта горазды, а как помощь от вас понадобилась — сразу овечками заблеяли. Чего проще, на мертвую все свалить. Чай, не опровергнет!..

— Да погоди ты браниться, хозяин… — еще один мужской голос вторил женскому тенорку, доносясь из-под лежанки. — Это только реки всегда текут с горы да в море, и дождевые капли — сверху вниз падают, а в мире людей, многое не по нашему хотению деется.

— Вместо того, чтоб умничать, вовремя б водицы холодной испить подали. Может, и пожила б еще бабушка.

— Дык, объясняю тебе неразумному, — в женском голосе прорезались едва заметные сварливые нотки. — Это ж не просто еще одна старуха преставилась, а Ведунья из Яви ушла… Сама, по своему хотению! Значит, так надо! Может, место освободить хотела? И не нам ее удерживать…

— Ну-ну… — Тарас до сих пор совершенно ничего не понимал и начинал сердиться по-настоящему. — И для кого ж это моя бабушка так старалась, что умереть поторопилась? Уж не о тебе ли разговор?

— Умолкни, кикимора бестолковая! — цыкнул на жену суседко. — Видишь: молодой хозяин в растерянности чувств пребывает. Намеками да недомолвками тут не обойтись — все как следует растолковать надобно.

— Чего ж Аглая сама ему не объяснила? — резонно заметила домовиха, не собираясь уступать мужу.

— Может, не успела?

— Вот ведь свела судьба с недоумком! — взвизгнула раздраженно та. — По всему видать, что у тебя голова только для ношения шапки и предназначена! Не успела… — передразнила мужа. — Это ж Ведунья, чурбан ты стоеросовый! Она — никогда и ничего зря не делала. Может, её внучёк еще в полную силу не вошел, а может — от чего другого уберечь сопляка хотела?..

— Гм… Сама вопросы ставит, сама и объясняет… — брат домового обескуражено засопел и перестал спорить. Зная по многолетнему опыту, что в том нет никакого смысла, и последнее слово все равно за женой останется.

Зато теперь окончательно взъярился Куница.

— Значит так, нежить домовая, — слушай, что говорить стану! Уж я не знаю: кто там и от чего меня — сопляка берег, но если вы, сейчас же, всё как есть, не расскажете — то пожалеете! Во-первых, схожу за отцом Василием, пусть он тут зальет каждую щель свяченой водой. А во-вторых, во-вторых… — Тарас призадумался, чем бы еще постращать нежить, не менее грозным. — Ага! — огоньки пожара вновь заплясали у него перед глазами. — Клянусь могилой отца: сожгу хату дотла, и угольки пересею! Это понятно?!

— Не надо попа звать, хозяин, — просительно пробасил домовой. — Зачем сор с избы выносить? Договоримся… Чай, не чужие мы друг другу? А ну, нишкни! — прикрикнул на, заворчавшую было, кикимору, и прибавил, обращаясь к суседко. — Братан, урезонь свою бабу. Хозяин, на то и хозяин, чтобы все согласно с его волей исполнялось! Раз интересуется — значит, отвечать надлежит. Может, старая ведунья как раз и хотела, чтоб внук у нас обо всем выспросил? Не сумлевайся, новый хозяин, все честь по чести растолкуем. Ничего не утаим… Вот только, не прогневись, я сперва небольшое наставление тебе дам. Можно?

— Валяй… — пожал плечами Тарас и едко прибавил. — Насколько я помню, сам меня уму-разуму учить вызвался.

Домой так громко вздохнул, что мог устыдить кого угодно, но расстроенный внезапной смертью бабушки и не на шутку рассерженный парень уже ни на что не обращал внимания.

— Ну, я жду!

— Молод ты еще и от того горяч больно, поэтому на первый раз прощаю, — многозначительно пробасил домовой. — Но, заруби себе, казак, на носу крепко-накрепко: никогда, даже в шутку, не смей грозиться, что собственный дом сожжешь! Пустое дело и совсем негодящее… И уж тем более, не тревожь при этом прах отца. В особенности, если зеленого понятия не имеешь, где тот похоронен, и похоронен ли вообще. Уразумел?

— Твоя правда — погорячился малость, — вынужден был признать справедливость упрека домового Куница. — Но, только в том, что касаемо поджога, а священнослужителя мне все равно позвать придется. Бабушку отпевать надо… Вот заболтали… — парень взглянул на покойницу и тяжело вздохнул. — Как живая лежит… Кажется, уснула только крепко. Не вериться даже, что нет ее больше… — и продолжил, излишней деловитостью тона, унимая вдруг закипевшие в глазах слезы. — Дни теперь жаркие стоят, долго тело покойницы в доме держать нельзя. Так что, быстренько рассказывайте, кто и какую тайну от меня утаить хотел? И — пойду похоронами заниматься.

Но, как оно обычно в жизни бывает, поговорить не удалось. Перед порогом дома кто-то громко откашлялся и требовательно постучал в дверной косяк. А потом с подворья спросили.

— Я сильно интересуюсь, хозяева, есть хоть кто-то дома? Или вы, таки, все уже ушли куда-то?

Услыхав этот чуть картавый и словно надтреснутый голос, молодой Куница вдруг покраснел и повел глазами по комнате, словно выискивая место, где бы можно было на время запрятаться.

Так своеобразно в Михайловке разговаривал только здешний корчмарь — жид Ицхак. Он же — отец Ребекки! А если вспомнить о том, что девушка убежала из лесу, в чем мать родила, то о предмете предстоящего разговора было не слишком сложно догадаться. Даже, учитывая то, что Ицхак был человеком тщедушным и — не столько по убеждению, сколько из-за телесной немощи — довольно смирным. Но, в связи с неожиданной кончиной бабушки и всей этой, окружавшей ее и дом Куниц, таинственностью, приход шинкаря оказался столь некстати, что парень не удержался от крепкого словца. Чего раньше никогда не разрешал себе из уважения к домашнему очагу и висящим на стенах иконам. Выругался, покосился на покойницу и перекрестился.

— После договорим, — прошептал нежити и, спеша опередить незваного гостя, выскочил во двор.

— Доброго здравия, дядька Ицхак! — произнес печальным голосом, кланяясь еврею не то чтоб низко, но со всем уважением. — Знаю, что виноват я перед вами и Ривкой, но давайте обсудим это как-нибудь в другой раз. Право слово, не до этого мне сейчас…

— Можно, конечно и позже поговорить… — покладисто кивнул в ответ корчмарь, тряхнув пейсами. — Почему не отложить никчемный разговор на неопределенное время, тем более если речь идет всего лишь о моей девочке? Пусть себе еще немного побегает по селу нагишом. Может, не все жители Михайловки успели рассмотреть какая у нее крепкая грудь и тонкая талия? Я уж и не вспоминаю о том, что Ребекке не приходиться стыдится и всего остального тела, особенно той части, которая по капризу природы, расположена сзади и чуть пониже спины… Ну, господин казак понимает, о чем я намекаю?… Да?

— Не надо меня величать выше чести, дядька Ицхак, — потупился парень, понимая, что без веской причины, неприятных объяснений избежать не удастся. — Я всего лишь новик, и казаком называться не заслужил пока.

— Ой, я вас умоляю, пан Куница, — с завидной небрежностью отмахнулся жид. — Сегодня новик, завтра — казак. А если послезавтра ваши же товарищи вас атаманом называть станут, или каким-нибудь сотником? Как тогда прикажете моей бедной голове запомнить все эти войсковые премудрости? Лучше не делайте мне умное лицо и не увиливайте от ответа…

— Дядька Ицхак, вот хоть побожится, — вздохнул удрученно Тарас. Переговорить шинкаря не прибегая к откровенной грубости, до сих пор не удавалось никому. — Мы с Ребеккой всего лишь заплутали в лесу, а потом — и вовсе потеряли друг друга из виду… Я так и не смог ее найти. Ночь же, темно…

— Кто б сомневался, пан Куница, — опять затарахтел жид. — Я давно подозревал, что если пригожую девицу раздеть догола, то в лесу станет гораздо светлее. Тем более — ночью. Вот только мне бы не хотелось, чтобы вместо факела использовали мою девочку. Да и будущему зятю такая бесцеремонность в обращении с Ребеккой вряд ли придется по душе. А ведь шила в мешке не спрячешь, можете мне поверить, господин казак. Особенно, если, после ваших совместных увеселений, мамочке Циле придется расшивать все новые платья нашей дочери. Из-за стремительно полнеющей девичьей талии…

— Дядька Ицхак, — в третий раз попытался урезонить не на шутку разошедшегося корчмаря Тарас. — Я же готов хоть завтра жениться. Но вы сами возражаете против нашей с Ривкой свадьбы.

— А с чего мне быть согласным, пан Куница? — всплеснул ладонями жид. — Что у вас есть за душой, извините, кроме отцовской сабли, разваливающейся хаты, полтора морга земли и всеми уважаемой старенькой бабушки Аглаи? Молчите? То-то же! Зато я вам скажу то, о чем вы сами, по молодости лет, еще ни разу не задумались… Моя маленькая Ривка и все ее будущие детки, захотят кушать. А они — поверьте на слово старому еврею — имеют такую ужасную привычку с малолетства… Так чем же вы, господин казак, собираетесь их накормить? Неужто опять бедному и больному Ицхаку придется вынимать последнюю крошку изо рта у своей и так почти что нищенствующей семьи? Вижу, вам уже самому стало грустно?

— Умерла бабушка, — тихо промолвил парень.

— Значит, пан Куница стал еще беднее? — произнес впопыхах жид, но сразу же опомнился. — О, зухен мей! Это ужасное известие! Как жаль… Мои соболезнования, господин казак. Аглая Лукинична была такая достойная женщина. О, Ицхак помнит, что однажды приходил сюда за травами, когда ни теща, ни тетя Соня не смогли излечить мой прострел. И чтобы вы думали — помогло!.. Я еще три дня стонал, чтобы все оставили меня в покое, но спина уже совсем не болела. Как рукой сняло… И когда же это ужасное несчастье случилось?

— Ночью…

— О, зухен мей… Что я могу сказать на ваше горе, пан Куница… Кроме того, что все мы там будем, если доживем, конечно… Примите еще раз мои самые искренние соболезнования, господин казак. Да, достойнейшая женщина была ваша бабушка, уж поверьте старому еврею. И вы опять-таки правы — когда в доме от живых ждут последнего долга мертвые, вспоминать о шалопутных девицах не пристало. Но, мы обязательно вернемся к нашему неоконченному разговору, после похорон. Обязательно вернемся… Вот только… Раз я все равно уже здесь, может, вы таки вернете мне одежду Ребекки? У бедной девочки не так много шелковых рубашек…

— Простите, дядька Ицхак, — чертыхнулся мысленно Тарас. — Я уже пытался объяснить вам: у меня нет ее одежды. Наверное, рубашка осталась в лесу, когда Ривка убежала, а я бросился ее догонять… Хотя, если это так важно, можно будет потом сходить поискать. Я помню место, где мы… расстались.

— О-хо-хо… — тяжело вздохнул корчмарь. — Так я и знал, что ни к чему хорошему все эти ночные гулянья не доведут. Особенно — в ночь накануне Ивана Купалы… Разве ж может на что путное рассчитывать дочь племени израилевого от какого-то христианского святого, совершенно бесцеремонно перенявшего привычки языческого божества? И ведь говорил же дурехе: одевайся во что-нибудь старенькое, чего не жалко. Це-це-це… потерять такую дорогую вещь! Разве нельзя было сложить всю одежду вместе, чтобы потом не искать каждую часть по отдельности? Эх, молодежь, молодежь… Ничего святого у них нет, ничто не ценят… А ведь почти новая сорочка была… — и укоризненно покачивая головой, из-за чего его длинные, завитые пейсы тряслись, словно козлиная бородка, Ицхак стал неловко спускаться с крутого пригорка.

Куница провел взглядом нескладную, согбенную фигуру в длиннополом, развевающемся на ходу лапсердаке, потом бросил взгляд на прикрытую дверь хаты и устало присел на пороге. Ему вдруг стало очень тоскливо и сиро. Ощущение одиночества накатило так остро, что юноша едва не расплакался.

При жизни — обычная, как и десятки других сельских старух — немного ворчливая, излишне суетливая, неугомонно снующая по хозяйству баба Аглая, умерев: оказалась совсем другой. И от посвящения в эту горькую тайну, Тарас почувствовал себя не только осиротевшим, но и чужим в родном доме. Заходить обратно не было никакого желания. Тяжело и уныло вздохнув, уже в который раз за это утро, парень поднялся и поплелся к дому сельского священника.

* * *

Поскольку изначально Михайловка строилась только на западном склоне холма — пологом, плавно сбегавшем к реке, то под церковь община углубила и расчистила опушку леса, подступавшего к северной окраине села. Оставив рядом с постройкой лишь несколько старых лип и парочку дубов. Рука у лесорубов не поднялась искоренить столетнюю красоту. Заодно и погост, по обычаю заложенный позади храма, под сенью деревьев получился тихий, да благостный.

Избу сельскому священнику тоже срубили рядом с церковью, на пригорке. Но, так как нынешний Михайловский поп, отец Василий, при такой немногочисленной пастве, кормился не столько с трудов духовного наставника, сколько с умелых рук единственного на всю округу горшечника, то большую часть времени, вместе с двумя сыновьями, батюшка проводил под навесом, у гончарного круга.

Там его Тарас и застал.

— Слава Иисусу Христу, святой отче, — поздоровался вежливо парень, заходя во двор.

Остриженный под горшок, крепкий, широкоплечий моложавый мужчина в, надетом на голое тело, кожаном фартуке, напевающий в такт работе, что-то даже отдаленно не напоминающее церковные псалмы, мало походил на настоятеля прихода. А оба его голопузых пацана, старательно месивших глину, и соответственно — изгваздавшиеся в ней с ног до головы, вообще напоминали парочку бесхвостых бесенят.

— Слава навеки, Господу Богу нашему, сын мой! — ответил отец Василий, не отрывая глаз, от выраставшего из комка сырой глины, под его ловкими пальцами, очередного сосуда. — Заходи, Тарас, нес той в воротах. Присаживайся в холодке. Кваску испей, — там жбан лопухом прикрыт. Обожди чуток, я сейчас закончу… Глина не любит, когда ее на половине роста бросают. Обидеться может, и потом ничего путного из нее не слепишь. Либо при обжиге треснет, либо прохудится быстро…

Как и всякое истинное умение, схожий с волшебством, труд гончара завораживал взгляд. Казалось, мастер всего лишь небрежно прикасается к сырому комку грязи, и та — самостоятельно, словно под воздействием чар, начинает раздуваться, вытягиваться и сам собой превращается в круглобокий горшок, крынку или иную кухонную утварь.

— Петрусь, приделай ручки, — велел мастер старшему сыну, когда круг остановился.

Священник снял фартук и, вытирая об него руки, подошел к Тарасу.

— Случилось что, или так зашел? — спросил попросту.

— Случилось, отче… — печально потупился парень. — Бабушка моя умерла. Похоронить надо… По христианскому обычаю…

— Ну, ну… не печалься, сын мой, — положил тяжелую и прохладную ладонь на плечо Тарасу отец Василий. — Тут уж ничего не поделаешь. Так устроен наш мир. Господь всегда в первую голову призывает к себе самых лучших и достойных из ныне здравствующих людей. И нам остается лишь смиренно, не ропща принять Его волю, — посочувствовал священнослужитель. — Плохо лишь то, что отошла раба божья Аглая аккурат в Иванову ночь. Считается, что в это время отлетают души грешников, не сумевших испросить себе прощения у близких людей. Надо бы ее перед отпеванием, хоть на одну ночь в церковь, к ликам святых занести, да молебен особый справить… — отец Василий конфузливо огладил ладонью усы и, не по чину, коротко остриженную бороду. Но слишком длинные волосы могли намотаться на гончарный круг, вот и приходилось подстригать их время от времени, невзирая на угрозы блаженнейшего Никифора, архиерея Брацлавского.

— Суеверие, наверно, но не нам грешным судить о том, что предками нашими за непреложную истину почиталось.

— Можно и занести… — пожал плечами Куница. — И матушка моя, и батька — оба внезапной смертью погибли, вот и не успела бабушка с ними проститься. Да и мне, если чего сказать хотела, тоже не смогла. Не ночевал я нынче дома.

— Вот, вот… — кивнул отец Василий. — Люди всегда свои извинения на потом откладывают. Сами того не понимая, что именно этого "потом" — может и не случиться в их жизни. О-хо-хо, грехи наши тяжкие… Да только, Тарас, не так просто это сделать будет.

— Почему? — удивился Куница. — Гроб, я думаю, Степан Локоть еще к вечеру смастерит. У него завсегда запас сухих досок имеется. Как раз, к вечерней молитве и успеем…

— Не в наших желаниях беда, сыне… — грустно вздохнул отец Василий, и парень впервые обратил внимание на то, какие усталые, постаревшие глаза у этого, еще довольно молодого и крепкого мужчины.

— А в чем? — не взял в толк Тарас. — Вы говорите, батюшка. Я постараюсь, все сделаю… Бабушка заслужила на покой.

— Церковь наша на замке со вчерашнего дня.

— Это как?

— Общество еще с Троицы задолжало жиду за аренду, — вздохнул священник. — Вот Ицык и запер двери на ключ — пока долг не уплатим. А чем платить-то? — пожал широкими плечами отец Василий. — До нового урожаю еще самим дожить надобно. Думали пару телушек заколоть, масла, меду продать. Я вот собирался пару дюжин горшков для нужд общества смастерить, так ближайшая ярмарка в Брацлаве только на Петровку ожидается. В Ужали и того позже — на Спаса. А корчмарь больше ждать не хочет. И никаких уговоров не слушает. Требует всю оплату за полгода сполна… Мол, ему за нашего Бога нет резона страдать.

— Это да, дядька Ицхак бывает очень уперт и несговорчив, особенно когда разговор заходит о деньгах, — согласился Куница. — Но, думаю, что смогу его уговорить. Ведь похорон — не свадьба, и хотел бы — да не отложишь. Сейчас к столяру зайду, а от Локтя — прямо в шинок и подамся.

— Хорошо, если так… — заметно было, что отец Василий не разделяет убежденности парня. — Ну, что ж, дай то Бог. Тогда ты занимайся своим делом, а я — умоюсь и поспешу к усопшей рабе божьей Аглае… Царствие ей небесное и земля пухом, славная была женщина. Ты, по молодости лет, наверно не знаешь, но если б не твоя бабушка, то мой младшенький Федька, может, и не родился б… — священник многозначительно покивал. — Еще и роженицу, Любашу мою, с собой мог забрать… Так что я перед Аглаей Лукиничной в неоплатном долгу. И коль при жизни ей мое умение не понадобилось, то хоть после смерти отслужу как надо.

* * *

Со столяром Тарас договорился быстрее, чем сам рассчитывал. Ему даже во двор заходить не пришлось. Узнав, что Лукинична померла, Степан спросил только: на когда нужен гроб, прибавив при этом, что не возьмет с Тараса ни гроша. Здесь тоже Куница узнал, что пять лет тому бабушка Аглая выходила всю многодетную семью Локтей, отравившуюся грибами. Поэтому столяр тоже считал, что обязан, пусть хоть так, возвратить долг своей благодетельнице. И, стыдливо отмахнувшись от искренней благодарности Куницы, ворча себе под нос что-то о несправедливой судьбе, пошел строгать доски.

Озадаченно почесав затылок, потому что никогда ни о чем подобном ему не приходилось слышать, Тарас уже более уверенно двинулся в шинок. Уповая на то, что может и корчмарь еще раз припомнит о залеченном простреле? При этом чувствуя себя так, словно все это время разговор шел не о его родной бабушке, а о ком-то другом. Даже странно… Ведь, если не отнимать месяцев, проведенных вместе с отцом в степных дозорах и казацком ученье — он прожил с бабой Аглаей бок обок, под одной крышей, почитай девятнадцать лет. И только сегодня, впервые узнал о старушке столько нового.

Хотя, с другой стороны, чему удивляться?

С тех пор, как он стал считаться взрослым, Тарас все время проводил либо в поле, либо в лесу, либо на выпасе. А что тем временем делалось в доме, его не слишком-то и беспокоило, если разговор не заходил о скором отеле коровы или опоросе тяжелой свиноматки. Ужин на столе — вот и ладно…

Бывало целыми неделями и словом-то с бабулей некогда перемолвиться. Встал чуть свет, перекусил тем, что с ужина осталось — и за работу. Впотьмах вернулся — взвару хлебнул и спать. Все бегом, все впопыхах… Ни тебе "спокойной ночи", ни — "с добрым утром". Вот так и коротали век два самых близких и родных человека. Вроде все время вместе, а как оказалось — порознь, совершенно разными жизнями. И если б одна из них вчера не умерла, не простившись, второй бы этой несуразности, возможно, так никогда и не заметил.

И хоть не было в том его особой вины или преднамеренного пренебрежения: просто жизнь как-то так складывалась, — но понял Тарас Куница, что от этого подспудного чувства вины ему уже никогда не избавится. Ведь перед самим собой не слукавишь!

Вдруг отчетливо припомнились все случаи, когда бабушка пыталась завести какой-то разговор, а он бесцеремонно обрывал ее на полуслове — мол, не ко времени, бабуля, устал я сегодня, позже поговорим. А там и забывалось… Вспомнил, осиротевший внук, что никогда не интересовался он: сыта ли бабушка Аглая, здорова ли? Может, устала за день, или помощь какая нужна по дому, помимо обычных мужских дел? Но зато, как бы поздно он не воротился — с работы или гулянки — хоть под самое утро, его ужин всегда был разогрет.

И так стыдно сделалось парню от этих горьких воспоминаний, что хоть садись, да плачь!

Он и заплакал бы горько, навзрыд, — как рыдал лет десять тому, когда впервые осознал, что мамки у него нет, — если б слезы обладали силой хоть что-то искупить или исправить…

Глава третья

Шинок "У старого Шмуля", располагавшийся на южной окраине Михайловки являл собой просторный шестистенок, сросшийся дальней от реки стеной с хатой самого корчмаря. Рачительный хозяин посчитал, что так не только дешевле строить, а зимой можно обогревать свое жилье за счет готовившейся для посетителей пищи, но что более важно — с заведения, числящегося по магистратской описи пристройкой к дому — налог начислялся гораздо меньший, чем с полноценного здания. Тогда как внутри корчма свободно могла одновременно усадить за накрытые столы добрую полусотню гостей.

Но наличие такого просторного питейного заведения объяснялось совсем не тем, что жители села были безудержно падки на хмельное зелье и все свободное время проводили в корчме, а тем обстоятельством — что Михайловка была не совсем обычным селом, заселенной мужиками-гречкосеями.

Более века тому зародилась деревня из кузницы Михаила Груздя, облюбовавшего это место из-за пролегавшего неподалеку торного большака, ведущего с басурманских земель в западные страны. Так называемого Курного Шляха, которым еще и до сих пор частенько пользовались многие рисковые купцы, желающие сократить свой, и без того неблизкий путь, или избежать большой пошлины, начисляемой казной за проезд по коронным трактам и за относительно безопасный ночлег в пределах Брацлавска. А что, остановившиеся у кузницы по какой-либо дорожной надобности — подковать лошадей или подтянуть обод колеса, купцы любили сытно поесть, то просторный шинок на берегу Волчанки возник так быстро и споро, будто из-под земли вырос.

Кстати, более вертлявая и порожистая к югу, речка в этих местах уже становилась вполне спокойной, глубиной проходимая для небольших стругов. И, знающий потайные мели и другие капризы Волчанки, лоцман мог довести караван по воде до самой Днестры. А уж там, плыви себе вверх против течения, хоть в Галич, хоть — до самого Лемберга или Краковяка. Немного медленно — зато вполне безопасно, из-за сильной болотистости берегов разбойники не озоровали и — почти напрямки. Поэтому, — пусть не ежедневно, но достаточно часто, чтобы хозяин мог не только не разориться на непрерывно увеличивающихся налогах, но еще и пару злотых в кубышку припрятать, — корчма заполнялась усталыми, проголодавшимися путниками, готовыми щедро расплатиться за сытную домашнюю стряпню. И главное — даже не спрашивая о цене и совершенно не торгуясь. Заказывая при этом в огромных количествах крепкое самодельное хлебное вино.

Не пустовал шинок и сегодня, в очередной раз давая возможность заработать на, не то чтоб безбедную, но вполне безмятежную и сытную жизнь своему нынешнему хозяину — Ицхаку Шмулю. В деревенском обиходе — жиду Изе, два десятка лет тому прибившемуся в Михайловку откуда-то из-под Чернига или Бряниска и женившемуся на осиротевшей дочери покойного внука самого Шмуля. Молодой горбоносый красавец, великолепно выглядевший даже в надетых на нем обносках, так пришелся посердцу толстушке Циле, что свадьбу молодые сыграли сразу же, как только закончился траур по ее отцу. И если Циля заимела себе мужа, то какая польза была от этого брака Ицхаку — жителям Михайловки оставалось только гадать. Поскольку здешний старожил дед Матвей, будучи слегка на подпитку и от этого более словоохотлив, совершенно серьезно утверждал, что корчмарь и по сей день ходит в том же драном лапсердаке, в котором заявился в село. Разве что новых заплат чуток прибавилось…

Сквозь распахнутые настежь, затянутые бычьим пузырем, окна на улицу отчетливо доносился гул множества мужских голосов. А на пристани, возле двух набивных стругов, невесть когда и приплывших — ведь Куница отчетливо помнил, что на рассвете их тут в помине не было — возились несколько молодых мужчин. Все как один при оружии и в пристойных зерцалах. Похожие на охранников весьма богатого купца, либо — на ратников из придворной милиции какого-нибудь очень знатного вельможи…

— Как я погляжу, гешефт не стоит на месте? — вместо приветствия произнес Тарас, увидев прислонившегося к калитке, и о чем-то глубоко задумавшегося хозяина корчмы.

— Гешефт… — недовольно проворчал Ицхак, сердито ворочая глазами. — И где же господин казак в этом рейвахе увидал гешефт? Вы представляете: полная горница людей, маковому зернышку упасть негде, а даже четверти вина на всех не потребовали… Разве ж, при нынешних ценах, на одном горохе, капусте, да птице выторгуешь что-то? Гм, может, сказать им, что омлет из перепелиных яиц сделан? Хотя, нет… не стоит. Пока они трезвые — все равно не поверят… О-хо-хо, одно сплошное разорение. А вы, пан Куница, говорите — гешефт!..

— Да ну, — не поверил в услышанную историю Тарас. — А не преувеличиваете, часом? Быть того не может? И что, ратники сами от вина отказываются, или это купец такой жадный и строгий попался, что своим охранникам даже горло промочить не дает?

— Купец?.. Ха-ха!.. — буркнул шинкарь. — Ой, не смешите мои пейсы, пан Куница! Где ж это вы там купца увидели? Нет, они-то все, как раз обратное утверждают, и даже невзначай обмолвились, будто везут товары аж в саму Варшавянку. Да только я готов съесть собственную ермолку, если во всем сказанном присутствует хоть слово правды. Может, я к старости стал хуже видеть? Тогда, очень вас прошу, покажите мне пальцем, который из них купец? Только не говорите, что негоциантом стал этот тощий, как святые мощи, монах с лицом и повадками отца иезуита? Да чтоб мне никогда больше не увидеть ни гроша честной прибыли, если этот господин не из святой инквизиции… Или, возможно, кто-то станет меня уверять, что торговым человеком может быть вон тот, суровый драгунский ротмистр, несомненно, командир отряда, сопровождающего отца иезуита? С таким доброжелательным взглядом и приятным обхождением гораздо проще, где-нибудь в укромном местечке, поджидать богатый купеческий караван — нежели его охранять. Будь у меня хоть один такой приказчик, я бы даже на дверь хромой тети Сони второй засов не поленился поставить…

— Бог с ними, дядька Ицхак, — резонно заметил Тарас. — Что вы так разволновались? Отобедают путники, отдохнут чуток и поплывут себе дальше. Первый странный караван на своем веку повстречали? А что тайну с собой какую-то увезут, так и слава Создателю. Как говорила моя бабушка: на разгулявшийся смерч лучше смотреть издалека. Так он красивее будет…

— Возможно… — вздохнул растревоженный еврей и даже заговорил немного проще. — Возможно ты и прав, Тарас… Но, как-то неспокойно становится у меня на душе, когда я гляжу на их лица. Вот, помню, также волновался, когда Циля первый раз послала маленького Мордехая к общественному колодцу по воду. И скажи мне откровенно, разве ж я был тогда не прав? Сколько мы его потом искали? Всю деревню переполошили.

— Это вы сейчас вспомнили о том случае, когда ваш шустрый сынишка, средь бела дня, у Горобцов самую лучшую грушу обнес? — улыбнулся Тарас, едва сдерживая смех.

— Да что вы мне, господин казак, в глаза той кислицей тычете? — обидчиво возмутился корчмарь. — Я же о предчувствии толкую. О, жестокосердные люди! Никому нет дела, до душевных переживаний старого, нищего еврея. Кстати, пан Куница… — вопросительно взглянул на парня Ицхак. — Вы ведь тоже не случайно мимо проходили о погоде со мной побеседовать? Или я приятно ошибаюсь?

— Увы, не ошибаетесь, дядька Ицхак, — слушая болтовню корчмаря, Тарас немного отвлекся, и тем неприятнее было ему возвращаться к разговору о похоронах. — Мне нужны ключи от сельской церкви… Отец Василий говорит, что бабушку Аглаю надо как-то по-особому отпевать…

— Почему не сразу от Райских врат?! — привычно съехидничал в ответ Ицхак и, понимая, как это неприглядно звучит, спешно и нервно затараторил, брызгая слюной и размахивая руками.

— Да, Аглая Лукинична была очень, очень достойная женщина! Разве ж я спорю? Но, пан Куница, войдите и вы в мое положение. Если я, сейчас, из глубочайшего уважения к вашей семье уступлю, а завтра умрет или родиться еще один хороший человек, — а ведь других в нашем селении нет, — то потом никто и не вспомнит, что пархатый жид, еще на Рождество уплатил сборщику налогов свои кровные деньги. Заметьте — заплатил сразу за год и за все общество! При этом коронную казну совершенно не волновало — что ни мне самому, ни моей нищей семье для общения с Богом совершенно не нужна православная церковь! — корчмарь перевел дух и продолжил чуть спокойнее, но все так же напористо.

— И я вас очень прошу, господин казак, не надо на меня так страшно сопеть и супить брови… Разве это бедный Мордехаев сын придумал, что за пользование храмами надо платить королю налоги? Или я богаче всего общества? Ну с чего такая несправедливость? Мало того, что нам, по обложному навету, нельзя владеть землями, лесами и скотом, так все вокруг, даже односельчане, и те последнюю кожу с жида содрать норовят. Господин казак, вот хоть побожится, ну, не распинал Ицхак вашего Христа…

— Не сомневайтесь, дядька Ицхак, заплачу сполна, — спокойно заверил корчмаря Тарас, уловив главное и совершенно не прислушиваясь к остальному лопотанию шинкаря. — Сколько общество вам задолжало — отдам все до копейки. Обещаю… Только, после похорон. Хорошо?

Ицхак тут же моментально умолк и с неприкрытым любопытством взглянул на парня.

— Я, пан Куница, конечно, не вправе брать под сомнение данное вами обещание, но позволю себе спросить: откуда вдруг такое богатство? Ведь, насколько мне известно, у вас в хозяйстве даже лошади своей нет. При жизни Тимофея, брехать не стану, деньжата у Куниц водились — но, с тех пор, как ваш батюшка геройски про… погиб, хозяйство только хиреет. Хата и та, вот-вот рухнет. Даже непонятно, на чем до сих пор держится?.. Не иначе — домовой стены подпирает… А как тебя самого товарищество на Низ призовет? Эй, погоди-ка, парень! — прищурился корчмарь. — Да ты, никак, хозяйство продать удумал? Так, что ли?

— Нет, не угадали, дядька Ицхак… — попросту, без обиняков стал объяснять Тарас. — Я цвет папоротника этой ночью нашел. Искал Ривку, когда она от меня убежала, а нашел — вот, взгляните… — с этими словами парень достал из кисета с огнивом уже немного привядшую, слабо мерцающую алую звездочку. — Пойду после похорон клад искать…

— Растишь, кормишь, одеваешь… — грустно вздохнул Ицхак, сын Мордехаев. — А когда чужие дети чар-зелье в лесу находят, некоторые дурехи, сами умудряются от своего счастья домой сбежать. Да, похоже, права была тетя Соня, когда в позапрошлом году поучала Ребекку…

Зная, что причитать и жаловаться на несправедливую судьбу говорливый корчмарь может несколько часов к ряду, а если поддерживать разговор наводящими вопросами — то и гораздо дольше, Куница счел благоразумным промолчать. И был прав…

Рассказав в запальчивости о некоторых, довольно неожиданных и любопытных наставлениях молодым девицам, сделанных главной провидицей их рода, Ицхак вскорости сконфуженно умолк. Наверное сообразил, что перед ним не просто внимательный собеседник, а вероятный жених, которому, по молодости лет и из-за юношеской впечатлительности, совершенно не к чему знать некоторые женские секреты. Потом, еще раз тяжело вздохнул и молча пошаркал ногами к дому. А, вскоре, вернулся, держа в руке завязанную в кольцо кожаную бечевку, с болтающимся на ней массивным ключом от церковной двери.

— Совет можно дать, господин казак? — спросил он хмуро, протягивая Тарасу заветный ключ.

— Умнее вас, дядька Ицхак, в нашем селе разве отец Василий, — простодушно ответил парень.

— Каким ты себе клад этот представляешь? — с какой-то затаенной грустью в голосе спросил корчмарь. — Ведь по преданию, цветок покажет то, чего ты сам больше всего на свете пожелаешь увидеть…

— Странный вопрос, — пожал плечами Тарас. — Каким еще бывает сокровище? Золото всякое, церковная утварь, чаши, блюда, подсвечники… — немного подумал и более оживленно продолжил. — Оружие булатное. Доспехи червленые… Одежды шелковые… А что?

— Ну, примерно как я и ожидал… — еще горестнее вздохнул корчмарь и взял Тараса пальцами за рукав у локтя. — Ладно, слушай меня, чадо неразумное. Может, после хоть спасибо скажешь… Забудь обо всей этой глупости, что в твоей голове колобродит, и думай только о небольшом сундучке, наполненном самоцветными каменьями. Лучше всего — зелеными изумрудами. Но — и прозрачные бриллианты сгодятся. Кровавые рубины — тоже в цене держатся. А главное — чтоб камешки были не слишком большие, примерно с фасоль. Понял? А то — намечтаешь себе алмазов размером с булыжник — потом продавать замаешься… Золотые монеты тоже годятся, но камешки лучше…

— Зачем мне столько самоцветов? — удивился парень. — Я ведь даже серьгу в ухе не ношу, хоть и один в роду остался. Да и перстни особо не уважаю. А с Ривки — дюжины цацек довольно будет…

— Вот, когда добудешь то, о чем сейчас говорено, — чтоб даже лишним словом не спугнуть удачу, стал витиевато изъясняться Ицхак. — Тогда я тебе все подробно и объясню. Останешься себе доволен. Можешь мне поверить…

Хотел Тарас возразить, что хорошее оружие, сбруя и доспех гораздо ценнее всяческих бабских украшений, но в это время откуда-то из-за корчмы донеся оборванный на полуслове вопль.

— По-мо-ги… уумм…

Но даже этих нескольких звуков вполне хватило, чтоб узнать голос девушки. Кричала чем-то сильно напуганная Ребекка.

Одним движением руки отодвинув в сторону, стоявшего у него на пути тщедушного Ицхака, Тарас стремительно ринулся на зов о помощи, перепрыгивая через разбросанные по двору в полнейшем беспорядке ночвы, лопаты, мотыги, грабли и прочий деревенский реманент.

А в следующее мгновение, свернув за угол дома, Куница узрел картину, не требующую никаких дополнительных объяснений: какой-то незнакомец, из приезжих "купцов", одной рукой прижимал к стене извивающуюся Ребекку, крепко схватив девушку за горло, а другой хозяйственно распускал шнуровку на ее юбках.

Соответственно, Тарасу и образ действий выбирать не приходилось.

Подскочив сбоку к зарвавшемуся наглецу, Куница влепил ему такую затрещину, что тот покачнулся и отпустил девушку. Но, незнакомец довольно быстро пришел в себя, по-кошачьи мягко отпрыгнув в сторону, ловко извернулся всем телом и потащил из ножен карабелю.

— Помогите, убивают! — завопила, даже громче чем в первый раз, Ребекка — теперь от страха за Тараса. Но казак лишь широко улыбнулся и, в свою очередь, обнажил саблю.

Короткий миг поединка скрестившихся взглядов, и два клинка с глухим треском ударились друг о друга. Некоторое время воины пытались отжать вниз оружие противника, но безуспешно — оба были одинаково сильны в руках. Потом последовал быстрый шаг назад и не менее стремительный ложный выпад в голову, с переводом удара на нижний уровень.

Тарас отбил…

Еще один шажок и затяжной хитрый финт с длинным уколом, словно в руке драгуна была не тяжелая карабеля, а легкая испанская шпага. Но, несмотря на все умение, Куница и на этот раз с легкостью уклонился и даже смог контратаковать. Безуспешно, но довольно эффектно. Острое лезвие вжикнуло над самой макушкой, подсевшего под удар вахмистра.

— Дзинь!

В следующее мгновение Тарас кончиком сабли отвел в сторону более тяжелый клинок незнакомца, доворачивая тело вправо и тут же вынужденно прищурился, с досадой понимая, что попался на нехитрую уловку. Они еще и десятком ударов не обменялись, а более опытный воин уже сумел поставить своего противника лицом к солнцу, нависающему прямо над крышей дома, тогда как сам укрывался в тени.

— Boleslaw…Orlowskij… Wachmistrz Kamenec-Podolskego pulku dragonskego… Z kim mam zaszczyt? — насмешливо поинтересовался незнакомец.

— Новик войска Низового Запорожского, Тарас Куница…

— Bardzo przyjemnie… — вахмистр шагнул назад, приглашая Куницу также войти в тень здания. — I z jakiego przestrachu pan kozak rzucil siе na mnie?

— Ты еще смеешь спрашивать?! — Тарас посмотрел на неподвижно замершую Ребекку.

— To twoja dziewczyna?! — вполне натурально удивился воин. — A ja myslalem, że to jedna ze slużnic. Pżeciez sam napewno wesz, jak te dziewczyny do zabaw milosnych lase. No, to w takim raze, moje przeprosiny. Naprawde ne wedzjalem…

Куница не настолько свободно знал ляшский, чтоб понять каждое произнесенное слово, но общий смысл уловил. И хоть сказанное вахмистром не вполне увязывалось с увиденным Тарасом, продолжать поединок, после произнесенных извинений, смысла не было. Парень опустил оружие и едва не поплатился за это жизнью. Острие карабели драгуна молнией метнулось к его незащищенной шее, и лишь чудом не достало до горла. Спасло Куницу то, что пряча саблю в ножны, он заучено шагнул назад.

— Stać!!! Broń w pochwy! To rozkaz!

Властный голос, совершенно неожиданно прозвучавший за спиной Тараса, подействовал на его коварного противника, словно ушат холодной воды. Драгун вздрогнул, негромко ругнулся, скрипя зубами, но оружие убрал.

— Приношу извинения, всем, кого могли обидеть неосмотрительные действия моего вахмистра! — продолжал тем временем говорить, столь вовремя подоспевший, седовласый мужчина. Как раз с таким лицом, о котором упоминал корчмарь. — Могу заверить, уважаемое панство, что Болеслав попросту ошибся, приняв прекрасную панянку за одну из прислужниц. Уверяю вас, что, отвыкший в дальней дороге и диких басурманских степях от женского общества, воин всего лишь хотел купить у хорошенькой девицы немного ласки, и ни в коей мере не собирался покушаться на ее честь. Еще раз приношу свои извинения, за досадное недоразумение, панове. Надеюсь — досадный инцидент исчерпан?

— Какая-то странная манера торговаться у вашего вахмистра, — насупившись, буркнул еще не остывший от неожиданного коварства Тарас. — Не говоря уже о бесчестном ведении поединка, пан…

— …ротмистр… — по какой-то причине не счел нужным представиться полным именем седовласый офицер.

— Пусть так… — кивнул Куница. — Господин ротмистр, значит вы уверенны, что именно для этого он зажимал девушке рот?

— Ой, я вас умоляю, господин казак!.. — рядом с Тарасом, как из-под земли вырос Ицхак, и затарахтел, оттирая в сторону Куницу и все еще пребывающую в предельной растерянности дочь. — Вы даже не представляете себе, сколько на свете существует разных способов, употребляемых людьми, для того чтобы сбить завышенную, по их мнению, цену… И — схватить покрепче продавца за горло — ничем не лучше и не хуже многих других. Поверьте старому еврею…

— Я вижу, что владелец здешнего трактира не только гостеприимный хозяин, но и мудрый человек, — одобрительно заметил, неслышно подошедший к ним сзади, тощий, как святые мощи, монах. На его бледном, аскетическом лице сияла такая непритворно радушная улыбка, словно святой брат неожиданно встретил давнего знакомца, коего считал погибшим или сгинувшим без вести.

Иезуит, громко прокашлялся и слегка поклонился всем сразу.

— Слава Иисусу Христу, братья мои! Не стоит ссориться… Господь завещал нам прощать своих обидчиков. Так последуем же его примеру…

— Подставить вторую щеку? — буркнул Болеслав и поперхнулся под острым взглядом монаха.

— Позвольте же и мне, смиренному слуге Господа нашего, присоединится ко всем тем словам искреннего покаяния, которые уже были произнесены раньше сими достойными мужами, — негромко и неторопливо продолжил иезуит. — А так же, включите все нанесенные вам убытки в наш счет, и ни о чем больше не беспокойтесь — мы еще сегодня поплывем дальше.

Монах еще раз обозначил поклон, и непререкаемым тоном произнес:

— Pane rotmistrz! Wachmistrz! Idżсiе za mna!

С этими словами он небрежно кивнул своим подчиненным и неспешно зашагал в сторону шинка.

Вахмистр что-то неразборчиво проворчал, но на вопросительный взгляд Тараса ответил лишь коротким насмешливым кивком. А когда парень, попытался заступить ему дорогу, сноровисто увернулся, подмигнул и тихо промолвил, без малейшего акцента:

— В другой раз, друг… В другой раз… — и пока Куница растерянно хлопал глазами, поспешил следом за своим командиром.

Ребекка открыла, было, рот, желая что-то сказать, но в это время между ними опять вклинился корчмарь.

— Ущипните меня, пан Куница! — изумленно прошептал он. — Латинянин поклонился схизматику, жиду и девице… Воистину чудны твои дела Господи… Никак, конец света близится…

— А вахмистр не хотел меня убивать… — задумчиво произнес Тарас. — Я только теперь это понял. Он все это время вес своего тела на опорной ноге держал. Поэтому, каждая его атака так запаздывала… Странно? Но, тогда зачем и кому был нужен весь этот спектакль?

— Я должна тебе… — неуверенно заговорила Ребекка, но отец не дал девушке договорить.

— И чего это мы здесь торчим? Сегодня разве, опять праздничный день? — заворчал Ицхак. — Что, ни у кого, больше никаких дел нет? Конечно, вы же с прошлой ночи не виделись. Соскучились, да? Ну, ничего, еще успеете вспомнить: куда сорочку подевали. Ривка, не шлепай губами, а вытри сопли и беги к матери! Пусть берет тетю Соню и идет к Куницам, обряжать в последний путь бабушку Аглаю. Да скажи Циле: чтоб женщины не стеснялись нашего горя и рыдали погромче. Каждая их слезинка уже щедро оплачена… — и прибавил, обращаясь к парню: — А тебе, сынок, еще надо людей нанять — могилу на погосте вырыть! — и как бы устыдившись столь панибратского обращения, поспешно прибавил, одергивая на нем кушак.

— Возможно, вы будете смеяться, господин казак, но что-то мне подсказывает: что наша спокойная жизнь закончилась. Вы уж поверьте старому еврею… Я точно знаю: когда так чешется спина и… та часть тела, которую Господь прилепил к туловищу гораздо ниже — ждите, что обязательно сыщется и тот, кто с огромным удовольствием вам их почешет. И благодарите Создателя, если при этом обойдется одними лишь батогами…

Глава четвертая

Снаружи очень скромная, даже невзрачная, из-за потемневших от дождей и талого снега стен и кровельного теса, сельская церквушка, высвяченная именем архистратига Михаила, богатством внутреннего убранства ни в чем не уступала даже городским храмам. В былые времена купцы, щедро оставлявшие деньги в шинке "У старого Шмуля", не забывали задобрить и своих небесных покровителей. Особенно, когда рассчитывали заполучить хороший куш. И уж тем более — когда искренне возносили молитвы Творцу за то, что сумели избежать, или пережить смертельные опасности, непременно поджидающие путника в чужом краю. Ну, а изумительной работы серебряный оклад чудотворной иконы Божьей Матери, подаренный московским купцом Афанасием, в благодарность за свое чудесное излечение от индийской лихорадки, здешней травницей Любавой Березиной, прабабушкой Тараса Куницы и матерью Аглаи Лукиничны, занял бы достойное место даже в иконостасе киевской Лавры.

С добродушной улыбкой на лице, в ореоле запаха свежеструганных досок и щепотки воскуренного ладана, Аглая Лукинична совершенно не походила на покойницу. Казалось: прилегла усталая женщина вздремнуть на часок и вот-вот проснется. Сама удивляясь, что оказалась в гробу… А пока никакие волнения и печали не тревожат ее сновидения, преисполненные тихой отрадой и светом.

Справив заупокойный молебен, отец Василий отослал домой, умаявшегося за день и буквально засыпающего на ногах, Тараса, потом — благочинно и терпеливо выпроводил из церкви стайку сердобольных старух, всегда готовых, с тихой и тщательно скрываемой радостью, оплакать еще одну почившую в Боге подругу, которую лично им удалось пережить. И только после этого плотно запер изнутри дверь храма.

Вечерело. Солнце укладывалось на отдых, и нутро церковки утонуло в плотном полумраке, лишь слегка расступающемся перед негасимыми лампадками у ликов Иисуса Христа и Божьей Матери.

Отец Василий задумчиво посмотрел на две дюжины толстых восковых свечей, поднесенных в дар храму, неожиданно расщедрившимся иудеем. Уж чем там ему пригрозил, или — что пообещал молодой Куница, неведомо, но Ицхак и ключ от церкви вернул и, вот — по нынешним-то меркам — целое богатство священнику вручил собственноручно.

Ничего толком не поняв из сумбурного и маловразумительного объяснения корчмаря, изъяснявшегося пространной скороговоркой, изобилующей утомительными подробностями из жизни почти всей Михайловки, отец Василий все ж принял от него этот неожиданный дар. Поскольку, витиеватая просьба Ицхака, в общем-то, сводилась к одному: обязательно зажечь их при всенощном бдении у тела усопшей. Поэтому священник не стал утруждать себя лишними рассуждениями: отчего вдруг прижимистый жид проявил такую неслыханную щедрость? Мало ли за что тот мог числить себя в должниках у знаменитой на всю округу ведуньи и травницы? Или — решил угодить будущему зятю? Разве ж угадаешь: какую именно прибыль получил продувной хитрец с, казалось бы, вполне бескорыстного деяния?

Ну, а что до самой ведуньи, то так как православие осуждает практику знахарства, полагая духовное здоровье важнее телесного, жизнь Аглаи Лукиничны, по церковным канонам, считалась далеко не безгрешной. И хоть приносимая старухой польза, была вполне очевидной, душа ее считалась отданной во власть дьяволу. Искренне желая хоть чем-то помочь покойнице, при жизни сделавшей людям столько добра, отец Василий решил еще раз, дополнительно помолиться за усопшую рабу божью Аглаю. Пытаясь своей открытой молитвой облегчить бремя ее заблудшей души. Или, если тяжесть содеянных ведуньей грехов слишком уж тяжела и непростительна — то хотя бы уменьшить срок искупительных мук и страданий….

Учитывая огромное количество дармовых свечей, священник неспешно расставил их почти у каждой иконы, три — самые толстые возле покойницы, да еще оставил пяток помельче, для канделябра, освещающего крылос*. Мол, при ярком свете, будет сподручнее читать псалмы. За столь здравым рассуждением тщательно пряча от самого себя неосознанную тревогу, неприятной занозой засевшую в сердце, еще с той первой минуты, когда священник узнал о кончине травницы. И хоть никому не дано знать день своей смерти, почему-то отец Василий был убежден, что старая ведунья не случайно умерла именно в ночь накануне праздника Ивана Купалы. Нет — совсем неспроста…

Близилась полночь, и если отец Василий не ошибался в своих предчувствиях, то всё должно было произойти именно сейчас.

Не успел священник до конца додумать эту мысль, как резкий порыв ветра, возник совершенно ниоткуда и мгновенно пронесся по запертой церкви, гася все свечи, кроме той, которую вложили в руки покойницы. А в следующий миг Аглая Лукинична открыла глаза.

Брызнув себе в лицо свяченой водой, отец Василий ошеломленно потряс головой и истово перекрестился. Потом, поднял дрожащей рукой все еще курившееся кадило и судорожно махнул им по направлению к усопшей. Но на ожившую старуху все его действия не произвели никакого впечатления. Наоборот — неугомонная покойница поудобнее уселась в собственном гробу и внятно спросила:

— Кто здесь?

Принимая сан священнослужителя, отец Василий узнал многие тайны, недоступные пониманию обычных людей, но и ему впервые довелось столкнуться с ожившим мертвецом. Но поп не испугался, а наоборот — даже испытал некое облегчение, от того, что предчувствия его не обманули. Вот только никак не мог решить, уже приступать к процедуре экзорцизма и изгнать обнаглевшего беса из храма, или подождать чуток? Чтоб разобраться: что же понадобилось нечистому, в доверенном его опеке, православном приходе?

— Так есть здесь кто-нибудь живой или нет? — громче и нетерпеливее спросила покойная ведунья. — Отзовись, меня ненадолго отпустили. Клянусь, избавлением собственной бессмертной души, я не причиню тебе вреда.

Не отвечать старой женщине, тем более мертвой, было по меньшей мере невежливо. Поэтому священник, сделав добрый глоток густого и терпкого вина из чаши с миром, просто ничего другого не было под рукой, и стараясь не сипеть из-за перехваченного волнением горла, ответил:

— Отец Василий бдит у твоего гроба, раба Божья…

— Священнослужитель? — обрадовалась покойница, поворачивая белое как мел лицо на звук голоса. И тут же и объяснила свою радость. — Это хорошо… Ты, Василий, мне не врать не станешь. Скажи поп: люди Лойолы уже появились в деревне? Внука моего схватили?

— Инквизиторы? — удивленно переспросил священник и чистосердечно ответил: — Нет, никого не было… Во всяком случае, мне об этом не известно. А Тарас — еще и часа не минуло, как из церкви вышел. Если б ты раньше глаза открыла, сама б его рядом со своим гробом увидела… — отец Василий поперхнулся, сообразив, что именно он говорит и перекрестился. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь… Прости меня грешного, Господи… — осенил крестным знамением ожившую покойницу и видя, что та не начинает биться в падучей, промолвил: — Темна вода во облацех… — и спросил. — Но, что латинской инквизиции могло понадобиться в наших краях? Ведь с тех пор, как мы платим налоги за православные храмы Риму, Папа больше не считает нас иноверцами и еретиками.

— Этих иное интересует… — прошамкала старуха. — Они реликвию архистратига ищут. Ну, да теперь им меня не достать, а внучок еще ничего не знает. Значит, поспешила я уходить? Но нет, это не возможно — я отчетливо чувствовала их присутствие, их силу. Ты, отец Василий, передай Тарасу, пусть пуще жизни бережет отцово наследство и не мешкая бежит на Запорожье. Там у инквизиции руки коротки, не дотянутся… И еще — скажи: что вскоре ему многое откроется, дивное и доселе неведомое. Это мой ему подарок и подспорье. Иначе с врагом не совладать. Коль все три лика земных и небесных в едином поединке сошлись, то воину надо уметь их различать. Да только, пусть с выбором пути не спешит, пока сам во всем, как следует, не разберется. Отказаться сгоряча или испугу легче легкого, а воротить отринутое — посложнее будет. Передашь?

— Передам, бабушка… — кивнул отец Василий. — Отчего ж не передать? А тебе самой-то помощь священника не нужна? Ведь без исповеди ты, раба Божья преставилась. Может, молебен особый справить за помин души, позабытый обет или долг исполнить?

— Чиста я перед Господом в помыслах и деяниях своих, от того и умираю легко, — с лица усопшей сошла тревога, и она вновь по-доброму улыбнулась. — Спасибо тебе, поп, на хорошем слове. Пора мне… Прощай, отец Василий. Берегись тех, кто с крестом идет, да за собой огонь ведет. Пуще басурман берегись. Этим тварям — законы не писаны. Ни Божьи, ни человеческие… Храни вас Создатель!

Одновременно с тем, как ведунья произнесла последние слова, еще один вихрь пронесся церковью, и погасшие было, свечи разгорелись вновь, заставив священника зажмуриться от неожиданно яркого света. А когда отец Василий открыл глаза и взглянул на гроб с усопшей старухой, та уже чинно лежала на своем месте, будто и не было ничего. Словно померещилось священнослужителю всё от усталости и бессонницы. Или — от воскуренного ладану…

* * *

Не слишком просторная хата Куниц, после того как из нее вынесли гроб с телом покойницы, вдруг сделалась невыносимо огромной. А два-три шага, необходимые, чтоб преодолеть расстояние от двери до лежанки, вообще показались Тарасу бесконечной дорогой. И не в состоянии ее преодолеть, парень уселся на пол, прямо возле двери, и наконец-то заплакал. Скупо, по-мужски, ожесточенно вытирая рукавом каждую, выкатывающуюся из глаз слезинку. Но, именно благодаря этим слезам, Тарас почувствовал, как из его души уходит горечь невозвратимой потери, уступая место доброй памяти.

— Ишь как убивается, горемыка, — прошелестело из-за печного угла. — А раньше, бывало, неделями не отзывался…

— Нишкни, дура! — оборвал слишком языкатую кикимору суседко. — Не забывай, что он теперь нас слышит!

— Простите, хозяин, — тут же испуганно залебезила та. — Я совсем иное имела в виду…

— Да какая теперь разница, что и кто скажет, — отмахнулся Тарас. — Бабушку не воротишь и не извинишься…

— А вот это — как сказать, — степенно отозвался домовой. — Я к примеру, совсем не уверен, что старая ведунья так просто покинет свой дом. И кажется мне, что вскоре, в тутошних местах, одной берегиней станет больше. Так что не горюй, хозяин — будет у тебя еще возможность и извиниться, и исправится.

— Поел бы ты чего-нибудь, хозяин… — посоветовал сердобольный суседко. — Кровь от головы отхлынет, думы светлее станут…

— Это у тебя кровь совсем отхлынула. Вместе с остатками ума… — опять заворчала кикимора. — Печь со вчерашнего дня не топлена, щи не варены… Что хозяин есть станет?

— Так я о чем? — возмутился суседко. — Пусть велит только — я мигом спроворю. А самому хозяйничать нельзя. Чай, не хуже моего знаешь…

— Сам жрать хочешь, вот и пристаешь к хозяину…

— Может и в самом деле, поужинать? — задумчиво промолвил Тарас. — Добро, коль и вам поесть охота, так займитесь стряпней. А домовой мне пока расскажет о том, чего я еще о себе не ведаю. О чем, в прошлый раз не договорили.

— Я быстро! — обрадовался суседко.

— Сиди уже, горе луковое, — остановила мужа кикимора, кряхтя и шурша опилками. — Пока ты спроворишь, хозяин не то, что полуночничать — завтракать в обед будет. Садитесь к столу, сама все сделаю.

Похоже, и Навь, и Явь, а может — даже Правь устроены одинаково, и без женских рук ни "тпру", ни "ну"… Хотя, что ж тут удивительного — хозяйка нужна в любом доме.

Тарас еще и лица не умыл, как в печи утробно загудел огонь, в курятнике всполошились куры, а чуть погодя, на сковороде зашкварчала, распространяя аромат жареного лука и разбрызгивая кипящий жир, огромная яичница. Парень только облизнулся. От таких ароматов и сытый враз проголодается, а он — в последний раз еще как позавчера отобедал.

— Ты там… — Тарас чуть замешкался, с непривычки распоряжаться, пусть и своей, можно сказать — домашней, а все-таки нелюдью. — Готовь побольше, не жалей яиц… Так чтоб на всех хватило… И потом — это, свет зажгите кто-нибудь. Чего зря в потемках сидеть?

Что именно зажег домовой, Куница не понял, но осветивший комнату ровный и чуть голубоватый свет больше напоминал легкую предрассветную мглу, нежели отблеск пламени.

— Не беспокойся, хозяин, — ответила кикимора. — Эти обжоры у мертвого отымут, а голодными не останутся. Ой! — поняв неуместную нынче двусмысленность своих слов, кикимора громче затарахтела посудой. — Не отвлекайте, а то не услежу за огнем — угли жрать придется.

— Добро, — кивнул Тарас. — Ну, тогда ваш черед, мужички. Поведайте, о чем бабушка Аглая мне перед кончиной рассказать не успела?

Но, видно и на этот раз капризная судьба решила, что не пришла еще пора парню разузнать семейные тайны. Дверь в дом тихонько, совершенно без скрипа, как она впускала только родных — открылась, и в хату, пугливо оглядываясь, вошла Ребекка.

Увидев Тараса, девушка немного успокоилась, но бросилась к нему так поспешно, словно опасалась не застать нареченного в живых. Что тут же подтвердил ее испуганный, свистящий шепот. Тот самый, что порой куда громче крика бывает. Особенно ночью.

— Слава Богу, успела!

Прижимаясь лицом к груди парня, девушка не увидела, как со сковороды, самостоятельно отодвинувшейся на краешек кухонной плиты, исчезло больше половины яичницы.

— Я так испугалась…

Положительно, с Ивановой ночи все происходило словно само собой. Совершенно не интересуясь, какое у Куницы на сей счет имеется мнение, и — не дожидаясь согласия. Захотел Тарас узнать тайну — ему предложили поужинать. Только-только собрался поесть — обнимают и целуют.

Вообще-то, парень не особенно возражал против последней замены, быстро сообразив, что яичница подождет, а вот настроение у любимой переменчиво, как погода в марте месяце. Крепко обнял встревоженную Ребекку и с удовольствием закрыл поцелуем ее мягкий рот.

Но, если уж не везет, то во всем и надолго. Только лишь Тарас надумал подхватить, разомлевшую от его нежностей, девушку на руки, чтоб перенести ее на кровать, как Ребекка опомнилась и изо всех сил уперлась кулачками в грудь парню, разрывая объятия.

— Подожди, Тарас… Не надо, не сейчас…

— Ну, почему? Что опять не слава Богу? — забормотал разочарованно тот. — Дразнишься? Или отца боишься? Так поженимся, теперь уж обязательно поженимся. Я знаю, как его убедить. Вот увидишь…

— Не в этом дело… С моим отцом как раз все хорошо… — поглаживая парня по щеке, ответила девушка. — Даже чудно как-то. То орал при каждом случае, что скорее съест свою ермолку, чем даст нам благословение. А сегодня, с его же слов, лучше тебя жениха во всей округе не сыскать…

— Может, увидел меня в деле, и решил, что заполучить в зятья запорожского казака не так уж и плохо? Я хоть и не в реестре, но защитить, если что, смогу. Тем более, сотник Ступа обещал замолвить за меня словечко перед писарем Балабаном и внести мое имя в списки, вместо отца. Куница ведь там до сих пор числится. А Трофим или Тарас, кто станет вчитываться…

— Вспомнила! — воскликнула девушка. — Вспомнила, зачем я, собственно, к тебе прибежала… Тот вахмистр, что меня…

— Опять приставал?! — вскричал сердито Тарас, вскакивая с лавки и демонстративно хватаясь за эфес сабли.

— Подожди, не перебивай, — Ребекка усадила парня обратно. — Он еще и в самый первый раз не совсем приставал…

— То есть как? — опешил парень. — Выходит, нам с твоим отцом, все померещилось? Так, что ли? И вахмистр к тебе под юбку не лез, и ты на помощь не звала?..

— Дай досказать! — рассердилась девушка. — От моего отца заразился что ли? Тарахтишь без умолку!

— Ладно, молчу.

— Вахмистр… Он, когда меня к стенке прижал, то сперва позволил на помощь позвать, а потом отчетливо сказал: "Передай сыну Трофима Куницы, чтоб он сегодня не ночевал дома. Незваные гости к нему заявятся!".

— Чего? — от удивления парень даже ладонь с груди Ребекки убрал. — Прямо так и сказал? "Чтоб сын Тимофея Куницы не ночевал дома?".

— Да, именно этими словами, — подтвердила девушка.

— Но, откуда он меня может знать? Я его сегодня впервые в жизни увидел. И его самого, и — ротмистра, и монаха этого — сладкоречивого. Правильно твой отец заметил: странные они какие-то. Будто ряженые… Ну, а чего ж ты сразу мне обо всем этом не рассказала? До ночи тянула?

— А ты сам вспомни, как отец тогда разбушевался, разогнал всех. Вот я и запамятовала сгоряча. Потом, во время панихиды — не до разговоров было. А как собралась ложиться спать и за нас молиться стала — вспомнила. И сразу к тебе прибежала. Может, и правда, тебе спрятаться надо? Как думаешь, Тарас? Тревожно мне что-то. Сердце так и трепещет, так и бьется…

— Я уж и сам не знаю, что делать… — развел руками Куница. — Сплошная чехарда. Тайна на тайне едет и тайной погоняет… Ладно, придет срок — и с этим разберемся. Давай-ка, провожу я тебя, Ривка, домой, а сам пойду в церковь. К отцу Василию. Может, поп, что дельное присоветует? Вот только поедим сперва. А то, веришь, у меня кишки уже не то что урчать — рычать начинают. По деревне пройдусь — собаки вслед лай поднимут…

И вновь, совершенно без удержу расшалившаяся нынче, судьба опять вмешалась в его намерения, все переиначив на свой лад. Не успел Тарас притронуться к сковороде с остатками остывающей яичницы, как в дверной косяк громко и настойчиво постучали.

— Неужто опоздали? — всполошилась Ребекка.

— Думаешь, я знаю? — пожал раздраженно плечами Тарас. — Во всей этой круговерти сам черт ногу сломит!

— Не поминай Нечистого, на ночь глядя, хозяин… — встревожено отозвался затаившийся с приходом Ребекки домовой. — Как бы и в самом деле, кто из его слуг за тобой не явился. Чую: плохая весть к нам стучится. Лучше б совсем в дом не пускать, да поздно. Хоть девицу спрячь, от греха подальше…

— В окнах свет видать… — рассудительно заметил Тарас. — И вообще, если кто со злом пришел, тому и приглашения не надо. Что о Ривке беспокоишься, за то — спасибо, да только куда я ее спрячу? Да и не успеть — незваный гость уже на пороге. Вот-вот внутрь войдет…

— А пусть она к нам, на полати, за печку залезает… — предложил суседко. — Надо будет — моя супружница любому глаза отведет. И не торопись, хозяин… Теперь это твой дом — и никто в него так запросто войти не сможет… Без согласия-то.

— С кем ты разговариваешь? — удивилась Ребекка, которая не могла слышать голос домовых.

— С домовым, с кем же еще… — не стал лукавить Тарас, успокоительно приобнимая девушку за плечи.

— И что батанушка тебе советует? — спросила Ребекка так запросто, словно каждый день только то и делала, что общалась с хатней нежитью.

— Спрятать от лихих глаз самое главное сокровище.

Тарас подхватил девушку на руки и легко забросил ее на широкую печку. И тут же, занавеска, отделявшая полати от комнаты затянулась, словно сама собой.

— Слушай меня, Ривка! Сиди здесь тихо и не высовывайся наружу, чтобы не случилось. Пока сам не позову!

Тарас отступил назад, поглядывая, не будет ли чего заметно издали, и в тот же миг натужно заскрипела входная дверь, будто топором отдирали веко наглухо забитого гвоздями сундука. И открываться не торопилась…

— Отворяйте, хозяева! — громко позвали с улицы. Голос был мужской и показался Кунице немного знакомым. — Я же вижу, что не спите еще. Важный разговор имеется!

— Не заперто, заходите… — ответил Тарас, усаживаясь обратно за стол. При этом удобно передвигая перевязь с ножнами себе на колени, чтобы в любое мгновение можно было быстро обнажить клинок. — Тяните за ручку сильнее. Полотно от сырости разбухло. Все никак подтесать не соберусь. То одно, то другое — вот руки и не доходят…

Дверь пронзительно взвизгнула, поддаваясь натиску, и тут же глухо стукнулась обо что-то твердое.

— Ух, чтоб тебя, короста заела! — выругался еще не видимый незнакомец, и через порог шагнул давешний ротмистр.

— Вечер добрый, хозяева… — пробормотал он невнятно, морщась и потирая ладонью лоб, с вздувающейся прямо на глазах изрядной шишкой. — Грабли в сенях держите, что ли?

— Вечер, может и добрым был, да теперь-то уж и полночь, наверное, миновала… — не слишком приветливо ответил Куница. — Вот уж кого не ждал…

Казалось бы, после того, как ротмистр разнял утреннюю стычку с вахмистром Болеславом, Тарас не должен был испытывать к нему явного недружелюбия. Но из-за рассказа Ребекки и предостережения домового, особого расположения к позднему гостю он все же не испытывал. А, кроме того, было в облике и взгляде драгунского офицера что-то неприятное. Какие-то неопределенные черты лица, порождающие у человека чувство опасности и гадливости… Не подмеченные Тарасом при солнечном свете, но вполне отчетливо бросающиеся в глаза сейчас, в созданной домовым волшебной полутьме, и вызывающие невнятную тревогу: будто в дом вошел не человек, а хищный зверь, или ядовитая змея.

— Так сейчас самое время для визитов, господин казак… — вместо извинения засмеялся гость. — Согласись: днем — у каждого свои дела, можно и не застать. А вот ночью, ночью все дома. Я проходил мимо, увидел свет в окне, — вот и подумал: мы же поутру отплываем. Так, чем спозаранку вас тревожить? Почему бы сейчас не заглянуть? Если люди все равно не спят?

— Да зашел уже, чего теперь… — пожал плечами Тарас. — Проходи. Садись. Говоришь: дело важное? Я — слушаю. Быстрее объяснимся — быстрее спать ляжем. Умотался я сегодня…

— Важное, — кивнул ротмистр, с трудом усаживаясь на табурет, что так и норовил выскользнуть из-под него, словно норовистая лошадь. — Да не к тебе, прыткий отрок. А бабушку твою Аглаю Лукиничну повидать надобность у меня великая имеется.

— Бабушку? Аглаю Лукиничну? — чуть опешив, повторил парень. — Так она это… в церкви.

— На всенощной, что ли? — не меньше его удивился ротмистр. — А какой завтра праздник? Я что-то ни по римскому, ни по византийскому обычаю, ничего важного, на второй день после Ивана Купалы, не припоминаю.

— Праздник? — переспросил Тарас. — Почему праздник? Раньше Петра и Павла никаких святых не поминают…

— А я о чем? Что же она так поздно в храме делает?

— Лежит…

Теперь пришла очередь удивляться гостю. Ротмистр, совершенно позабыв про набитую шишку, с силой потер лоб. Скривился, издал мучительный стон, но не стал отвлекаться на пустяки.

— Давай начнем все сначала… Это дом Тимофея Куницы?

— Да, — кивнул Тарас. — Таково имя моего отца. А вот своего ты, так до сих пор и не назвал.

— Браницкий. Анджей… — буркнул нехотя тот. — Но это неважно. Хорошо. Вернемся к делу. Значит, здесь проживет и его теща — известная травница Аглая Лукинична?

— Нет…

— Как — нет?! Почему: нет?! Что ты мне голову морочишь, щенок?! — вскричал в сердцах седовласый мужчина, теряя терпение.

— А вам не кажется, господин ротмистр, что оскорблять хозяина в его доме не пристало гостю, — медленно, почти по буквам, произнес Куница. — Я ведь и к ответу призвать могу!

— Ладно, ладно… — примирительно проворчал Браницкий. — Обойдемся без старухи. Поговорим по-мужски. Я, собственно, зачем пришел, — отдай то, что вам не принадлежит и разойдемся миром…

От возмущения Куница даже привстал.

— Это ты, ротмистр, на что намекаешь? Хочешь сказать, что я — вор?

— Вор? Почему вор? — удивился тот. — Разве я хоть слово сказал о воровстве? Скорее — случайность. Нечто, попало в ваши руки по недоразумению. Вам оно без надобности, самое большее — память об отце. А…

— "Нечто", "оно"… Не наводи тень на плетень, ротмистр! Или, может, сам не знаешь что ищешь? — прищурился Куница. — Говори внятно: что тебе надобно? Молчишь? Ну так знай, хоть я и уверен, что нет в нашем доме чужих вещей, клянусь — отдам, если найду. Но, не тебе…

— Почему же, позволь полюбопытствовать? — насупился Браницкий.

— Да потому, господин хороший, что истинный владелец не стал бы мямлить, а сразу сказал — что именно он ищет. Ты же, похоже, к искомой вещи, вообще с боку припека… Не знаю, кто тебя послал, но либо и он — сам толком ничего не знает, либо — имеет основание тебе полностью не доверять…

— Что?! — похоже, самообладание драгунского офицера окончательно истощилось, и он стал угрожающе приподниматься. Но тут кувшин, стоявший прямо перед ним на столе, неожиданно опрокинулся, и остававшееся внутри, прокисшее молоко, обильно плеснулось гостю на одежду. А когда пан Анджей быстро отшатнулся, капризный табурет поспешил выскользнуть из-под его седалища. Ротмистр неловко взмахнул руками и шлепнулся на пол.

— Прах подери всю вашу семейку! — окончательно сатанея, выругался он, вскакивая на ноги и отряхиваясь от вонючей жижи. — Ну все, дерзкий щенок — ты сам напросился! Сейчас я буду тебя убивать. Больно и медленно. Но умрешь ты только после того, как расскажешь мне — где нужная мне вещь, или, хотя бы — где искать твою, трижды проклятую ведьму-бабку!

— Извини, недобрый человек, — промолвил вполне серьезно парень. — Хоть и не годиться так гостей привечать. Но, иной, даже званый гость, хуже басурманина бывает. Что же мне в таком разе про тебя сказать? Давай, лучше на улицу выйдем. Там — сподручнее разговор продолжить. Не хочу закон гостеприимства нарушать…

— Здесь останешься… Навек… — скорее прорычал, нежели промолвил Браницкий, зло посверкивая глазами. — Я еще утром смекнул, что нам с тобой не удастся миром договориться. Жаль, старухи дома нет. Разузнал бы, что к чему, да и покончил бы с вами обоими разом!

Седовласый ротмистр говорил, а с лицом его тем временем творилось нечто весьма неладное. То ли тени от догорающего в кухонной плите огня так причудливо ложились, то ли и в самом деле оно как-то заострилось, вытянулось и теперь больше походило на оскаленную волчью морду, нежели на человеческий облик.

Куница неспешно поднялся, и оголенное лезвие сабли, зловеще мелькнуло в воздухе, выписывая замысловатую кривую.

— Ух ты, — восхитился оборотень, взглянув на матово засветившийся в руке парня клинок. — Знатная игрушка… Дорогого стоит. Но тебе, сосунок, и она не поможет. Сабля, знаешь ли, еще и умелой руки требует. А сама по себе — не грозней сковороды или макогона будет… И потом — убить оборотня, это не то же самое, что курице голову открутить… Молись, сосунок, своему Богу, пусть встречает очередную душу… Да только, громко молись, а то еще не расслышит старик-то…

Хрипло зарычав, уже мало чем напоминающий человека, ротмистр одним сильным движением сдвинул в сторону разделяющий их массивный стол и уже собирался то ли прыгнуть, то ли карабелю из ножен выхватить, но в это же мгновение, упомянутая им раньше, сковорода сама собой взмыла вверх и всей тяжестью обрушилась на голову оборотня. Только, не остывший еще, жир во все стороны шваркнул, да толстые черепки на пол посыпались. Причем, остатки, так и не съеденной Тарасом яичницы, удивительнейшим образом, за мгновение до удара куда-то исчезли. А вслед за этим — с жердочки над печкой, сорвался самый большой венец, выплетенный из чесночных головок, и наделся прямо на шею оглушенному волкодлаку.

Волчий рык сбился на обиженный визг, а душистый венец сатанеющий оборотень разорвал и сбросил с себя столь молниеносно, словно вокруг его шеи обвилась болотная гадюка. Только паленой шерстью завоняло.

— А вот теперь, ты, щенок, точно покойник, — прорычал взбешенно волкодлак, делая шаг вперед и… под окном громко закукарекал петух.

Разъяренный оборотень сразу как-то сник, втянул голову в плечи и вновь стал походить на обычного человека. Очень злого, из-за постигшей его неудачи, но ничего сверхъестественного собой не представляющего. Он помотал немного головой, словно приходя в себя, а после того, как голосистый петух закукарекал во второй раз — хрипло промолвил:

— Не становился б ты на пути святой инквизиции, парень… А бабушке своей передай: что я еще зайду. Завтра же зайду… И не стоит от нас прятаться. Все равно найдем. Всю деревню раскатаем по бревнышку, но отыщем. И ее саму, и реликвию укрытую… Так что лучше сами отдайте… — и немного сутулясь, оборотень бросился вон из дома.

На этот раз входная дверь открылась перед страшным ротмистром без заминки, даже раньше, чем Браницкий успел к ней прикоснуться.

А спустя полтора десятка учащенных ударов сердца, вместе с третьим, совершенно оглушительным "кукареку!", в хату бочком вошел всклокоченный и немного смущенный жид Ицхак. С не менее ошалевшим петухом на руках. Корчмарь диковато огляделся и почти подбежал к Тарасу.

— Право слово, господин казак, я уже люблю вас почти, как родного сына. И, тем более — в любое время суток готов помочь собственной шалопутной дочери… Но, ради всех святых угодников, ее больной матери и моих истрепанных переживаний, объясните: зачем вам с Ребеккой посреди ночи понадобился петух? Да еще и самый горластый? Или это нынешняя молодежь теперь так забавляется? А что это за мордоплюй, что буквально, почти сбил меня с ног, выскакивая из вашего дома? И прекратите, в конце концов, хохотать, пан Куница! Во-первых, я не вижу в этом ничего забавного, а во-вторых — это просто невежливо по отношению к моим седым пейсам…

Умом Тарас понимал, что не пристало смеяться, глядя на, совершенно сбитого с толку и растерянного, пожилого человека, но — ничего не мог с собой поделать. Слишком уж быстрым и внезапным оказался переход от только что угрожавшей ему смертельной опасности к столь комическому финалу. Да и кто на его месте смог бы удержаться от хохота, глядя на взъерошенного корчмаря, в полнейшем недоумении удерживающего над головой, будто зажженный факел, вконец одуревшего петуха? Поэтому, как парень не зажимал себе ладонью рот, смех все равно пробивался наружу, эдаким лошадиным фырканьем.

— Кто б спорил… — обижено проворчал Ицхак. — Что может быть смешнее глупого еврея, пытающего среди ночи, тайком подбросить в чужой курятник своего же петуха? Хорошо, что этого не видит тетя Соня. Бедняжка наверняка не вынесла б подобного позора. Особенно, когда этот аспид вырвался у меня из рук, и мне пришлось ловить его по всему двору. Хорошо, птица вспомнила, что ей пора кукарекать, и уселась на забор. А если б позабыла? Так что же — мне надо было бы до утра за ним гоняться? Моя жена тоже иногда, как что-то скажет или сделает, так я несколько дней не могу понять, что она собственно имела в виду и зачем? Но вижу, что ее родная дочь — уже теперь перещеголяла свою маменьку. На кой, я вас спрашиваю, может молодой девице понадобиться ночью петух? Или вы с ней так проголодались, что без бульона до утра не дотянете? И где она, в конце концов, прячется?

— Дрыхнет, куда ж ей деваться… — прошелестел только для ушей Тараса суседко. — Кикимора ее сразу убаюкала. Ни к чему девице на подобные страсти глядеть. А то потом — молоко скиснуть может…

— Что скиснет? — не удержался от изумленного восклицания парень. — Какое еще молоко? У Ривки?

— Ой, да нет у нее никакого молока, — тут же затараторила кикимора. — Вечно мой косноязычий дуралей что-то не то ляпнет. Это он так, вообще — о вашем будущем заботится… Бестолочь стоеросовая… — заворчала на мужа. — Скажи, ты хоть раз в жизни можешь подумать, прежде чем языком молоть? — и добавила поспешно. — Можешь даже и не сумлеваться, хозяин. Женись спокойно. Девица она… Ни стыда, ни урона твоей чести не будет.

— Молоко? — переспросил корчмарь, не расслышав всей фразы. Огляделся, увидел на полу кувшин. Нагнулся, поднял, понюхал…

— Да, молоко прокисло… Согласен, господин казак, без женских рук трудно дом содержать. Все хозяйство сразу кувырком идет… Помню, как-то моя Циля, лет двадцать тому, собралась в гости к своей сестре Саре, пару деньков погостить… И я, по собственной глупости, согласился. Вы не поверите, это был просто какой-то кошмар!.. С тех пор я больше никуда не отпускаю свою жену. А заодно, на всякий случай, — и тетю Соню… Но, не пытайтесь мне тут заговаривать зубы, а отвечайте прямо: где Ребекка?

— Не волнуйтесь, дядька Ицхак, — от неудачной оговорки суседка, Тарасу почему-то расхотелось смеяться, и неуместный хохот наконец-то отпустил парня. — С Ривкой все хорошо. Она спит. На полатях, за печкой… И спасибо вам за помощь. Но, с чего вы решили, что нам понадобиться петух?

Поспешно отдернув занавесочку и убедившись, что его дочь, счастливо улыбаясь во сне, полностью одетая и совершенно не растрепанная, в самом деле, сладко посапывает на теплой печи, Ицхак немного успокоился и наконец-то отпустил безвинную птицу. Заполучив свободу, петух в ту же минуту, кубарем выкатился за дверь и уже с улицы победно и возмущенно закукарекал.

— Я решил? — корчмарь уселся на табурет и стал обмахиваться ладонью. — Я себе вышел во двор, чтобы это, гм… Ну, в общем, посмотреть на звезды. И когда уже… почти досмотрел — меня, вдруг, как схватит кто-то сзади за плечи и как рявкнет прямо в затылок: "Хочешь увидеть дочь живой?! Сейчас же хватай самого горластого петуха и беги к Куницам!". Да так доходчиво сказал, что мне еще раз захотелось… гм, взглянуть на звезды. А потом — я подтянул штаны, спешно поймал петуха и помчался сюда, к вам. Вот и весь сказ… Может, кому-то от этого было очень смешно, но, должен признаться: мое сердце уже не годится для подобных шуток. Как-то, знаете, ускользает смысл веселья.

Потом корчмарь подошел к печке вплотную и подергал Ребекку за плечо. Но девушка лишь совершенно по-детски почмокала сквозь сновидение губами и перевернулась на другой бочок.

— Странно… Неужели наши перины стали такими твердыми? Или тетя Соня к гусиному пуху стала прибавлять еще и перо? Ночью только и слышно, как дочь ворочается, а тут — спит словно убитая… Тьфу-тьфу-тьфу! Вот уж воистину, язык без костей: сначала ляпнешь, а потом — жалеешь… И что нам теперь со всем этим делать, господин казак? Я имею в виду не только петуха… Породнимся — или как? За, полагающимся Ребекке, приданым, вы вместе придете, или она поутру сама домой заявится, как ни в чем не бывало?

— О бесчестье не надо думать, дядька Ицхак, — сразу посерьезнел Куница. — Вы и сами знаете: у нас с Ривкой давно все к свадьбе идет. По сердцу я ей, а она — мне. А что умаялась бедняжка и уснула — так пусть себе поспит. Я все равно в церковь собирался. Хотите — сначала вас домой доведу, а потом пойду к отцу Василию. Или наоборот — вы меня к церкви проводите? А по пути обсудим, как нам дальше быть… Что-то слишком много странного вокруг деется. С тех пор, как я цветок папоротника нашел. И бабушка как-то неожиданно умерла, и… все остальное. А главное — никто мне ничего объяснить не может.

— Это да, пан Куница… Странностей, хоть отбавляй. Взять, к примеру, хоть тех же нынешних постояльцев. Купцов, которые платят, не торгуясь и сдачи не пересчитывая! Бог свидетель, я ничего не имею против столь достойных людей, но зачем напяливать на себя чужую личину, совершенно не заботясь о том, что она трещит по всем швам? И эта странная, если не сказать больше, шутка с петухом? Или, может быть, скажите на милость, вы знаете зачем мне понадобилась седло и сабля вашего достойного батюшки?

— Это ты о чем сейчас говоришь, дядька Ицхак? — удивленно захлопал глазами Тарас. — Какая еще сабля? Ведь ваша вера запрещает брать в руки оружие.

— Так и я о том же… Не вера, а закон… но хрен редьки не слаще! — горячась, всплеснул руками корчмарь. — Оружие мне совершенно ни к чему! А вторую ночь к ряду снится, как я вымениваю их у тебя на гишпанский мушкет и пистоль. Что бедному еврею делать? Прямо, хоть иди в ближайшую синагогу испрашивать совета у ребе.

— А у тебя есть мушкет и пистоль? — еще больше удивился парень, пропуская мимо ушей очередное сетование.

— Клянусь пейсами и собственным здоровьем, господин казак, еще вчера вечером я был совершенно уверен, что их у меня нет совсем. Как и в том, что давно потерял передние зубы. Но, теперь, не стал бы божиться, пока не проверю то место — откуда достаю оружие в моих снах. Вот только желания убедиться в своей правоте, у меня почти столько же, как у человека, приговоренного к виселице, проверять на собственной шее прочность намыленной петли. Может — вместе глянем?

— Хорошо, — не стал отнекиваться Тарас. — Но сперва я все же схожу в церковь, да и вздремну часок-другой. А то совсем уже с ног валюсь. И ничегошеньки не соображаю.

Словам встревоженного Ицхака Мордехаевича Куница неожиданно обрадовался. Парень все больше убеждался в том, что из деревни ему придется уезжать. А куда еще может податься сын казака и запорожский новик, если не в свой курень, на Сечь? Слишком коротким был первый Сигизмундов реестр, чтобы вносить туда целые фамилии навечно. Обязанное стеречь огромные границы Дикого Поля, войсковое товарищество не могло ждать, пока сын убитого казака вырастет и займет в их рядах место своего отца. Поэтому, невзирая на все старания писаря Балабана, обещанного внесения в реестр можно было и не дождаться. Ну, а в дальней дороге, лучших попутчиков, чем хороший мушкет и пара пистолей, одинокому путнику и не сыскать.

— На тебе и впрямь лица нет. Хочешь отдохнуть — ложись, подремли чуток… — неожиданно совершенно по-свойски предложил Ицхак, поднимая с пола перевернутый оборотнем табурет и прислоняя его к стенке у двери. — А мне все равно сегодня уже не уснуть. Посижу тут, в уголке. Постерегу ваш с Ривкой сон. Уверяю тебя, Тарас, что ни поп, ни церковь до утра никуда из деревни не денутся. Тем более — брезжит уже за окном… А ты и в самом деле умаялся. Тетя Соня, как увидит бледный цвет твоего обличия, точно заартачиться. Не захочет за такого упыря нашу кровиночку отдавать…

Сказал — и тут же заткнул себе рот, испуганно озираясь. А потом быстро зашептал на иврите какую-то охранительную молитву.

— Ладно… Спасибо, дядька Ицхак… — Тарас уже начинал привыкать к тому, что непрерывно вынужден менять свои планы. — Немного вздремнуть мне и в самом деле не помешает…

Хотел еще что-то прибавить, но всего лишь мотнул упрямо чубом, ткнулся лбом в сложенные на столе руки и тут же, мгновенно провалился в глубокий, крепкий сон, — присущий только молодым людям, убежденным, что впереди у них еще очень много времени и все можно успеть.

Глава пятая

Проснулся Тарас, как только первые лучи солнца заглянули в горницу. И хоть спал он всего ничего — даже шея не успела занеметь от неудобного положения — парень почувствовал себя вполне отдохнувшим. Вот только с глазами у него творилось что-то неладное. Привычный мир словно подернулся легкой дымкой и стал раздваиваться. Но, не так неопределенно, как бывает при опьянении или после сильного удара по голове, а четко, словно каждым глазом Куница смотрел по отдельности. И видел, соответственно — нечто иное. К примеру — правый глаз утверждал, что кувшин сам взлетел в воздух и стал наполнять, стоявшую на столе, кружку. В то время как левый — явственно наблюдал полупрозрачную и чуть скособоченную женскую фигуру, чья тонкая рука, собственно, и удерживала столь ретивый сосуд.

Или вот еще: в то время, когда правый глаз Куницы видел самую обычную входную дверь, левый вдобавок подмечал еще и слабое сияние, разлитое по всему дверному косяку. Особенно яркое возле, подвешенной на гвоздик и перевернутой рожками вниз, подковы и — прямо над порогом. А еще более странным было то обстоятельство, что Тарас не только стал подмечать все эти странности в собственном доме, но также откуда-то знал, что подобное свечение издает, наложенное на дверь, охранное заклинание.

Куница обалдело помотал головой, усиленно поморгал, но ничего не изменилось. Правый глаз по-прежнему утверждал, что в комнате никого нет, а левый — с той же настойчивостью показывал, как кикимора, налила в кружку молоко и поставила кувшин на место.

— Видишь меня, хозяин? — прошелестела уважительно полупрозрачная женщина. — Не удивляйся… Это в тебе голос второй крови заговорил. Он же и колдовское зрение порождает. Выпей лучше парного молочка…

— И что, мне теперь все время в глазах двоиться будет? — пробормотал Тарас, не переставая тереть веки.

— Ну, что ты… — успокоила парня кикимора. — Вскорости привыкнешь и будешь смотреть вокруг тем зрением, каким сам захочешь. В зависимости от того, что увидеть понадобится.

— А раньше, почему со мной такого не случалось? — со вчерашнего дня парень уже почти ничему не удивлялся, и все происходящее воспринимал, как должное.

— Раньше, хозяин, старая ведунья жива была, — присоединился к разговору домовой. — А только одному в роду, колдовское умение дается.

Тарас отхлебнул молока и спросил:

— А где дядька Ицхак? Ребекка еще спит?

— Ушли они недавно. Не стали тебя беспокоить… А мы и не препятствовали. Это ж свои… Худого не думали.

— Тогда, слушай мой приказ! — Куница окончательно проснулся и все вспомнил. — Суседко, запри покрепче дверь и никого более не впускай. Даже если в дом вся святая инквизиция вместе с Папой ломиться станет. Я хочу, наконец, услышать вашу историю от начала и до конца. О тайне крови, о колдовском умении и обо всем другом, что еще недоговорено…

— А ты, хозяин, разве совсем ничего о себе не знаешь? — домовой неспешно вскарабкался на дальний краешек стола, так что его мохнатое личико стало вровень с человеком.

— Ты, это…

— Осей меня кличут, — доверил свое имя новому хозяину домовой.

— Ося, — прибавил суровости своему голосу Куница. — Давай договоримся сразу: я спрашиваю, ты — отвечаешь. Желательно — кратко и понятно. А свое любопытство оставь на потом. Хорошо? Но, чтоб не начинать с обид, на этот вопрос скажу тебе так: за последние сутки произошло такое множество невероятных и странных событий, что я уже не берусь утверждать: что мне известно наверняка, а что — только чудится… Это понятно?

— Да, хозяин.

— Вот и славно. Тогда, Ося, считай, что меня только что обронил на капустную грядку аист, я совершенно ничего не знаю о жизни, и начинай, наконец, уже рассказывать! Тем более что почти так оно и есть. Матушку я почти не помню. Отец меня все больше ратным наукам обучал. А бабушка… если и рассказывала какие-то сказки, так я к ним прислушивался ровно столько, сколько и ко всем прочим байкам. Послушал, послушал — да и забыл…

— Ну, что ж — тогда конечно, хозяин… — степенно кивнул Ося. — Тогда, придется все с самого сначала…

Домовик потер пальцами нос и загундосил на одной ноте, словно молитву:

— Донской казак Тимофей Никифорович Куница однажды попал в плен к басурманам. А что был крепок телом и силен, как бык — те продали его гребцом на османскую галеру. Год спустя — запорожцы захватили в Черном море басурманский корабль и освободили невольников. Обратно на родной Дон Тимофей возвращаться не захотел — остался на Сечи. Был принят в курень. Вскорости показал себя воином умелым и храбрым. К тому времени как раз был подписан королем Сигизмундом указ о создании реестрового полка. Ну, а на Низовье разве что какой обедневший шляхтич в ладах с королевским законом. А так — либо холоп беглый, либо и того хуже. Несмотря на обещанное короной прощение былых грехов, желающих обменять привычную бесшабашную свободу на дисциплину и оседлую жизнь, — на необходимые для реестра три сотни не набиралось. Чтоб не усложнять и так непростые отношения с латинянами, сечевики стали тянуть жребий — и среди других "счастливцев", судьба идти в реестровый полк выпала и Тимофею Кунице. С тех пор стал он на южных рубежах королевства справлять дозорную службу.

Домовик перевел дыхание и бесцеремонно хлебнул молока из Тарасовой кружки.

— А однажды — сопровождая купца, твой отец проезжал мимо Михайловки, где и повстречался с матушкой вашей. Полюбилась она ему так крепко, что вскоре и свадебку сыграли. Вот только не знал Тимофей Никифорович, что бабушка его невесты и матушка Аглаи Лукиничны, Любава — была не совсем человеком. Точнее — совсем им не была…

— Это как?! — не удержался от восклицания Тарас.

— Ваша прабабушка, хозяин, была вилой*. Когда люди только начали в здешних местах селиться — женщин в округе почти не было. Вот ваш прадедушка Лука и поймал себе в лесу вилу. Да и что в том странного? Она же внешне совсем как обычная женщина, только краше. А если у вилы отобрать крылья, то она становится во всем покорной своему хозяину. Одна беда — живут они недолго, как собаки. Лет десять. Повезет — пятнадцать… Но — зато, вила передает своим детям часть колдовского умения. Вот так оно и случилось, что в тебе, хозяин, помимо человеческой души, имеется еще и частичка нашего духа.

— Не может того быть, — не поверил Тарас. — Если моя прабабушка Любава была нежитью, то как же они тогда с дедом Лукой смогли обвенчаться? Детей в церкви крестить?

— Вот ты, давеча хотел лесного хозяина молитвой испугать, — хихикнул домовой. — И как, сильно преуспел?

Тарас отрицательно помотал головой.

— То-то и оно… — Ося с легкой укоризной покачал головой. — В своей гордыне, вы решили, что одни являетесь твореньями Божьими. А это совсем не так. Отдавая мир во владенье людям, Творец озаботился и помощниками, создав нас — нежить. Иными словами: тех, кто сам безжизнен, и оживает только в присутствии человека. Ведь, изначально, вы совершенно беспомощными были. Сами ничего толком не знали и не умели. Что б обычный огонь разжечь — и то молнии дожидались. Это теперь — когда повзрослели чуток и надобность в помощниках отпала, в одну кучу с нечистью нас сгребли, нелюдью обозвав. Обидно… Как овечий хвост куца оказалась человеческая память, а благодарность — и того короче.

— Погоди, Ося, — остановил домового Куница. — Что-то я твои слова никак в толк не возьму. Ты мне сейчас одно рассказываешь, а ведь святая церковь — совсем иному учит.

— Церковь… Когда этой новой веры еще и в помине не было, мы вместе с людьми уже не одно тысячелетие в мире и полном согласии прожили. Это теперь, многие из нашего народца, обидевшись на людей, пакостить вам начали. Да и то — больше озоруют, нежели вредят. Ты сам посуди… Мы без вас жить не можем — спим все время, как медведь в берлоге. А вы — сторонитесь нас, как прокаженных. Как тут не обижаться? Скажи по совести: разве человек по-другому стал бы себя вести, если бы все самое необходимое, без чего он никак прожить не сможет, стало б от него прятаться и чураться?

— В общем, ты прав: приятного во всем этом мало, — согласился Тарас. — Но, в таком случае, церковь ошибается: объявив вас слугами Сатаны?

— Вот еще, глупости… — возмутилась молчавшая доселе кикимора, ставя перед Куницей тарелку с парующей кашей. — Поел бы ты, хозяин. Вчерась вся яичница только моим мужичкам досталась… — и, пользуясь тем, что Тарас замолчал, жадно набросившись на еду, чинно объяснила. — Разница между нами и нечистью огромная. И понятна. Их создал дьявол, на погибель рода человеческого. А мы творенья Господни и, напротив — помогать вам должны. Да только опеку нашу, человеческое племя слишком поспешно и совсем неблагоразумно отвергло. Как несмышленые и самоуверенные недоросли — кропотливую отцовскую заботу.

— Об этом после, — утолив первый голод, остановил ее парень. — Я еще с отцом Василием посоветуюсь, а там и решу — что к чему. А пока иное спросить хотел: вчерашний оборотень мне во сне померещился, или в самом деле, здесь было это чудовище?

— Волкодлак? Был, хозяин… — подтвердил суседко, кивая мохнатой шапкой. — Как же не быть…

— Но, ведь ротмистр Браницкий сказал: будто бы он из святой инквизиции? Как такое может сочетаться?

— То нам не ведомо, — степенно ответствовал суседко. — А что давешний твой гость — доподлинный оборотень, даже не сомневайся. Зря что ли я ему на шею чеснок надевал?

— Угу… Теперь подытожим… — задумчиво промолвил Тарас. — Во-первых, благодаря прабабушке Любаве, в моих жилах струиться кровь нежити и, поэтому, я получил некие волшебные возможности. Так?

— Точнее и не скажешь, хозяин, — подтвердил Ося.

— Каждое слово — истина, — согласилась с ним кикимора.

— А какие именно? Способности-то?

— Не знаем, хозяин… — все трое недоуменно переглянулись. — У каждого по-разному бывает. Женщины, что и случилось в вашем роду — обычно травницами да ведуньями становятся. Как Аглая Лукинична. А матушка ваша — бывало, под настроение, порчу да сглаз снимала. Но, поскольку бабушка жива была — ей сила вполне не давалась. Так, крохи одни… Правда, когда сильно серчала, то могла огонь взглядом зажечь.

— Ладно, разберемся… — вздохнул парень. — А то, что цветок папоротника мне в руки дался — это тоже колдовское наследие?

— Нет, — уверенно ответил домовой. — Тут, чистое везение. Или судьба… Даже своему родному брату леший не стал бы заветное место выказывать.

— Верю… — соглашаясь с Осей, кивнул Тарас. — В самом деле, слишком жалостливо он просил не трогать волшебный цветок. Жаль, я слишком поздно поумнел. Теперь — точно не срывал бы. А обратно его приживить никак нельзя?

— Увы… — развел мохнатыми ручками домовой. — Но ты не горюй шибко, хозяин. В жизни всему своя цена и свое предназначение имеется. И кто знает — может, оно и к лучшему вышло? Теперь ты сто раз подумаешь, прежде чем очередную глупость совершить. Чаще вспоминать станешь о том, что содеянного не воротишь… Особенно, когда нас рядом не будет. Глядишь, когда придет время снова принимать решение — в чем-то более существенном, нежели волшебный цветок — возможно, ты и не оплошаешь…

— А вы что, куда-то собрались? — мимоходом поинтересовался Куница. — Живите себе, сколько хотите — места в хате всем хватит. Как клад найду — попросторнее дом поставим. Чтоб молодой хозяйке с детишками было где развернуться.

— Увы, хозяин… — вздохнула кикимора. — Спасибо, конечно, за заботу и за приглашение, да только это не мы из села уходим, а тебе дальняя дорога стелиться. Или ты думаешь, что инквизиторы один раз на огонек забрели, да и в покое тебя оставят?

— Странно, я уж и запамятовал о них, — удивился своей неожиданной забывчивости парень. — Но ведь ротмистр больше бабушку Аглаю искал. Может, как узнает, что померла — отстанет?..

— Как бы ни так… — хмыкнула кикимора. — Их дознаватели тоже в колдовских делах толк знают. Ни за что не поверят, что ведунья единственному внуку ничего в наследство не оставила.

— Что же мне теперь делать?

— Проститься со всеми, и скрыться куда-нибудь, подальше от Михайловки. За дом не беспокойся, сохраним в лучшем виде. А если новая хозяйка в него войдет — то даже лучше сделаем.

— Но, Ребекка вас не видит и не слышит, — вспомнил Куница. — Как же вы ей помогать станете?

— Это мы, просто показываться ей не спешим. А будет на то, хозяин, твое распоряжение — примем ее, как родную. Во всяком деле содействие окажем и от чужого сглаза убережем.

— Добро… — Куница оперся ладонями на столешницу. — На этом и остановимся, пока. Я сейчас в церковь схожу. Потом в шинок загляну… Ицхак что-то вчера об огневом оружии вспоминал. Да и со сватовством, дольше затягивать, никакого резона нет, коль так все круто обернулось. А как ворочусь — все и решим окончательно. Спасибо за вкусный и сытный завтрак.

Тарас поднялся, оправил одежду и шагнул к двери. Уже на пороге оглянулся и промолвил лукаво усмехаясь.

— Вы бы прибрались в хате, соседушки? А то — как в хлеву, право слово… Глядеть срамно…

— Обязательно, кормилец, — ответила бойко кикимора. — Отмоем, отскребем. Заблестит дом, как панские хоромы…

— Да неужели? — усмехнулся весело парень. — А мне отчего-то чудится, что если вы хотя бы пол в доме влажной тряпицей протрете, да паутину в углу смахнете — и то ладно будет…

— Даже не сомневайся… — заверила та. — И сама сидеть не буду, и мужичков до седьмого пота загоняю. Тебя к обеду, или к ужину ждать?

— Скорее к ужину, — потер лоб Тарас. — Дел — за горло… А еще ведь и похоронами распорядиться надо… О-хо-хо, не верится даже. С тобой болтаю, а мнится — с бабулей покойницей разговариваю… Царствие ей небесное.

* * *

Михайловка вроде и не изменилась со вчерашнего дня, но в тоже время смотрелась теперь немного по-другому. Правым глазом Куница видел все те же, привычные с детства избы, хаты, дома, амбары да хлева. Палисадники, крыши, печные трубы… В то время, как левый — подсказывал ему, что в хозяйстве Николая Пасюка вскоре полыхнет овин, а кровавое облако, свесившееся в колодезный сруб во дворе Игната Швырки, недвусмысленно указывало парню, какое именно несчастье поджидает эту семью в ближайшие дни.

Заполошно оглядевшись, Куница в ту же минуту прознал, что в пятницу Андрей Гупало зашлет сватов к Хрущам, а восьмидесятилетний дед Матвей, скорее всего не доживет до Петровки. Что его собственная хата простоит еще долго, но ни здесь, ни над домом корчмаря не виднелось знаков, предвещающих скорую свадьбу…

Но, самое страшное было другое. Стоило только Тарасу подумать, что следует предупредить людей о грядущих бедах, как зарево избравшее подворье Павлюков, переползло на крышу дома их соседей. А зловещее багровое облако, поджидавшее свою добычу у колодца, почернело и потянулось к порогу хаты.

— Молчу, молчу… — поспешил заверить все доступные ему виденья парень и для убедительности даже зажмурился. — Как у вас сурово… А миром договориться никак нельзя? Может, какую другую цену с людей возьмете? Я бы посодействовал.

Огненное зарево растеклось по крыше сарая, всем своим видом показывая, что не собирается отпускать добычу. Зато окровавленное марево — чуть поколебавшись, приобрело очертания петушиной головы и улеглось на колоду, для колки дров.

— Две куры, достаточно будет? — спросил Тарас и, не заметив никаких изменений, поспешно прибавил: — Три?

Облако порозовело.

— А если сразу четыре, или кабана заколоть?

Над колодой затрепетала едва различимая глазом дымка.

— Договорились! — обрадовался новоиспеченный ведун. — С меня четыре курицы причитается. Если с хозяевами не договорюсь о жертве — собственную птицу порежу. Обещаю. А ты — не торопись, жди…

Облако замерцало и исчезло совсем.

— Слава Иисусу Христу! С кем ты тут разговариваешь, сын мой?

Повиснув на плетне и увлекшись торгом со зловещим, но вполне покладистым знамением, Тарас не заметил, как сзади него остановился отец Василий.

— Навеки слава, Господу Богу нашему! А я как раз к вам батюшка, в церковь собирался идти… — и, не удержавшись, бухнул: — Вы б не ходили босиком, особенно во время косовицы. Всякое может случиться. К примеру, змея укусит… или гнездо шершней под голую ступню попадет…

Отец Василий внимательно посмотрел на парня.

— А ну, присядем, отрок.

В Михайловке, у каждых ворот была вкопана лавка для вечерних посиделок. Так что искать места для серьезного разговора долго не пришлось. Прямо возле Швыркового штакетника и примостились.

— Змея, говоришь?

— Змея…

— Или шершни?

— Или шершни…

— Интересно, — пожевал губами священник. — Спасибо за предупреждение. Сапоги сапогами, а противоядие при себе иметь, никогда не помешает. Не себе — так кому-нибудь другому пригодиться. Верно говорю?

— А то…

— Ну и ладно… — доверительно положил теплую и тяжелую ладонь на колено парню священник. — Да только я вижу, ты еще не научился, как следует, своим даром пользоваться. Нет? Да?

— Каким еще даром? — вскинулся Тарас.

— Предвиденья… — спокойно ответил отец Василий. — Очень хороший и необходимый дар. Только пользоваться им с умом нужно. Совет от сведущего в этих делах человека примешь?

— Да, конечно, святой отец… А то я увидеть несчастье могу, а как только захочу предупредить — еще хуже становиться.

— Все из-за того, что ты упредить беду пытаешься. Значит — грубо лезешь в судьбу другого человека. А это на Яви запрещено. И Правью, и Навью… Уложение столь давнее, что никому его изменить не позволено. Даже Создатель в мирские дела не вмешивается. И слугам своим запрещает… А людям велено принимать судьбу, как нечто неизбежное. И с благодарностью…

— Что же делать? Как по мне, так лучше в неведении жить, чем знать о грядущем и не помочь тем, кому беда грозит.

— Согласен, отрок… Бросить людей в нужде без помощи ты не сможешь, если человеком хочешь остаться, а не превратиться в нечисть. Только, с тонкими материями нельзя в лоб сражаться. Тут надобно поступать чуток умнее… Присказку о соломе знаешь?

— Знал бы, где упаду, так подстелил бы… Она?

— Именно. Не о грядущих бедах предупреждать надо людей, а советовать им — как последствий избежать. Чтоб с предназначением мелочью расплатится… Тогда, и Судьба в обиде не останется, и людей спасти сумеешь, поелику это вообще возможно будет.

— Спасибо, батюшка… Не зря я к вам торопился… А то уж совсем растерялся, — повеселел Тарас. — Не знал, что и делать.

А после того, как новоиспеченный ведун убедился, что при одной мысли, о полной бочке дождевой воды, огненное облако над овином Пасюков уменьшается ровно наполовину, Куница окончательно приободрился.

— Не для себя стараешься… — отказался от благодарности отец Василий. — Говоришь: ко мне шел?

— Да, батюшка, — подтвердил Куница. — Совета у вас попросить хотел. И — благословения…

— Что ж, Господь наш никого не оставляет в трудную минуту. Ты меня искал, а я — к тебе шествовал… С поручением и последним напутствием от покойной Аглаи Лукиничны.

— Бабушка завещание оставила? — оживился Куница. — А чего вчера ничего не сказали?

— До нынешней ночи я и сам ничего не знал… — и, видя возрастающее непонимание в глазах парня, добавил. — Тебе ли теперь удивляться разным странностям, ведун? Да, я разговаривал вчера ночью, в церкви с усопшей рабой Божьей Аглаей… — священник осенил себя крестным знамением. — И ее последние слова были о том, что за тобой охотится инквизиция. Видишь, как она тебя любила — с того света вернулась, чтоб предупредить. Велела, до поры, на Запорожье укрыться… А еще завещала саблю и седло отцовское — пуще глаз беречь, и ничему не удивляться. Со временем сам все поймешь. Вот собственно и весь разговор… — отец Василий опять перекрестился и поцеловал висящее у него на груди распятие. — А от себя хочу добавить — о похоронах ты не беспокойся, Тарас, все как след сделаем. Аглая Лукинична за свою жизнь многим помогала. Теперь, пришла пора жителям Михайловки долги возвращать. Так что, прислушайся к совету ведуньи и, не мешкая, собирайся в путь.

— Легко сказать: собирайся, — удрученно насупился Куница. — Далеко ли пехом уйдешь? Коня б мне хорошего раздобыть. Да только где? В нашем селе одни волы в упряжках ходят… А если б и был у кого на продажу — все равно, у меня за душой ни гроша. Вот и выходит по всему, что прежде чем в поход выступать — сперва надо амуницией разжиться. Припас, кой-какой сообразить… На Запорожье путь неблизкий и постоялыми дворами не размечен.

— Разумно рассуждаешь, отрок, — кивнул отец Василий. — Да только поторопиться все равно придется. Бабушка сказывала: совсем времени не осталось. Враги близко.

— Судя по вчерашнему визиту — даже ближе, чем она предполагала… — заерзал на скамейке Куница.

— Ну-ка, ну-ка… Поведай, что еще с тобой приключилось?

— Если все и в самом деле происходило, а не приснилось, то этой ночью к нам в дом оборотень приходил. Бабушку спрашивал.

— Оборотень?

— Да, волкодлак… — подтвердил Тарас. — И что более всего удивительно — святой инквизицией угрожал. Мол, не прячьтесь — все равно найдем.

— Вона, как… — насупился отец Василий. — Похоже, Лойола уже и оборотней не гнушается к себе на службу зазывать. Истинно, кровавый Игнациус не знает удержу в своем бесноватом "Аd majorem gloriam Dei…". Тогда, тебе и в самом деле нельзя мешкать, сын мой… Проклятая уния… Раньше этим папским псам нечего было делать на православных землях, а теперь — что ни день, то большую силу забирают. К счастью — здесь все-таки Русь, хоть и отошедшая к короне, а не латинская епархия, и днем они не посмеют тебя схватить, но, к ночи — чтоб и духом твоим в деревни не пахло!

— Если вы мне поможете, батюшка, я быстрее управлюсь.

— Говори… — без раздумий согласился священник. — Все, что в моих силах — обязательно исполню.

— Сходите к Пасюкам. Пусть бочку во дворе водой наполнят… А еще лучше — две.

— Хорошо, скажу, — понятливо кивнул отец Василий. — Это все, или еще что видел?

— Очень далеко в будущее, я еще не научился заглядывать, — ответил Тарас. — А, в ближайшую неделю, ничего особенного в Михайловке не случится. Какая-то заваруха мнится, но пострадавших не будет. Отчетливо вижу свадьбу и похорон… Но, тут наше вмешательство без надобности. Свадьба — по обоюдному согласию… Хрущи давно уже сватов ожидают, ведь у Маринки вот-вот талия полнеть начнет… А похорон — от старости.

— Добро, коли так. Вот и ты времени зря не теряй, пока тихо. Куда сейчас пойдешь?

— К Ицхаку.

— Неужто, прежде чем с деревни уйти, к Ривке посвататься решил?

— Вообще-то, я по другой надобности. А если б и свататься, так что с того? — вскинулся парень.

— Нет, нет, ничего особенного, — успокоил Тараса отец Василий. — Ребекка справная девица, и хорошей тебе женой будет. Тем более, в деревне все знают — давно это промеж вас. А что еврейка, так не беда — выкрестим. Были бы любовь да согласие, остальное приложится.

— Я только сомневаюсь: стоит ли сейчас? Сам-то, схоронюсь как-нибудь, уйду от погони. А с девушкой — что будет? Ведь инквизиторы и ее в покое не оставят, если меня искать начнут?

— Вообще-то это ты у нас ведун, а не я, — усмехнулся священник. — Но, думаю, такие вопросы сообща решать надо. Уехать, не простившись, оставив девушку и ее родителей в неведении — гораздо хуже. Как им понять, что с тобой случилось? То ли разлюбил добрый молодец и бросил краснеть свою девицу, то ли — какая другая блажь на него нашла? — отец Василий подмигнул Тарасу, давая понять, что шутит. — Ждать и надеяться, или поскорее забыть подлеца? То-то… А что до слуг инквизиции — найдем управу. Чай, среди людей живем, а не в Диком Поле. Иди к Ребекке, если всерьез решил, и благослови вас Господь Бог, чада мои…

* * *

Все ж время непонятное и странное явление: то ползет мало-помалу, словно виноградная улитка, так что истомишься ждать, а то — мчится, как угорелое. Вроде бы Куница и не задерживался нигде больше, а когда подошел к дому шинкаря — солнце уже прямо в макушку припекало.

Нарочно поджидала Ребекка Тараса или само собой так получилось, но встретила она парня у калитки. И сразу же затарахтела, как нельзя лучше походя на собственного отца:

— Где тебя черти носят, пан Куница? Я вся уже извелась и ничегошеньки не понимаю! Может, хоть ты мне, господин казак, объяснишь: что вчера случилось? А то из моего отца и слова не добудешь. Странный он какой-то стал. То хмуриться, как среда на пятницу, то — улыбается, как дурень сыру. И все молчком… Все молчком! Будто онемел, право слово. Раньше, бывало, не заткнешь, а теперь — каждое слово клещами вытягивать приходится…

— Ну, если ты и с ним так же разговариваешь, как сейчас со мной, — улыбнулся Тарас, приобнимая девушку за плечи, — то ничего удивительного в том, что он не успевает тебе ответить.

Ребекка притворно изобразила попытку освободиться, после чего оказалась еще крепче прижатой к груди юноши. И Тарас, поддавшись порыву, крепко поцеловал девушку в губы.

— Кхе-кхе… — негромко кашлянули рядом.

Похоже, на жидовском подворье, сегодня не только Ребекка поджидала прихода Куницы.

— А чего это вы, как не родные, в калитке застряли? Поверьте на слово старому еврею, господин казак: что даже, если собираешься что-то унести из чужого дома, то все равно — прежде в него войти надо.

— И вам доброго здоровья, дядька Ицхак, — чуть конфузливо поздоровался парень. — Я тут рядом проходил…

— С вами, пан Куница, никакого здоровья не напасешься… — притворно сердито проворчал корчмарь. — И отпустите же, наконец, девочку! Она, смею заметить, пока все еще моя, а не ваша…

Тарас, удерживая зардевшуюся Ребекку за руку, шагнул во двор.

— Ицхак Мордехаевич… Прошу вас, поверьте, больше всего сейчас я хотел бы просить вашего благословения, но обстоятельства таковы, что мне придется бежать из Михайловки.

— Гм… Бегать тоже по-разному можно, — задумчиво пробормотал корчмарь. — Ведь одно дело, к примеру, удирать от кредитора, а совсем иное — пытаться настигнуть необязательного должника. Хотя — и одно, и другое деяние вполне достойны уважения. Потому как, во втором случае человек пытается приумножить свое имущество, а в первом — хотя бы сохранить его… Вы, пан Куница, осмелюсь спросить: по какой, из перечисленных мною надобностей, в бега собрались?

— А что, иных причин, по-вашему, не может быть?

— Кто его знает, — пожал плечами Ицхак. — Может и есть, но лично мне таковые не известны. Вот вас, господин казак — какая нужда из дому гонит?

— Самому бы понять… — вздохнул Тарас. — Но все вокруг — и враги, и друзья почему-то об этом упорно помалкивают. При этом настойчиво выпроваживают меня из села. Да вы, дядька Ицхак, давеча, и сами, кое-что видеть могли. Так ведь? Вот я и не хочу вас с Ривкой, неведомой опасности подвергать.

— Ой, я вас умоляю, господин казак! — всплеснул руками корчмарь. — Мы в постоянном страхе и опасности, с того самого дня, когда бездушные фараоны изгнали честных иудеев из Египта. И ничего — живем. Так что переменой места нас не удивишь… Сегодня — берега Нила, завтра — Арамейская пустыня…

— Ну, тогда благословляйте, — улыбнулся Тарас, будто в шутку, крепче обнимая Ребекку.

— Ага, сейчас, все брошу и благословлю. Ишь, какой прыткий… — попятился к дому Ицхак. — Я ему — острижено, а он мне — выбрито… — и заметив, как насупилась дочь, поспешно прибавил. — Нет, нет, дети! Вы только ничего худого не подумайте! Вообще-то я, конечно, только рад за вас и согласен на свадьбу, но… Мне всегда казалось, что казацкое слово даже крепче купеческого. Верно? Так зачем же воду в ступе толочь? Мы с вами как договаривались, пан Куница?

— А как? — заинтересовалась и Ребекка, впервые узнавшая о том, что промеж отцом и ее возлюбленным существует какой-то уговор.

— Господин казак должен сперва сыскать кое-что, от чужих глаз спрятанное, а уже потом — приходить свататься. Вот как… — серьезно ответил корчмарь. — Тогда и будет вам обоим мое самое искреннее отцовское благословение.

— Ах, вот вы о чем, — кивнул парень. — Да, я и сам не против. Тем более — коня мне купить надо и прочих припасов…

— Ну, так кого ждешь? Оправляйся на поиски…

— Боязно… Вот вы мне, давеча, о сундучке с самоцветными каменьями толковали, а вдруг — в наших местах ничего ценного не спрятано? Как тогда быть? Цветок ведь только раз на заветную захоронку указать может. Жаль будет такой шанс на мелочь потратить.

— И то верно, пан Куница… — задумался Ицхак. — Все-таки варит у тебя голова. Гм… Ладно, коль мы с тобой уже почти родня, подскажу… Есть у меня на примете одно местечко. Лет пятьдесят тому, там лихие люди атамана Терн-Кобылецкого озоровали. А когда королевские драгуны, нанятые за деньги разозленных купцов, пошинковали их как капусту, то — ничем поживиться не смогли. Надежно припрятал разбойничий атаман все награбленное добро. А тайну — с собой в могилу унес. Поговаривали: много там золотишка всякого, да камешков самоцветных было. Ведь не один караван обобрали кромешники… Вот, где силу цветка испытать стоит. И не слишком далеко от здешних мест. За месяц обернешься…

— Нет, не годится, — твердо отказался Тарас. — Слишком долго… А мне бабушка Аглая строго-настрого велела не мешкать!

— Ну, ладно, для такого дела… — даже со стороны было видно, как в душе корчмаря мучительно борются жадность и рачительность. Победила вторая. — Дам я тебе коня. Вернее, одолжу… — тут же поправился он. — Вернешься с находкой, сможешь выкупить.

— Да откуда ж у тебя конь взялся, дядька Ицхак?

— Это мое дело… — скривился тот. — Я же не спрашиваю: как ты цветок отыскать сумел? Ну, что, господин казак, согласен? Но, с одним условием: все тобой найденное — пополам делим.

— Если добро пополам, то коня ты мне подаришь, — подмигнул онемевшей девушке Тарас. Мол, не волнуйся почем зря, это у нас с твоим отцом, шутка-прибаутка такая. — И то, еще поглядим, что там у тебя за кляча в хлеву спрятана? Может, ее даже на живодерню не примут?

И не удержавшись, постучал Ицхака по впалой груди и промолвил, копируя хриплый старческий голос.

— Говорят: этой осенью барсучий жир и гречишный мед сильно в цене будут! Да и сам попей — одышка наверняка мучает, а?

Корчмарь икнул, от неожиданности и ответил, глядя куда-то поверх головы парня:

— Спасибо за совет…

Потом посмотрел на Тараса:

— Пойдем, господин казак, в дом. Там и договоримся…

Куница уже было шагнул следом, но вовремя вспомнил, что однажды его угораздило зайти внутрь жидовской избы, и непроизвольно попятился, энергично замотав головой. В прошлый раз он едва не сомлел от удушья прямо в комнате, которую хозяева не проветривали, наверное, со дня постройки дома.

— Лучше здесь… К чему прятаться, кто нас услышит? И к тому же — вы вчера мне огневое оружие показать хотели.

— А что, и в самом деле сменяешься? — оживился Ицхак. — Веришь, покоя от этих сновидений нет… Вот и сегодня опять приснилось. Прямо, как наяву. Стоило только голову к подушке прислонить.

— О чем вы говорите? — наконец не выдержала, ничего не понимающая, Ребекка. — Кто-нибудь мне объяснит?

— Не встревай в разговор между отцом и будущим мужем, женщина! — рявкнул на дочь Ицхак. — Не до тебя сейчас! О большом гешефте речь идет! Лучше займись чем-нибудь. Надо будет — позовем!

— Я обязательно все тебе объясню… потом, — шепнул тем временем на ушко девушке Тарас. — Потерпи еще чуток, ладушка.

Этих объединенных усилий с трудом хватило на то, чтоб Ребекка сдержала свое любопытство и, демонстративно поджимая губки, ушла в дом.

— Хорошая жена будет, кроткая, послушная… — раздраженно вытер взопревший лоб Ицхак. — То бишь, о чем мы говорили?

— Об оружии…

— Ах, да… — сразу сник корчмарь. — Оружие… Еще одна напасть на мою седую голову. В своих снах я его третий день кряду в углу сарайчика вижу. Припрятанное под соломой. Пара пистолей и мушкет. А оно мне надо? И проверить так это, или нет — не решаюсь. Страшно — а вдруг оно там и в самом деле лежит?

— Так, пойдем, глянем.

— Пошли, — вздохнул Ицхак.

Каким бы странным это не казалось, но настойчивое сновидение не обмануло Ицхака. Заботливо укутанный рядниной и слегка притрушенный соломой, в углу сарая лежал почти новый испанский мушкет, а в довесок к нему — два великолепных кавалерийских пистоля. Отдельно — сумка с порохом, пыжами и пулями.

— Бог мой… — выдохнул Куница. — Да это ж целое состояние…

— Глаза б мои его не видели, — сплюнул в сторону корчмарь. — Бесовское наваждение…

— Бесовское, или еще какое иное… — промолвил парень, бережно поднимая с пола великолепную пару, — но пистоли я возьму. А вот с мушкетом таскаться не стану… Больно он тяжелый и громоздкий. С десятком товарищей обоз охранять — отменное оружие, а одинокому всаднику, только обуза. Пока перезарядишь — ордынцы пару дюжин стрел выпустить успеют.

— А свою саблю и седло оставишь взамен? — с некоторой толикой надежды спросил Ицхак.

— Вот еще, — дернул плечом Куница. — Казак без сабли, все равно что безрукий калека. Да и хорошее седло на дороге не валяется. Вот найду я клад, выкуплю у тебя коня — и что? Охлопом ездить? Нет, дядька Ицхак, и не проси даже.

— Но, как же нам тогда быть? — озабоченно потер лоб корчмарь. — Я ведь, в этих проклятущих снах, не дарю тебе оружие, а — меняю… Кабы не осерчал тот, кто его сюда положил? Не к ночи будь, помянут… Тьфу-тьфу-тьфу!.. За своеволие наше? Не боишься, Тарас?

— А с чего ты взял, что тут нечистый замешан? Может, это ангел-хранитель обо мне печется?

— Не думаю, чтобы ангелы стали людей оружием снабжать… не по-христиански это… — проворчал корчмарь. — Лукавому куда как сподручнее. И потом — сарай, единственное незащищенное молитвой место.

Парень ненадолго задумался, прикрыв правый глаз и внимательно выискивая тревожных знаков колдовским зрением левого. Но, ничего странного или тревожного на оружии не заметил, а потому решительно тряхнул чубом и сказал:

— Вообще-то Спаситель тоже не в хоромах, а — яслях родился. Так решим… Если добрая сила мне помогает, то она и резон понять должна. Ну, а если Сатана ворожит — так пусть с меня за все сразу и спрашивает. Ты, дядька Ицхак, сделал, что мог. Предложил обмен, как и было велено, а я — отказался меняться. Ну, не в драку ж тебе лезть? Верно? Тем более что отобрать силой все равно не сможешь… Я — и моложе, и сильнее тебя буду. Поэтому, не спорь — пистоли забираю, а мушкет — спрячь покуда, подальше. Может, еще и сгодится, кто знает… Когда совсем уезжать буду — вернемся к разговору

— О-хо-хо, прям наказанье… И опять во всем евреи повинны будут… А я просил? — вздохнул корчмарь, становясь на колени. Потом неспешно и осторожно завернул длинноствольное оружие обратно в ряднину и запихнул под солому.

А когда закончил, тронул парня за рукав и промолвил печально:

— Славный ты парень, Тарас Куница, сын Тимофеев, да видно не зря в селе о бесовской крови в вашем роду поговаривают. Сам ты, наверняка, еще чист душой и не успел провиниться ни в чем, но людям, порой, и за родительские грехи, отвечать приходится. Видно, в самом деле, рано тебе, казак, о свадебке думать. Сперва — по всем закладным и прочим векселям рассчитайся. А то сосватаем вас, а не ровен час — случиться так: что Ребекка овдовеет раньше, чем свадебку сыграют.

— О свадьбе и всем таком разговора нет, дядька Ицхак… — уверил его Куница. — Я только, прежде чем в путь отправится, хотел сказать вам, что дом и все свое имущество Ривке оставляю. Жив останусь — обязательно поженимся. А пропаду — пусть владеет. Хоть и невелик достаток, а все ж… Земля, скотина, реманент кой-какой… Отцу Василию я уже объявил, о своей воле, так что, не сомневайтесь: где надо будет — подтвердит…

— Что ж ты, зятек, раньше молчал? — ударил руками об полы корчмарь. — Нужно ж было бумагу надлежащую состряпать. Эх, молодежь, молодежь — все у вас кувырком… Все шиворот-навыворот… О самом важном деле — напоследок вспоминаете. Ладно, раз сельский священник знает и подтвердит — я, после, сам от твоего имени дарственную оформлю. Ну, а теперь, пошли в стойло, на коня поглядим, что ли?

— Обязательно… Но, коль не секрет, откуда все же он у тебя взялся? Вчера — точно не было.

— А откуда, с позволения сказать, господин казак знает, что у бедного еврея в хозяйстве деется? Он что — частый гость в моем хлеву? — ехидно поинтересовался корчмарь и, не дождавшись ответа от зардевшегося парня, продолжил. — Ладно, чего уж там, возможно в это трудно поверить, но я тоже был молодым и ретивым. Сегодня, спозаранку, королевский гонец прискакал… Сам пересел на заводного коня, а этого — мне оставил. Сказал: на следующей неделе воротится. Коня велел выходить — и, коли сыщется покупатель — продать.

— И дорого ценит служивый казенную лошадку? — усмехнулся Тарас, зная из рассказов отца, что многие гонцы таким нехитрым способом пополняли свой карман. Мол, вторая лошадь пала…

— Ха! Видел бы ты эту лошадку! — возмутился корчмарь. — Змей, а не конь… Мне вровень. Белый, как снег. Грудь широкая, ноги точенные. И запросил недорого — всего шесть золотых дукатов.

— Чего? — вытаращил глаза парень. — Да за такие деньги у крымчаков до полудюжины гривастых сторговать можно. При этом басурмане, на радостях от столь выгодного торга, покупателя допьяна кумысом напоят, да еще и пару ярок в придачу дадут…

— Балда… — хмыкнул Ицхак. — Нашел с чем сравнивать! Полудикую степную лошадку и хорошо обученного боевого скакуна из королевской конюшни. Да на нем одна уздечка в половину названной цены встанет.

— А что ж коронный гонец с лошади столь ценную сбрую не снял? — опять удивился Тарас. — Она ведь тоже, небось, казенная? С животиной мне понятно — скажет конюшенному: торопился, загнал, ну — все как обычно. Прижмет — вырученными от продажи лошади деньжатами поделится. Но узду-то он оставлять никак не должен был…

— Не знаю, — пожал плечами корчмарь. — Торопился, наверно… К тому же — возвращаться будет. Тебе-то, что за печаль? Радуйся, господин казак: раньше ты только одной саблей и седлом владел, а теперь — и пистолями обзавелся, и конь с уздой, да недоуздком в придачу, прибавятся. Чем плохо?

— Все хорошо, дядька Ицхак, даже слишком… — задумчиво ответил Куница, подергивая себя за мочку уха. — Только говаривали старики, что иной раз ласки судьбы куда опаснее тумаков бывают. Ну, да нам, казакам, от доли прятаться не пристало. Либо пан, либо пропал — дважды не умирать! Веди, дорогой тестюшка, показывай свое сокровище! Время не ждет!

— И то верно, — вполне серьезно поддержал молодца Ицхак. — Гешефт не только тому в руки дается, у кого на плечах голова имеется, но и тому — кто свой тухес от лавки вовремя оторвать умеет…

Глава шестая

Перво-наперво, — как подучили его домашние нахлебники, а более всех, некогда друживший с лесным народом, домовой Ося, — Куница отыскал в близлежащем лесу небольшую светлую полянку с большим замшелым пнем посередке. Стреножил, еще не привыкшего к новому седоку коня и, не расседлывая, отпустил пастись. Потом застелил срез пня чистой скатеркой и стал выкладывать поверх нее нехитрое угощение. Все, что на скорую руку собрал ему в дорогу прижимистый корчмарь, и незаметно от отца, добавила заботливая Ребекка.

Полкаравая хлеба, кольцо колбасы, шмат сала, десяток вареных яиц, пара луковиц и, конечно же — обязательный в любом застолье — куманек отменного хлебного вина. Нарезал всю снедь крупными кусками, круто посолил и налил водку в две кружки. Ожидаемому гостю плеснул больше, себе — на донышке. После чего уселся спиной к пню и позвал негромко, но внятно:

— Эй, хозяин лесной, покажись, сделай милость.

Подождал немного и еще раз позвал:

— Не побрезгуй угощением, я к тебе с извинениями пришел. За тот случай с цветком повиниться хочу.

— Сперва полянку мою разорил, почем зря… — сердито прогудел в ответ лесной дух, как бы из глубины чащи, пока еще не показываясь на глаза человеку. — А теперь откупиться хочешь?

— Может, у тебя от дряхлости уши мохом да поганками позарастали? — обидчиво повысил голос Тарас. — Я же ясно сказал, что извиниться хочу, а не откупиться. Разницу в словах понимаешь, чудо лесное?

— Чай, не дубина стоеросовая… — пробурчал леший, прошелестел прошлогодней опавшей листвой и в тот же миг очутился рядом с молодым казаком. — Разумение и понятие имею. Да только — странно все это…

— Что именно?

— Извинения твои… — все так же ворчливо объяснил лесной хозяин. — Вы, люди, завсегда напакостить ловки, а ответ держать — пока не было средь вас охочих. Вот и ты туда же: зелья хмельного налил кружку и думаешь, все — откупился? А если я возьму, да откажусь от твоего угощения? Тогда как?

— Нет, ты и в самом деле оглох, — хмуро промолвил парень. — Сожалею я о содеянном зле, а не виру плачу… Поумнел чуток, после того случая, и нынче такой глупости уже ни почем не совершил бы. Жаль — исправить нельзя. Я, знаешь ли, как ты и предупреждал, — еще ничего не нашел, а дорогого сердцу человека потерять успел. Родная бабушка умерла, пока я волшебным цветком тешился…

— Что ж, парень, коль искренни твои слова, помянем покойницу… — смягчил тон леший.

— За тем и пришел…

Лесной хозяин взял в лапу кружку, но прежде чем поднести напиток ко рту, поинтересовался:

— А товарищу своему, что ж не нальешь? Не уважаешь? Или — провинился он в чем перед тобой?

Тарас недоуменно оглянулся и, увидев позади себя коня, весело улыбнулся в ответ.

— Шутник… Ему травка лесная больше по вкусу будет. И потом — что для такого кружка? Ведро на раз подавай. А нам что пить?

— И то верно, — согласился леший. — Большущий парнишка уродился. Ну, вина я ему предложить не смогу, а вот соку березового налью.

И в тот же миг у передних ног скакуна появилось берестовое ведерко, до краев наполненное прозрачной жидкостью.

— Пей, соколик, не сомневайся… — промолвил леший, обращаясь к коню. — Только на пользу будет. Как я погляжу, совсем заморили тебя, — в чем только дух держится? А сила вам обоим вскоре, еще как понадобиться.

Потом легко ополовинил свою кружку, крякнул от удовольствия, жадно откусил хлеба и продолжил:

— Странные вы все же существа, люди. Все вам мало, все спешите куда-то. При этом — ни своих, ни чужих, ни самих себя не жалеете.

— Не я его загнал, — оправдался Тарас. — Другой человек, по государственной надобности спешил, вот и не жалел кнута. А я — так еще даже в седло не садился. Пехом, в поводу, сюда пришли.

— Да видел я, видел… — кивнул вскосмаченной головой леший. — Только потому и вышел к тебе. По-другому, у нас разговора не получилось бы. Не нравиться мне, когда одни живые существа себе подобных истязают. Господь учил: помогать друг дружке, а не силком отбирать понравившееся…

— Ну, будет тебе былым шпынять, — опустил голову Тарас. — Я ведь уже извинился…

Леший оглядел внимательно парня с ног до головы, не спеша допил свою порцию хмельного, смачно причмокивая губами, съел кусок колбасы и опять кивнул.

— Верю, казак… Чудится мне в тебе что-то такое, родное что ли? И вещи все правильные, как одна — заговоренные. Но, хоть и вполне искренне о содеянном жалеешь, всё ж неспроста ты мне, чуду лесному, угощение выставил. Не тяни, не люблю я этого… Наливай еще по одной, да и выкладывай: что на этот раз понадобилось? Зачем в лес пожаловал?

Куница не заставил себя просить дважды. Быстро наполнил кружки. Лешему опять до краев, а себе — как и прежде, на донышко.

— Есть нужда… Можно и самому справится, но времени много займет. Вот и хочу просить тебя подсобить чуток. Да только, сперва скажи, лесной хозяин: во что мне твоя помощь станет?

— А ты и в самом деле поумнел… — уважительно произнес леший, не забывая отдать должное хлебному вину. — Сам сообразил, или научил кто?

— Домовик… — не стал скрывать Тарас.

— Вот я и говорю: что-то в тебе правильное с той — последней нашей встречи, объявилось. Коль уж с домовиком так сдружиться сумел, что он напутственные советы дает. Задача, однако…

Как будто в глубокой задумчивости, леший осушил до дна и вторую кружку. Позабыв даже закусить. Похвальным кивком отметил то, как Тарас вылил из куманька в его посудину все, что там еще оставалось, и произнес:

— Хоть и положено нашему брату людей по лесу кружить, да пакости всяческие учинять, так и быть — уважу. При одном условии. Ты мне сейчас все как на духу расскажешь, а я — плату соответственно важности услуги назначу. Не бойся — лишнего не попрошу. Сделаем, все без обману, как между своими водиться… Соглашаешься?

— А то… — пожал плечами Тарас. — Ты же не спрашиваешь, а условие ставишь. Чего ж кочевряжиться? Курить можно?

— Не люблю я этой заморской вони… — помотал осуждающе косматой головой леший. — И что вы в этих воскурениях находите? Что может быть приятного в дыму от сжигаемых растений? Но, коль уж ты так щедро все хмельное мне вылил, а себе ни капли не оставил, так и быть — копти…

Тарас раскурил люльку, пыхнул дымком и спросил:

— Место, где атаман Терн-Кобылецкий со своей разбойной ватагой промышлял, знаешь?

— Душегуб? — не слишком удивился леший. — Знаю… Тут недалече. Если не петлять, а напрямки — верст сорок будет. Зачем спрашиваешь?

— Сам кумекай, — хитро усмехнулся парень. — Как считаешь: зачем человек, владеющий волшебным цветком папоротника, может старым лагерем, погибшего разбойника интересоваться?

— Клад найти хочешь? — понимающе хмыкнул леший. — А что, не так глупо… Там и в самом деле добра хватает. Да, вот незадача, парень — призрак покойного атамана просто так к своим сокровищам никого не подпустит. Не забоишься? Больно лют оседлый. Многих, до чужого добра охочих, он уже на тот свет спровадил. Как бы и тебе следом за ними не отправится?

— Вот как… — почесал затылок Куница. — Я не знал, что там страж имеется. Ну, да уж как-нибудь совладаю, с Божьей помощью. Как думаешь, хозяин лесной? Есть у меня шанс с добычей и невредимым возвратиться?

Леший пристально поглядел на парня, потом взглянул на коня, задумался и кивнул:

— Возможно… Все от тебя зависит. Добром за добро воздастся, ну а зло — и поминать нет надобности, оно само за себя отомстить сумеет. Да ты сам, не видишь что ли? Оглядись пристальнее — твоя судьба рядышком стоит. Зачем-то же тебе глаза дадены?

— Ладно, — отмахнулся невнимательно Куница, думая о другом. — Не хочешь прямо сказать, так и голову не морочь. Загадки я и сам, не хуже твоего, загадывать умею. С помочью — что решил?

— Так ты и не просил пока ничего, — хмыкнул неодобрительно леший.

— Разве? — удивился Куница. — Заболтался, значит… Мне в то место побыстрее попасть надо. Обычной дорогой, как ты сам подметил, долго будет… А у меня, так уж случилось, совсем времени нет.

— О том не нам с тобой судить. Лишь тот, кто отмеряет, может точно знать — сколько еще осталось. Но, этого тебе еще не понять… Помогу, — просто ответил леший. — И оплату за труды заламывать не стану. Вот тебе желудь. Если победишь призрачного стража, посади его на том месте, откуда сокровище добудешь.

— И все?

— Все, — кивнул леший. — Этим ты вполне с лесом рассчитаешься. И за прошлые провинности тоже. Больше того — получишь от меня в награду чудесную баклагу, в которой в жаркое время всегда будет прохладный березовый сок, а в стужу — горячее молоко с медом.

— Хорошо, коли так, — повеселел парень. — Люблю, когда дело спорится, а словеса нанизывать — лучше зимой, у теплой печки… Когда в путь?

— А прямо сейчас и махнем, чего вола за хвост тянуть? — в тон Кунице ответил леший. Потом завертелся юлой, вздымая палые листья, вырастая в огромный и стремительный вихрь.

Вокруг потемнело, стало трудно дышать. Куница бросился к коню, ухватил своего белаша за уздечку и почувствовал, как незримая сила отрывает их от земли… А когда вой ветра поутих, и Тарас смог открыть глаза, то увидел — что стоит на узкой тропинке, ведущей прямиком в незнакомое, но даже с виду неприятное и навевающее жуть ущелье.

— Я выполнил свою часть уговора, казак… — зашелестела вокруг трава. — Теперь, за тобой дело стало. Удачи, ведун…

* * *

Даже впервые очутившись неизвестно где, человек может почувствовать ауру окружающего его пространства. И — сам того не понимая как — без труда отличит старый и донельзя запущенный сад от заброшенного кладбища. Место доброе к людям, от — зловещего или безразличного.

Казалось бы, чего такого, слишком уж особенного в нависающих над тропой огромных земляных брылах, едва удерживаемых на месте узловатыми корнями чахлых кустарников и деревьев? Многие ущелья выглядят гораздо негостеприимнее. Но даже конь, наваливался широкой грудью на спину человека, неспокойно прядая ушами и тревожно пофыркивая. Словно белаш пытался предупредить хозяина о таившейся вокруг опасности.

— Да, друг, — прошептал ему тихонько на ухо Тарас, ласково похлопывая по храпу. — Ты прав, узко, четвероногому никак не пройти. Дальше мне придется самому пробираться… По уму, надо бы тебя стреножить или привязать, чтоб не ускакал, да только не по-людски это. Ведь — если не вернусь — либо волки тебя беспомощного порвут, либо с голоду подохнешь. А такой лютой смерти я никому не желаю… Так что, давай снимем с тебя сбрую, и гуляй. Дождешься — значит, судьба нам вместе быть. Ну, а ускачешь — авось не пропаду… Нет, не будем о плохом загадывать. Коли чего на роду написано, само сбудется…

Куница аккуратно положил седло, вместе со всем своим нехитрым имуществом, в сторонке от тропинки и потянул с головы коня уздечку. И в то же мгновение покатился по земле, будто смирно стоявший конь исхитрился лягнуть его в грудь мощными задними копытами. А когда очнулся, то увидел наклонившегося над собой высокого белокурого парня. Настолько мощного и широкоплечего, что даже не верилось. Как говорится: богатырь был самого себя шире. И — совершенно наг. Словно только что на свет уродился.

— Извини… — произнес виновато белобрысый здоровяк, протягивая руку, чтобы помочь Кунице подняться. — Поторопился чуток… Ведь я до самого последнего мгновения не верил, что ты решишься снять с меня уздечку. Чудно было, что казак, незнамо где, сам себя коня лишает… Вот и не утерпел. Неужели ты действительно пожалел скотину?

— Скотину — да… — проворчал Куница, потирая зашибленную грудь. — А ты-то, кто таков будешь? Откуда взялся?

— Я? — засмеялся богатырь. — Я и есть тот самый, конь, которого ты от заклятия освободил. Вернее — я был им… А ты, сняв заколдованную уздечку, вернул мне человеческий облик.

Тарас взглянул на незнакомца левым глазом и убедился, что тот не врет и не насмешничает.

— Как же тебя, парень, угораздило в лошадиную шкуру угодить? Заколдовал кто, что ли? И почему я раньше этого не заметил?

Богатырь помрачнел и чуть помедлил с ответом.

— Знаешь, Тарас, я тебе по гроб жизни обязан и благодарен, и таиться не стану, но — давай лучше об этом, как-нибудь в другой раз поговорим? Поперек горла мне сейчас подобный разговор встанет.

— В другой — так в другой… — легко согласился Куница и спросил, улыбаясь. — Звать-то тебя как, чудо-лошадь?

— Ради всего святого, не напоминай! — вздрогнул всем телом богатырь. — Ух, даже мурашки по коже побежали. — Он встряхнул длинными, как грива волосами и потер переносицу. — Степаном, крестили…

— Вот что, Степан — помолвил Тарас, — приодеться б тебе чуток. Да только, боюсь, из моих вещей такому здоровяку ничего впору не будет. Попона разве… Ой, извини, случайно получилось…

Но, похоже, именно этой неказистой шутки и не хватало, потому что оба парня рассмеялись громко и весело. Даже — беззаботно…

— Кушак одолжи, чресла прикрыть, — отсмеявшись и немного подумав, сказал Степан. — Пока хватит. А там — поглядим. Ведь мы, как я слышал, вроде, какую-то разбойничью кладовую ищем? Может, осталось чего с вещичек?

— А ты, что же, со мной пойдешь? — уточнил Тарас.

— И не сомневайся, друг, — степенно произнес богатырь. — Если согласишься моим побратимом стать, у нас с тобой, теперь одна судьба на двоих будет.

— Судьба общая, пусть себе, не возражаю… — засмеялся лукаво тот. — Но девушки, чур, разные!

— Согласен… — ответил такой же искренней улыбкой Степан. — Это… пистоль дашь?

— Ясен пень, — Тарас тут же протянул побратиму оружие. — Не с голыми ж руками или дубиной тебе на врага идти… Тем более, если верить лешему, свирепого и беспощадного. Ведь атаман Терн-Кобылецкий и при жизни душегубом был известным… А я сильно сомневаюсь, что вечное проклятие сделало его добрее и покладистее. Хотя, должен признаться, так же не уверен, что из обычного пистоля можно убить оседлый призрак. Сам как считаешь?

— Вот сейчас и поглядим, — пожал широченными плечами Степан. — Ну, пошли что ли одежку добывать? А то я уже зябнуть начинаю?

* * *

Ущелье за поворотом круто обрывалось глухой скалой, тупиком.

— Не понял? — возмутился Куница. — Куда это леший нас запроторил? Неужто шутки шутить вздумала нежить лесная?

Но в то же мгновение, одна из брыл с громким грохотом обрушилась вниз, обнажая угрожающий зев потаенной пещеры.

— Извини, лесной хозяин, — покаялся парень. — Плохое о тебе подумал… Лезем? — обратился к Степану.

В ответ богатырь только кушак туже затянул и решительно шагнул вперед.

Казавшаяся снаружи совершенно черной от непроглядной темени, внутри пещера неожиданно оказалась хорошо освещенной, исходившим из множества грибов-гнилушек призрачным сиянием.

Едва протиснувшись в узкий лаз, парни оказались в просторном гроте, в котором с легкостью могли б разместиться десятка два воинов. Не слезая при этом с лошадей и не пригибая копья. Но долго разглядываться по сторонам им не дали.

— Ба, ба, ба! — прозвучало где-то под неразличимым в высоте сводом пещеры. — И кто же это к нам на сей раз в гости пожаловал? Дайте-ка взглянуть поближе? Ага, ученик чародея и такой же недоученный ведун… Странная парочка — Иван да ярочка… — насмешливо хохотнул кто-то невидимый. — Надеюсь, прощения просить и объяснять, что ненароком заблудились, не станете? Я все равно не поверю, а героям — не к лицу унижаться.

— И не надейся, измора… — буркнул обижено Тарас.

— Могуществом учителей своих, надеюсь, тоже угрожать не станете? — призрак спустился ниже, и его уже вполне можно было разглядеть на фоне тьмы, сгущавшейся вверху. Выглядел он как сероватое облако, отчасти напоминавшее человеческую фигуру.

— Обойдемся, — теперь ответил Степан. — Велика честь для тебя будет. Сами справимся…

— Ну и хорошо, — покладисто согласился тот. — Потому как мне это совершенно без разницы. Тогда, перейдем к делу… Зачем пожаловали, сосунки? Разве вас не учили, что покой усопших нельзя тревожить? Златом-серебром разжиться захотели?

— Так это ж усопших… — ответствовал Тарас, доставая из ножен саблю. — А ты — всего лишь призрак давно погибшего разбойничьего атамана. Значит — неуспокоенный дух… Оседлый — как говорят в народе.

— А хороша у тебя сабелька, хлопец, слов нет… — с одного взгляда оценил по достоинству оружие дух атамана. — Жаль только, что бабушка не объяснила тебе самого главного. Призрака нельзя убить вторично. И уж тем более не над местом погребения его бренного тела. Увы. Ни хладной сталью, ни огнем… Ни свяченой водой, ни магией… Ничем. Разве что экзорцист мог бы попытаться, да и то не каждый… Поэтому — прощайтесь с жизнью, хлопцы. Можете, помолиться, если хотите… или — ха-ха-ха, помочиться… Результат будет тот же. Сперва, на год-другой, компанию мне составите, а то — заскучал я что-то… Давненько никто не наведывался. Ну, а потом — кого куда в Прави распределят. Кстати, на Рай советую особо не рассчитывать, вы хоть и безвинно убиенными будете, а все же не с чистыми помыслами ко мне в гости заглянули, верно?

— Я вижу, что тебя и в самом деле давно не проведывали… — бесцеремонно прервал балагурство призрака Степан. — Так давно, что ты, слишком разговорчивое облако, даже позабыло нам условия назвать? Или схитрить задумал? Ведь ты не просто так, у своей могилы остался, ты — спрятанные разбойниками сокровища сторожишь! А значит, обязан каждому, кто спросит, объяснить условие, при котором клад в его руки без вреда перейти сможет…

— Умная молодежь пошла, — хмыкнул дух атамана. — Есть такое дело. Обязан. Да только чем докажешь, что о кладе знаешь? Может, и нет тут ничего? Что-то вы даже лопатой и киркой не озаботились? Как зарытое в землю сокровище доставать собирались? Обмануть хотите?

— Цветок папоротника, сорванный в ночь на Ивана Купала, сгодиться? — невинно поинтересовался Куница.

Во время всего разговора парни, не сговариваясь, медленно расходились в разные стороны, так что теперь зловещее облако оказалось между ними.

— Ух, ты! — непритворно восхитился призрак. — Такое впервые вижу… Похоже, истинные баловни судьбы ко мне пожаловали. Жаль, парни, что на этом ваше везение и закончиться. С кого начнем?

— С меня…

Тарас так быстро крест-накрест взмахнул саблей, что та восторженно загудела.

— Желание гостя — закон для хозяина. Но, ты не волнуйся, хлопчик, твой товарищ ненадолго тебя переживет. И убью я вас легко и быстро — не то, что в былые времена… — протянул мечтательно дух. — Ох, и поизмывался б я над вами, дурашками… А теперь — совсем никакого куража нет, надоело… Скоро сами убедитесь, что с годами все проедается…

— Э нет, — опять остановил его дотошный Степан. — Ты, оседлый, нам зубы не заговаривай. Дурашки мы или нет, но условия, я из тебя все же вытяну. Как бы ты не упирался и не увиливал от ответа.

— Было б ради чего стараться, — буркнул сердито, уличенный в уловке, призрак атамана. — Их всего три. Первое — для того, чтоб снять проклятие с клада, надо отдать десятую часть найденного добра наследникам самого первого, убитого мной купца Ованесяна из города Ужали. А второе — победить меня… Вернее — наоборот. Но, в сущности, какая разница, если вы оба уже покойники? Готовы к смерти, отроки? Молилась ли ты на ночь, дева? Ха-ха-ха!

— А третье? — не отставал Степан.

— Вот дотошный… — притворно возмутился призрак. — Сам что ли покумекать не можешь? Понятное ж дело: церковную десятину уплатить придется. Чтобы попы о душах невинно загубленных супостатом, мной значит, помолились. Хотя, честно вам скажу, хлопцы: если среди всех этих купцов и приказчиков был хоть кто-то чистый помыслами или деяниями, то я — истинный святой отшельник… И хоть кистенем да саблей они не орудовали, загубленных душ на их счету предостаточно. Уж поверьте, мне лукавить незачем…

Пробормотав все это скороговоркой, смертоносное облако метнулось вниз и сжало свои призрачные руки на горле Куницы. Всего лишь болезненно охнув от проткнувшего его насквозь заговоренного лезвия. Ледяная хватка призрака была такой убийственной, что молодой казак сразу стал задыхаться. Он больше не думал о сражении, а лишь безуспешно пытался нащупать душившие его пальцы, дабы еще хоть раз глотнуть живительного воздуха. Но — тщетно. Перед глазами у Куницы уже мельтешили разноцветные круги, когда неожиданно все закончилось и удушье отступило.

Тарас помотал головой, приходя в себя, и едва сдержал удивленное восклицание. Увиденная им картина стоила любого, самого причудливого сна.

В зеленоватом, призрачном полумраке пещеры полуголый богатырь удерживал на поводу великолепного седого скакуна. Причем — не полупрозрачного призрака, а самого настоящего коня.

— Это ж как ты исхитрился призрачного атамана взнуздать, Степан? И в самом деле, ученик чародея что ли?

— Ученик… — не стал спорить тот. — Да только моей заслуги здесь нет. Уздечку помнишь? Сам не знаю, зачем с собой прихватил. А когда понял, что оседлый призрак и в самом деле неуязвим для оружия, решил попробовать: вдруг получиться? И как видишь — не ошибся. Уздечка и призрака взнуздать сумела. Теперь у нас с тобой, кроме клада, еще и лошадка будет. Если самим не пригодиться — учителю в подарок оставлю… То-то он удивиться, когда расколдовать меня надумает. Заодно и призраку достойный противник не помешает.

— Добрый ты, как я погляжу.

— А то… — спокойно согласился Степан. — Ну, чего расселся? Клад ищи… Или заночевать здесь решил?

— Было бы что искать, — буркнул Тарас, делая неловкую попытку подняться и со стоном опускаясь обратно на земляной пол. Призрак все же успел изрядно зачерпнуть из него жизненных сил. — Я как раз на могилке атамана сижу. И все награбленные сокровища аккурат подо мною зарыты… Сейчас, отдохну маленько и достанем. Обещанный желудь посадить бы, не забыть. Только никак в толк не возьму, зачем лешему в пещере дуб понадобился? Как думаешь? Неужели сможет сквозь гору прорасти? Без солнечного света и дождей?

— То не наша забота… Наверняка, тут дело не в самом дереве. Скорее — своеобразный обряд освящения места, что ли? Ну, как будто очищение святой водой. Только на их, лесной лад. Но, в любом случае, рассиживаться нам некогда. Чувствую, что-то вокруг неладное творится.

— Я тоже… — согласился Тарас, отодвигаясь в сторону и поводя волшебным цветком над едва заметным холмиком.

Некоторое время в полутьме огромной пещеры ничего не происходило. А потом — земляной пол вспучился, выдулся болотным пузырем и лопнул, словно перезревший арбуз, — выталкивая из своей утробы на край древней могилы, ничем не примечательный с виду, обычный пятиведерный, стянутый стальными обручами, дубовый бочонок. Из тех, в которые монахи мед и уплотненное вино разливают. Эдакая обыденность, в столь торжественный миг, могла бы показаться даже обидной, если б одновременно с этим в стенах пещеры не послышался отчетливый хруст, а с потолка на головы кладоискателям не посыпались мелкие камешки и сухие земляные комья.

— Ого! — встревожено воскликнул Степан. — Надо пошевеливаться, Тарас. А то как бы горный король не оставил нас себе вместе с кладом. Похоже, здесь не одно проклятие, витает. Бери атамана за повод, а я пока наше сокровище на свежий воздух вытащу.

Богатырь обхватил бочонок двумя руками и, покряхтывая от натуги, поволок его к выходу из пещеры.

Куница поспешно вскочил с конвульсивно содрогающегося пола, не теряя ни одного мгновения, достал из висящей на груди ладанки, заветный желудь и бросил его в голодную пасть, разверзнутой могилы. И как только семья дуба упало внутрь, рваные края ямы сошлись, да так плотно, словно и не было никакой дыры. Зато — огромнейшая брыла отвалилась от зева пещеры и с грохотом покатилась вниз. А сами своды затряслись еще более угрожающе. Издавая при этом такие жуткие стоны и всхлипы, что даже призрачный конь перестал упираться, а сам потащил замешкавшегося Тараса наружу.

Побратимам только-только хватило времени, чтоб вывалиться из смертельной западни, вместе с добычей, как внутри потревоженной ими горы, что-то ужасающе загрохотало, взвизгнуло, надсадно ухнуло, и густое облако пыли шугануло наружу, словно дробью обдав спины убегающих людей мелкими камушками. А вход в волшебную пещеру наглухо запечатало здоровенным валуном. Из-за чего склон стал напоминать рот исполина, с застрявшим в нем слишком большим куском яблока.

Глава седьмая

Пламя небольшого уютного костра, разожженного буквально в нескольких шагах от совершенно безопасного теперь ущелья, бросало отблески на груду украшений из самоцветных камней и разнообразную золотую утварь, небрежно высыпанную на расстеленную попону.

— И вот из-за этих цацек стоит убивать и подвергать свою бессмертную душу вечным мукам и проклятиям? — с недоумением произнес Куница. — Неужто золотая миска настолько лучше глиняной посуды, а ложка — деревянной? Или, может, — нацепив на себя гроздь украшений — уродина превратиться в красавицу, а старуха в молодуху? Нет, не понимаю…

— Это от того, друг, что жил ты в тех местах, где в обиходе другие ценности, — усмехнулся Степан. — Подлинная стоимость вещей не только в том, что видят твои глаза, а в их потаенных возможностях, в том — что за эти предметы роскоши можно выменять или купить.

С этими словами он взял из кучи какую-то безделушку.

— К примеру, вот за этот перстенек, любой вельможа, без раздумий, отдаст десять золотых дукатов. А теперь прикинь, сколько ты на эти деньги сможешь приобрести всего нужного и важного для себя лично?

— За десять золотых-то? — переспросил Тарас. — Даже не стану перечислять — язык устанет.

— То-то и оно… — наставительно произнес богатырь, явно кому-то подражая и тоном, и жестами. — Есть ценности сегодняшние, а есть — вечные. Я сейчас не о духовном… О них пусть церковь печется. Вот, к примеру, еда или одежда для человека важнее украшений, но только пока он голоден или, как я сейчас — раздет. А если он сыт и в тепле обитает? Куда девать лишнее? Впрок запасать? Можно, но лишь до определенных пределов и на короткий срок. Как не копти окорок, а через два-три года его даже псы жрать не станут. Одежда тоже слежится или моль побьет… А вот такой камешек — и год пролежит, и сто. Не занимая места и не требуя ухода… Самому не пригодиться — детям или внукам останется. Которые, в тяжкую годину, вспомнят рачительного предка с благодарностью… Потому и льют люди кровь, свою, а чаще — чужую, чтоб успеть нахапать побольше, на первый взгляд, ни на что не пригодного хлама.

— Да знаю я… — буркнул Куница. — Не с неба упал… Просто: как-то неправильно это. Аж с души воротит! Смотреть тошно.

— Это из-за проклятия, наложенного на клад. Вот отдадим десятину церкви, и тем, кого призрак атамана назвал, сам увидишь — в момент полегчает. Самому себе удивляться станешь: как такая чушь в голову лезла.

— А если не стану? — насупился Тарас.

— Тогда станем мы с тобой, побратим, как два апостола разъезжать по свету и раздавать деньги на благие и добрые дела… — засмеялся Степан. — А для начала — поделись с ближним кафтаном.

— Может, обратно в коня превратишься? — пошутил Тарас. — В его шкуре тебе теплее было?

— Слушай, а ведь дельная мысль! — восхитился богатырь. — Как я сам не подумал. Без узды на морде я все равно смогу говорить, а внешность моя тебе без разницы. Тем более — сейчас, когда нас и так никто не видит.

И не успел Тарас ему ответить, как Степан забормотал что-то невразумительное, пощелкивая пальцами, крутнулся юлой, а мгновение спустя — вместо него у костра возлежал огромный медведь, с потешной белой челкой меж круглых ушей. Не из самых больших зверюг, но достаточно здоровенный, чтобы Куница непроизвольно отшатнулся и потянулся за саблей.

— Тихо, тихо… обойдемся без членовредительства. Свои… — проворчал косолапый, скаля клыки. — Спасибо, что надоумил. Так гораздо теплее… Я оказывается изрядно продрог без одежды. Все-таки человеческий облик причиняет много неудобств. Так — куда сподручнее.

— И долго ты теперь в этой… одежде ходить будешь?

— Во всяком случае до утра, уж точно останусь…

Куница помолчал немного, задумчиво поглядывая на довольную морду своего товарища, столь неожиданно оказавшегося еще и оборотнем. Тогда как память, совершенно не к месту, услужливо рисовала, ощерившуюся в злобном оскале, пасть волкодлака-ротмистра.

— Да спрашивай уж, — добродушно буркнул, почесываясь, Степан. — Чего томишься? Чем быстрее все недомолвки между нами исчезнут, тем прочнее станет доверие. Я ж понимаю: судьба судьбой, а дружбу еще заслужить надо. Не терпится узнать, как я в обучение к чародею попал?

— Не помешает… — кивнул утвердительно Тарас.

— А тут и тайны никакой нет… Я, видишь ли, с детства рос не по годам крупным и очень ленивым. И хоть уродился самым старшим из братьев, ничего меня не интересовало, все было безразлично и никакое порученное дело, даже самое пустяковое, я никогда не доводил до конца. Многие мастера поначалу, видя мой рост и силу, охотно брали к себе учеником-подмастерьем, но из-за упомянутой лени довольно быстро прогоняли. Матушка с отцом бились со мной, бились, но все их усилия были тщетны. А жили мы, надо сказать, бедно, почти впроголодь. Как отец не старался, но прокормить восемь ртов ему одному было, ой как не просто. Особенно, когда вошедший в лета и силу сын-первенец жрет за троих, а помощи от него совершенно никакой. И вот однажды батяня не выдержал. Велел матушке собрать небольшую котомку, вывел меня за порог и выпроводил с подворья увесистым пинком в зад. Сопровождая свое родительское благословение следующим напутствием:

— Мир перед тобой, сынок. Сейчас сентябрь, до зимы не так и далеко. Но, если поторопишься — еще успеешь обрести крышу над головой. А теперь: иди куда хочешь, ищи себе место в жизни. Учись, к чему душа ляжет, но знай: обратно в дом пущу, только если настоящим мастером станешь. А нет — так и пропади ты пропадом. Кормить мне тебя нечем, да и вообще — чем иметь такого непутевого сына, лучше сироту на воспитание взять. Тот хоть нашу с матерью заботу оценит и к старости помощь окажет…

Потом, правда, догнал меня в воротах. Обнял, заплакал и благословил уже по-настоящему. Да мне, веришь, все это как-то без разницы было. Словно, и не обо мне речь… — белобрысый "медведь" вздохнул так, что над углями в кострище вновь заплясали алые язычки, и продолжил.

— Так вот… шагал я, значит, шагал цельную неделю, а может и две, куда глаза глядят, пока не забрел в такую глушь, что даже вообразить трудно. Главное — как сюда шел, тропка была. А когда понял, что заблудился и захотел воротиться — одна непроходимая топь кругом. Только тот островок, на котором я стоял сушей и оказался. А вокруг вонючая жижа булькает, и будто манит кто-то из глубины. Оценивающе так на меня поглядывая. Испугался я до жути. Сел, где стоял, и заплакал от жалости к себе. Тут вдруг слышу, кашляет кто-то рядом. Оглянулся: старичок рядом стоит. Махонький сам из себя, а взгляд цепкий, что у ястреба.

— Далече путь держишь? — спрашивает.

— А куда глаза глядят… — отвечаю. — Тебе то что?

— Что ж они у тебя так плохо смотрят, что в трясину завели? — смеется. — Или ты зрение бережешь, и в дороге глаза руками закрываешь?

— Ну и завели, мое дело… Если так и так погибать, то какая разница — сегодня или завтра?

— Вот как? — удивился старичок. — А с чего это ты, отрок неразумный, погибать собрался? Если не секрет…

Ну, я и выложил ему всю свою историю. Видно, соскучился по разговору. Ведь столько дней словом не с кем перемолвиться было.

— Хе-хе! — восхитился странный старик, оглаживая длинную бороду. — Вот так мы все и мечемся по миру, словно слепые кутята, не понимая ни своего резона, ни — предназначения. А потом — раз, и судьба свершилась… Не поверишь, но как раз сегодня, впервые за много лет, я вышел ученика себе подыскать. А тут ты сидишь, помирать собравшись… Считаешь, случайно так? Ну-ка, отвечай: ты согласен, пойти в обучение к чародею?

— Почему бы и не согласится… — пожал я плечами, даже не вникая в смысл вопроса, настолько мне все было безразлично. — Да только все прежние учителя прогоняли меня уже на вторую седмицу. Больно ленивый я к наукам… Никакое умение ко мне не пристает. Ни к рукам, ни к голове…

— Не бойся, — отвечает старичок. — Я не прогоню. Мне как раз самый ленивый и нужен. Чтоб весь день лежал, ел, пил и ничегошеньки не делал. Так как — по рукам, отрок?

Я и согласился. Подумав при этом, что сбежать всегда успею. А пока, в тепле, да сытости до весны пересижу…

— Любопытная история… — помотал головой Куница, под отчетливо насмешливое фырканье сивка. — Мне бабушка даже сказок таких затейливых не рассказывала. Зачем же волшебнику столь никудышный ученик понадобился? Ведь это, как я смекаю, тот самый чародей, который тебя в коня оборотил. Я правильно догадался?

— Тот самый, да не тот самый… — еще раз вздохнул Степан. — И не ученик ему был нужен, а просто молодой и здоровый юноша… Одряхлел он совсем, вот новое тело себе и подыскивал. Но прежде, чем совершить обмен, хотел, чтоб я еще немного повзрослел и подучился, заодно, кое-чему. Вот только благодаря этой задержке я и смог спастись от столь страшной участи… Успел понять, что к чему — и вовремя сбежать. Превратившись, для этого, в лошадь одного из гостей чародея. Очень редко, но заглядывали к нему разные люди. За зельем колдовским или еще чем-то. Вот только, впопыхах, не сумел я разглядеть, что на ней заговоренная уздечка оказалась… Досадная случайность, а мне из-за нее больше года в конском обличии довелось побыть… Спасибо тебе — освободил от заклятия.

— Пустое это, и благодарности не стоит… — отмахнулся Тарас. — Я тебя от узды, ты меня — от призрака. Тем более — что все случайно произошло. А если вспомнить слова твоего учителя о судьбе и предназначении, то, может статься, что ты в лошадиной шкуре из-за меня очутился! Чтоб в нужное время помощь оказать… Поэтому, еще неизвестно — благодарить меня следует, или морду набить… — Куница подмигнул побратиму. — Одно ясно: теперь помимо сбрендившей святой инквизиции, требующей от меня чего-то для нее важного, за нами еще и неведомый чародей охотиться станет.

При слове "инквизиция" седой конь неспокойно переступил ногами и недовольно всхрапнул. Похоже, тут его мнение совпадало со Степановым, потому что и медведь заинтересованно поднял косматую голову.

— Вот как? А подробнее не хочешь рассказать? Что понадобилось католикам-латинянам от православного казака? Ну, кроме того, что ты, по их канонам — еретик и богоотступник?

— Сам хотел бы понять, — демонстрируя собственное недоумение, развел руками Тарас. — Все началось как-то внезапно. Как снег на голову…

— Неприятности, как и настоящая радость, кстати, завсегда происходят неожиданно. Иначе люди могли бы к ним подготовиться, а то и избежать, — наставительно произнес белобрысый медведь, то ли улыбаясь, то ли просто демонстрируя отличные клыки.

— С тех пор, как тебя приняли в ученичество, похоже, ты изрядно поумнел… — съязвил Тарас.

— Есть немного, — вполне серьезно ответил Степан, даже и не думая обижаться на подначку. — Я ведь, все это время, не просто сладко ел, пил, да на мягкой постели валялся. Я еще и книги разные почитывал. Говорю ж — чародей хотел свое новое тело сначала подготовить. Вот и пичкал меня не только вкусной едой, но и разными знаниями. Я и приохотился незаметно… Сперва от скуки, а потом и самому понравилось. Но, хватит обо мне, если учитель, при всем его могуществе, по сей день не смог меня разыскать, то вряд ли он прямо сейчас из ближайших кустов выскочит. Лучше, вернемся к твоим бедам. Рассказывай все по порядку, побратим Куница, не таись. Один ум, как говориться, хорошо, а два сапога — пара.

— О чем?

— А обо всем подряд.

— Ладно, слушай… Буквально позавчера, вернулся я из лесу, после празднования Ивана Купалы, и узнал: что этой же ночью умерла моя бабушка, которая, как теперь оказалось, была ведуньей. И не успел ее похоронить, как в наш дом заявились инквизиторы, с требованием отдать им святую реликвию… Которая, будто бы храниться в нашей семье. А я обо всем — ни сном, ни духом. Бабушка, может, и знала что-то, но соизволила лишь передать, что жизнь моя в опасности, и чтоб я поскорее убирался на Запорожье. Вот, собственно, и вся моя история.

— Занятно… — проворчал оборотень. — Занятно… А ты, хоть примерно, представляешь себе о чем речь? Сабелька-то, как я заметил, у тебя знатная. Такое оружие, просто так, на ярмарке не купишь. Откуда она у тебя взялась? И не её ли, случайно, ищут?

— Сабля мне в наследство от отца досталась. Когда он погиб, его товарищи некоторые вещи нам передали. Но только никакой иконы, или других реликвий среди них не было. Да и самих вещей — сабля, люлька да седло старое. А оружие это, по меньшей мере, один из инквизиторов хорошо рассмотреть успел, но особенно не заинтересовался. Что-то другое они ищут, Степан. Вот только, что именно — не знаю, хоть убей.

— Убивать не стану, — проворчал медведь, — а помочь тебе выпутаться из неприятности — можно попытаться. Я даже знаю как… Ты, атаман, как не возражаешь, подсобить чуток? Тебе ведь теперь с нами ладить надо.

— Он, здесь, с какого боку? — удивился Тарас.

— Я попытаюсь во сне к тебе дух отца позвать. А атаман, может облегчить мне эту задачу. Все ж ему в потустороннем мире сподручнее, чем нам смертным, ориентироваться. Верно говорю?

Конь утвердительно мотнул головой.

— Гм, а с чего он такой покладистый стал? — засомневался Куница. — Ты ему веришь?

— Вопрос интересный, но тут другое, — широко усмехнулся, демонстрируя угрожающий набор клыков, резцов и прочих коренных, Степан.

— Так объясни… Я тоже хочу знать.

— Конечно, тем более что ничего таинственного в этом нет. Благодаря нам, страшный атаман Терн-Кобылецкий обрел созвучное прозвищу живое тело, относительную свободу и все сопутствующие этому ощущения. Думаю, что после многих десятилетий жалкого и унылого прозябания в темной пещере, в качестве сторожащего клад и собственную могилу, оседлого призрака — он не слишком спешит окончательно развоплотиться. А это можно сделать всего лишь сдернув с него волшебную уздечку. Так что наш атаман, кстати, хорошая кличка для такого боевого скакуна… Атаман! — повторил со вкусом и некоторой издевкой недоученный чародей. — Хотя — нет… Может неудобно получится, рядом с настоящим. Тогда, будешь — Призраком! И имя красивое, и сути соответствует. Так вот, теперь сивка, наш добровольный и верный помощник… Призрак, подтверди!

Конь трижды неспешно кивнул.

— Видал? Кроме того, я немного слышу его мысли и клятвенно пообещал атаману отпустить душу на покаяние, в тот же миг, когда он этого пожелает. И уговор наш уже вступил в силу. Теперь — о тебе. Если доверяешь мне, ложись и спи. А я сделаю все остальное. Думаю, к утру, многое, доселе неизвестное, станет менее таинственным и непонятным. Договорились?

Тарас почесал затылок и, уступая напору побратима, неуверенно кивнул.

— Хорошо, Степан, делай, как считаешь нужным, а то я уже порядком устал от всей этой недоговоренности и таинственности. Спокойной ночи.

— А вот этого я тебе как раз и не обещаю… — услышал еще Куница, сквозь стремительно накатывающуюся на него мягкую тьму.

ПЕРВЫЙ СОН ТАРАСА

Наверно у жизни и смерти припасены разные мерки для отсчета времени. Казалось, прошла целая вечность, с той минуты, когда схлестнулись в беспощадной рубке полусотня реестровых казаков и больше двух сотен ордынцев, а солнце все так же неподвижно висело над горизонтом, едва касаясь малиновым диском далекого краешка земли. Несмотря на малочисленность запорожцев, их ненависть к басурманам была столь огромна, что даже, оставшиеся без седоков, казацкие лошади не покидали поле боя, а продолжали гоняться за врагом, сшибая его наземь грудью, кусая и затаптывая копытами. И — крымчаки дрогнули…

Сперва один всадник, потом другой, а там — целыми десятками, они стали заворачивать лошадей, торопясь покинуть страшное место, где ненасытная смерть собирала столь обильный урожай. Ордынцы шли в край гяуров за легкой добычей, и совсем не спешили в небесные чертоги. Несмотря на всё их, щедро обещанное Пророком, гостеприимство к павшим героям.

Хороши степные лошадки. Быстрые да ловкие, они так стремительно уносили своих, припавших к гривам, хозяев, что тем не хватало времени даже оглянуться. К счастью для уцелевших в бою казаков. Из всей полусотни, в седле еще кое-как держался только — ранее донской вольницы, а теперь запорожского реестра товарищ — Тимофей Куница. Да и того шатало, словно пьяного. Похоже, последняя стрела, оцарапавшая щеку, была отравлена змеиным ядом. Сражающиеся под зеленым знаменем ислама воины в бою славы не ищут, для них важно: убить еще одного неверного. А как — Аллаху без разницы.

Погнавшись сгоряча за убегающими ордынцами, Тимофей вскоре совладал с распирающей грудь яростью, и сдержал коня. Перед глазами казака все плыло и темнело, впору — ложись, да помирай. Он встряхнул головой, от чего длинный и взмокший чуб, отращенный по здешнему обычаю, словно большая рыбина, больно хлестнул его по лицу. Тимофей затейливо выругался и вытащил из седельной сумы флягу. Глотнул настоянной на злом перце оковитой и облегченно вздохнул: похоже, и на сей раз Черный Косарь обошел его стороной. Поживем еще чуток…

Казак размашисто перекрестился, огляделся и помрачнел.

— Господь Вседержитель! — вскричал в сердцах. — Неужели, все братчики полегли? Да быть того не может!

И будто в ответ, от ближайшей кучи тел, донеся слабый стон. Тимофей слез с коня, спрыгнуть не хватило бы сил, и подошел ближе.

Славно потрудился Иван Непийвода, — четверых голомозых уложил, но и сам оказался не только тяжело ранен, а еще и лошадью придавлен.

При помощи аркана и собственного коня, Тимофей освободил товарища и осмотрел его раны. Сильно изрубали молодца ордынцы, но все ранения были из тех, что если казак сразу не умер, то — непременно выздоровеет. Напоив раненого, Тимофей и сам хлебнул водицы — и только теперь угар битвы окончательно опустил запорожца. Мир вновь обрел краски и наполнился звуками. Правда, в основном стонами и молитвами, произносимыми шепотом и сразу на двух языках.

Казак уложил товарища как можно удобнее и еще раз вздохнул. Теперь уцелевшего Тимофея, кроме оказания помощи раненым, словно в уплату долга, ждала самая печальная и тяжелая, но неотъемлемая от всякого сражения, часть ратного труда. Следовало помочь достойно уйти тем, кого еще не успела прибрать смерть, но судьба уже окончательно вычеркнула из реестра живых. А учитывая близость сумерек и количество тел — Тимофея Куницу поджидал непочатый край работы.

И только теперь солнце, будто опомнившись, стремительно заскользило вниз…

Не трудно отделить живых от мертвых, перевязать раны, остановить кровь, напоить и уложить отдыхать — сколько б их не было. Вид каждого выжившего в бою, даже ордынца, в конце концов, басурманин тоже тварь Божья, согревает душу и придает сил. Избавить от мучений, нанести удар милосердия своему, или полоснуть клинком по горлу голомозого, тоже дело не хитрое. Хуже, когда надо принимать решение — отжил тяжелораненый воин свое, или еще имеет шанс выкарабкаться. Все ж Тимофей, хоть и повидал за свою казачью жизнь вдоволь тел и рубаных, и колотых, и развороченных огневым зельем, а все ж — не лекарь. От того и боязно ошибиться: почем зря сгубить живую душу…

С наступлением сумерек, Тимофей разжег костер и стал стаскивать к нему всех уцелевших товарищей и крымчаков. И только когда уже нельзя было разглядеть даже собственных пальцев, Куница вынужденно прекратил поиски тех, кого лошади могли отнести в сторону от места основной сечи, и устало прилег рядом с огнищем. Следовало еще могилу для погребения выкопать, да мертвые товарищи не обессудят за задержку. Подождут до утра — им теперь торопиться некуда… А что басурманские традиции нарушены, так их сюда никто не звал, сами виноваты.

Хорошенько отхлебнув из фляги и кое-как зажевав хмельное зелье куском солонины, Тимофей закрыл глаза и провалился в глубокий сон.

Долго он спал, коротко ли — но когда открыл глаза, на дворе все еще была полночь. Вот только посветлело как-то вокруг. Во всяком случае — Млечный путь сверкал не так ярко, как обычно. Тимофей не сразу понял, из-за чего это происходит, в начале, даже на костер покосился, но тот уже едва теплился под толстым слоем золы. А когда узрел причину — не поверил глазам. Решил, что все это ему пригрезилось с устатку или лишнего глотка "лекарства".

Буквально в нескольких шагах от, постанывающих в забытьи, раненых, не касаясь ногами земли, в воздухе висела ослепительно-белая фигура высокого и крепкого мужчины, с еще более ярким нимбом над головой и огромными крыльями за спиной. Сложенными руками видение опиралось на рукоять большого двуручного меча, острием воткнутого в воздух перед его ступнями и пристально глядело на казака.

Тимофей громко икнул от неожиданности и окончательно проснулся. Но, видение и не думало исчезать. Более того, неуловимо-быстрым движением оно мгновенно и плавно переместилось вперед и теперь зависло прямо над мерцающими краснотой угольками. Отчего по лезвию меча, неведомыми рунами, поплыли зловещие кровавые блики.

— Вообще-то, все верно, — произнес вслух задумчиво Куница. — Это к мужикам-гречкосеям, да бабам с ребятней Костяная Старуха или Черный Косарь должен являться, а за душой запорожца — только Огненному Воину и приходить. Видно — ранившая меня стрела трупным ядом была смазана… Действует хоть и медленно — зато наверняка.

— Ошибаешься, Тимофей… — голос у видения был тихий, но раздавался словно отовсюду. — Ты не умер, а к утру совсем выздоровеешь. Рана у тебя легкая. Крови много потерял, вот и лихорадит. Но ничего — к утру отпустит. И сейчас ты не грезишь, не сомневайся. Я — архангел Михаил.

— Здравствуй, небесный воевода, — попытался подняться Куница, но обессилено прилег обратно. — Извини… Что-то я совсем умаялся. Ноги не держат…

— Не беспокойся понапрасну, — остановил казака архангел.

— Спасибо. Позволь узнать: чем я заслужил на такую честь? Вроде, особой праведностью никогда не отличался…

— Как в каждом деле свой мастер нужен, так и в вопросах веры — порой проповедника слово дороже злата встанет, а иной раз — меч воина доходчивее постулаты объяснить может.

Тимофей кивнул. С таким утверждением он мог согласиться.

— А пришел я к тебе потому, что хочу оказать казакам помощь в святой борьбе за веру и правду. Сильны вы, запорожцы, и телом, и духом, но без благословения небес — не устоите супротив зеленого знамени, да и красный крест на белом поле подомнет ваши земли и покорит живущих на них людей. Большая сила в тех хоругвях скрыта, не одолеть, идущих за ними, воинов одними лишь саблями да пищалями.

Еще пуще удивился Тимофей, но не подал виду. Взвешивая про себя: с лихорадки ему все это чудится, или на самом деле происходит? Заодно и промолчал — интересно, что архангел дальше говорить станет?

А тем временем небесный архистратиг слегка повел головой, и у него из-за спины чинно вылетели четыре бестелесных ангела, удерживая за концы малиновое полотнище, с отчетливо различимым даже в ночной тьме, вышитым на нем золотыми буквами девизом: "ЗА ВЕРУ, ЧЕСТЬ И ВОЛЮ!"

— Вручаю тебе сей штандарт, казак, дабы ты доставил его в Сечь, — промолвил торжественно Михаил. — Он не сделает вас непобедимыми, но умножит силы многократно. Особенно, когда казаки будут сражаться за те идеалы, что на нем начертаны.

Наверное, следовало что-то ответить, хотя бы из вежливости, но какое-то сомнение все еще не давало Тимофею окончательно признать, что он не бредит, а наяву, словно в Судный День, с архангелом беседует.

— Возьми, казак, не бойся, — по-своему оценил нерешительность Куницы архистратиг Михаил. — Ты удостоен большой чести, но, храбростью и умением своим, как никто другой заслуживаешь ее.

В молодые годы хватило бы одного упоминания о трусости, чтоб Тимофей без раздумий взялся за самое невыполнимое задание, но теперь, когда зрелость прожитых лет научила казака думать, прежде чем действовать, он преклонил колено, поцеловал край небесного знамени, но в руки не взял.

— Коль так велико к запорожцам благословение небес, почему ангелы не доставят хоругвь прямо в храм Покровы? Уж на Сечи-то, наверняка, найдется множество рыцарей гораздо более достойных принять ее из рук самого небесного архистратига. Зачем подвергать столь бесценный дар всевозможным случайностям? Запорожье далеко… Да и я — не Низового войска товарищ. Конечно, не мне судить о Божьем промысле, но даже страшно подумать: чего может лишиться казачество, всего лишь из-за одной шальной стрелы или пули…

Архангел ответил не сразу, а когда заговорил, озабоченности в его голосе было гораздо больше, нежели торжественности.

— Ты прав, казак Тимофей, и проявленная прозорливость лишь подчеркивает, что не зря мы с братьями именно тебя избрали для исполнения этой миссии. Прямое вручение оберега такой силы, не пройдет незаметно, а по Уложению — Правь не должна вмешиваться в людские дела. Поэтому штандарт этот, небесное воинство передает православному войску без ведома Господа нашего.

Ангелы тем временем упаковали бесценное полотнище в небольшой тюк и аккуратно положили его рядом с седлом казака.

— Неужто? — засомневался Тимофей.

Наблюдая слаженные действия крылатых детских лиц, казак окончательно решил, что бредит и разговаривает сам с собой. Отчего и осмелел не по чину. — Даже детям известно, что Господь наш — Всеведущ! Как же можно что-то сделать тайком от него? Опять темнишь, архангел?

— Истинная правда, чтоб мне Рая не видать… — побожился Михаил. — Ну, как тебе объяснить, попроще? Он, как будто бы ничего не знает. Вот, к примеру, ты сына своего часто ругал, узнав, что он в реку с дерева сигал или дрался на улице? Хотя все это ему было строжайше воспрещено…

— Так запреты все бабские, мне-то парня за что ругать? — искренне ответил Тимофей. — Чего перед самим собой лукавить? Сам таким был, вот и делал вид, что не заметил… А-а, я понял к чему ты клонишь, небесный архистратиг. Самому вмешиваться нельзя, но — если кто втайне казакам поможет, то и ладно. Так, что ли рассудили?

— Именно, — подтвердил архангел Михаил. — А чтобы тебе, казак, легче было исполнить предназначенное, от себя лично дарю тебе это оружие… — меч архистратига на мгновение исчез, а вместо него в руке небожителя возникла ладная сабля. — Оно, хоть и не серебряное, но в бою с нечистью очень даже пригодиться. Только понапрасну им не размахивай…

— Спасибо тебе на добром слове, ангельский воевода, — от всей души поблагодарил архангела Тимофей, торжественно принимая оружие и чувствуя при этом, как его тело наполняется силой и здоровьем. Потом немного помолчал в раздумье, и с сожалением закончил: — Жаль только, что когда утром я проснусь, то ничего этого, не только не увижу — но, даже, и не вспомню… Чай, не первое ранение — знаю, что от лихорадки, вызванной потерей крови, казаку может еще и не такое пригрезится.

Глава восьмая

Громко потрескивал в костре жирный сок, скапывающий с упитанной заячьей тушки, распространяя вокруг изумительные ароматы жарящегося мяса, — подпорченные тяжелым душком, предупреждающем о неотвратимом превращении аппетитного жаркого в совершенно несъедобные угли. Но ни Тарас, ни вновь принявший человеческий облик Степан, в задумчивости не обращали на это неприятное обстоятельство никакого внимания.

— А я еще был уверен, что ничего более невероятного, нежели моя история, с человеком и произойти не может, — наконец нарушил затянувшееся молчание несостоявшийся ученик чародея. — В такую диковину и в самом деле трудно поверить…

— Хочешь сказать, — отозвался Тарас, — что приснившийся мне сон, обычное сновидение. А на самом деле ничего подобного не происходило?

— Я б может и засомневался, да вот только Призрак утверждает, что все увиденное тобой, видел в свое время и Тимофей Куница. Хотя, он не берется утверждать, что призванный мною дух твоего отца приходил именно с потустороннего мира. А кроме того, откуда-то взялась эта сабля? Пока ты спал, я поглядел на нее внимательнее. Она не заколдована, а намоленная. При этом сила ее такова, что после нанесенного удара, нечисть будет не только умерщвлена, но даже и дух ее развоплотится! А подобное воздействие свидетельствует о том, что ковалась она не в земной кузнице. Одним словом, продолжая мысль, побратим мой, Куница, могу сказать лишь одно: если правдив этот дар архангела Михаила — то и штандарт небесного воинства твоему отцу не пригрезился. И мне остается удивляться только одному: что ты еще до сих пор жив и здоров. Когда, говоришь, исчез твой отец?

— Второй год… Только, почему исчез? — Тарас повернулся всем телом к Степану. — Ты что-то знаешь?

— Дивны твои дела, Господи! Вот уже год, как православная реликвия столь сокрушительной мощи находиться среди людей, и до сих пор ни одна живая душа не знает в каком именно месте Тимофей Куница — то ли в предчувствии собственной гибели, то ли по какой иной причине — спрятал ее и от врагов, и от друзей. И все это происходит в то самое время, когда латиняне подминают под себя целый православный край, а басурмане не дают ни князьям, ни казакам собраться с силами, чтоб защитить свою землю и веру от поругания католиками.

— Степан, — подозрительно взглянул на белобрысого побратима и пнул его в лодыжку Тарас, — говори проще, а то я начну сомневаться в правдивости рассказанной тобой истории. Столь мудро даже отец Василий никогда не изъясняется, если не читает писание.

— Так то и не мои слова, — выходя из транса, конфузливо объяснился белобрысый богатырь. — Это я мысли Призрака повторил. Наш атаман Терн-Кобылецкий, оказывается, прежде чем воевать да разбойничать начал, Острожскую академию закончить успел. А в теле неуспокоенного духа еще и хорошенько подумать обо всем имел время. Ну, да ладно, красиво и складно говорить — каждый может выучиться, делать-то что станем? Ты точно не догадываешься, где отец мог реликвию спрятать? — и предупреждая возмущенную реплику товарища, добавил. — Лично я в этом не сомневаюсь, но уверен, что список людей, принимающих твои слова на веру, мной и ограничится. Поэтому, в наших общих интересах, хорошенько подумать и постараться опередить в поисках реликвии всех врагов. И это будет не только латинская инквизиция. Уж поверь мне. Может, я и не такой умный, как наш конь, но за десять лет ученичества в чародея, все же кое-что постиг.

— Да?

— Уверен. Во всяком случае нечисть и басурмане, если еще не начали охоту за реликвией, то вскоре к ней присоединятся. Проще шило в мешке утаить, нежели подобную новость. Припоминаю — мой учитель тоже, что-то по этому поводу произнес, кстати — довольно обеспокоенным тоном. Жаль, я тогда больше над побегом подумывал. Не запомнил…

— Но я и в самом деле… — раздраженно начал Тарас.

— Все-все… Не горячись, — остановил его Степан. — Не хватало только нам с тобой еще поссориться. Я к тому, что чем бы мы не занимались, куда бы не ехали, догоняли или убегали — ты непрерывно должен думать о том, куда отец мог спрятать реликвию. И если успел передать тебе саблю и все прочее, то почему даже не намекнул о вещах более важных? Понимаешь?

— Да.

— Вот и славно, — побратим, обжигая пальцы, выхватил из жара, упавшую в угли тушку. — А теперь, давай съедим, то, что еще окончательно не сгорело, и будем собираться. У нас и помимо этого, забот хватает. Кстати, как считаешь: лучше сперва с долгами рассчитаться, или сразу домой — чтоб со всем кладом не возится? Тяжел и громоздок он больно…

— А мы умнее сделаем, — оживился от удачной мысли Куница, а то раздумья обо всех этих странностях уже совсем вогнали парня в уныние. — Отмеряем десятину, которую вернуть надо, а остальное попрошу лесного хозяина поближе к Михайловке доставить. Думаю, в такой мелочи он не откажет. Желудь-то мы, как и уговаривались с ним — посадили. Вот и не придется все добро с собой тащить.

— Это хорошо, — одобрил Степан. — Значит, налегке пойдем…

— Ну, кто пойдет, а кто и поскачет… — с этими словами Тарас взял седло и подошел к сивку. — Давай, Призрак, подставляй хребет…

Бывший атаман, смирившийся со своей новой судьбой, и как оказалось, даже обрадованный таким неожиданным поворотом судьбы, безропотно подставил спину, но как только седло дотронулось до него, конь с диким ржанием взвился на задние ноги, а потом отпрыгнул в сторону, бешено вращая враз заплывшими кровью глазами.

— Не понял? — праведно возмутился Степан. — Это еще что за капризы? Я почитай цельный год под седлом ходил и ничего, а разбойничьему атаману — гонор мешает? Призрак, ты случайно не позабыл, на каких условиях в Яви остался?

Но от пережитого ужаса, у того даже бока взмокли и пена в уголках губ выступила.

— Ну-ка, ну-ка? — Степан заинтересованно взял седло из рук Тараса. Повертел им и так и сяк. Понюхал, чуть на зуб не попробовал. Потом взгромоздил его себе на спину, но только недоуменно пожал плечами. — Странно. Ничего необычного не чувствую. Седло, как седло. Не блажишь, разбойник?

Сивко так энергично замотал головой, что в его искренности не смог бы усомниться даже самый недоверчивый дознаватель.

— Ладно, запишем в общий список загадок. Чует мое сердце, что он еще далеко не полон, — белокурый богатырь вздохнул. — Видно, придется, для общего блага, мне прошлое вспомнить. На Призрака добро навьючим, а я — так уж и быть, побратима на себе покатаю. Мне не трудно… Как-нибудь сочтемся, после.

— Не стану я на тебя садится… — запротестовал Тарас. — С ума сошел? Одно дело не знать, что ты человек, а другое…

— Тарас, побратим мой дорогой, но это же глупо! Дорога нас поджидает дальня. Пехом и за неделю не управимся. Зато на таких, как мы с Атаманом, лошадках — в два дня обернемся. Не забывай, что на кон поставлено!.. Не до соплей сейчас! А если совесть тебя мучит, то можешь взять меня на плечи и побегать вокруг костра. Ха-ха-ха! — рассмеялся искренне Степан. — Давай, зови своего лесного знакомца, и будем сниматься.

* * *

Вызванный Тарасом леший появился довольно быстро. Не успело еще в ущелье эхо утихнуть, как он шагнул на тропинку из придорожных зарослей. Сперва внимательно и не без некоторого удивления, оглядел обоих скакунов — взнузданного, но без седла сивка, и уже знакомого ему белаша — под седлом, но зато без волшебной уздечки. Покачал головой, чуть пожал плечами, мол, у каждого свои причуды, и только потом с едва заметной насмешливостью в голосе спросил:

— Зачем звал, неугомонный вьюнош? Соскучился по старику, или опять моя помощь понадобилась?

— Здрав будь и ты, лесной хозяин, — чуть поклонился ему Куница. — С умным чел… существом и просто поговорить приятно, но — увы, твоя правда: подмога нужна…

— Говори, что надо.

— А почто не спрашиваешь: исполнил ли я наш прежний уговор?

— Будто я не слышу, как посаженый тобой желудь сквозь земную твердь прорастает? Приходи, казак, на это место лет эдак через шестьдесят-семьдесят — сам увидишь, какой красавец дуб из него получится.

— Постараюсь, — усмехнулся Тарас. — Если доживу до столь преклонного возраста.

— Захочешь — доживешь… Кстати, держи обещанное мною вознаграждение, — леший протянул парню небольшую дорожную баклагу, обтянутую берестой. — Так что у тебя за просьба ко мне?

— Вон тот бочонок видишь? — указал пальцем Куница. — Угадаешь, что в нем находиться?

— Ну, я же не слепой и не дурной, — хмыкнул леший. — Соображаю: если призрачного стража засупонить сумел, то и сокровища уж как-нибудь достал. Ты дело говори, а не в загадки играй.

— Беда в том, что дорога мне домой не стелиться, пока… — начал было объяснять Тарас.

— Это тоже понятно, — нетерпеливо остановил парня леший. — Разумение имеем… Проклятие с клада снять надо. Моя-то помощь тебе, в чем нужна? Перенести что ли куда, опять? Так на своих лошадках, ты теперь хоть на край земли ускакать сможешь…

— С такой поклажей возиться несподручно… Припрячь бочонок до поры, до времени и к родной деревне поближе. Сделаешь?

— Мне золотое блюдо, которое сам выберу и угощение, не хуже предыдущего. Тогда сделаю… По рукам?

— По рукам…

— Умный ты хлопец, как я погляжу, — одобрил леший, одновременно втрое увеличиваясь в росте и беря бочонок подмышку. — Соображаешь: что дальше положишь — то ближе возьмешь… За это, дам тебе совет: в пути не мешкай. Неладное что-то в твоей Михайловке творится. Беды большой пока нет, смертью не пахнет, но сородичи мои оседлые, все как один, приутихли и затаились. Так, что даже мыслей не слыхать. Вот и кумекай: что их так испугать могло? Какая такая сила в деревне объявилась после твоего ухода?

А в следующее мгновение только листва загудела верхушками деревьев, да пылевой вихрь станцевал на дороге, поспешно убегая в степь.

* * *

В отличие от лесных да горных дорог, степные мили и версты сами ложатся под копыта. Только ветер в ушах чуть посвистывает, даже не пытаясь обогнать, ровным галопом стелющегося над землей скакуна. И хоть путь в степи одно название — все отличие в чуть более примятой тележными колесами траве, но и эта колея поможет не заплутать путнику, а укажет самое короткое и верное направление. Стороной обходя коварные буераки и слишком крутые подъемы. А заодно и предупредит: здесь проходили люди. Так что поспешай, путник, с оглядкой! Люди — не звери, всякие бывают. Иные — бешеного пса хуже.

Проскакав пару часов на северо-восток, ближе к вечеру, Куница свернул на Моравский шлях, издревле ведущий богатые караваны из южных земель прямиком в город Ужаль и далее на запад — в ненасытные латинские земли. Оставляя в сторонке Орел-град, крепость, охраняющую северный — Черный шлях. Со слов духа разбойного атамана, первый, ограбленный и зарезанный им, купец был родом из "Жалящего города". Теперь можно было не спешить, уделяя время выбору стоянки для ночлега.

Буерак предпочтительнее тем, что в нем легко спрятаться, и с дровами для костра проблем не будет. Зато в овраге, поросшим казацким дроком да ивняком, змей полно, — а, главное, пока сам лбом не уткнешься, опасности не заметишь. Остановишься на кургане — что и говорить: обзор прекрасный, любую беду издалека узришь, зато: ни дров под рукой, ни воды для каши, да и сам для всей округи торчишь на виду, как чирей на носу. Вот и выбирай казак: что тебе важнее — сытый ужин и тепло костра или скрытность, да безопасный ночлег?

Трудный выбор, почти как между сестрами близняшками. Нравятся обе, а от одной отказаться надо. Тарас улыбнулся сравнению и мечтательно закрыл глаза. Размеренное покачивание в седле, плавной иноходью идущего коня, ласковый ветерок в лицо и приятная предвечерняя прохлада, незаметно убаюкали парня. Он и не заметил, как задремал…

И снились ему не божественные реликвии или несметные сокровища, а черной ниточкой уложенные брови, точеный носик, чуть припухлые, сочные, как спелая вишня губы и бездонные, как колодезь — темно-карие глаза Ребекки. В которых — нет-нет, да вспыхнут шалой чертовщинкой золотистые искры.

Вой вожака, скликающего стаю, вырвал Куницу из полудремы одновременно с тем, как тревожно зафыркали кони.

Где-то, в версте позади, матерый зверь выводил охотничью песню. Уверенно, совершенно не заботясь о том, что намеченная им добыча будет предупреждена и попытается сбежать. Он звал серых собратьев на кровавый пир, обещая им скорый и сытый ужин. Нагоняя страх на всю округу, одновременно наделяя силой и быстротой ноги степных волков.

— Только этого нам не хватало… — озабоченно промолвил Куница, внимательно осматривая близлежащую равнину.

Отчего-то у него и на мгновение не возникла мысль, что это может быть самый обычный волчий гон, с наступлением первых сумерек, происходящий повсюду, где обживут норы ночные охотники. К этому времени песнь вожака подхватило еще несколько волчьих глоток. Левее и ближе.

Тарас чертыхнулся, а волшебные лошади, от неожиданности и гонимые инстинктом, поддали ходу.

— Куда несетесь, оглашенные! — вскричал насмешливо Куница и из-за отсутствия узды, бесцеремонно потянул за уши четвероногого побратима. — Совсем голову потеряли?! Это ж загонщики голос подают! А вся стая впереди поджидает, пока, убегающая сломя голову, дичь выдохнется. Совсем волчьи повадки подзабыли, как лошадьми стали? В сторону сворачивать надо!

Одновременно с его словами, вой раздался не только сзади и слева, но еще и с правого боку. Причем самый мощный и легко отличимый голос вожака слышался гораздо ближе, чем первый раз.

— Либо я в последнее время сильно поглупел, — встревожено воскликнул Куница. — Либо серые значительно поумнели.

— Либо… это… не… совсем… волки… — не очень внятно, всё же конская морда не слишком приспособлена для разговоров, но достаточно понятно произнес Степан. — Призрак… тоже… чует… нечистую… силу… Слазь… медведем… обернусь… На… Призрака… пересаживайся.

— Что, прям на ходу? — уточнил Тарас, видя, что побратим и не думает останавливаться.

В принципе — ничего сложного. Умение сменить лошадь на скаку, одна из первых наук, коим в Сечи обучают молодых казаков. И Трофим Куница потратил достаточно времени, чтоб его сын как следует, освоил этот трюк, но то — с обычными лошадьми. Хорошо объезженными, обученными держаться вместе, а что взбредет в голову Призраку, еще вчера бывшему мятежным духом разбойного атамана? Будь он даже оседлан, и то неизвестно, а тут — охлопом.

Но, то ли дух Терн-Кобылецкого вовремя вспомнил о заключенном с людьми договоре, то ли Степан каким-то образом сумел на него повлиять — но, вырвавшийся вперед на целый корпус, сивко придержал шаг и так ровненько притерся к боку белаша, что сменить лошадей смог бы не только ребенок, но и слепой калека.

— Седло… сними…

Эта задача уже была посложнее. Особенно, если ремни расстегивать да рассупонивать, а не резать ножом. А портить свое единственное седло Тарасу совсем не хотелось. Даже, если забыть о том, что оно память об отце. Просто, умелого шорника найти не так легко, тем более — посреди степи. Поэтому, хорошая сбруя и ценилась выше необъезженной лошади. Надо было спешиваться…

Тарас оглянулся и боковым взглядом заметил вдали какое-то слабое свечение. Но когда повернулся в том направлении полностью — все исчезло. Вспомнив о своем умении, казак зажмурил правый глаз и сияние усилилось. Словно бы на вершине холма дотлевал костер.

— Давай, к тому кургану… — принял Куница решение, всецело полагаясь на свое предчувствие. — Там остановимся, оглядимся и все такое. Если нас со всех сторон обложили, то и спешить особенно некуда. Лучше поберечь силы.

Судя по тому, как белаш круто повернул в указанном направлении, он был согласен со своим побратимом.

Место, выбранное Тарасом по наитию, оказалось очень удачным. С их стороны вполне пологий, курган наверху заканчивался плоским пятачком, десять на десять шагов, и — обрывался кручей. Да такой отвесной, что взобраться по обрыву наверх, без помощи веревки, не удалось бы даже человеку, а тем более — четырехлапому зверю. Но самое главное — вершина холма была увенчана старым деревянным крестом, который и распространял вокруг себя, замеченное Тарасом, волшебное сияние.

— Годится, — одобрил Степан, как только освободился от седла и обрел человеческий облик. — Чистое место… Тут и дадим бой. Жаль, с Призрака узду снять нельзя, — возле креста он сразу же развоплотится. А как бы его ледяная хватка нам сейчас пригодилась. Ну, ничего, мощные лошадиные копыта тоже добрую службу сослужат. Тем более, что он совершенно не пахнет, и для волков попросту не существует. Ну, а я — в теле Михаила Потаповича потружусь. Только ты, когда бой завяжется, держись, на всякий случай, от меня подальше. Могу и зашибить ненароком… Когда бешеная кровь в голову ударит, для медведя своих не будет. Все вокруг врагами станут.

— Знамо дело, — степенно ответил Тарас. — Думаешь, зачем запорожские казаки чубы носят? Чтоб в азарте битвы голову своего товарища от голомозого басурманина отличить легче было.

Тем временем многоголосый вой, приутихшей было стаи, раздался совсем рядом. Как бы не у самого подножья холма.

— Жаль, костер не из чего сложить, — огорчился Куница. — Враз все их звериное преимущество пропало б.

— Тю, вот еще проблему выискал, — проворчал Степан уже в шкуре медведя. — Я и запамятовал совсем, что люди ночью слепы, как куры. Не унывай, побратим, сейчас подсвечу немного… Яркого солнца не обещаю, но хуже чем в полнолуние не будет. Гляди…

Произнеся это, ученик чародея забормотал что-то, притопнул, хлопнул передними лапами и в метре над головой Тараса завис небольшой, размером с осиное гнездо, светящийся шар.

— Вот… — довольно рявкнул медведь. — Но, позволь заметить, что и тебя будет лучше видно.

— Да наплевать, — отмахнулся сразу повеселевший Тарас. — Ночная тьма волкам и так не помеха, зато я теперь тоже буду видеть, что у меня под ногами и за спиной творится.

* * *

Первый волк вымахнул на вершину холма так стремительно, словно был выброшен из окружающей темноты. Огромный сильный зверь, сверкнул глазами, припал на короткое мгновение широкой грудью к земле и тут же взвился в воздух, метя клыками в горло человеку. То ли посчитав его самой лакомой добычей, то ли — самой легкой. Но, казак даже саблей взмахнуть не успел. Куница и пистоль в руке держал, и клинок выставил перед собой, да только серый, прямо в прыжке, был сметен мощным ударом задних копыт Призрака, стоявшего рядом с Тарасом, и которого хищник действительно не заметил.

Взвизгнув, волк кувырком улетел обратно во тьму, а вот уже, занявшего его место, второго хищника — казак сам сбил пулей. Но, тот еще и наземь упасть не успел, как следом выскочило сразу три не менее крупных зверя. Теперь пришла очередь вступить в схватку медведю. Визг боли и яростное рычание смешались воедино…

— Спасибо, атаман… — поспешно произнес Тарас, и в это мгновение еще пара волков бросилась на них. Поспел черед потрудиться острой стали.

Как обычно в бою, когда время останавливает свой бег, а сознание уступает место более древним инстинктам, и все, кроме самого сражения, становиться совершенно не важным и исчезает, вместе с остальными запахами и звуками, описывать происходящее можно только со стороны.

Волки накатывались на вершину холма целыми десятками, и будто попав внутрь взбесившейся ветряной мельницы, изломанными, растерзанными тушами валились с кручи или скатывались вниз по склону кургана. Свирепо рычал разъяренный шатун, сверкала заговоренная сабля, взбрыкивал призрачный конь и очередной убитый зверь молча валился на землю, или жалобно скуля отползал в сторону. Но и защищавшимся товарищам доставалось все чаще.

Убивая мощными ударами передних лап, наседающих на него спереди хищников, медведь подставлял бока под клыки других. И те не теряли шанса впиться в его хоть и толстую, но все ж не железную шкуру. А с каждой раной, с каждой потерянной каплей крови, удары белобрысого исполина становились уже не такими смертоносными и молниеносными.

Устала и рубящая рука казака. Благодаря куче туш, образовавших завал у его ног, Куница не опасался атаки снизу, а остановившись в полушаге от края обрыва — и нападения сзади. Но даже тех волков, что пытались в отчаянном прыжке добраться до его горла, вполне хватало, чтоб умаяться. Все чаще казак не поднимал оружие, а уклонялся от зверя, давая тому улететь в пропасть. Сожалея лишь о том, что обрыв не настолько высок, как хотелось бы, и упавший волк даже не почувствует ушиба от падения. И прибегал к этой уловке с единственной целью — получить временную передышку.

В общей суматохе боя, ошалевшие до бешеной пены звери, даже призрачного коня исхитрилось несколько раз довольно чувствительно цапнуть за круп. Не потому, что почуяли в нем врага или добычу, а — что оказался на их пути. Хорошо, хоть за мякоть, а не за сухожилья. Но зато теперь и Призрак вдвойне усерднее замолотил твердыми, как камень, копытами.

Почему или, вернее, по чьему приказу в одном месте собралось такое несметное количество серых хищников, сбежавшихся сюда со всей округи, можно было только догадываться.

И когда, спустя пару часов, едва не выронив при ударе скользкую от крови саблю, Куница с ослепительной ясностью понял, что приближается конец, что им нипочем не выстоять, в небе раздался яростный орлиный клекот. Тем более неожиданный, что ночью, как правило, все птицы, кроме сов, спят.

Громкое рычание волка-вожака, было ответом орлиному вызову. Да такое свирепое и жуткое, что даже волки на мгновение приникли к земле и жалобно заскулили. Но, когда Тарас, воспользовавшись краткой передышкой, взглянул вверх, то тут же за это поплатился. Тяжелая туша зверя сбила его с ног, и вместе с волком, казак упал с кургана. Падение было столь внезапным, что свалился Куница чрезвычайно неловко — вниз головой, и легко мог бы свернуть себе шею, но, к счастью, под обрывом уже была изрядная куча из убитых волков, так что Тарас даже не ушибся. А мгновенно перекувыркнулся и вскочил на ноги, опять готовый к схватке. Благо, волшебный свет слетел вниз вместе с ним, и казак мог видеть, что твориться вокруг. Но бой почему-то затих. Словно, вдруг закончились все волки.

Зато свирепое рычание вожака и клекот степного орла сошлись в одной точке. Сошлись и поглотили друг друга, заставив замереть в ожидании результата смертельной схватки все живое вокруг. Потому, что никто не смел вмешаться в бой между царственной птицей и повелителем четвероногих охотников. Никто! Кроме человека.

Пинками отбрасывая в сторону подранков, от испуга или бессильной ярости щелкающих клыками, Куница решительно двинулся на звуки беспощадного поединка. И хоть протекал тот в общем молчании, шорох огромных крыльев, шарканье мощных лап, надсадное сопение, все это выдавало место, где происходила непримиримая схватка.

Благодаря волшебному свету, казак видел гораздо дальше и отчетливее, нежели дано человеку, поэтому, вскоре заметил и самих бойцов.

Огромный степной беркут вцепился когтями в морду исполинского зверя и, уже вырвав ему глаза, раз за разом пытался проломить череп заклятого врага своим мощным клювом. Обычный волк давно б издох от полученных ран, но волкодлак — а теперь в этом не оставалось ни малейшего сомнения — и не думал сдаваться. С трудом удерживая равновесие, он продолжал наносить птице своими острыми, как бритва, когтями, не менее смертоносные удары. И при каждом взмахе передних лап оборотня в воздух летели окровавленные перья и пух. Оба крыла беркута, изломанные этими ударами, бессильно свисали вниз, и было видно, что орел продолжает сражаться, удерживаемый одной только ненавистью. Но, вот-вот разожмет когти и упадет замертво.

Поблагодарив милостивые нынче небеса, за то что поспел своевременно, Куница бестрепетно приступил ближе и что было сил, ткнул волкодлака острием сабли под левую лопатку. Здраво рассуждая, что сердце у, превратившейся из человека, твари должно быть где-то там же. И угадал… Не издав ни единого звука, исполинское исчадие ада, взвилось вверх в таком огромном прыжке, что при желании могло б и на курган запрыгнуть, приземлилось на все четыре лапы, мотнуло головой, пытаясь прогнать с глаз застилающую взор смертную пелену, вздрогнуло и бездыханное свалилось наземь.

Одновременно с этим, изрядно потрепанный беркут отцепился от его морды и бесформенной кучкой окровавленных перьев, неподвижно замер рядом с поверженным врагом. А в следующую минуту, все уцелевшие до сей поры волки, скуля и повизгивая ринулись наутек. Прыснув во все стороны, словно лягушки от брошенного в пруд камня.

Куница широко перекрестился, быстро пробормотал "Верую", потом двумя руками выдернул из спины волкодлака саблю, и орудуя ею не как благородным оружием, а навроде топора — в три удара отделил чудовищную волчью голову от туловища оборотня. И почти не удивился, когда расчлененный труп медленно приобрел знакомый облик седовласого ротмистра Браницкого, из охраны купца-инквизитора.

Зато, когда израненный, но все еще живой орел обернулся не менее знакомым вахмистром Болеславом, из того же таинственного отряда, Тарас задумчиво почесал взопревший затылок и недоуменно засопел. Вопросов не стало меньше… Но, тяжело израненному союзнику требовалась немедленная помощь — поэтому все умные мысли и догадки были оставлены на потом.

Глава девятая

— Мне вот что любопытно, Степан, — глядя куда-то в розовеющую даль, и теребя мочку уха, задумчиво произнес Куница. — Как думаешь: обычные люди в этом мире еще остались? Если вообще когда-то были…

— Ну, ты и спросил, — с ленцой ответил побратим, неспешно переворачиваясь со спины на бок. — Это напоминает мне байку о щенке, который случайно забрел на птичий двор и решил: что весь мир заселен одними курами…

Над степью всходило солнце, ощупывая лучами сваленные в кучи волчьи туши.

Призрак — то ли усердно изображал лошадь, то ли и в самом деле пасся, смачно хрустя перезрелой травой.

Крепко израненный волкодлаком, вахмистр Болеслав дремал, а оба смертельно усталые побратимы возлежали подле небольшого костра, и сил у них оставалось как раз на такие заумные и неспешные разговоры.

— Ничего не могу сказать о щенке, — не дал сбить себя с толку Тарас. — А я, так точно не на свою территорию забрел.

— Да, ну? — поддел его белобрысый. — А говорил, что здешний уроженец. Из Михайловки, кажись?

— Брось ерничать… Мне не до шуток. Ну, посуди сам. Двадцать лет все вокруг было ясно и понятно, как божий день. И вдруг, жизнь, словно с цепи сорвалась. Да все кувырком… Куда не глянь — сплошная нежить, да нечисть: домовые, лешие, оборотни, чародеи…

— Я пока еще только ученик… — не преминул уточнить, с легким вздохом сожаления, побратим. — Для того, чтобы войти в настоящую силу, не менее ста лет прожить надо.

— Не важно, — отмахнулся Тарас. — Опять же — призраки, архангелы…

— Архангел только твоему отцу являлся, — скрупулезно заметил Степан. — Да и то: если сон не врет…

— Да какая разница?! — возмутился Куница. — Не цепляйся к словам! Будто ты не понимаешь, к чему я веду?

— Отлично понимаю, — проворчал Степан, и, поскуливая от удовольствия, принялся чесать заживающий бок. У оборотней раны затягиваются во много раз быстрее, чем у обычных людей, но и зудят при этом совершенно нестерпимо. — Поэтому и не соглашаюсь с тем, что раньше все было нормально, а теперь — шиворот навыворот. Скорее, наоборот — о, непутевый внук ведуньи… Это ты был слеп и глух, а теперь, благодаря какому-то событию, или случайности — неожиданно для самого себя начал прозревать.

— Хотел бы я знать, что это за событие, — огрызнулся Тарас. — Чтоб отблагодарить, как следует!

— Могу объяснить, — голос у вахмистра был под стать клекоту беркута, гортанный и хриплый.

— Сперва, друг мой, — первым отозвался Степан, — объясни нам, кто ты сам таков будешь и откуда взялся? За помощь, конечно, огромное тебе спасибо, но хотелось бы подробностей.

— Извини моего товарища за излишнюю горячность… — вмешался в разговор Тарас. — Он не остыл еще после боя. Как твои раны?

— Спасибо, — вахмистр осторожно приподнялся и уселся поудобнее. — Уже терпимо. Но, если б ты не подоспел вовремя, все могло бы окончиться не так хорошо. Все-таки ротмистр Браницкий, был достойным соперником. Умом не блистал, впрочем, как и другие волкодлаки, но силен… и живуч. Так что это еще неизвестно: кто кому больше помог. Давайте знакомиться, что ли?

— Встречались уже, вообще-то… — отозвался Куница. — Пан Болеслав, вахмистр Каменец-Подольского полка драгун. Если не ошибаюсь?

— Та встреча не считается, — улыбнулся тот. — А по-настоящему меня Василием зовут. Василием Орловым…

— Московит? — удивился Куница. — Что ж тебя к латинянам на службу занесло?

— Служба, брат Тарас и занесла…

— Лазутчик, значит… — ровно произнес Степан.

— Могу превращаться в беркута, — продолжил Орлов, словно и не расслышал.

— Ученик чародея… — в тон Василию подхватил белобрысый. — Могу оборачиваться кем угодно, но не до конца. Тело получается звериное, а мысли и навыки остаются человеческими. Думаете, почему я именно медведем обернулся, а не драконом огнедышащим? Да потому, что лапами махать умею, а огнем плеваться, увы, не обучен. Просто бегать или прыгать это мне не мешает, но в серьезной схватке, как нынче, даже инстинкты медведя оказались бы больше к месту, чем мои недолугие попытки драться лапами, как кулаками. А что до имени — зови Степаном. Отец с матерью от меня отреклись, а собственным прозвищем я еще не обзавелся.

— А ты почаще надевай медвежью шкуру. Обвыкнешь чуток, тогда и нужные навыки появятся, — заметил Василий.

— Спасибо за совет. Учту…

— Ну, а я — самый обычный человек… — начал Тарас.

— С глубоко запрятанной в душе огромной магической силой… — продолжил за него Орлов. — Судя по энергетическим контурам — скорее целитель или ведун. Второе — более вероятно. Но и боевых навыков изрядно подмешано. Странный набор умений. Впервые такой встречаю…

— Чего? Какой еще набор? Что вы мне оба голову морочите? — возмутился Куница. — Моя бабушка, Аглая Лукинична, царствие ей небесное, та действительно была ведуньей. Но я с детства не мог две травинки различить…

— Кто ж спорит, Тарас… — ласково прорычал, вновь оборотившийся в медведя, Степан. — Умения твои пробудились все разом. В один миг. И ты сейчас похож на человека идущего рядом с возом полным всякой-всячины, даже не подозревающего, что все это добро принадлежит ему. И уж тем более — не ведая где и что именно там лежит.

— Совершенно верно, — поддержал белобрысого медведя бывший вахмистр. — И тебе лучше, как можно скорее, привыкнуть к изменившимся условиям. Если хочешь не только выжить, но и людям помощь оказать…

— Господи, ну что за наказание такое… — взмолился Куница. — Я совершенно ничегошеньки не понимаю. Что вам всем от меня надо?

— Чрезвычайной мощи магический амулет, или священную реликвию.

— Погодь, погодь, — подозрительно прорычал Степан, вздыбив шерсть на загривке. — Ну, мы, положим, из сна о ней узнали. Да и то — только вчера. А тебе сие откуда ведомо?

— Ну, вы даете, хлопцы, да разве ж можно утаить от тех, кто зреть умеет, проявление в Яви такой мощи? Вон — у Тараса сабелька, какая знатная. Одним ударом оборотня сгубила. А вся ее сила, в сравнении с той — словно маковое зернышко супротив тыквы. Она, как пудовый камень в стоялый пруд бухнула. Во все стороны волны прокатились. Поверьте старому служаке. Весь мир лишился покоя. И латиняне, и басурмане… И наши — православные иерархи. Не говоря уж о всевозможной нечисти. Кто посчитал себя слишком слабым — спрятаться поспешил, а кто посмелее — искать стали. Вы разве не заметили, что вот уже год, как басурмане за ясырем на окраины не потыкаются. Сидят тихонечко в своих степях, пасут овец и выжидают. Латиняне с трех сотен до пяти тысяч реестр увеличили, только б в приграничных районах перемирие удержать. А переселенцы — со всех мест на юг ринулись. Словно позвал кто… Вот только никто не знает: что именно искать следует. Как он, она или оно выглядит, — и куда исчезло, едва объявившись?

— У тебя самого-то, откуда такие сведения, служивый? — проворчал Степан. — Что-то больно много, как на степную птицу, тебе известно.

— Расскажу. Теперь мне резона таится нет. Бросившись в погоню за Браницким, чтоб спасти Тараса, я и так перед инквизицией раскрылся. А если еще и на отряд их нападем…

— Погоди, Василий, не вали все в одну кучу, — попросил казак. — И без того голова кругом идет. Давай лучше вот как сделаем: я спрашивать стану, а ты — отвечать. Для начала, можно не слишком подробно. Надо будет — переспрошу.

— Верно, — одобрил Степан. — Ты, Тарас, спрашивай, а я послушаю. Захочет соврать — вмиг учую.

— Если дадите чего напиться, — добродушно усмехнулся Орлов, демонстрируя всем видом, что совершенно не обижается на подобную недоверчивость, — то как на духу выложу… Совсем в горле пересохло.

Отхлебнув из подаренной лешим, баклаги березового соку, Василий заметно оживился, хотя на голосе его это никак не отразилось. Так и чудилось, что вместо усталого мужчины возле костра возлежит огромная птица.

— Вроде готов, спрашивай.

— Почему именно мной заинтересовалась инквизиция?

— Этого не знаю. Но Святой инквизиции стало доподлинно известно, что нечто, наделенное огромной мощью, было передано в руки реестровому казаку Тимофею Кунице. Но рекомый казак, неожиданно и бесследно исчез. А вместе с ним пропала врученная ему, пусть будет — святыня.

— Отец в бою погиб! — вскинулся Куница.

— Я совсем не хочу ущемить память о твоем достопочтимом отце, — отрицательно покачал головой Орлов. — Но, дело в том, что нет никаких свидетельств о мало-мальски серьезной стычке, в которой могли бы убить Тимофея. А расследование, Тарас, поверь, велось самое тщательное. Кроме того, все, кто мог ощущать присутствие в нашем мире святыни, в одночасье потеряли ее след. Что уж никак не может быть связано с предполагаемой смертью Тимофея. Причина сокрыта в чем-то другом. Но в чем? Этого никто не знает. Вот инквизиция и бросилась на поиски родных и близких казака Куницы. В надежде, что какой-нибудь кончик от клубочка все же сыщется. Так что тебе, сын Тимофеев, не стоит удивляться столь пристальному вниманию к собственной персоне.

— Сам-то ты, Василий, чьи интересы защищаешь? — как бы между прочим поинтересовался Степан.

— Веры православной, — неспешно, с расстановкой перекрестился тот. — Клянусь спасением души.

— А точнее?

— Ладно… — чуть помешкав, промолвил Орлов. — Хоть и не имею права, а скажу. Похоже, что судьба теперь нас теснее кровного родства повязала. Должны же вы знать, кому в бою спину доверите. Тайная служба царя Иоанна. Государя Московского и… всех северных земель, принявших православие.

— Опричник, значит? — понимающе уточнил ученик чародея. — Как там в вашем ордене говорится: "Любого врага загрызу и поганой метлой вымету?".

— Навроде того… — кивнул Василий. — Но, окромя дьяка Феофана, о том никто не ведает. Для всех — я мелкопоместный шляхтич, взятый на службу в драгунский полк города Каменец-Подольского, и дослужившийся до вахмистра при тамошнем ротмистре Браницким. Ну, а уж о том, где действительно служит сам ротмистр, знают, наверно, только в Риме. В тайном кабинете Игнациуса Лойолы.

— Лихо закручено, — одобрительно проворчал Степан. — Тайная служба московитов на тайной службе латинян… И много там таких — разных собачек, кошечек да птенчиков?

— По-разному. Зависит от степени опасности для государства. Но в Белокаменной о том ведают только те, кому царь Иоанн больше чем самому себе доверяет. Ибо от этого знания не одна людская жизнь зависит.

— А в басурманской разведке так же обстоит дело? — полюбопытствовал Куница.

— Иначе с чего б дьяки такую таинственность разводили? Мы их замыслы стараемся выведать, они — наши. Так и живем… Кто изворотливее, да скрытее, тому и миром править… Не маленький, сам понимать должен. Фу, — перевел дух Василий. — Можно еще соку хлебнуть? А то язык заболел. Никогда, на трезвую голову, так много не говорил и — столько тайн сразу не выбалтывал.

— Пей, — протянул Тарас заработанную у лешего флягу. — Не жалко. Она всегда полная…

— Серьезно? — причмокнул опричник. — Хорошо живете. Неиссякаемая баклага. Конь-призрак, сабля заговоренная… А скатерти-самобранки у вас случайно нет? А то ведь и о животе не грех подумать.

— Увы, чего нет, того нет, — развел лапами медведь и демонстративно громко заурчал.

— А кто надоумил Ицхака в мой дом с петухом прийти? — неожиданно для самого себя брякнул Тарас.

— Я… — кивнул Василий. — Знал, что брат Сигизмунд к вам Браницкого собирается послать, вот и попытался предупредить… девушкой. Но ты — не послушался. Пришлось изобретать, что попроще…

Отсмеявшись, Куница стал спрашивать дальше.

— А о каком отряде ты упомянул? На который нам вроде, как напасть придется?

— Тот самый, что в Михайловке орудовал. Брата Сигизмунда. Ты, как пропал, он всю деревню вверх дном перевернул. Если б не местный священник, то и перед пытками не остановился бы. Но отец Василий сумел защитить свою паству. Князем пригрозил. Напомнил, что здешняя церковь хоть и подотчетна Риму, а все ж, согласно Унии, имеет своих иерархов и инквизиции не подсудна.

— Вот скотина! — выругался Куница. — Он мне сразу не понравился… С первого взгляда. Покойница бабушка часто приговаривала: "Кто мягко стелет, никогда всласть выспаться не даст…". Хорошо, что у меня в деревне никого из родни не осталось…

— Ну, ты и ляпнул! — возмутился Степан. — Что ж в этом хорошего?

— Я понимаю, о чем Тарас подумал, — вступился за Куницу Василий. — Но, вынужден огорчить: нашлись, хоть и не родные, зато близкие и дорогие твоему сердцу люди…

— Ребекка! — воскликнул обеспокоено Куница. — Что с ней?! Говори же!

— Брат Сигизмунд, вчера днем арестовал твою невесту именем святой инквизиции, по обвинению в колдовстве и сношениях с нечистой силой.

— Но это же неправда! — возмутился Тарас.

— Как поглядеть, — развел руками Василий. — Будь все столь очевидно, отец Василий смог бы ее защитить. Но, люди, даже самые добрые, далеко не всегда умны и слишком любят посудачить о других. А вокруг вас обоих столько разных слухов ходит. Если честно, то по римскому праву, уже того, что христианин хочет жениться на иудейке, вполне достаточно, чтоб объявить его привороженным, а ее — ведьмой.

— И что теперь с ней будет?

— А это вторая причина, которая заставила меня броситься сюда… Если брат Сигизмунд успеет довезти девушку до Каменец-Подольского, то там ее подвергнут допросу с пристрастием и, скорее всего, сожгут.

— Невиновную?!

— Увы, брат, но в инквизиторских застенках, даже святые признаются, что служат дьяволу.

— Так чего мы ждем?! — подхватился на ноги Куница. — Надо немедленно спасать девушку! Она же ни в чем не виновата…

— Успокойся, Тарас. Возьми себя в руки. Думаю, именно на этом и строил расчеты брат Сигизмунд. Поговорив с людьми, он узнал о чувствах, которые вы испытываете, друг к другу. О приближающейся свадьбе… Вот и сообразил, что на девушку поймает тебя так же просто, как рыбку на червя. Вот только не рассчитал, что я смогу предупредить. Как и того, что мы сможем перехватить его отряд раньше, чем они успеют достичь Каменец-Подольского, чтобы спрятать пленницу за надежными стенами.

— А почему Ребекку везут именно туда? Других городов поблизости что ли нет? Почему не в Брацлавск, или, к примеру, в Ужаль?

— В Каменец-Подольском расположена восточная кафедра Ордена иезуитов. Там и охрана надежнее и отцы дознаватели опытнее? Получается — там и девушку пытать сподручнее, и тебя изловить ловчее будет.

— Не сердись, Василий, — опять вмешался Степан. — Может я уродился таким подозрительным, а может — жизнь приучила… Но ты сам упомянул о том, что инквизиторы потеряли след Тараса. Поэтому и девушку для приманки схватили. И в то же время — сразу двое из вашего отряда, ротмистр и ты, почему-то бросились именно сюда? Как такое совпадение объяснить?

— Ничего сверхъестественного или странного. После ареста, отец Ребекки попытался выкупить свою дочь у брата Сигизмунда, намекая монаху, что ее жених, вскоре должен воротиться с большими деньгами. Ну, а там — слово за слово и перепуганный шинкарь выложил инквизитору всю историю о цветке папоротника и разбойничьем кладе, чем только уверил латинянина, что он на верном пути. Кстати, ротмистр Браницкий попытался уничтожить тебя, вопреки приказу брата Сигизмунда. Тот хочет заполучить тебя в свои руки целым и невредимым, чтоб иметь возможность допросить. Поэтому и везет девицу в город.

— Час от часу не легче, — хмыкнул недоверчивый богатырь. — И ты, Василий, тут же поспешил спасти Тараса от волчьих клыков, чтобы позвать его именно туда, где инквизиция расставила свои ловушки? С чего такая прыть и суета? Самому странным не кажется? Ведь без тебя Тарас еще долго ничего не знал о насаженной на крючок приманке. Может, и вообще никогда б не узнал. Вряд ли брат Сигизмунд оповестил все село о своих намерениях и расставил вехи на пути. Что скажешь?

— В этой истории многое странно, — пожал плечами опричник. — И я не в обиде — доверие не словами, а поступками заслужить надо. Согласен, один бой с волкодлаком не считается. Мало ли — инквизиция коварна, могла одним оборотнем и пожертвовать, чтоб я к вам в компанию вошел. Поэтому — давайте пока остановимся на том, что я здесь по той простой причине, что только Тарас может найти и вернуть церкви утерянную реликвию. Или — по меньшей мере, не допустить, чтоб она досталась неприятелю. И я всячески — постараюсь ему в этом помочь, даже ценой жизни…

— Собственной — или его?

— Без разницы… — твердо ответил Орлов, глядя прямо в глаза Кунице. — Поймите, други: возможно я ошибаюсь, но все сходится к тому, что бесценное сокровище, спрятанное отцом — только сыну в руки дастся. И в этом я уверен, как в восходе солнца. Поэтому буду беречь Тараса, тщательней зеницы ока.

— Меня-то что беречь, — озабоченно хмурясь, произнес ведун. — Ребекку из лап инквизиторов спасать надо. Нас четверо, все при оружии и не впервой в Диком Поле. Отобьемся, если что. А она — одна, совершенно беззащитная, в руках бесноватого монаха и дюжины драгун. Кто знает, что им взбредет в голову?

— Да не кручинься ты так, парень, — попытался успокоить его Орлов. — Вообще-то, оно конечно… С арестованными ведьмочками, особенно такими хорошенькими, драгуны бывают довольно бесцеремонны. У несчастных обычно одна дорога: пытки и аутодафе, — но, я уверен: не в этот раз. Все же брат Сигизмунд знает, что девушка невиновна. А зачем ему брать лишний грех на душу? Одно дело, когда это обусловлено "вящей славой Господней", и совсем иное — потакать солдатским шалостям. Так что успеем… Им на веслах, да против течения до Каменец-Подольского дней семь добираться, а мы — в сутки уложимся.

— Это как? — не понял Куница.

— Отдохнем немного, наберемся сил и нагоним.

— Василий, а ты случайно не забыл, что тут не все, как ты, летать умеют? — напомнил Куница.

— Вот те раз, — удивился тот. — Да с такой лошадкой, как у тебя, и крылья не нужны. Вмиг доставят куда захочешь. Верно, Степан?

— Ну, положим, я тоже смогу крылья отрастить, — ответил тот. — Но вот Призрак у нас капризен больно. Под седлом ходить не хочет, а охлопом долго ли проскачешь?

— Тогда мы с тобой вдвоем слетаем, поглядим, что да как. Заодно, если случай подвернется, попытаемся девушку освободить. Брат Сигизмунд хоть и не обычный фанатик, но в чародействе ничего особенного собой не представляет, о драгунах и говорить нечего. Главное, чтобы скопом не навалились… Среди всего отряда только волкодлак ротмистр был по-настоящему опасен. Ну, да это уже в прошлом. Сумеем врасплох застать, считай: победили. А еще лучше, если сможем умыкнуть девицу потихоньку…

— Говорят, труп оборотня сжечь надо, или кол осиновый в сердце вбить? Чтоб наверняка… — вспомнил Куница.

— Вот еще, время на него терять, — пренебрежительно отмахнулся Василий. — Улетать будем, прихвачу с собой голову Браницкого и брошу где-нибудь в трясине. Пускай оживает себе, если сможет. Безголовый, не опаснее пугала огородного будет. А вообще-то, братцы, пора бы и вам хоть что-то о себе рассказать. Я ведь Тарасу доверился только потому, что он сын Трофима Куницы и нужен мне, а о тебе — ученик чародея, вообще ничего не ведаю.

— А вот соберем сейчас побратима в дорогу, чтобы зря не тревожился, да время не терял, а там и побеседуем себе — задушевно, — ухмыльнулся Степан. — О жизни прошлой, нынешней и будущего веку…

— Аминь!

Глава десятая

Набивной струг непринужденно скользил водной гладью, без труда преодолевая вялое течение Волчанки. Двое опытных рулевых, один на носу, второй — на корме, старательно удерживали малое судно ближе к берегу, где река была совсем сонная и задумчивая. Поэтому пяти парам дюжих гребцов, даже не выкладываясь, удавалось придавать стругу приличную скорость.

Сквозь пронизанную теплыми солнечными лучами, прозрачную толщу было заметно, как на глубине резвились огромные рыбины, иногда взмывающие к поверхности, пытаясь поймать зазевавшуюся муху или стрекозу. Но, крепко связанная, с плотно заткнутым ртом, лежавшая на дне челна между четвертой и третьей скамьей, девушка не могла всего этого видеть.

— Брат Сигизмунд, простите, что отрываю вас от важных раздумий, но не пора ли присмотреть место для ночлега? — поинтересовался у дремлющего на корме, тощего монаха, правящий передним кормилом, оголенный по пояс дюжий воин.

— Да, наверное, ты прав, десятник… — не открывая глаз, разморено, с сонной ленцой ответил тот. — Благодаря Господу, сегодня мы проделали хороший шмат пути, пора помолиться и отдохнуть. Что-то я совсем умаялся…

Вечернее солнце уже припекало не так жестоко, как днем и в предчувствии скорого отдыха, мужчины налегли на весла.

— Слышишь, Клёст, — шепнул на ухо своему сухопарому соседу толстомордый гребец со среднего ряда. Его выпученные глаза, потное и красное от натуги лицо могло бы вызвать сочувствие у самого жестокосердного палача. — Устал он. А что тогда мне говорить по этому поводу?

— Реже надо было чужих баб исповедовать, Колобок, вот и ходил бы себе дальше по холодку в сутане священника, а не потел в драгунской форм.

— Да, ты прав, брат. За грехи надо отвечать. И чем больше нагрешил — тем тяжелее искупление.

— Вот, вот… — засмеялся Клест. — Наверно, брат Сигизмунд поэтому и положил ведьмочку прямо возле твоих ног, чтоб ты глядел на нее и каялся, каялся…

— Тьфу, бесовское искушение… — Колобок и рад бы не глядеть на распростертую перед ним девушку, да куда денешься, если каждое движение весла надо начинать с наклона туловища вперед. И тогда глаза заядлого греховодника, самостоятельно обшаривали всю ее ладно скроенную фигурку. Изучив таким образом, за день, наизусть каждый изгиб молодого тела, услужливо обрисованного мягкой тканью. Особенно уделяя внимание сильно выпяченной вперед, из-за заломленных за спину рук, высокой груди девушки. Два соблазнительных, пухлых холмика больше чем наполовину выпирающих из небрежно расхристанного выреза рубашки. От этого зрелища не помогали даже плотно закрытые веки, потому что тогда воспаленное воображение рисовало перед сластолюбцем расстригой уж совершенно немыслимые картины.

— Брат Сигизмунд, — зная непреодолимую слабость товарища к женщинам, продолжал издеваться сухопарый Клест. — А правду говорят, что вся колдовская сила у женщин между ногами спрятана?

Дружный хохот дюжины мужчин и неожиданность вопроса вмиг согнали с монаха-иезуита сонную одурь. Он даже рассердился сперва. Но, понимая, что драгуны просто забавляются от усталости и скуки, изобразил на лице задумчивость, а потом степенно ответил:

— Я бы сказал иначе, сын мой. Церковь учит нас, что женщина есть сосуд греха. А поелику колдовство один из самых страшных смертных грехов, то, безусловно, оно находиться внутри ее тела.

— А я еще слыхивал, — присоединился к шутейному разговору десятник. — Будто чародейками могут быть только девицы. И если невинность колдуньи порушить, то все ее умение враз пропадает.

— Это зависит от того, сын мой, с чем придется столкнуться. Если непорочная девица заполучила ведьмовское умение от нежити, то — скорее всего, именно так и произойдет, как ты заметил. Но — ежели ее сила от дьявола, то лишение колдуньи девственности ничего не даст. Возможно, даже наоборот — еще больше усилит ее способности.

— С чего такая разница, брат Сигизмунд? — неподдельно удивился десятник. Сам не ожидая, что зацепил столь заковыристую тему.

Видя, что разговор взаправду заинтересовал весь отряд, инквизитор охотно начал просвещать темных вояк.

— Разница, сын мой, проистекает из способа посвящения будущей чародейки. Нежить, которая видит в людях всего лишь источник своей жизни, за обучение хочет получить от девицы в свое безраздельное повиновение только ее тело. Требует прибывать по первому зову, не иметь никаких иных забот или увлечений, кроме как служения своему учителю. Вот почему такие девы чаще всего уходят в пущу и живут вдали от людей. Совсем иначе происходит сговор чародейки с нечистью. Для слуг дьявола важнее всего в человеке душа, — вот они и стараются, поелику возможно, замарать ее так, чтоб уж потом не отыскать пути обратно. Поэтому, девушка, заключая сделку с бесом, в знак подчинения должна ему отдаться, сохраняя при этом свое девичество.

— Это как? — удивился самый младший из драгун, веснушчатый парень, лет двадцати. — Разве ж можно: и рыбку поймать, и это… рук не замочить?

— Можно. Для этого девица совершает с нечистым содомский грех.

Сосед парня, мужик постарше, видя, что тот все равно ничего не понял из объяснений монаха, негромко промолвил с похабной ухмылкой:

— Задницу бесу подставляет…

Такое простое объяснение молодой драгун понял, но по взгляду, которым наградил Ребекку, было видно, что с этой минуты репутация арестованной, да и всех остальных женщин, в его глазах, упала на самое дно.

— Так это… брат Сигизмунд, — облизывая губы, продолжил мысль иезуита неугомонный Колобок. — Может, имеет смысл прохудить сосуд? Если вся колдовская сила из него вытечет — значит чародейка из подозреваемой так себе — навроде знахарки? А коли нет — тогда доподлинно узнаем, что подозреваемая девка с нечистым знакомство водила. И нам — развлечение, и следствию помощь.

Кто ведает, что ответил бы хитрецу расстриге брат Сигизмунд, но именно в этот момент с носа челна громко крикнул впередсмотрящий:

— Вижу отличное место для ночлега!

— Принимать к берегу? — спросил десятник.

— Да, сын мой… — одобрил инквизитор. — Солнце уже совсем низко скатилось. Приставайте и позаботьтесь обо всем, а я помолюсь за нас перед ужином.

— Слышал? — толкнул в бок своего соседа Колобок.

— Что именно? — переспросил поджарый Клест.

— Ответ на мой вопрос.

— А это, разве, он тебе ответил? — изумился тот. — Мне показалось — десятнику.

— Ну, ты меня удивляешь, воин. Уши чаще мыть надо. Брат Сигизмунд произнес не одну, а две фразы. Словами: "Да, сын мой…" — инквизитор отвечал мне, как задавшему вопрос первым. И только вторая реплика: "Приставайте…" — была произнесена им, в ответ на вопрос десятника. А потом святой брат благословил на деяние нас обоих.

— Да, как-то так он говорил, — все еще продолжал сомневаться товарищ. — Но, почему просто не приказал?

— Я вижу, ты совсем отупел от жары и воздержания, — осуждающе покивал краснорожий, упитанный хитрюга. — Кто ж такие приказы вслух отдает. Он же специально перед этим объяснил, что не знает, от какой силы арестованная ведьма обрела свое умение. Поэтому, может получиться, а может — и наоборот. Смекаешь? С нас кто спросит? Ну, побаловались парни чуток с девкой, от скуки — вот и весь сказ. Дело житейское. А монаху, если что пойдет наперекосяк — потом перед святой инквизицией ответ держать.

— Хитро, — одобрил Клест. — Значит, если отнимем мы у чародейки ее колдовскую силу, брату Сигизмунду слава и почет, а раззадорим ведьму — он, ни слухом, ни духом.

— А ты как думал, — усмехнулся наивности товарища сластолюбивый расстрига. — В Святой инквизиции дураков не держат. Но это и справедливо. Ведь мы с тобой свое вознаграждение сами возьмем. И без спросу… — Колобок хихикнул. — Так что, при жеребьевке, просись дежурить вместе со мной, во вторую стражу. С полуночи до рассвета. Все остальные к тому времени крепко уснут и не будут нас торопить. Потешимся вволю. Плыть-то нам еще долго, — вскоре и остальные парни смекнут, что девице все равно не жить, так отчего б не поразвлечься немного? А через трое суток, без еды и воды, она сама на все соглашаться будет. Зато сегодня — свежая, полная сил и злости. Брыкаться станет, как бешенная. То-то сладость…

— Ты, Колобок, я вижу в этих делах не промах, — восхитился умом, так быстро все сообразившего и спланировавшего товарища, сухопарый Клест.

— А то… — довольно ухмыльнулся толсторожий расстрига и при очередном гребке подался максимально вперед, как можно ближе наклоняясь над связанной девушкой. — Тебе понравиться, крошка, вот увидишь.

От его слащавого голоса Ребекка вздрогнула, словно от удара кнутом и судорожно всхлипнула. Связанная по рукам и ногам, с заткнутым ртом, она была, совершенно беспомощна и целиком отдана на милость своих конвоиров. А, судя по подслушанному разговору, те собирались воспользоваться своей властью и безнаказанностью сполна. Причем, уже сегодняшней ночью. Несчастной еврейской девушке оставалось только молиться о чуде, поскольку иной надежды на спасение у нее не было.

* * *

Ребекка извивалась словно змея…

Как не пытался тучный Колобок прижать ее к земле всем своим пятипудовым телом, если б ведьму не связали, похотливый расстрига не удержался б на ней сверху и одного мгновения. Ни одна норовистая кобылка не пыталась с такой яростью сбросить первого наездника. Даже в ночной тьме было видно, какой испепеляющей ненавистью горят ее глаза. И мычала девица при этом столь громко, что в любой момент могла разбудить остальных драгун.

— Да успокойся ты, дуреха. Я не причиню тебе вреда, — успокоительно проворковал расстрига. — Я не какой-то хам неумытый. Томашевскую семинарию окончил. А школяры, в греческой любви толк знают. Останется твое целомудрие с тобой.

Но то ли ведьмочка не расслышала его слов, то ли по какой иной причине, но в ответ она завертелась еще неистовее, да замычала громче.

Помянув нечистого, Колобок слез с непокорной ведьмы, подтянул штаны, ухватил ее за ноги и… опять проснулся.

За эти пару часов, дожидаясь своей смены, от неутоленного вожделения Колобок измучился больше, чем за весь предыдущий день на веслах. Не удивительно, что и сон его был под стать сладострастным мыслям. В конце концов, замаявшись вертеться, расстрига подсел к караулившей смене.

— Что-то не спиться… — объяснил, жалостно кривя губы. — Живот урчит и урчит. Давайте, посижу вместо вас. Чего всем мучиться?..

Уже готовые сорваться с губ слова о том, что надо меньше жрать, оба драгуна проглотили молниеносно. Для того чтоб увильнуть от обязанностей все способы хороши. Даже неприятности товарища.

Выслушав их фальшивые сочувствия по поводу своего мнимого недуга, Колобок с облегчением вздохнул. Теперь осталось решить вопрос с напарником. Можно было разбудить и честно разделить на двоих время, отведенное на развлечение, а можно — оставить его спать до того момента, пока забава не надоест. Осторожный разум одобрял первое решение, зато расшалившееся воображение — настойчиво требовало самому наиграться всласть, пока никто не мешает. Порешив на этом, Колобок поднялся на ноги и подошел к лежавшей немного поодаль девушке.

Постоял над ней, упиваясь своей безграничной властью, потом — припомнив недавний сон, ухмыльнулся, ухватил ведьмочку за лодыжки и потащил подальше от кострища. Шагов через двадцать остановился, рывком перевернул девушку кверху попкой, а сам уселся ей на колени.

Ведьмочка что-то просительно замычала, но Колобок даже не подумал обращать на нее внимания, а стал жадно ощупывать выпуклые ягодицы, услужливо обнаженные, вздернувшимся выше поясницы, подолом. Почувствовав на себе чужие руки, Ребекка тут же попыталась извернуться.

Сон повторялся точь-в-точь.

Сластолюбец негромко рассмеялся, деловито схватил девушку за волосы на затылке и вжал ее лицом в траву, заглушая все звуки. Потом распустил шнуровку штанов, взгромоздился на нее сверху, мечтательно закрыл глаза и… умер.

Колобок услышал, как в его затылке что-то громко хрустнуло. От невыносимой боли, пронзившей мозг, расстрига громко вскрикнул и, уже находясь по другую сторону жизни, увидел приближающегося к нему огненного демона. Столь жуткого вида, что заядлый греховодник завопил во второй раз — от невыносимого дикого ужаса, превращаясь в мертвый, бездушный кусок плоти…

Именно этот — второй, жуткий своей безысходностью и наполненный страхом, вопль, разорвав ночную тишину, поднял на ноги весь отряд.

Первым делом драгуны схватились за оружие и, заняв круговую оборону, приготовились защищаться от неведомого врага. Пристально вглядываясь в ночную тьму и негромко переговариваясь, они ждали нападения, но время шло, а никто не появлялся. Тогда десятник подбросил на угли, молясь в душе, чтоб тишина не оказалась хитрой уловкой, и на огонь не слетелись вражеские стрелы. Но опять ничего не случилось, а при свете разгорающегося костра, воины заметили, что исчезли ведьма и монах-расстрига.

Брат Сигизмунд тут же забубнил защищающие от нечистой силы молитвы, а драгуны стали осматривать местность, шаг за шагом осторожно расширяя круг, в центре которого горел огонь.

Сначала они услышали невнятное мычание, чуть поодаль, а потом увидели и барахтающуюся на земле парочку. Первый, заметивший их, драгун громко засмеялся и стал подзывать к себе остальных товарищей, указывая на потешную находку. А поскольку в темноте все казалось тем, чем могло быть на самом деле, воины остановились и стали поддерживать своего ушлого товарища хохотом, свистом и всевозможными сальными советами. Чем привлекли внимание брата Сигизмунда.

Подойдя к ржущей толпе и с досадой поняв, из-за чего был вынужден прервать свой сон, инквизитор так взъярился, что не удержался и отвесил нетерпеливому сластолюбцу по оголенному заду отменного пинка, от которого тот… свалился наземь и больше не шевельнулся.

Изумленный таким поведением шумного и крикливого расстриги, брат Сигизмунд наклонился над ним и в ужасе отпрянул назад. Даже во тьме было понятно, что толстяк мертв, поскольку у бедолаги была начисто снесена добрая половина черепа. А шевелилась за обоих, придавленная к земле тяжестью трупа, ведьма. Девушка вся изгваздалась в крови и едва дышала от пережитого ужаса.

— Что ж, — устало вздохнул иезуит, после того как скороговоркой произнес над телом убитого воина надлежащую молитву. — Теперь вы все и сами убедились, как неохотно дьявол отпускает добычу, и как та, даже связанная по рукам и ногам, умеет защищаться.

Монах, не погнушавшись и не боясь вымазаться, ухватил Ребекку за шиворот и рывком, так что затрещали швы платья, поднял полуживую девушку на ноги.

— А каким ягненком прикидывалась! Честная, непорочная! Но, нет — не обманешь! Я вас всех насквозь вижу! Жаль Папа подписал указ, выводящий восточные земли из-под контроля латинской церкви. Распустили свою паству попы-схизматики! Да, я только в твоей вшивой деревне не меньше дюжины ведьм видел! Ну, ничего! Скоро и до вас доберемся! Ты у меня во всех грехах покаешься. А как отец дознаватель с тобой поговорит: расскажешь не только то, что знаешь, но и чем пока не ведаешь — тоже вспомнишь! А с остальными — зимой поквитаемся! Ох, и жарко станет зимой здесь от очистительных аутодафе!

Потом, поняв, что в запале сказал много лишнего, инквизитор гаркнул на раскрывших рты драгун:

— Ведьму отмыть и, без моего разрешения, не трогать! Не хватало мне, до рассвета заиметь еще парочку покойников… Тело погибшего заберем с собой, завтра похороним в другом месте. Не стоит оставлять его в оскверненной земле. Как только рассветет — двигаемся дальше. А чтоб зря время не терять — готовьте завтрак. Да, еще парочку-другую костров разожгите. Не ровен час, вызванная ведьмой, нечисть опять в гости пожалует. А пламени она все ж побаивается.

— Воля ваша, брат Сигизмунд, — поклонился десятник монаху и тут же заорал на подчиненных. — Ну, чего глаза вылупили?! Смолярек! Вишня! Дротяр! Тащите девку в реку! Хорошенько вымойте, да глядите — без глупостей там, чтоб не захлебнулась невзначай! А то самих следом утоплю!

— Да, кстати, — смилостивился вдруг монах. — Заодно и напоите ее.

— Может, сразу и пожрать чего дать?

— Не надо, это лишнее. Пускай поститься. Ослабеет от голода — вот прыти и поубавиться. А морить жаждой не следует. Как бы от жары умом не тронулась. Дьявол любит такие шутки подшучивать. Сам знаешь — безумец к боли становиться нечувствителен, и тогда его нечем не проймешь.

— Исполним… Смолярек! Слышал, что велел святой брат? Локоть! Клест! Упакуйте покойника в его плащ и положите в струг. Стах! Вихура! За вами хворост для костров. Яцек! Ни на шаг от брата Сигизмунда! Остальным — взять самопалы, разойтись по сторонам и глядеть в оба! — и прибавил тихонько, чтоб не услышал инквизитор. — Эх, Колобок, Колобок. Не таился б ты от товарищей, дурень эдакий, может и жил бы себе дальше. И мы б повеселились…

Мало, помалу возникшая суматоха поутихла. Все занялись делом. И никто, кроме караульного, не обратил внимания, как немного в стороне от них, из зарослей таволги, в небо взмыли две потревоженные людьми птицы. Беркут и сип белоголовый. Но даже тот драгун, что заметил их взлет, никак не связал пару хищных птиц с гибелью незадачливого греховодника.

Глава одиннадцатая

— Как вы могли ее бросить?! — Куница от злости и беспокойства не мог устоять на одном месте, а вышагивал взад-вперед, яростно пиная сапогами все, что попадалось под ноги. — Одну, среди этих изуверов!

— Не горячись, брат… — успокоительно произнес Василий. — Нет в том нашей вины. Так уж получилось… Никак нельзя было по-другому. Думаю, ты не стал бы нас благодарить, если б мы не стали вмешиваться, а затаившись, переждали, пока драгун надругается над девушкой — и только после этого, тихонько выкрали ее и доставили сюда?

При слове "надругается" Тарас непроизвольно вздрогнул, сжал кулаки и скрипнул зубами.

— Вот я и ударил его со всего лету, как волка, прямо в темечко. Череп, будто спелый арбуз лопнул. И как он при этом закричать умудрился, до сих пор ума не приложу.

— Мозги во все стороны так и брызнули, — подтвердил рассказ товарища Степан. — А закричал убитый драгун очень страшно. И, как мне почудилось, не по своей воле. Видно, в самый последний миг, его грешная душа узрела нечто столь ужасное, о чем нам с вами лучше и не знать. Но завопил бедолага так отчаянно, что все остальные враз переполошились и схватились оружие. Не справились бы мы вдвоем. Вот и пришлось оставить девушку…

— А что изменилось? Ребекка по-прежнему у инквизитора, и он волен сделать с ней все что вздумается!

— Э нет, брат… Теперь у них все по-другому пойдет, — спокойно ответил Василий.

Впервые глядя на опричника при дневном свете (те минуты, когда сверкала сталь, не считаются, не до смотрин было), Тарас заметил, что его новый товарищ в человеческом обличии похож на хищную птицу даже больше, нежели одевшись в перья. Василий был сухощав, жилист, с лицом заостренным, чуточку приплюснутым на щеках и носат. При этом, нос его был не просто большим, а в дополнение ко всему, искривлен заметной горбинкой на перебитой переносице.

— Я головой могу присягнуть, что ближайшие сутки, а то и двое — никто из драгун ее не тронет… — продолжал тем временем тот.

— С чего такая уверенность?

— Я же с ними вместе не один день провел. Знаю каждого, как облупленного. Кроме расстриги Колобка, парней неудержимо падких на баб в отряде не было. А после нынешней ночи — тем более поостерегутся к ведьме соваться. Да и когда? Днем инквизитор им роздыху не дает, а в темноте — страшновато. Потом, когда острота впечатления от смерти расстриги сотрется, возможно мужская прыть опять взыграет, но не теперь. Это уж точно.

— Василий дело говорит, — поддержал товарища Степан, который ввиду отсутствия одежды опять принял нечеловеческий облик. Теперь, для разнообразия, здоровяк изображал огромного, палевого сармата. Шестипудовая псина преданно глядела на Тараса, свесив язык, и пыталась вилять обрубком хвоста. — Я сам слышал, как инквизитор запретил к ней даже прикасаться. А что не кормят, так от того особого вреда не будет — за пару деньков не помрет, а только стройнее станет… Да, ладно тебе, бычится, шучу я, — виновато потупился и даже отодвинулся чуток пес. — Ничего с Ребеккой не случится.

— Шутит он! Шутник недоученный… Тебя вообще хоть чему-то, кроме как личины менять и языком молоть, обучили? — вспыхнул Куница.

— Ну, в общем-то…

Сармат пристально взглянул на лежащий неподалеку комок земли, и через мгновение тот зашевелился, расправил перья и взмыл в воздух жаворонком. Правда, взлетев метров на десять, птичка вновь превратилась в то, чем была на самом деле, упала вниз и рассыпалась в пыль.

— Здорово! — восхитился Василий. Потом задумчиво посмотрел на попону, которой обернул свои бедра и спросил: — Ты любые вещи можешь изменять?

— Принцип один, а дальше зависит от степени различия между тем, что имеешь — и тем, что получить хочешь… — охотно ответил Степан, радуясь тому, что неприятный разговор уходит в сторону. — Труднее всего безжизненную материю — живой сделать. Сами видели, хоть на мгновение контроль утратишь — действие заклятия заканчивается.

— А одежду соорудить можешь?

— Одежду? — переспросил Степан. — Могу, в общем-то. Но из чего?

— Да хоть из чего угодно! Недоучка треклятый! — взъярился Василий. — Что ж мы телешом шастаем, когда у тебя все так запросто?

— Все, да не все… — помотал лобастой головой говорящий пес. — Видишь ли, друг мой, какая закавыка… Вещи изменяют только свой вид, а по сути — остаются сами собой. И если я сейчас сооружу тебе вон из той каменной брылы кафтан, то и ты, и все вокруг будут видеть одежду, но греть и весить он будет как тот гранитный обломок, из которого сделан. Устраивает? Тогда я мигом.

— Зачем же в крайности бросаться… — хмыкнул опричник. — Вот — отличная конская попона. Теплая, мягкая, только носить неудобно. Преврати ее в порты да рубаху.

— Две вещи из одной не получаться…

Вместо ответа Василий развернул попону и рывком разодрал ее пополам.

— А теперь? — спросил чуть насмешливо, но ответа уже не понадобилось. В руках у него была отличная пара. Синие зауженные под голенища сапог шаровары и чуть расшитая по вороту, напускная рубаха. — Ну, вот, совсем другое дело. Спасибо…

— Носи на здоровье… — ухмыльнулся во всю пасть пес.

— Да? — недоверчиво повертел в руках волшебную обновку Василий. — А в чем подвох? Не произойдет с ними, в самый неподходящий момент, то же, что и с жаворонком?

— В церковь не заходи, и возле икон не садись — там точно голышом останешься. А так — сносу не будет. Я ж говорил — чем меньше различие, тем проще и надежнее волшебство. Ну, и само собой, каждый проходящий мимо чародей или ведьма увидят тебя в подлинном виде.

— Это, можно… — пристал на эти условия тайный опричник, спешно одеваясь. — Главное, чтоб одежка в корчме не исчезла, а остальное я как-нибудь стерплю. Кстати, я вот что думаю, парни… Может, хватит по миру без толку метаться?

— Сейчас о чем сказал? — не понял Куница.

— Все о том же самом… Вы послушайте, не ерепеньтесь сразу. Я гораздо старше вас, да и на тайной службе, хоть царской, хоть — латинской, почитай второй десяток размочил. Знаю, о чем говорю.

— Да мы слушаем тебя, — уверил его Степан. — Не сомневайся, Василий. Выкладывай, что придумал. Один ум хорошо, а на троих — разливать проще…

— Шутник, — раздраженно дернул плечом Орлов. — Дело говорю. Надо ваши…, извиняюсь сердечно, теперь уже наши проблемы как-то по очереди решать, а то никакого толку не будет. Вчерашняя неудача тому лучшее подтверждение.

— Вот заладил, совсем как мой наставник, — проворчал сармат. — Не полощи мозги, опричник. Мы ведь, с побратимом Куницей, тоже не среди бурьянов выросли. Суть говори!

— Думаю, в первую голову надо снять заклятье с найденного вами разбойничьего клада. А то — деньги есть, а пользоваться ими нельзя. Более того — уверен: именно его проклятье уже начинает вмешиваться в судьбу. Возможно, не лежи на нас его тень, и с Ребеккой все пошло бы по-другому.

— Дельная мысль, — кивнул белолобый пес. — С проклятьями шутки плохи. Эй, атаманский дух! Ты как считаешь? Брезгуешь компанией, что ли? Ни слова от тебя не слыхать! — и только теперь Степан обратил внимание на то, что сивко оседлан. — Притворялся, значит? Думал: я все время Тараса на себе возить буду, а как понял, что не пройдет, сразу бока жечь перестало?

"За помощь в ночной битве, — зашелестел в головах людей голос призрака, — мне прощенье вышло. Я более не оседлый. А вместо чистилища, меня Тарасу Кунице в услужение направили. Покуда в том нужда будет. Так что я теперь больше конь, чем дух. Мысли, память и то, что сущностью человеческой является, мне оставили, но только я все меньше о них вспоминаю. Поэтому, если возникнет надобность в совете, спрашивайте первыми. Отвечу охотно, но сам уже лишь о свежей травке, да торбе наполненной овсом думать могу. Надоела мне круговерть эта, житейская. Покоя хочу. А насчет проклятия — прав Василий. Я, к примеру, ясно вижу, как вокруг вас сплетаются темные коконы. И с каждым часом, они все плотнее становятся.

"И что это значит?" — спросил Куница.

"Либо с вами, либо с наследниками купца Ованесяна беда вскоре приключиться. И, кстати, раз уж позвали… Тарас, мне седло левый бок гложет. Поправь потник…"

"Хорошо, поправлю… — кивнул тот. — М-м, да — с проклятьем шутить не стоит. Что делать будем, братцы?"

"Как что? По коням и вперед, в город Ужаль! — не раздумывая, разрешил проблему Степан. — Если все уверены, что в первую голову надо клад очистить, тогда нам к Ованесяну. То-то наследники обрадуются!".

"Ты меня повезешь, или Василия?"

"Нашли дурачка! У тебя теперь Призрак есть. А Василий может на своих собственных крыльях путешествовать", — тут же увильнул пес.

"А что, — не стал спорить тот. — Вполне приличная картина вырисовывается. Богатый паныч с псом и беркутом, путешествует по своей надобности. Никому и в голову не придет усомниться. Особенно, если Тарасу на пальцы часть колец надеть, а одежку побогаче изобразить…"

"Разумно, — поддержал их Куница. — А главное, что любой враг будет одного меня видеть, даже не подозревая, что нас — четверо!"

"Отличная компания, подбирается… — согласился Степан, повиливая обрубком хвоста и скаля в добродушной ухмылке острые двухдюймовые клыки. — Особенно, если кто-либо из вас обратил внимание, что мы битый час разговариваем, не раскрывая ртов…".

— И что это, по-твоему, должно значить? — тут же выпал из мысленного круга Куница.

— Ничего страшного, внук ведуньи. Просто ты, только что лишился… — Степан поспешно проглотил слово "девственность", упоминание которого в связи с Ребеккой, было бы совсем не ко времени, и поспешно закончил, — всех сомнений по поводу своего происхождения. Есть в тебе иная кровь, теперь — безо всякого сомнения!

— Ладно, об этом позже поговорим, — поморщился тот. — Продолжай, Василий.

— А, ну да, — спохватился опричник. — Только, продолжать нечего. Степан все верно сказал. Чтоб снять проклятие, надо съездить в город Ужаль и разыскать наследников убиенного купца Ованесяна.

— Найти, думаю, не сложно будет… — кивнул Тарас. — Город хоть и большой, но торговый человек — не крестьянин, личность известная. Но, что я родным скажу? Откуда такие деньги и драгоценности?

— Придумаешь что-нибудь… — Василий посмотрел ввысь. — Например, скажешь, что любимый дедушка, перед смертью завещал тебе старинный долг возвратить. Да, ну — не бери в голову. Это когда рассчитаться требуют, тогда все дотошно выясняют, а когда деньги в дом приносят, люди охотно в любую сказку поверят. Так, с этим вроде разобрались… Следующая задача — вернутся домой, забрать у лешего клад, и обзавестись всем необходимым для путешествия. Надо ж хоть иногда человеческий облик принимать. А колдовскому умению нашего песика, я что-то не слишком доверяю. Как пить дать, опозоримся однажды. Зачем же рисковать?

— Зря обижаешь, — лязгнул зубами Степан. — Но, в целом рассуждаешь верно. Лошади, оружие и прочая амуниция никогда лишними не станут. Тем более что один из нас, пока, только по земной тверди передвигаться может. Так какая разница — с одной лошадкой, или тремя?

— А Ребекка как же? — не удержался Тарас. — Мы что же ее на произвол судьбе бросим?

— Ни в коем случае… — заверил товарища опричник. — Вот после всего этого, за ней и поспешим. Но ты пойми — там, где саблей не возьмешь, золото очень даже пригодится. Им не только в темницу, но и в исповедальню двери открыть можно. Знаю, о чем говорю.

— Возможно… — нехотя согласился казак и ведун, который, будь его воля, плюнул бы на всё и немедленно помчался выручать любимую.

— А священная реликвия? — напомнил Степан. — Не может так статься, что пока мы по свету колесить будем, басурмане или латиняне найдут ее раньше нас?

— До сих пор ведь не нашли… — рассудительно промолвил опричник, пожимая плечами. — Освободимся от забот и тревог мелких — займемся большими. Все равно с Куницы, — кивнул на Тараса, — сейчас никакого толку. А без его заинтересованности в исходе дела, любые поиски обречены на провал.

— Тогда, чего мы ждем?! — возбужденно вскочил с земли тот. — До Ужали еще скакать и скакать!

— Лететь и лететь…

— Ага, бежать и бежать… — проворчал сармат. — Точно, коней покупать надо. Сколько ж на своих четырех гонять можно?..

* * *

Въехавший неспешным шагом в предместье еще дремлющего утреннего города, богато одетый всадник если чем и обратил на себя внимание жителей, то лишь огромным боевым псом, чинно вышагивающем рядом с лошадью, касаясь при этом лобастой головой стремени. А также — огромным беркутом, вполне смирно сидящем на передней луке седла. Орел, чуть склонив набок голову, злобно косил глазом по сторонам, но судя по тому, что всадник вез его без колпачка, птица была отлично выучена. Как и пес, который не обращал внимания ни на котов, ни на жавшихся к плетням редких горожан.

У ближайших ворот, в приоткрытых створках которых, при его приближении, показалась вихрастая голова, всадник придержал коня.

— Здоров, мужик! Чей будешь? — спросил паныч не в меру любопытного парнишку.

— Петров сын… — непринужденно ответил паренек, хоть и шагнул назад, на подворье. Боевой сармат своим свирепым видом мог привести в ужас и бывалого воина, а не только подростка.

— А скажи-ка мне, Петров сын, в доме из взрослых есть кто?

— Вестимо дело… Мамка обед готовит… и дед Карпо, тоже…

— Что, тоже обед готовит? — усмехнулся всадник.

— Не-а, — помотал головой парнишка. — Дед Карпо просто так сидит… на завалинке греется.

— Ну, тогда позови-ка ты мне… — Тарас на мгновение задумался. — Вот деда Карпа и позови, пострел… — закончил фразу, одновременно бросая хлопцу какую-то мелкую монетку.

— Ага! — воскликнул тот обрадовано. — Уже бегу, господин! Я мигом!

Минуту на подворье было тихо, а потом послышались неспешные шаркающие шаги, и в воротах объявился согбенный, опирающийся на толстую клюку, седой старик. Лет семидесяти, а то и более.

— Звали, господине? — спросил без интереса.

— Здравствуй, дед… — поздоровался вежливо Куница. — Вопрос у меня к тебе имеется, а за то, что старость твою потревожил, прими от меня небольшое вознаграждение.

Куница с коня слезать не стал, все ж не по чину богатому господину у каждого плетня спешиваться — но, протягивая монету, свесился с седла как можно ниже, чтобы старику не пришлось за ней тянутся.

— Спасибо, за оказанное уважение, господине, — чуть уважительнее поклонился тот. — Спрашивайте. Если смогу, отвечу.

— Скажи, старик, знаешь ли ты, где в Ужали проживает купец Мкртыч Ованесян?

— Не о покойном ли Микитиче ты спрашиваешь, господине? — немного удивился старик.

— Почему покойном? — в свою очередь изобразил удивление и некоторую растерянность Куница.

— Ну, да… — пошамкал беззубым ртом старик, сводя воедино кустистые брови. — Уже это… нет, не припомню… невесть сколько лет, как погиб он. Разбойники, бают, на караван его напали, да самого, при этом, и убили…

— Какое печальное известие.

— Ну, это вряд ли. До нынешнего дня Микитич все равно не дожил бы, — пожал плечами старик и словоохотливо объяснил. — Я и то, едва землю топчу, а покойный купец, царствие ему небесное, не меньше чем на добрых два десятка лет раньше меня уродился.

— А дом его стоит? — изобразил тревогу на лице Куница. — Или нет? Из родни остался кто живой? Или весь их род сгинул?

— Тю, с чего ж им умирать, Ованесянам-то? И дом стоит… Крышу подновили, крыльцо переставили… У Микитича родни хватает. Армяне, они ж, если десятка деток не настругают, считают себя обиженными судьбой. Да, кстати, вот же голова дырявая. Так у них свадьба скоро намечается! Если от покойного Микитича считать, это значит, правнучка его замуж выходить собралась. А вы, господине, наверное, к ним на свадьбу приехали?

— На свадьбу… конечно же на свадьбу, — легко согласился Тарас. — Так как же мне найти их дом, любезный?

— А что его искать, вон туда, вверх по улице и поезжайте. Подворье у них большое, приметное — сразу увидите… — старик опять задумчиво пожевал губами, а потом неуверенно добавил. — Вот только, что-то я никого из них уже пару деньков не видал… — и закончил с некоторым сомнением. — Наверно, лучше пусть малой вам дорогу покажет. Так надежнее будет… Эй, Петруха, где ты, балбес? Проводи господина к дому Ованесянов.

Хлопец с готовностью подскочил ближе и, совершенно не обращая внимания на уморительно вывалившего язык пса, но с опаской поглядывая на неподвижного, как собственное чучело беркута, протянул руку к уздечке.

— Давайте повод…

— Э, нет, парень. Так не годиться, — остановил его Куница. — В чьих руках узда — тот и хозяин. Так что извини…

— Ну, тогда я вперед пойду, а вы, следом езжайте… — покладисто кивнул расторопный паренек и залопотал босыми ногами вверх по улице, направляясь в сторону городского центра.

* * *

Большой двухэтажный купеческий дом, выглядывал, еще не потускневшей красной черепицей, не только над высоким палисадником, но и над старыми плодовыми деревьями, высаженными наверно еще при закладке фундамента и теперь доживавшими своего древесного веку. Судя по тому, что на дряхлых яблонях, грушах, вишнях и сливах не было ни одной сухой ветки, хозяева за деревьями любовно ухаживали, а на более молодые и обильнее плодоносящие не спешили менять, из-за уважения к своему пращуру, собственноручно разбившему этот сад.

Не добежав несколько шагов до высоких и плотно запертых дубовых ворот, парнишка, вдруг остановился, как вкопанный. Неуверенно огляделся по сторонам, осматривая безлюдную улицу, и только потом, колеблясь, указал на прорезанную в воротах калитку.

— Здесь, господин… они проживают… — произнес чуть дрожащим от волнения голосом. — Но… но вы, лучше, не заходите во двор… Хотите, я свистну? Может, выглянет кто на улицу?

— С чего такие предосторожности? — удивился, спрыгивая с лошади Куница. — Или армяне теперь, вместо заезжего двора, разбойничий притон держат?

— Так, вон же… — парнишка ткнул рукой себе за спину, указывая на калитку. — Знак.

Тарас посмотрел на нее, но ничего необычного не увидел. Калитка, как калитка. Разве что тряпица какая-то грязная на щеколде болтается. Не иначе, как с недавних празднеств осталась. И вопросительно взглянул на своего провожатого.

— Чего? Какой еще знак?

— Неужто не видите? Вон же — ленточка черная повязана… — чуть вздрагивающим от волнения голосом, объяснил парнишка.

— И что?

— Так предупреждение это… — все больше удивлялся непонятливости приезжего господина Петрусь.

— Да объясни ты толком, пострел этакий… — не выдержал Куница. — Я же из других мест. С вашими обычаями не знаком. Откуда мне знать, что означает повязанная на двери траурная лента? Умер кто-то?

— Хуже, господин, — помрачнел лицом парнишка. — Лихо-Злосчастье в этом доме завелось… Вот хозяева и предупреждают соседей… Чтоб, значит, никто не зашел к ним на подворье и не перенял беду на себя.

— Какое еще… — начал было недоуменно Куница, но когда полусонный сармат ощетинил загривок и зарычал, а беркут вздернул вверх клюв и подобрался, как для взлета — казак все понял.

— Лихо-Злосчастье?!

— Да, господин.

— Этого только не хватало. Ладно, разберемся… — проворчал Куница и протянул хлопцу самую мелкую серебряную монетку, из сыскавшихся в кладе, — но и ее было вполне достаточно, чтобы купить на ярмарке хорошо откормленного гуся или молочного поросенка. — На, вот… держи за труды. Заслужил. Сам бы я долго плутал… — и, видя, что малец не торопиться брать, по его разумению, слишком большое вознаграждение, прибавил как мог убедительнее.

— Ты ж меня, считай, спас. Иначе я б точно во двор заехал. К тому же, говорят, серебро защищает от нежити… А ты ж — у самой калитки стоял… Не хочу, чтоб из-за меня — твоя семья пострадала.

Такое объяснение было понятным, и парень взял монетку, хоть и пожал при этом плечами.

— Я же во двор не заходил…

— Береженного, как известно и Бог бережет!.. Слыхал такую присказку?

— А то… — улыбнулся парнишка. — Деда только ее с утра до вечера и бубнит, когда меня поучает.

— Ну, и хорошо… Значит, дед Карпо одобрит. Скажи мне вот еще что: постоялый двор неподалеку имеется?

— Так армяне и держали… Тута… А другой — аж на том конце города. У рыночной площади. Показать? — спросил с готовностью Петрусь.

— Нет, — отказался Куница. — Беги домой. Надо будет — найду тебя…

— Спасибо, господин! — парнишка крутнулся на ноге и так чесанул вниз по улице, что только пятки засверкали. Видно, хорохорился, а сам все ж опасался непонятной напасти.

— Что делать станем, други? — спросил вслух Тарас. — Не нравиться мне такое совпадение. Неужто проклятье и здесь нас опередило?

"Да уж, — согласился Степан. — Куда не ткнемся, напасть за напастью! Никак не хочет проклятый клад угомониться… Придется поскорее требуемые условия выполнять".

"Если так, то справимся… — ободрил товарищей Василий. — Лишь бы нам с вами поперек пути нечто хуже не встало…".

— На что ты намекаешь? — Куница умышленно продолжал говорить вслух, как бы подчеркивая этим свою человеческую сущность. Вопреки тому, в чем его пытались убедить товарищи.

"Я имею в виду тех, кто по твоим, Тарас Куница, сын Тимофеев, следам идет, бесценную божественную реликвию разыскивая… — охотно объяснил опричник. — Боюсь, что если они за нас всерьез примутся, без сильного союзника мы и дня не продержимся".

"На царя Иоанна намекаешь, тайный витязь?" — съехидничал догадливый пес.

"А ты знаешь кого-то другого, готового вступиться за судьбу православия всей мощью державы? Говори, я на все пристану…"

— Перестаньте цапаться… — остановил их Куница. — Не ко времени сейчас такие склоки. Пока нам еще ничто не угрожает, да и с реликвией — тоже не все понятно. Домыслы одни. А по поводу сильного союзника, так скажу: когда хвост прищемят — тогда и подумаем: куда лучше бежать.

"Лишь бы поздно не было", — не сдавался беркут.

— Сам говорил, об очередности… — не дал переубедить себя Куница. — А нам еще Ребекку освобождать. Так что решайте скорее: входим или сюда, на улицу, хозяев вызывать станем? С Лихом связываемся, или десятину отдаем — и предоставляем армян самим со своей судьбой бороться?

"Входи смело, внук ведуньи… — ободрил его Степан. — Уж с одной вредной нежитью мы, вчетвером, как-нибудь управимся. Верно, други?".

"Наверняка, — хоть и недовольным тоном из-за того, что к его словам не хотят прислушаться, согласился Василий. — Помочь надо. Авось, зачтется доброе дело где-то?"

Призрак, как он и предупреждал, выказал к разговору завидное равнодушие.

— Вот и славно, — подытожил Куница и решительно отворил калитку, оказавшуюся достаточно широкой для того, чтоб в нее можно было протиснуться даже навьюченной лошади.

— Эй, хозяева?! — крикнул громко Тарас. — Есть кто дома живой?! Встречайте нового постояльца!

Поспешно выскочивший на крыльцо дома тучный и бледный мужчина, был одет во все черное, а заросшее всклокоченной курчавой бородой лицо его выглядело изрядно исхудавшим и осунувшимся.

— Стой, господин! — воскликнул он, простирая перед собой заграждающим жестом руки. — Не входи!

— Вот те раз! — притворно удивился Куница. — А мне сказали, что тут купцы армянские постоялый двор содержат. Обманули, значит? Ну, что за люди… Шагу ступить нельзя, чтоб на мошенника не наткнуться.

— Нет, не обманули тебя… — вынужденно признал армянин и добавил обреченно. — В этом доме всегда были рады гостям, да только проклят он теперь. Беда поселилась на подворье у нас… Мы уже и ленточку на воротах повесили, чтоб людей предупредить. Не хотим, чтоб из-за нас другие пострадали…

— Беда, говоришь? — с притворным любопытством переспросил Куница. — А что такое? Я ведун, и беды от наговора не боюсь… Может, помочь смогу? Тем более — свадьба у вас намечается, говорят?

— Это вряд ли, господин, — печально покивал хозяин, даже не поднимая глаз. — Не будет больше детского смеха в этом доме. Мы уже и священника приглашали, и… — он чуток замялся. — И чародея… Да только, потом — еще хуже стало. Если раньше злыдни только вещи да запасы портили, то вчера вечером — еще и Аревик пропала. Девушка домой ночевать не пришла… Ославила на весь город. Какая ж теперь свадьба? Кто в свою семью позор возьмет?

— Вот как? — вся притворная шутливость враз слетела с лица казака. — Ну, тогда я просто обязан на ваш дом взглянуть. С недавнего времени, очень не люблю, когда девиц похищают!

"Погоди, Тарас! — отозвался Степан. — Похоже, тут все не так просто, как кажется! Что-то чуется мне знакомое… Уж не моего ли учителя чернокнижника упоминал хозяин дома, когда говорил о чародее?".

"Наплевать! — не на шутку взъярился Куница. — Не позволю каждому, кому вздумается, над неповинными девицами измываться! И если так случилось — то теперь это и меня касается. Ведь не найди я клада — скорее всего, люди жили бы себе счастливо и даже не подозревали обо всей кутерьме!.. Я просто обязан им помочь, если не хочу навсегда потерять уважение к самому себе!"

"Поможем, Тарас, конечно! О чем разговор? — вмешался Василий. — Степан только предупредил, что б ты вел себя поосторожнее и был более внимателен. Вот и все. Правда, песик?"

"Ясен пень, птичка… — буркнул тот. — Лучше не скажешь. Иди, побратим, смотри, мотай на ус, но в драку не лезь… прежде чем саблей махать — сперва с нами посоветуйся. Договорились?"

Пока шла вся эта неслышная беседа, Куница взошел на крыльцо и остановился на одну ступеньку ниже хозяина.

— Как к тебе обращаться, уважаемый?

— Ваграмом отец с матерью нарекли, господин ведун.

— Ну, тогда приглашай меня в дом, Ваграм-джан. Негоже гостя на пороге держать. Поглядим, где у тебя Лихо-Злосчастье прячется… А будет на то Божья воля — то и прогоним с глаз долой.

— Что ж, коль таково твое желание… — с робкой надеждой взглянул на незнакомого, богато одетого молодого мужчину, пришибленный свалившимися на него несчастьями армянин. — Добро пожаловать в мой дом, господин ведун. Пусть его уютные стены и тепло очага обогреют тебя так же, как и наше искреннее радушие и гостеприимство…

* * *

Переступив порог прихожей, Куница сразу же прикрыл правый глаз. Теперь ухоженный купеческий дом выглядел совсем по-иному, — больше всего напоминая давно заброшенную старую лачугу. Трещины в стенах, покосившиеся от древности оконные и дверные рамы. Осыпавшаяся с потолка штукатурка. Везде пыль, паутина и полнейшее запустение. Даже паук, в углу над косяком казался злым и голодным, хотя навозных зеленых мух в помещении роилось больше чем достаточно. К тому же выглядели они тучными и довольными жизнью.

"Похоже, тут не одно Лихо обосновалось, а целый выводок бед, горестей и всяческих иных каверз…", — подумал Куница, входя в довольно просторную светлицу.

Тут он сперва огляделся двумя глазами.

Большая светлая комната, с тремя широкими окнами, уставленная вместительными, не меньше чем на шесть персон каждый, столами, очевидно, служила обеденным залом, как для большой семьи армян, так и для постояльцев. Сейчас комната пустовала, и воздух в ней отчетливо отдавал затхлостью давно непроветриваемого помещения, плесенью и гнильцой.

Но как только казак взглянул на трапезную колдовским зрением, то даже вздрогнул от неожиданности. Все столы в помещении были завалены грудами отвратительных на вид объедков, которые с неописуемой жадностью поглощала орава мерзейшего вида монстров и чудищ. Все, как один, небольшого росточка, что-то среднее между упитанным котом и уличным псом. Но с такой невероятной смесью личин и рож, что не имело смысла даже попытаться сравнивать их наружность с чем-то знакомым.

Подсознательно ощущая присутствие Лиха-Злосчастья, и будучи не в силах заставить себя переступить через поросший, невидимым для его глаз, бурым мхом порог, хозяин дома остановился в дверях.

— Да мы сюда, почитай и не заходим… — произнес извинительным тоном, думая, что гость обратил внимание на беспорядок и запылившуюся мебель.

При звуках его голоса и виде вошедшего внутрь Куницы, отвратное чавканье на мгновение прекратилось, и десятки глаз, горящих даже не ненавистью, а совершеннейшим безразличием — выжидающе уставились на людей.

— Вот и хорошо, — ответил армянину ведун и поспешно закрыл перед опешившим хозяином дверь. — Стойте там, уважаемый Ваграм-джан. Потребуется ваша помощь — позову… А пока — лучше держитесь подальше.

Делая вид, что ничего необычного в комнате он не замечает, Тарас уверенно шагнул к ближайшему окну и распахнул настежь. Потом уселся на подоконник и стал неспешно набивать курительной смесью чубук трубки.

Нежить с все возрастающим любопытством следила за каждым его движением, оставаясь уверенной, что человек не может их видеть. Зато сами они все громче начинали решать между собой, кому достанется неожиданная добыча. Пока еще только ворчливым полушепотом, но было очевидно, что вскоре в ход пойдут клыки и когти. Так как человек был только один, а желающих усесться ему на загривок — не меньше трех десятков.

А Куница между тем раскурил трубку и, как ни в чем не бывало, с наслаждением затянулся ароматным дымом. Потом, все так же неспешно вынул из ножен зловеще сверкнувшую в полутьме саблю и спросил ласково, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Ну, и что же мне со всеми вами делать, гаденыши? Ведь отпускать нельзя, вы — Лиходеи, по-другому, как за счет людской кривды, жить не умеете. Видно, придется мне вас тут всех класть. Уж извините… Не стоило так над семьей купца измываться. Ладно б кто-то один куролесил, или вдвоем пакостили — авось и не обеднел бы армянин, но чтоб вот так, всей толпой навалится, это ж совсем никакого стыда и совести не иметь. Хотя, откуда ей у вас взяться-то, Злыдни?.. верно?

— Он нас видит? Он нас видит! — загомонила злая нежить. — Видит?! Но как? Почему?

— Он ведун! Характерник! Убить!

— Убить!!!

И вся пакость, какая только была в комнате, проворно бросилась на Куницу, вопя и воя, словно стая взбесившихся по весне котов. Но, прежде чем они достигли, изготовившегося к бою казака, через подоконник, внутрь дома легко перемахнул боевой пес, а следом за ним, в комнату влетел огромный орел. Казавшаяся легкой — добыча оказалась гораздо серьезнее. Смертельно опаснее.

Битва была ожесточенной, но не долгой.

Неуязвимые для обычного человека из-за невидимости, Злыдни совершенно ничего не могли поделать с вооруженной намоленным клинком, острыми клыками, когтями и мощным клювом тройкой, вполне зрячих бойцов. И спустя полчаса, из всего скопища Лиха-Злосчастья, в живых осталось только одно существо. Да и то готовившееся к смерти, будучи прижатым к полу, тяжелой лапой сармата. К счастью для уцелевшего Лиха человеческий разум в последнее мгновение возобладал над инстинктами боевого пса, и Степан смог остановится, сообразив, что надо ж и спросить у кого-то: откуда в доме у купца эти самые Злыдни взялись, да еще в таком огромном количестве? И с чего так злобствовали?

— Прибраться б тут, чуток, не помешало, — недовольно проворчал Куница, оглядывая побоище, в которое общими усилиями была превращена обеденная зала.

— Теперь, когда Злыдни уничтожены, здешний домовой быстро все в порядок приведет, — успокоил его Степан. — К утру дом и не узнаешь, — как новенький станет. Он не показывается, покуда это, последнее, Лихо живо. Но, ничего, уже не долго… Слышишь, ты, нежить, а хочешь — отпущу?

Растерявшее всю свою былую наглость, теперь более всего походившее на нашкодившего кутенка, Лихо-Злосчастье с надеждой вякнуло:

— Хочу… Только вы же не отпустите.

— Если правду отвечать станешь — бес с тобой, живи. И учти, мы потом у домового все как есть переспросим. Соврешь хоть в мелочи — самолично голову отгрызу! — пригрозил пес, для устрашения клацнув перед крысиной мордочкой нежити устрашающими клыками.

— Спрашивайте, ведуны, обо всем, что знать хотите, — обреченно согласилось Лихо-Злосчастье, понимая, что иного пути, остаться в живых, у него нет. — Отвечу не таясь…

— Как в дом попасть умудрились? — перво-наперво поинтересовался Куница. — Неужто купец совсем не берегся?

— Еще как берегся… — хихикнуло существо. — Даже серп над дверями повесил. Никак к нему в дом попасть не получалось. Да тут свадебка в купеческом семействе затеялась, вот — под видом подарка — одного из нас в дом Ованесянов и подбросили. А когда, уставший от каверз первого Лиха, хозяин за помощью к колдуну обратился, тот уже впустил нас всех, собрав почитай со всей округи.

— Все-таки колдун, — помотал недовольно лобастой головой сармат. — Значит, не почудилась мне его черная аура. Да только верить не хотелось. Тяжеловато нам теперь придется, други мои. Учитель — враг серьезный, не чета оборотню, да злыдням всяким… призрак атамана — и то, несмышленое дите, в сравнении с ним. Ладно, не кручиньтесь, есть у меня одна мыслишка, но к ней позже вернемся… Когда сами останемся. Одного я понять не могу, Лихо. Ну, набедокурили вы, по своему обыкновению, напроказничали, разорили купеческий дом — это понятно… Девица-то вам на кой ляд сдалась?

— Мы ее и не трогали, господин пес!.. Это колдуна затея… Когда делал вид, будто изгоняет нас, он девку усыпил, на морок ее сменил, да и унес восвояси. А морок — как ему и положено, на третьи сутки сам развеялся…. получилось, что девка только вчера пропала.

— Не лжешь?

— Да на кой ляд нам девица сдалась?! — несмотря на свое незавидное положение даже возмутилось столь нелепому домыслу Лихо-Злосчастье. — Мы ж по-другому размножаемся… А если мне не веришь, так вон, хоть у коня своего спроси… — почуяло настоящую сущность Призрака Лихо-Злосчастье. — Или и в самом деле — домового кликни.

— Я б кликнул, да имени не знаю…

— Тута я, господин, — зашебуршало в дальнем углу. — Благодарствую от себя и от хозяев своих, за спасение дома нашего от поругания… А об Аревик, правду злыдень говорит… Черный колдун с собой унес горемычную девочку. Пятый день уж о ней ни слуху, ни духу…

— А куда унес-то? — задал самый главный вопрос Куница.

— К себе в имение, наверно… — услужливо предположило Лихо-Злосчастье. — Тут недалече будет… Его замок, правда, не всем виден с дороги, но вы-то мимо не проедете…

— Господин ведун! — распахнул в этот момент двери в комнату хозяин. — Твой пес и орел куда-то исчезли… — Ваграм не договорил до конца, увидев рядом с казаком обоих перечисленных животных. — Я хотел сказать… что… — совершенно смешался армянин. Потом окинул недоумевающим взглядом разгромленную комнату, перевернутые столы, разбросанные стулья… и еще больше растерялся. — А что здесь вообще…

Но вместе с тем, как уничтоженная нежить истончалась и таяла в воздухе, навсегда уходя в небытие, вместе с ней из обреченного дома исчезало беспросветное уныние и горькая кручина, уступая место гармонии и тихому семейному счастью. И не почувствовать этого было никак нельзя.

Ваграм опять замолк на полуслове, расправил плечи и глубоко вдохнул. Раз, другой…

— У меня такое ощущение, словно наконец-то разразилась гроза, — промолвил негромко, ни к кому конкретно не обращаясь. — В висках больше не ломит, сердце не жмет. А главное — дышится так легко и сладко, как в детстве. И в доме посветлело… Это… это вы сделали, господин ведун? Вы… — он не осмеливался произнести вслух заветное желание. — Вы… сумели? Вы прогнали… Злосчастье?

"Существенно сократили поголовье, — проворчал Степан. — Купцу нельзя совсем без Лиха. Начнет торговать без опаски, всегда с прибылью. Сам разбогатеет безмерно, а других разорит. Нет уж, такое доброе деяния никому не нужно".

"Вот мы ему это уцелевшее существо и оставим в назидание", — согласился Василий.

"Слышишь, чудо-юдо? — Степан убрал лапу. — Живи, но только гляди: озоруй в меру! Мы ведь еще вернемся…"

"Не извольте беспокоиться, господа ведуны. Самый что ни на есть чуток… Для острастки и прокорму…", — поспешно уверила пса в своей порядочности и смирении нежить.

"Верим… — успокоил злыдня беркут. — Тем более что в одиночку тебя и домовой под лавку быстро загонит, если что не так…".

"Даже и не сомневайтесь… — тут же отозвался ломким баском домовой армян. — Теперь уж точно разгуляться не дам…"

Расценив молчание своего странного гостя, как изъявление скромности, Ваграм, несмотря на тучность, шустро подбежал к Кунице и бухнулся перед ним на колени.

— Господь Бог пусть благословит вас, господин ведун! По гроб жизни обязан…

— Вот еще… — опешил Тарас, у которого от конфуза враз покраснели щеки. — Встань сейчас же… Что я тебе — икона, чтоб передо мной поклоны бить? А за избавление от Лиха-Злосчастья — в церковь всей семьей сходите, помолитесь истово. Свечку поставьте… И не ищи виновного в постигшем несчастье — ни среди родни, ни среди друзей. От чужой злобы, да распри вам досталось. Может, и моя нечаянная вина в том есть. Так что, еще неизвестно — благодарить или ругать меня следует…

Но обрадованный хозяин уже плохо слышал. Он вскочил на ноги и бросился к двери.

— Астхик! Назан! Живо накрывайте на стол! Гость! Самый дорогой гость в нашем доме!

— Погоди, Ваграм-джан! — пытался урезонить не на шутку разошедшегося армянина Куница. — Не до застолья сейчас!

— Нельзя… Никак нельзя, уважаемый… Извините, господин, я даже не спросил вашего имени…

— Тарасом меня кличут.

— А по отчеству?

— Тимофеевич…

— Нельзя, уважаемый Тарас Тимофеевич, за воротившиеся в дом счастье и удачу, хоть по глоточку не выпить. Они обидеться могут — и вновь уйдут. А дела… Что ж, поговорим и о делах… Разве хороший стол и кувшин вина когда-нибудь становились помехой в обсуждении? Не откажите…

"Только попробуй усесться за стол без нас, — угрожающе прорычал Степан. — Ухо откушу!".

Неподвижно застывший на подоконнике беркут угрожать не стал, но тюкнул клювом казака в спину вполне не двузначно.

— Хорошо, — согласился Куница. — Пусть будет по-вашему. Но, прежде чем отобедать, я должен еще кое-что сделать.

— Все, что угодно, — обрадовано, взмахнул руками армянин. — Мой дом — ваш дом. Располагайте всем, как пожелаете…

Куница только крякнул.

— Ваграм-джан, у тебя ведь уже борода сединой тронута! Что ж ты такими важными словами разбрасываешься? А если б я вампиром оказался? Ты хоть понимаешь, на что обрек бы весь род?

Но тот только головой помотал.

— Я тоже вижу…

— Что ты видишь? — мгновенно насторожился Куница и прищурил правый глаз.

— Хорошего человека вижу… — растерявшись от такой мгновенной смены тона, ответил армянин.

— Ну, слава Богу, — облегченно перекрестился Тарас. — Если б ты сейчас объявил мне, что тоже немножко нежить, клянусь: я вскочил бы в седло и поспешил к Ребекке. И пусть весь мир катиться куда подальше!

— Нежить? Почему нежить, Тарас Тимофеевич? — ничего не понял из сумбурных фраз гостя Ваграм. — А Ребекка — это кто?

"Эй, парень, ты чего всполошился?", — поинтересовался Степан.

"Да так, подумалось вдруг: а не очередная ли ловушка, нам здесь подстроена?"

"Легко… — хмыкнул Василий. — Нашел чему удивляться? Идущий в толпе должен быть готов к тому, что его станут толкать и наступать на ноги. Странно было б — если бы подобное происходило посреди пустыни".

"Так, философы доморощенные! — мысленно взвыл сармат. — Хватит упражняться в красной словесности. Из кухни такие запахи доносятся, что у меня уже слюни текут. Тарас, если ты сейчас же что-нибудь не придумаешь, я превращусь в человека без предупреждения!".

— Вы о чем-то задумались, господин ведун? — уважительно тронул казака за локоть хозяин дома.

— Задумался… — кивнул тот. — Скажи, Ваграм-джан, я могу тебе доверять?

— Да, — просто ответил армянин.

Это короткое слово убедило казака лучше любых витиеватых клятв и заверений в вечной благодарности.

— Ну, тогда в твоем доме сейчас прибавиться гостей. Только, не сочти за труд, сперва принеси сюда кой-какую мужскую одежду. Надо будет одеть двух моих товарищей. Один из них мужчина обычного телосложения, а второй — богатырь, на голову меня выше и раза в полтора шире.

Сметливый армянин бросил быстрый взгляд на сармата и беркута, а потом уточнил:

— Для дома, или чтоб и на люди выйти можно было? Хотя, что я глупости спрашиваю… Сейчас принесут два халата, а после — подберем все что вам и вашим товарищам понадобиться. Чтоб в купеческом доме не смогли одеть двух гостей? Хе-хе! Рубен! Сынок! Живо сюда! — и когда в двери возник худощавый юноша лет семнадцати, приказал: — Два самых лучших бухарских халата. Живо! И поторопи женщин с обедом…

— Хорошо, отец, — кивнул тот и умчался прочь.

— Расторопный парень подрастает, — не удержался, чтоб не похвастаться сыном хозяин. — Будет на кого дела оставить… — и сразу же омрачился. — Вот только Аревик…

— Думаю, что отчаиваться рано, Ваграм-джан, — произнес Куница. — По меньшей мере, мы уже знаем, куда она делась…

— Мы? — переспросил армянин. — Ах, да… Извините, — он поочередно поклонился псу и орлу. Хотел еще что-то спросить, но именно в эту минуту вернулся Рубен.

Парень передал отцу принесенную одежду и известил:

— Мама сказала, что все уже готово, осталось накрыть стол. Спрашивает: в какой комнате?

— Пусть накроют в моем кабинете. И пригласи к столу дедушку Аветиса. Надеюсь… — повернулся к Тарасу. — Тарас Тимофеевич, дорогие гости не станут возражать, если к нам за обедом присоединиться мой отец?

Если молодой парень и удивился такому обращению к единственному находящемуся в комнате господину, то это совершенно никаким образом не отразилось на его лице.

"Похоже, и в самом деле хороший купец подрастает. Что угодно сторговать сможет".

— Ваграм-джан, — произнес как можно убедительнее Куница. — В этом доме ты хозяин. Но разговор нам предстоит очень важный, поэтому сам решай: кому можно его услышать, а кому — лучше и не знать ничего.

— Спасибо, господин ведун. Рубен, позови дедушку и, если он захочет с нами отобедать, проводи его в мой кабинет… А женщинам скажи, чтоб быстрей накрывали. Не хорошо заставлять дорогих гостей ждать. Не позорьте меня перед достойными людьми…

Дождавшись, когда слегка растерявшийся парень закроет за собой двери, Ваграм почтительно передал Кунице два богатых бархатных халата. Трас коротко поблагодарил и тут же набросил одежду на подскочившего к его ногам пса и слетевшего на пол беркута.

* * *

В сравнении с кое-как зажаренными жилистыми зайцами, пойманными сарматом и, еще не нагулявшими жирок, после высиживания птенцов, дрофами, убитыми беркутом — блюда, приготовленные женскими руками, казались настоящим нектаром и амброзией. От столь божественного вкуса пропадало всяческое желание открывать рот для чего-либо, кроме как проглотить очередной кусок изумительно приготовленного мяса или горячей, хрустящей лепешки. А потом — запить всю эту вкуснотищу глотком превосходного вина.

Видя, как проголодались его гости, хозяин не отвлекал их беседой, хотя видно было, что превращение птицы и пса в людей, он не считал чем-то обыденным. И все ж от расспросов пока удерживался. А дедушка Аветис, только посматривал на незнакомцев, неспешно отщипывая от тонкой лепешки маленькие кусочки…

И к прерванному разговору мужчины вернулись не раньше, чем гости окончательно убедились, что их животы не смогут уместить даже изюминку.

Сытная еда требовала табачного дыма, а, как известно — раскуренная трубка самый лучший повод для умной и неторопливой беседы.

— Спасибо за угощение, хозяева… — сказал Куница, доставая курительные принадлежности. — Давненько так вкусно не едали. Уверен — товарищи подтвердят. А теперь позвольте узнать: купец Мкртыч Ованесян кем вам доводиться?

— Мне — дедушкой, — ответил Ваграм. — А моему отцу, — он кивнул на седобородого старика, задумчиво восседавшего во главе стола, — отцом… А зачем спрашиваете, уважаемый Тарас Тимофеевич?

— В общем, тут такое дело… — начал было Куница, а потом махнул рукой и промолвил без обиняков. — Чтоб вокруг да около не ходить, скажу как есть — должок вернуть надо.

— Отец вам что-то должен остался, или — вам ссудил? — поинтересовался хранивший до сих пор молчание старик.

— Мой покойный дедушка брал взаймы у купца Мкртыча Ованесяна из города Ужали… — стал обстоятельно объяснять Куница. — А перед смертью — стребовал с меня слово: до истечения сорока дней долг возвратить. Завтра этот срок истекает.

— Уважаемый Тарас Тимофеевич, — испросив взглядом у отца разрешение, произнес Ваграм. — Какую бы сумму ваш не менее уважаемый дедушка не был бы должен моему, — заверяю: сегодня вы оплатили все счета сполна.

— Нет… — отрицательно помотал головой казак. — Мой дед давал купеческое слово, а я — поклялся исполнить его последнюю волю… Освободить нас от этих клятв мог бы только уважаемый Мкртыч. Но, так как оба они умерли, я обязан исполнить обещание самым тщательным образом. Степан, будь добр, принеси мою сумку, — обратился Тарас к сидевшему у дверей побратиму.

— Лучше, пусть Василий сходит, — неожиданно отказался тот. И веско добавил: — Есть на то причины… потом объясню.

Опричник молча поднялся и вышел.

— Что ж, — неспешно произнося каждое слово, заговорил старик. — В нынешнее упадочное время, такая щепетильность, особенно к деньгам, производит приятное впечатление. Ваш покойный дедушка, земля ему пухом, видно хорошо умел воспитывать молодежь. Позвольте полюбопытствовать, юноша, от чьего все-таки имени вы хотите возвратить долг?

— Моего деда звали Никифор Молодильный, а род наш издревле в городе Галиче проживает, — без запинки назвал Куница загодя придуманное имя.

— Что ж, мне с отцом доводилось сопровождать караваны в те края, — все так же неспешно продолжал дедушка Аветис. — Бывали мы и в Галиче, и в Львове, и — даже в сам Краков хаживали… Но, что-то не припомню я такого купца. Уж извините меня, господин.

Василий вернулся как раз к этому моменту и выложил на стол увесистую торбу.

— Вот… Глядеть будете?

— Отчего же не поглядеть? — загорелись глаза у Ваграма. Привычный слух купца сразу различил глухое позвякивание золота. — Как говориться: за показ — денег не берут.

— Но наш разговор еще не окончен, — недовольно пожевал сухими губами старик.

— Конечно, уважаемый Аветис, — заверил его Куница. — Мы же никуда не уходим.

Тем временем, внук покойного Мкртыча торопливо смахнул со стола на широкое расписное блюдо остатки зелени и высыпал на освободившуюся столешницу содержимое торбы.

От вздоха удивления не удержался даже седобородый старик. Да и было от чего! Ведь на столе возникла немалая, в несколько мужских пригоршней, кучка самоцветных камней, золотых монет и драгоценных украшений, стоимость которых даже с первого взгляда была огромнейшей. Сравнимая по цене с несколькими каменными домами в любом городе.

— Что ж, — в отличие от возликовавшего сына, старый купец только еще больше нахмурился. — Я вижу два возможных и более-менее приемлемых толкования всему происходящему… Либо мой отец, уважаемый купец из города Ужали, Мкртыч Ованесян был глупцом и филантропом, либо — Никифор из Галича стал по неведомой мне причине, чрезвычайно ему дорог и близок. Гораздо дороже родного сына и всей остальной семьи. Что, ни в коей мере не соответствует действительности. Уж я-то хорошо знал своего прижимистого и рачительного в каждой мелочи отца! А это значит, уважаемые гости, что я настоятельно прошу вас снизойти до правдоподобных объяснений, или — буду вынужден потребовать, покинуть наш дом, вместе с этими странными деньгами. Из сумбурных объяснений своего сына, я знаю, что вы оказали нашему дому неоценимую услугу, и только поэтому сейчас сделаю вид, что мы разговариваем впервые. Обычно, я так никогда не поступаю. Ибо любые клятвы человека хоть единожды солгавшего, не заслуживают на доверие и в дальнейшем.

С каждым произнесенным словом голос старого армянина крепчал и приобретал надлежащую властность. А к концу речи стало совершенно понятно: кто в этом доме настоящий хозяин.

— Итак, я вас слушаю! — резким движением ладони старик заставил замолчать, пытающегося что-то возразить, сына и выжидающе уставился на Куницу. И была в его взгляде такая непререкаемая сила, что молодой казак поневоле смутился.

Врать не получалось, а правду открывать не хотелось — еще неизвестно, как дело обернется. Может армяне весь найденный клад потребуют? Или, чего доброго, посчитают их наследниками разбойничьего атамана, и отомстить захотят? Да мало ли что взбредет человеку в голову при виде эдаких деньжищ?

Выручил Тараса, поднаторевший в разного рода словесных баталиях, бывший иезуит-опричник.

— От вашей проницательности, уважаемый Аветис Мкртыч-оглы, можно только позавидовать, но, увы, вам придется довольствоваться уже сказанным и принять это совершенно неуклюжее объяснение, — чуть понизив голос начал убеждать старика Орлов. — Потому, что от этого зависит слишком многое. В том числе и жизнь вашей — красотой подобной восходу солнца — внучке Аревик.

— Что это значит? — впервые оторвал взгляд от кучи золота, как бы опомнившись, Ваграм. — Вы знаете: что случилось с моей дочерью? Где она? Что с ней? Она жива?

— Увы, что именно произошло в вашем доме, нам доподлинно неизвестно… — вместо Василия ответил Степан. — Но, могу заверить, что девушка еще жива, и ее чести, в ближайшее время, ничто не угрожает. Я почти уверен, если поторопиться, то Аревик еще можно спасти…

— Так чего же мы ждем! — вскочил с места взволнованный купец. — Где она? Надо немедленно звать стражу!

— Увы, Ваграм-джан, девушке угрожают те же злые силы, что напустили на ваш дом злыдни. И помочь в противоборстве с ними, сможем только мы, — как можно убедительнее промолвил белобрысый крепыш. — Нет, я совсем не хочу вас уверить, что в мире нет других борцов с нежитью и нечистью… но, в данный момент, рядом только мы трое. А освободить Аревик необходимо еще до сегодняшней полночи. Как видите — времени совсем в обрез.

— Что же вам надо, чтобы спасти ее? Денег?! — отчаявшийся отец уже плохо соображал, что говорит. — Берите все!

Василий встал из-за стола, подошел к нему, приобнял за плечи и усадил на место.

— Успокойся, Ваграм! — повысил голос старик. — Я все понял Для того, чтобы сразиться с похитителями нашего Солнышка, этим витязям нужно очистить совесть или душу, или — и то, и другое сразу. А вот эти, лежащие на столе сокровища, каким-то образом ее отягощают. Я верно понял?

— Дедушка Аветис, вы неподражаемы! — восхищенно воскликнул Степан, сплеснув ладонями. — Что называется: не в бровь, а между глаз! Все именно так и обстоит. Но, для успокоения вашей чести, я могу поклясться спасением собственной души в том, что на этих драгоценностях нет пролитой нашими руками крови. И ваши они по справедливости. И Божественной, и человеческой!

— Ну, что ж… — задумчиво протянул седобородый армянин. — Почему-то мне хочется вам верить. И я приму принесенные в дом деньги, не задавая больше ни одного вопроса. Но, если когда-нибудь, кто-либо из вас решит их забрать — мы с сыном возражать не станем. Считайте, что долг возвращен, а ценности переданы на хранение.

"Слово сказано! — отозвался Призрак. — Хранители кладов его услышали. Одна часть условия выполнена!".

— Ну, вот и славно… — Куница уважительно поклонился мудрому старику. — Пора в путь, други. Время не ждет… А нам еще для вас лошадей хоть каких сторговать надо.

— А как же… — купец хотел хоть что-то расспросить о дочери, но Степан опередил его.

— Ждите нас с Аревик, уважаемый Ваграм… К утру — либо вернемся все вместе, либо…

— Зачем думать о плохом, юноша? — остановил его дедушка Аветис. — Уверяю вас, завтра утром, за этим же столом… Нет — в обеденной зале! Ты слышал, сын? Завтра мы будем завтракать и громко петь… Кто не знает, что песня, спетая вместе с настоящими друзьями, угодна Богу не меньше самой искренней молитвы? Потому — как такая песня очищает душу и ведет к свету… Ступайте, витязи. Господь с вами! Ваграм! Очнись и не сиди сиднем! Лучше займись лошадьми и прочим…

Глава двенадцатая

Помогло благословение, или по какой иной причине, но место обитания таинственного колдуна обнаружилось довольно быстро.

Покинув город через северные ворота, и проскакав в том же направлении чуть больше получаса, товарищи увидели перед собой небольшую, на первый взгляд ничем не примечательную рощицу, и чуть было не проехали мимо, как Степан неожиданно осадил коня, подав знак остальным сделать то же самое.

— Стоп, други! Приехали… Это где-то рядом! И ближе мне с вами нельзя. Если учитель учует мое присутствие — то может насторожиться… Тогда с ним гораздо труднее совладать будет.

Остальные растерянно осмотрелись по сторонам, не видя ничего, хоть сколь-нибудь напоминающее жилище. И бог весть, как долго еще продлилось бы их недоумение, если б огромная стая воронья, облюбовавшую рощицу для отдыха, с шумом не снялась в воздух. И сразу же, сквозь верхушки деревьев, проглянуло какое-то монументальное, но вконец обветшалое строение. А как стало понятно, где искать, так и тропка-дорожка, ведущая к нему, обнаружилась. Но, судя по запущенному состоянию, еще проглядывающей из-под травы, местами размытой глубокими рытвинами, испещренной пятнами луж дорожки — здешние хозяева не слишком привечали гостей. Или те прибывали на дружеские посиделки иным путем.

Издалека эту огромную усадьбу, поднимавшую в небо над лесными зарослями островерхие кровли, можно было принять даже за небольшой замок. Особенно внушительно смотрелись две круглые башни, увенчанные остроконечными крышами, которые с обоих концов подпирали здание, а сторожевые вышки на башнях и флюгера придавали дому видимость настоящей крепости.

Но вблизи все смотрелось совсем иначе.

Увитый плющом и посеревший от века камень, почерневшая, изъеденная желтыми потеками черепица, которая расползалась в разные стороны. Местами совсем прогнившие стропила, а главное — заржавелые флюгера, что показывали каждый собственное направление ветра. Верхушки труб и углы карнизов были обильно облеплены ласточкиными гнездами, с характерными белесыми следами птичьего помета на стенах под ними.

Окружающий дом запущенный сад превратился в первобытную чащу. Очень давно не подстригавшиеся деревья во все стороны развесили мощные ветви. Случайно занесенные ветром семена сорных трав дали буйные всходы, вытеснив садовые цветы. А колючие ветки терновника переплелись со всей этой порослью непроходимой стеной.

И если б над одной из потерявших часть кирпичей, труб не поднималась вялая струйка дыма, усадьбу можно было бы счесть давно покинутой и необитаемой. А учитывая пропадающую почем зря уйму строительного материала, все еще не прибранного к рукам рачительными жителями близлежащих околиц — в голову приходили мысли о страшном родовом проклятии. Или чем-то еще — но таком же, не менее таинственном и ужасном. Из-за чего, суеверные крестьяне предпочитали обходить это гиблое место десятой дорогой. Махнув рукой не только на само строение, но и на всю его богатую начинку…

Что, собственно, не уходило слишком далеко от истины. Ибо тот дом, который избрал для своего жилища чернокнижник, с полным основанием можно считать нечистым и отягощенным жуткими злодеяниями. В любом другом месте колдуну нечем будет подпитывать свою темную ауру.

— Так вот где я провел столько времени… — задумчиво промолвил Степан, поглядывая на зловещий замок. — Даже не верится…

— Здесь? — удивился Василий. — Вообще-то мне приходилось слышать, что чародеи, особенно чернокнижники, выбирают для своего жилья самые невероятные места, но никогда не мог понять: зачем им это надо? Неужели обычный человеческий уют им совсем не нужен? А сырые сквозняки и трухлявая мебель предпочтительнее теплого очага и мягких диванов?

— Это видимость… — кратко объяснил Степан. — На самом деле все гораздо пристойнее. Вернее — наоборот, но какая разница? Если отличить подделку от настоящего все равно невозможно?

Сообразив, что побратим видит нечто иное, в данный миг недоступное его взгляду, Куница спешно закрыл правый глаз, и сразу же узрел замок таким, каким он был для чародея, благодаря наложенным на ветхое строение мощным заклятиям.

С белыми, гладко оштукатуренными стенами, посверкивая позолотой оконных рам и дверных откосов. С крышей, покрытой еще помнящей жар печи красной черепицей. И золочеными флюгерами — дружно поворотившими острия стрелок на запад. А дикая рощица превратилась в великолепный, ухоженный сад с яркими, аккуратными цветочными клумбами, великолепными статуями и небольшим фонтаном.

Что-то похожее должен был сделать и Василий, потому что опричник удивленно присвистнул и одобрительно кивнул.

— Так вот, оказывается, в чем дело… А я уж было начал придумывать себе, что чем чернее душа у колдуна, и чем более демонические силы он использует, тем быстрее ветшают вокруг него обычные вещи. И волей-неволей им приходиться жить среди развалин.

— Угу… — хмыкнул Степан. — Причем, прошу заметить: все наколдованное, а выглядит — как настоящее. Мастер, ничего не скажешь. Знали б вы какие он деньжищи за услуги берет! С тех, кто обращается… Так для себя самого почему бы не постараться? Да и живет колдун, считай третий человеческий срок… Если не врал, конечно. И это вы еще только снаружи поглядели. А знали бы — что внутри находиться, от зависти слюной бы удавились…

— Тьфу, на тебя… пустозвон, — сплюнул через плечо и перекрестил рот суеверный Василий. — Думай, что языком мелешь… Чай, не в трактире сидим!

— Извини, — искренне покаялся тот. — Воспоминания одолели… Все ж, он меня, хоть и с потаенными мыслями, как самого дорогого гостя потчевал…

— Точнее, как рождественского гуся откармливал… — буркнул Куница.

— Тоже верно, — согласился Степан. — Ну, значит так, Тарас-джан: внутрь к чернокнижнику выпадает тебе идти! Не думай ничего такого, но меня и орла-оборотня учитель вмиг учует. А твоя аура пока еще вполне обычная, человеческая, на чем ты, кстати, сам постоянно настаиваешь. Если повезет — колдун на тебя вообще внимания не обратит. Забрел себе кто-то, несмотря на отводящие глаз заклинания, по большой или малой нужде в рощу, да и пускай себе. Входа внутрь жилища обычный человек все равно не сыщет. А и обнаружит случайно — так ничего интересного не увидит. Побродит, побродит себе незваный гость пустыми руинами — да и уберется восвояси. Очень на это надеюсь… Увы, но пока ты, Тарас, сам не разобрался в своих возможностях и не сможешь в чародейской схватке участвовать, нам с Василием, вдвоем против колдуна не выстоять.

— Вот как? Неужто так силен чернокнижник?

— Поживи с его — тоже кое-чему научишься. Кстати, если не помешаем задуманный обряд провести — он еще сильнее станет…

— А что, собственно, происходит? — поинтересовался опричник. — В доме у армян ты ничего не хотел говорить, так может, хоть сейчас объяснишь?

— Конечно… Я, правда, не совсем уверен, но — завтра день поминовения апостолов Петра и Павла, после которого до дня успения Пресвятой Богородицы, нежить не сможет вредить людям в полную силу, а все злые чары теряют большую часть своей мощи. К тому же, сегодня безлунная ночь, — самое лучшее время для подпитки колдовской энергии. Чернокнижник не зря похитил не просто девицу, а именно невесту перед свадьбой. Для усиления свойств заклятия, ему нужна не только кровь невинной девицы, но и ее бесчестье! Вот почему я не хотел говорить об этом при отце Аревик. Не уверен, что узнай Ваграм, какая судьба уготовлена его дочери, мы смогли б уговорить его дожидаться дома.

— Возможно, да только вряд ли купец считает, что его Аревик сейчас сахарными леденцами кормят… — пожал плечами Василий. — Ладно, мы-то сами, что делать станем? И когда колдун приступит к своему черному делу?

— Ровно в полночь он должен вонзить девушке ритуальный клинок в сердце… — уверенно начал Степан, потом замялся и уже не так твердо закончил. — А по поводу того, когда он должен ее опозорить, я точно не помню. Даже не уверен — сам этим займется или инкуба вызывать станет. Читал, вроде… но — запамятовал. Во всяком случае, раз мы уже здесь — тянуть нечего. Я с Василием покружу возле рощи, так, чтоб учитель смог уже почувствовать наше присутствие, но оставался уверенный, что кто-то, из наделенных силой, просто проезжает рядом с его жилищем. Это заставит его чаще посматривать в нашу сторону и забыть о безвредном человечишке, путающемся под ногами. Тебе же, побратим Куница, придется как можно быстрее найти девушку, и выкрасть ее из замка чародея.

— И как я это сделаю, Степан-джан? Схвачу девицу в охапку и выбегу на улицу?

— Примерно… Но, немного иначе, — ухмыльнулся вслед за Василием Степан. — Все дело в том, что волшебное зрение имеет свои особенности. Для колдуна, находящийся в бессознательном состоянии человек, на некотором расстоянии уже не отличим от вороха его же одежды. Так что, когда доведешь девицу до обморока, платье ее лучше с собой не бери, а оставь на месте…

— Ты хочешь сказать, — округлил глаза молодой казак, многозначительно постукивая себя пальцем по лбу. — Что мне придется оглушить бедняжку Аревик, вытряхнуть ее из платья, потом одежду девушки оставить на память колдуну, — а ее саму, в голом виде, принести вам на смотрины? Так что ли?

— Считаешь, лучше бросить у чернокнижника саму Аревик, а родне вернуть ее платье? Такой вариант тебе больше нравиться?

— Да мне то что, — пожал плечами Куница. — Я только не уверен, что наше лекарство лучше болезни. Для армян опозоренная девица — хуже чем мертвая. Так что, пока я туда-сюда бегать буду, — вы, други, думайте: как бы нам добрые намерения не превратить в злое деяние.

— И то верно, — согласился Василий, потирая задумчиво орлиную переносицу. — Закавыка, однако, братцы… Ну, да ничего, Бог не выдаст — свинья не съест. Что-нибудь сообразим, потом. Ты главное — сам живой воротись и девицу цельную доставь.

— И еще одно, — дал последнее напутствие Степан. — Прежде чем войти в дом, набей табаком трубку и держи ее в руке.

— Зачем?

— Чужие мысли читать не только мы умеем. Уверен — учитель сразу попытается к тебе в голову заглянуть. А у тебя на поверхности, все время будет вертеться желание закурить. Прием нехитрый, но если колдун не воспримет тебя всерьез и не станет вглядываться, то на первый случай сойдет.

— А если не сойдет?

— Тогда нам, здесь, всем не сладко придется. Уж будь уверен, побратим Куница. Так что давай, на всякий случай обнимемся и попрощаемся…

— Вот уж дудки, — отстранился от распростершего объятия товарища Тарас. — И думать не смей. Не казацкое дело, перед битвой хоронить друг друга. Поживем, бродяги. Пускай костлявая еще поскучает без нас…

* * *

Внутри, если смотреть обычным человеческим зрением, замок колдуна казался еще более убогим и ветхим, нежели снаружи.

Старательно и довольно громко ворча о том, что если б не собирающиеся на небе тучи, ему б и в голову не пришло искать укрытия для ночлега в столь ненадежном и подозрительном месте, Куница неспешно обходил одну комнату за другой. При этом ведун старательно притворялся, будто видит только то, что хозяин хочет показать невзначай забравшимся в развалины замка людям, и совершенно не замечает ни богатой мебели, ни драгоценной утвари. Для пущей убедительности, Тарас даже несколько раз нарочно неловко наталкивался на кресла и стулья, случайно переворачивал подсвечники и вазы — одним словом вел себя как самый обычный человек, исключительно по воле случая, попавший в столь неприглядное место. Мол, и рад бы убраться отсюда как можно скорее, да вымокнуть от дождя, ему хочется еще меньше. Вот и приходиться лазить по развалинам, в поисках уголка, хоть немного подходящего для непредвиденного ночлега. Но, если судить по, становящемуся все более громким, ворчанию казака, на первом этаже дома, ничего подходящего для своих нужд, он так и не обнаружил.

Страха Тарас не испытывал, но напряжение, поселившееся где-то в районе пупка, вызывало непрерывную мелкую дрожь во всем теле. И именно ей притворство Куницы было настолько естественным, что когда молодой ведун, совершенно неожиданно для самого себя, в одной из осматриваемых комнат, наткнулся на сидевшего у камина чародея, то не вызвал у хозяина замка никаких подозрений.

Худощавый мужчина, закутанный в какой-то грязно-фиолетовой расцветки балахон, всего лишь на мгновение окинул Куницу коротким и острым взглядом. Криво ухмыльнулся, успев заметить, как тот судорожно сжимает в кулаке чубук трубки, которую даже забыл раскурить. После чего чернокнижник, наверное, решив, что непрошеный гость не заслуживает его внимания, снова уткнулся в лежавший на приставном столике огромный фолиант.

Но, по мере того, как Куница успокаивался, притворятся незрячим, ему становилось все труднее.

Закроешь правый глаз: вокруг в дорогих рамах картины, портреты, на постаментах и подставках статуи, вазы, ценная мебель и прочая роскошь. От множества зажженных в десятках подсвечников и канделябров свечей и ослепительного сияния позолоты видно как днем. Закроешь левый — вокруг только полумрак и запустение. От такого двойного виденья, с непривычки, начинало стучать в висках, и кружилась голова.

Не найдя Аревик на бельэтаже, Куница, для порядка поворчав еще громче и кляня позабористее, двинулся на поиски девушки этажом выше.

В верхние комнаты замка вела огромная лестница с точеными деревянными перилами. Проклиная свою незадачливую планиду, осторожно придерживаясь руками, казавшихся более надежными, нежели изъеденные временем резные поручни, стен, Тарас стал подниматься по совершенно трухлявым на вид, но вполне крепким на ощупь, ступеням наверх. На второй этаж… Всякий раз непроизвольно вздрагивая, когда очередная ступенька издавала под его весом характерный треск, будто сама лестница удивлялась тому, что по ней еще можно ходить.

Дверь с площадки вела в огромную бальную залу. Достаточно просторную для того, чтобы в ней, совершенно не мешая друг другу и не натыкаясь на расставленные вдоль стен мягкие диваны и софы, могло одновременно кружиться несколько десятков танцующих пар.

Посреди залы стояла, совершенно здесь неуместная, высокая, просторная кровать без балдахина, застеленная темно-синим покрывалом, изумительно подчеркивающим белоснежность кожи, лежавшего на нем, обнаженного тела. В то время как беспорядочно разметавшиеся черные волосы девушки почти сливались с покрывалом, от чего она казалась остриженной наголо и еще беззащитнее.

Одежда Аревик валялась тут же, на полу, в ногах, брошенная небрежной кучкой. Собственно, сколько той одежды было на девушке, похищенной прямо из родительского дома? Платье, платок да нижняя рубашка…

"Хорошо, хоть раздевать ее не придется… — подумал как-то отстраненно Тарас. — А то, за такое спасение, недолго, вместо друзей, кровных врагов нажить".

Настораживало другое…

Вокруг кровати, прямо поверх мозаичного пола из дорогостоящего паркета, талантливо составленного из разных пород древесины, отвратительной бурой краской, напоминающей засохшую кровь, был неряшливо нарисован жирный круг, заключенный в два равносторонние, перекрещивающиеся треугольники. А во всех шести углах этой гексаграммы, на невысоких поставцах стояли пятисвечные шандалы с зажженными свечами. Но при этом, излучаемого ими света хватало лишь для того, чтобы вырвать у все более сгущающейся тьмы, небольшой островок вокруг зловещего ложа.

Аревик лежала совершенно неподвижно. Либо очень крепко спала, либо находилась без сознания.

Куница шагнул ближе, безотчетно любуясь изумительно стройным, даже чуть худощавым телом девушки. Его Ребекку тоже нельзя было назвать толстушкой, но все-таки фигура деревенской девушки и близко не могла сравниться с утонченным изяществом юной армянки. Зато груди у Аревик, как на вкус парня, были уж слишком маленькие: не только взяться, а даже взглянуть толком не на что. Это обстоятельство позволило Тарасу очнуться и вспомнить, зачем он здесь.

Тряхнув чубом, прогоняя с глаз остатки наваждения, ведун хотел было подойти к кровати, но неожиданно понял, что не в состоянии даже пошевелиться. Что-то невидимое прочно удерживало его на месте, как клейкая паутина неосторожную муху.

— Ну, здравствуй, Тарас, сын Тимофеев! — насмешливо прокаркал сзади него незнакомый, но очень неприятный голос. — Что-то ты не слишком торопился. Я уж и ждать устал…

— Какого лешего?.. — начал Куница, пытаясь хотя бы повернуть голову, но тщетно. — Ты ошибаешься, хозяин… Кем бы ты ни был — я совсем не тот, за кого…

Громкий смех колдуна заглушил его слова.

— Интересный поворот. Неужели станешь отказываться от родного отца? Вот никогда б не подумал. Хотя, лично для меня, твои чувства не столь важны. Главное, чтобы душа покойного Тимофея Куницы, к этому времени, о вашем кровном родстве не позабыла…

Чернокнижник вышел из-за спины казака и остановился рядом с ним, чуть сбоку, не закрывая от глаз молодого Куницы распростертую навзничь девушку. И ведун, теперь, уже не опасаясь, что будет раскрыт, смог как следует рассмотреть бывшего учителя побратима Степана.

Вблизи колдун выглядел как самый обычный человек преклонного возраста, каких сотни в каждом городе. Вот только странноватого покроя балахон — одновременно напоминающий и монашескую рясу с капюшоном, и отороченную горностаем мантию — как бы сотканный из фиолетовой тьмы, сводил на нет это мирное впечатление. Да еще непривычный взору кулон из черепа какого-то мелкого животного, висящий на груди чародея.

— Сосунки! Неужто вы и в самом деле решили, что можете меня обмануть? И где? В моем собственном доме! Хотя, — сбавил тон колдун, — чему тут удивляться — если в главных советниках у тебя мой непутевый приемник? Именно чего-то подобного от недоучки и следовало ожидать. Один трубку в руке вертит, а два других, вокруг замка бродят… Смешно! Ведь вам, несмышленышам, даже невдомек, что это не вы меня отыскали, а я сам вас к себе заманил. Проложив для этого тропинку шириной в королевский тракт. Чтоб следопыты невзначай не заплутали и не сбились с пути… Герои! От слова горе. Ну, да ладно… — устало вздохнул колдун. — Конечно, весьма приятно: в очередной раз оказаться прозорливее своих соперников, да только какие из вас соперники? К тому же, подобное бахвальство в моем почтенном возрасте уже не к лицу. Поэтому, коль все в сборе, приступим к поиску…

— К чему приступим? — переспросил Куница, упорно придерживаясь роли недоумка. Если колдун так легко в это уверовал — зачем разочаровывать старика? — Чего искать изволите?

— Юноша, пораскиньте ж, в конце концов, мозгами, если они у вас есть в наличии! — раздраженно ответил чернокнижник. — На кой ляд магу моего уровня понадобилось именно вас сюда заманивать? Что лично в вашей персоне такого особенного и неповторимого? Неужели самому не понятно?

— В моей персоне?.. А-а, так вам тоже нужна реликвия… — радостно сообразил казак. — Та самая, которую будто бы архангел Михаил передал моему отцу?

— Ну, вот, ты и сам все понял. Совершенно обленился народ, — проворчал колдун. — Нет, чтоб хоть чуть-чуть головой подумать. Привыкли обо всем только выспрашивать. А коли и тебе теперь все ясно — будь добр помолчать немного. Мне надо сосредоточиться…

— Но я не имею ни малейшего понятия, где она находится. Чем угодно поклянусь, если не верите.

— Само собой, — равнодушно пожал плечами чернокнижник. — Стал бы я иначе все так усложнять. Зато ваш покойный батюшка обо всем прекрасно осведомлен. Вот с ним мы и потолкуем.

— С покойником? — Тарас вновь попытался оглянуться, словно подозревал, что за спиной у него сейчас появиться пропавший отец. Но сковывающие чары надежно удерживали его от любого движения. — А разве такое возможно?

— Господи, неужели человеческому невежеству нет предела? — тяжело вздыхая, безнадежно взвел вверх очи колдун. — Скажите мне, неугомонный вьюнош, как ты считаешь: что здесь может делать это прелестное создание? — он указал пальцем на кровать.

— Аревик?

— Как ты сказал? Аревик? Ах, ну да… Кажется, эту юную армяночку именно так и зовут. Право слово, не помню. Но, ты не ответил на мой вопрос. И чтоб тебя не вводили в заблуждение ее обнаженные прелести, спешу заверить, что разговор сейчас не о насилии… Во всяком случае, пока не о насилии… — чуть подумав, поправил себя чернокнижник. — Все же девица чертовски хороша, верно?.. И хоть со временем и под бременем прожитых лет телесные забавы теряют большую часть остроты ощущений, а так же прочую былую прелесть, здесь, порой, бывает слишком скучно. От чего ж не попытаться развеять тоску хоть как-то? Сам я еще не удосужился попробовать, но слышал, что женщины презабавно визжат, если с них снять не только одежду, но и кожу. Не хотите остаться и проверить? А впрочем, не будем отвлекаться по пустякам… — сам себя прервал разговорившийся старик. — Итак? Я вас слушаю, юноша! Еще ничего путного не пришло в голову?

— Как же я могу знать то, о чем впервые услышал от вас, господин чародей…

— Понятно, — принял такое объяснение колдун. — Жаль, а я, уж было призадумался над тем, что возможно стоит попытаться взять вас, юноша, к себе в обучение. Все же некие изменения в цветах ауры подает определенные надежды. Но, коль вы столь упорно не желаете воспользоваться собственным умом, придется мне эту мысль отбросить, как не конструктивную. А ведь информации у вас имеется более чем достаточно…

— Она, — Куница посмотрел на неподвижную девушку, — может связать вас с потусторонним миром?

— Браво! — довольно воскликнул чернокнижник. — Оказывается, вы все же умеете мыслить и делать верные умозаключения. Только для этого вас необходимо слегка раззадорить. Да, вы совершенно правы, молодой человек, это юное создание — великолепный медиум. И именно с ее помощью мы сейчас призовем сюда дух вашего покойного отца. А уже Тимофея попросим рассказать подробно: где им спрятана реликвия? В обмен на вашу жизнь. Как видите, никакого изощренного изуверства, а все просто и логично. И даже — несколько примитивно.

— Вам-то она зачем понадобилась? — не смог сдержать удивления парень. — Это же православная реликвия.

— Объяснять слишком долго. Да и незачем, — отмахнулся колдун. — Но, уж во всяком случае, не для участия в битве Добра и Зла. Знаете, я совершенно уверен, что они и без меня, как-нибудь промежду собой разберутся. А что касаемо православия — то я, как и вы, тоже был крещен, в младенчестве. А значит, смогу безнаказанно взять ее в руки. Так-то вот, юноша… Гм, вам не кажется, что я к старости слишком говорлив стал? Все, хватит балагурить! Это было мое последнее объяснение. И если не хотите, чтоб я заткнул вам рот, прошу больше не отвлекать от дела пустопорожними разговорами!

— Самый последний вопрос! — взмолился Куница. — Пожалуйста…

Чернокнижник насупился и чуть раздраженно топнул.

— Не знаю, почему я сегодня такой покладистый, наверное — от предчувствия успеха. Ладно, спрашивай.

— Мне, собственно, мало что известно… — неспешно начал Тарас. — Но даже из тех крох ведаю — реликвия в Явь не сама пришла. Не боитесь, что хозяин за нее спросит?

— Архангел Михаил?! — засмеялся чародей. — Вы меня опять разочаровали, юноша. Пристало ли бояться ангельских сил тому, кто давно запродал душу другому владыке? В Яви у архистратига надо мной власти нет, а в чертоги Прави мне уже давно путь заказан. И даже Страшному Суду не освободить душу чернокнижника из Нави, когда придет мой черед распроститься с грешной жизнью. Надеюсь, ответ был достаточно исчерпывающий и вы, наконец-то, перестанете меня отвлекать?

Колдун приблизился к кровати и простер над Аревик руки, ладонями вверх.

— Дух запорожского казака Тимофея Куницы я, Ох Чернобородый, призываю тебя! Явись!

Совершенно неподвижная до этой минуты девушка вздрогнула и беспокойно заворочалась. Выражение лица не изменилось, она не открыла глаз, но при этом явно пыталась то ли приподняться, то ли что-то сказать.

— Дух Тимофея Куницы — явись на мой зов! — повторно потребовал чародей, повышая голос и добавляя в него повелительных интонаций.

Пытаясь не упустить главного, Куница прикрыл правый глаз и неожиданно увидел, что весь, с ног до головы, обмотан какой-то тоненькой светящейся паутинкой. Причем, один конец нити прилеплен к полу, а второй — свободно висит в воздухе прямо перед его носом. Отчего-то начинающему ведуну вспомнился кудель и веретено в руках у бабушки Аглаи, при помощи которых та с необычайным проворством тянула с вычесанной пряжи тонкую, бесконечную нить.

Он мысленно представил себе этот процесс, и в тот же миг остроконечная деревяшка беззвучно завертелась вокруг него юлой, ловко наматывая на себя смирительную паутину, наброшенную чародеем. С каждым оборотом вокруг оси, освобождая парня из колдовского плена.

Теперь оставалось только молиться, чтоб чернокнижник невзначай не оглянулся и не заметил Тарасовых манипуляций.

А у колдуна тем временем, что-то не ладилось. Раз за разом он призывал явиться непокорный дух, от чего тело медиума покрылось обильным потом, и она уже тихо постанывала от проходящего через нее потока сил, но тщетно — запорожский казак Тимофей Куница даже после смерти не хотел подчиняться чьей-то воле.

Тогда колдун вынул из-за пояса короткий кинжал и легонько провел им по внутренней стороне своей руки. И когда выступила кровь, провел окровавленной ладонью по губам девушки.

Аревик в тот же миг выгнулась дугой, взмахнула руками, громко вскрикнула и заговорила хриплым басом:

— Не будоражь напрасно наш покой, колдун! Уймись, смертный! Здесь нет того, кого ты ищешь!

— Как нет? Это невозможно! Он не исполнил своего предназначения и не мог так быстро покинуть чистилище!

— Глупец! Какое чистилище? Как может оказаться среди усопших тот, кто еще не умирал?

— Не умирал? Так Тимофей Куница жив?!

— Ты узнал достаточно…

— Нет! Постой! Это не все вопросы! — вскричал колдун. — Я хочу…

— Ты ничего не можешь хотеть, колдун. У тебя нет надо мной власти! А вот наказание ты заслужил. Не стоит слишком широко открывать двери туда, откуда нет возврата, глупый человечишка… — голос неизвестного духа становился все тише. — В следующий раз они могут и не закрыться перед тобой. А чтоб ты навсегда запомнил об этом, мы возьмем у тебя толику жизненных сил.

Все еще взирающий на мир одним только левым глазом, Тарас отчетливо увидел, как от тела колдуна отделилось едва заметное облачко и растворилось в воздухе. После чего чернокнижник нелепо взмахнул руками и в беспамятстве повалился наземь. А его великолепный замок тут же начал терять, поддерживаемую колдовством, привлекательность и прочность, стремительно превращаясь в то, чем был на самом деле — древнюю развалину.

К счастью, как раз к тому времени, призванная кудель успела смотать всю волшебную паутину, удерживающую казака на месте.

Прекрасно понимая, что второго шанса им может и не представится, Куница без раздумий, в три прыжка подскочил к кровати, подхватил на руки бесчувственную и совершенно неподвижную Аревик и, — под треск ломающихся стропил, да грохот осыпающейся каменной кладки, — бросился вон из комнаты и самого замка. Моля Господа и своего ангела хранителя лишь об одном: чтобы трухлявая лестница смогла выдержать их общий вес.

Глава тринадцатая

Несмотря на то, что давно перевалило за полночь — в доме купцов Ованесянов никто еще и не ложился. Все домочадцы, от малого до старого, снедаемые тревогой, находили себе какое-то неотложное или самое пустячное дело, лишь бы не сидеть сиднем и не оставаться наедине с собственными страхами и переживаниями. Кому не ведомо, что ожидание изнуряет больше чем самая тяжелая работа? Поэтому, когда по мостовой зацокали конские копыта, а потом — заскрипела калитка, это услыхал каждый. И все — тут же ринулись во двор.

Но, выскочив на крыльцо, столпились, не понимая: веселиться им или рыдать?

Как-то слишком отстраненно и угрюмо белобрысый силач удерживал на руках обмякшую Аревик, заботливо укутанную в его кунтуш. При этом девушка казалась совершенно бездыханной. А пронзительная белизна ее кожи, видимая в тех местах, где тело проглядывало сквозь чужую одежду, скорее соответствовала покойнице, нежели живому человеку.

Растерянность постепенно сменилась страхом, но никто из Ованесянов так и не осмелился первым задать, тревожащий всех, вопрос.

К счастью, многоопытный Орлов быстро разобрался, из-за чего, вместо радостного гомона, подворье накрыла тревожная тишина.

— Не волнуйтесь, люди! Она всего лишь спит… Ничего непоправимого с Аревик не случилось. Мы успели вовремя.

Ваграм бережно перенял дочь из рук Степана и осипшим от волнения голосом произнес:

— Спаси вас Господь, друзья! От всей души благодарю! Век за вас молиться стану! Располагайте всеми нами и всем нашим имуществом. И хоть я уже произносил эти слова, повторю еще раз: наш дом — это ваш дом!

— Да, будет тебе, Ваграм-джан… — остановил благодарственную речь чересчур расчувствовавшегося отца Степан. — Неси дочь в дом. Надо ее поскорее в теплую постель уложить. Натерпелась, бедняжка… Ужас! И, к моему величайшему сожалению, ее беды еще не окончены…

Может обрадованный спасением дочери, армянин не расслышал последних слов парня (говорил тот не слишком внятно, как бы самому себе), а может, хватило ума не начинать расспросы прямо у порога, но Ваграм промолчал, и внес свою драгоценную ношу внутрь дома.

Женщины дружной и говорливой стайкой бросились следом за ним, а молодой Рубен, по распоряжению дедушки Аветиса, торжественно повел спасителей сестры в заранее подготовленную к торжественному пиршеству, трапезную.

Но и на этот раз судьба распорядилась по-своему.

Уже переступив порог купеческого дома, Василий вдруг охнул, схватился обеими руками за голову и, бледнея на глазах, стал оседать на пол. Если б Куница не подхватил его под локоть, то, скорее всего, опричник не устоял бы на ногах. С другой стороны товарища заботливо поддержал Степан.

— Что случилось? Тебе плохо? — спросил Тарас, вглядываясь в помутневшие глаза Орлова.

Опричник, сдавленно застонал, словно от едва сдерживаемой боли, мягко освободил руку и широко перекрестился. А на его худощавом лице отразилось огромное страдание.

— Стойте, други… — почти прошептал он, скрипнув зубами. — Надо бы словом перемолвиться… — и прибавил, уже обращаясь к хозяевам. — Уж не обессудьте…

— Извольте, коль надобность возникла… — не подал виду, что удивлен таким поворотом, мудрый старик. — Мы ждем вас в трапезной.

— Ты ранен? Заболел? — волновался Куница.

— Не я, братцы… — опричник уже приходил в себя, но был еще слаб и говорил отрывисто. — Это чужая боль. Орда опять сдвинулась с места… Огромное войско. Такое, какого здесь уже сотни лет не видели. Грядет страшная битва. Как бы нам времена огнедышащего Батыя не довелось узреть воочию…

— Да с чего ты взял? — недоверчиво промолвил Степан. — Сам же говорил, что пока все думают, что священная реликвия архистратига Михаила находиться у нас, басурмане побояться напасть на православные земли.

— Они и не нападут… — непонятно ответил опричник.

— Тогда, что ж ты нас так пугаешь? — возмутился Куница.

— Как будто не нападут, — прикрыв веки, устало объяснил Василий. — Трехсоттысячная орда этим летом двинется войной на латинян, но пройдет вашим краем. И главная битва тоже, где-то здесь будет. Ведь король двинется с войсками им навстречу… Степан не воин, но тебе, Куница, надеюсь нет надобности растолковывать: какой след оставляют после себя две армии, общей численностью до полумиллиона человек и еще десять раз по столько же — лошадей, вьючных животных и овец. Даже, если вражеские воины ни жечь, ни грабить не будут…

— Нет, не надо… — невольно вздрогнул запорожский новик, мысленно представив себе истоптанные в камень хлебные нивы и превращенные в липкую грязь заливные луга.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Степан. — Магия? Тогда, почему я ничего не почувствовал?

— И насколько верны эти вести? — уточнил Тарас.

— Вернее не бывает… — печально кивнул Василий. — Только что умер один из наших. Из тайной службы царя Иоанна. Умер лютой смертью… А когда понял, что по-другому предупредить уже не сможет, — он использовал все свои душевные силы, чтоб передать тайну ближайшему опричнику. Сами знаете: оборотня не так-то просто убить. И пока в его теле тлеет хоть маленькая искра, всегда остается возможность воротиться, даже из тонкого мира. Теперь у него нет этого шанса — неизвестный герой и воин ушел навсегда. Простите, други, но мне придется оставить вас на некоторое время. Возможно, что я единственный, кто услышал это послание. Необходимо передать дальше предупреждение… добытое такой ценой.

— А как же наши дела? Неужели поиск реликвии теперь не так важен? — в некоторой растерянности поинтересовался Куница, сам понимая, как глупо и по-детски звучат его слова.

— Наоборот, — успокоил товарища Василий. — Как раз сейчас нам нельзя терять ни единой минуты. Поэтому и придется разделиться. Ненадолго… Пока вы все, начатое нами, до ума доведете, я слетаю к своим, передам весть, — а потом буду ждать вас прямо в Каменец-Подольском. Заодно — за Ребеккой пригляжу: как бы чего худого с ней не приключилось. Даже, случайно. Надеюсь, други, вы не позабыли, что нам еще одно условие по очистке клада обязательно выполнить надо? Иначе его проклятие и дальше под ногами путаться станет. Что, по моему разумению, в конце концов, ни к чему хорошему не приведет!

— Звучит разумно, — согласился Степан. — По уму, так Тарасу в Михайловку самому возвращаться надо, но у меня, других дел нет, вот и составлю компанию.

— А вот тут, Степан, ты не прав, — возразил Василий. — Клад вы вместе нашли, значит — вместе его и очистить должны.

— Возможно, — кивнул здоровяк. — Об этом я как-то не подумал. Гм?.. А ведь верно — проклятие клада могло упасть на нас обоих. После у Призрака спрошу, ему лучше знать. Оно — ничего не меняет, а все ж.

— Вот и договорились, — опричник дружески ткнул товарищей в бока. — Тогда, други, пошли во двор. Увяжете хорошенько в тюк мою одежку. Возьму ее в когти. Чтоб потом времени не терять.

Но выйти они не успели. По лестнице затопотали поспешные тяжелые мужские шаги, и в сени буквально ворвался всклокоченный и взъерошенный Ваграм со Степановым кунтушом в руках.

— Твой? — он едва ли не с ненавистью ткнул одежду белобрысому здоровяку.

— Мой… — удивленно ответил тот, недоуменно оглядывая кунтуш. — А что с ним не так?

— Аревик не просыпается… — ничего не объясняя, заговорил об ином расстроенный армянин. — Мы не можем ее разбудить. Никак… И она — была полностью обнажена… Под твоей одеждой на ней не было даже исподней рубашки. Кто-нибудь из вас может мне объяснить: что все это значит?

— Конечно, Ваграм-джан, — попытался успокоить взволнованного отца Куница. — Мы расскажем вам все самым подробным образом. Вот только проводим нашего товарища. Ему срочно надо ехать. А потом — обязательно все расскажем и объясним. Но, заверяю вас — ничего непоправимого ни с душой девушки, ни ее телом чернокнижник сделать не успел…

— Достаточно и того, что моя дочь была обнажена перед чужими мужчинами. Наш род опозорен навек! Теперь Аревик никто не возьмет замуж. Уж лучше б она умерла!

— Опомнись!! Что ты городишь?! Ты же мужчина! — неожиданно для всех сердито рявкнул Степан на отца девушки, похоже, окончательно потерявшего разум от свалившихся бед и горестей. Беря Ваграма за грудки и основательно встряхивая. — Совсем сдурел, что ли?!

— Ты не понимаешь… — все так же полубезумно качал головой тот, даже не пытаясь освободится. — Сваты спросят у меня: сберегла ли невеста свою честь для жениха? И что я им отвечу? Что мою дочь видели голой не менее четырех мужчин? Кто захочет взять в жены такую бесстыдницу?

— А ты не говори никому, — бесхитростно посоветовал Степан. — Аревик была без памяти, о позоре своем ничего не знает. Мы с товарищами — не за тем с колдуном сражались, чтоб ее прелести рассматривать. Даже если б и захотели, — не до этого нам было! Кроме того — уедем завтра из города и никогда больше не вернемся. Чернокнижник — тоже ничего не расскажет. Ему б со своими проблемами справиться…

— Глупости говоришь, уважаемый. Нельзя семейную жизнь начинать с обмана, — назидательно произнес армянин. — Такой брак никогда не будет счастлив. Создатель — все видит. И либо самих новобрачных накажет, либо их детям — ни здоровья, ни хорошей доли не даст…

— Это как понимать, Степан? — воскликнул обеспокоено Куница, не обращая внимания на поучительные причитания Ваграма, но зато хорошо расслышав в словах побратима нечто более важное, нежели возможные проблемы будущего семейного счастья армянской семьи. — Разве мы с твоим учителем не навсегда покончили? Неужели можно было как-то уцелеть в обрушившемся на голову замке?

— Увы… — помотал чубом Степан. — Ты что и в самом деле думал, будто чародея можно так запросто убить? Какой тогда прок был бы в долголетнем изучении магии? Нет, он наверняка превратился в какую-то мышку, змею или крота, которым любая норка во спасение. Уверен — Чернобородый обязательно выкарабкается… Но, к нашему с вами счастью, далеко не сразу. Восстановить былое могущество и жизненные силы, отнятые у него потусторонним миром, быстро не удастся. Думаю, года три-четыре колдуну совершенно не до мести будет. А там — поглядим… Мы ведь, теперь, и сами не лыком шиты. Кстати, по этой же причине и Аревик очнуться не может. Душа девушки как раз меж двух миров находилась, в тот миг, когда связь с чародеем оборвалась. Вот она и потеряла связующую нить. Проще говоря: заблудилась и не может найти дороги обратно в Явь. Ума не приложу, как бедняжку обратно вытащить…

На слове "бедняжка" голос парня предательски дрогнул, причем настолько заметно, что оба его товарища с подозрением уставились на здоровяка.

— Не мое это дело… — начал Василий. — Но, ты, друг мой, похоже, к рекомой девице далеко не так равнодушен, как хочешь казаться… Влюбился? Знаешь, не обижайся, но я б не советовал. Больно судьба наша непредсказуема…

— Ты прав, совершенно не твое!.. — неожиданно озлился Степан. — Ты вроде как лететь куда-то собирался? Вот и маши крылышками, покуда перьев не лишился!

— Точно — влюбился… — присвистнул опричник. — И когда только успел? Хотя, дурное дело — не хитрое…

— То-то он ее с рук всю дорогу не выпускал, — припомнил Куница. — Я еще предлагал помочь, а он…

— Сказал: своя ноша не тянет… — закончил Василий.

— Да что вы на меня набросились?! — возмутился Степан. — Преступление, что ли? Красивая ж девушка. Как не…

— Стоп! — решительно остановил его словоизлияния опричник. — Отец рядом. Не брякни лишнего! У армян с этим строго. Кстати, — Василий поднял руку, требуя тишины. — Я сейчас не шучу! Знаешь, Степан, если ты и в самом деле чувствуешь к Аревик нечто большее, нежели обычное влечение, то это существенно увеличивает ее шансы на спасение. Чувства у влюбленных особенно обострены. Поэтому, когда ты ее позовешь, девушка будет легче услышать именно тебя, а не кого-то иного! Так что, уважаемый Ваграм-джан, — добавил Орлов специально для потерявшего нить разговора армянина, — думаю, вы зря беспокоитесь по поводу свадьбы вашей дочери. И врать вам никому не придется… Все свои.

— Еще одно лишнее слово! — угрожающе зарычал богатырь, который при слове "свадьба" опять разозлился. — И я за себя не ручаюсь!

— Засим, разрешите откланяться, — шагнул к дверям опричник. — Счастливо оставаться, други. Совет вам, да любовь… Кстати, обрати внимание Степанушка: Куница тоже такой дурной становиться, когда разговор о Ребекке заходит… Спасибо! Провожать не надо!

Последние слова насмешник выкрикнул уже с улицы, спешно шагнув за порог.

— А как же одежда? — кинулся следом Куница, но в ответ услышал только хлопанье крыльев огромной птицы. — Вот баламут… А еще тертым калачом себя считает…

— Ну и шут с ним, — проворчал Степан, поднимая с земли вещи опричника. — Думаю, в его родовом "гнезде" какая-то одежка найдется… А нет — так и поделом, охальнику. Нечего зубы скалить…

* * *

Почти силком втащив в трапезную и усадив Ваграма за стол рядом с остальными мужчинами, побратимы, как и обещали, со всеми возможными подробностями стали рассказывать, истомившимся от неведения и треволнений, родственникам спасенной девушки, о ее и своих приключениях в замке злодея.

И тут неожиданно проявился дар сказителя у обычно молчаливого Степана. Он так ловко повел рассказ, что даже Куница заслушался.

Нарисованный неуемным воображением его побратима, и без того достаточно угрюмый и неприветливый замок чернокнижника стал казаться еще более зловещим и ужасным.

Особую жуть на слушателей наводили невесть откуда возникшие сонмы летучих мышей, гроздьями облепившие стены и потолки здания. По мрачным развалинам сновали полчища голодных, облезлых крыс. А неосторожного гостя терпеливо поджидали затянувшие толстой паутиной каждый дверной и оконный проем, ядовитые пауки. Огромные бестии, в силу своей прожорливости, охотившиеся даже не на упитанных мух, а уже на все тех же летучих мышей и крыс!.. Падающие на голову (хорошо хоть не за шиворот!) с прогнивших потолочных балок клубки змей и прочих ползучих гадов.

Тарас даже непроизвольно вздрогнул, представив себе все это воочию, и порадовался, что у хозяина замка не столь богатая фантазия, как у вошедшего во вкус Степана. Иначе, чем черт не шутит, ему, и в самом деле, "посчастливилось" бы столкнуться с подобной гадостью. И еще неизвестно — как бы Куница повел себя в такой ситуации.

А тем временем, щедрый ученик чародея, продолжал заселять руины замка еще более ужасающими созданиями.

Из поросших мхами каминных зевов полезли наружу безголовые скелеты, обреченные вечно искать свои черепа — и за неимением таковых, жаждущие взамен открутить голову всякому живому существу.

Безлюдные коридоры, залы и лестничные пролеты заполонили полуистлевшие трупы, которые неугомонно сновали с этажа на этаж, при этом громко бряцая ржавыми доспехами и ожесточенно размахивая одно- и двуручными мечами, моргенштернами, а также прочей режущей и колющей сталью. Для пущего ужаса с изрядно зазубренными и покрытыми бурыми потеками лезвиями и шипами.

Куница изумленно охнул от такой откровенной глупости, перечащей всем канонам воинской выучки, и уже собрался, чуток осадить побратима, но увидев, что его повествование нашло благодарный отклик, в купеческих сердцах, не стал вмешиваться. Тем более, что Степан как раз начал рассказ о решительном поединке Тараса с колдуном, и перебивать стало неудобно.

Кроме того, судя по сдавленным женским охам и ахам, доносившимся из-за обоих неплотно прикрытых дверей ведущих в трапезную, усердие Степана не пропадало даром. Даже умудренный годами старик не подавал виду, что сомневается во всей этой неимоверной истории, столь страстно излагаемой излишне речистым гостем. Вряд ли дедушка Аветис и в самом деле верил бойкому рассказу, но, в отличие от молодого казака, глава рода понимал, что только так можно развеять, поселившийся в душах домочадцев, страх. И не мешал им наслаждаться историей о примерном наказании лиходея силами добра и справедливости…

А Степан не умолкал ни на мгновение. И с каждым, произнесенным им словом, Куница узнавал все больше неожиданных и невероятных подробностей.

Как оказалось, чернокнижник, подкрадывающийся к находившейся в беспамятстве девице, от мощного пинка, нанесенного Тарасом, кубарем покатился по полу, даже не успев распустить шнуровку штанов.

И вот тогда весь колдовской замок ополчился против друзей, встав на защиту своего хозяина.

Слушая о брыкающихся, словно одичавшие кони, столах и скамейках, о гоняющихся за людьми и лязгающих дверцами шкафах и буфетах, о плюющихся зажженными свечами шандалах и канделябрах, Куница вынужден был ухватить со стола чашу с медом и основательно к ней приложиться. Пока не унял рвущийся наружу смех…

А в замке колдуна, тем временем, стараясь зацепить и больно царапнуть незваных гостей, сами собой переворачивались вверх гвоздями половые доски, трескались и разлетались по комнатам жужжащими осколками зеркала и еще уцелевшие витражи.

Потом Тарас схватился на саблях с чернокнижником и даже успел того крепко поранить. И возможно, вскоре даже прикончил бы лиходея, если б, испугавшийся заслуженного возмездия, колдун не превратился в громадного ворона и не вылетел наружу, пытаясь удрать.

К счастью, оставленный снаружи, Василий тоже не дремал. Он давно уже поджидал злодея, приняв обличие беркута. И как только тот попытался взмыть в небеса, Орлов молнией упал на него сверху и поверг наземь!

Но и тут чернокнижник не сдался! Он превратился в хищного волка — и тогда пришел черед Степана. Острые клыки сармата задали колдовскому зверю столь основательную трепку, что тот змеей скользнул обратно в свое логово.

Понимая, что битва проиграна, и ему уже недолго осталось творить свои грязные дела, в приступе бессильной ярости и отчаяния, чернокнижник решил совершить последнее в жизни злодеяние и обрушил замок на голову своей беспомощной пленницы. Но ему и тут не повезло…

Пока верные товарищи сражались с чародеем в небесах и на земле, Куница тоже не терял зря времени.

В лабиринте смертельно опасных ловушек, разбросанных по всем комнатам огромного здания, он сумел отыскать заколдованную злодеем девушку, похитить ее у оставленных на страже упырей и вынести из замка. Он показался на ступенях внешней лестницы, неся Аревик на руках, как раз в тот миг, когда крыша замка рухнула внутрь, погребая под собой всю нечисть и нежить, расплодившуюся там, заодно с незадачливым хозяином…

А победители поспешили в город, чтобы вернуть девушку под отчий кров, а так же — подкрепить свои, подупавшие в изнурительной схватке с беспощадным врагом, силы.

И наглядно демонстрируя, насколько те истощились, Степан умолк и столь ожесточенно набросился на выставленное армянами угощение, словно уничтожение трапезы было непременным условием победы над упомянутым ранее врагом.

Его красноречие оказалось столь велико, а взгляд так искренен, что даже Ваграм на время позабыл о своих тревогах, и заслушался, облокотившись на стол и подперев щеку рукой.

— Истинно достойное былинных сказаний деяние, — похвально кивнул дедушка Аветис. — Я уверен, что со временем, когда можно будет раскрыть все тайны, люди сложат о нем и песни, и сказки. Но, одно мне не понятно: почему колдун избрал именно Аревик? — и, видя как поспешно открывает рот белобрысый здоровяк, недовольно уточнил. — Полагаю, вы понимаете, что я не спрашиваю: зачем мужчине, хоть и колдуну, понадобилась девица? Слава Богу, еще не совсем из ума выжил и кое-что в состоянии припомнить… Я хочу понять другое: почему колдун во всем городе выбрал именно мою внучку? Даже учитывая то ужасное и распутное время, в котором нам приходиться жить, очень сомневаюсь, что Аревик единственная девственница во всей Ужали. Или, что в целом городе нельзя было выискать девицу лицом и телом краше?

— Но, дедушка, — впервые за все время отозвался юный Рубен. — Разве это столь важно? Главное — моя сестра спасена!

— Помолчи, парень, когда старшие разговаривают! — прикрикнул на него старик. — Кроме всего прочего, как я понял, наш враг остался жив. Он не убит, а всего лишь обессилен на некоторое, пусть и очень длительное время. Тогда тем более, следует понять: чем вызвана такая ненависть к нашему роду, и принять надлежащие меры! Иначе — в следующий раз, когда колдун восстановит силы и вновь нападет, рядом может не оказаться тех, кто придет на помощь.

— Вы, безусловно правы, почтеннейший, — согласился Куница и продолжил тоном не вызывающим никаких сомнений в том, что он знает о чем говорит. — Да, Оху Чернобородому была нужна только Аревик. И причина вполне объяснимая. Кто-то из недоброжелателей или конкурентов щедро оплатил колдуну разорение всего рода Ованесянов. Вот он и напустил на ваш дом Злыдней. А чтоб довести порученное ему дело до конца, и не дать возможности поправить состояние семьи удачным замужеством красавицы дочери — колдун решил ее опозорить… Объяснение нелицеприятное, но самое житейское. Думаю, что во избежание подобных неприятностей в будущем, вам стоит припомнить всех, кого могли невольно или намеренно обидеть, и — попытаться как-то с ними помирится. Денег у вас достаточно… Можно и некоторый убыток стерпеть.

— Икону в церковь куплю… — решительно произнес Ваграм. — С серебряным окладом.

— Что ж, в сказанном есть смысл, — кивнул старик. — Хорошо… Если честно, я боялся, услышать в ответ, что-то гораздо более страшное и загадочное, дотянувшееся из прошлого. Ведь нам до сих пор неведомо, как именно погиб мой отец. Грешно плохо вспоминать о мертвых, но я думал, что месть колдуна пришла оттуда… И еще — простите мою старческую настырность, но наша девочка не очнулась, и мы совершенно не знаем: что делать дальше? Может, обратится к лекарю?

— Ваше беспокойство понятно, — ответил Степан. — Как я уже упоминал, душа Аревик сейчас заблудилась в тонком мире и надо очень постараться, чтобы вернуть ее обратно.

— И кто же это может сделать, уважаемый?

Одновременно с заданным вопросом дедушка Аветис скрытно подал сыну и внуку их семейный знак, означающий "не мешайте мне торговаться". Те недоуменно переглянулись, но послушно смолчали, ни на мгновение, не засомневавшись в праве главы рода самому принимать важное решение.

— Другой чародей. Священник. Тот, кого она очень-очень любит… — почему-то покраснел здоровяк.

— А ты, Степан-джан — сумел бы?

— Я? — растерянно переспросил тот, отводя взгляд. — Ну, наверно, я мог бы попытаться… Меня учили… Но, почему я?

— Понимаешь, сынок, — мягко и доверительно промолвил мудрый старец, — для того, чтоб позвать на помощь еще кого-то, нам придется этому человеку все подробно объяснить. Иначе как он поймет, от чего именно следует лечить девушку? А это значит — открыть постороннему позор Аревик. Сделать именно то, чего хотел достигнуть ее похищением черный колдун. Нет! Может, я излишне жесток, но в таком случае — пусть все остается по-прежнему. Мне очень жаль внучку, но ее жизнь пустяк в сравнении с благосостоянием и будущим всего нашего рода.

— Что вы такое говорите?! — возмутился Степан. — Неужели вы способны вот так просто обречь Аревик на смерть?!

— Мне жаль… Моя душа рыдает кровавыми слезами, но — увы, именно так и будет, — решительно подтвердил старик. — Вот если б ты попробовал ее спасти, тогда другое дело. От тебя у нас тайн нет…

— Я не уверен в успехе, но надо же хоть попытаться!

— Что ж, мы согласны… — кивнул старик. — Но и тут не все просто…

— А теперь, что вам мешает?! — не на шутку взбеленился здоровяк.

— Не горячись, парень… Я совсем не бесчувственный чурбан, как кажется. А ты еще слишком молод и многое не понимаешь. Но, будь у тебя свои дети и внуки — уверен, ты бы меня поддержал. Как молчаливо соглашается сейчас с моими словами отец бедняжки.

— Это всего лишь громкие слова, — отмахнулся Степан. — Что же я должен сделать, чтобы вы пропустили меня к Аревик? Принять вашу веру, или — напротив, магометанство?!

— Увы, это не только слова, — покивал старец, снисходительно прощая парню слишком дерзкое поведение. — Скажи: ты уверен, что сможешь вернуть ее с того света?

— Обещать не стану, — развел ручищами богатырь. — Связь с потусторонним миром была разорвана вопреки желанию колдуна и, боюсь, задача предстоит не из легких…

— Вот видишь, — глава рода поднял вверх указующий перст, словно уличил парня в чем-то плохом. — Отсюда проистекают и все мои опасения.

— Почтенный Аветис, — поспешил на помощь побратиму, заподозривший какой-то подвох, но еще не сообразивший какой именно, более сметливый Куница, сожалея, что так некстати улетел опричник. Уж тот сумел бы подобрать верные слова. — Вы и в самом деле объясните отчетливо: в чем тут закавыка? А то, из ваших полунамеков, совершенно ничего не понятно…

— Отец хочет сказать, — неожиданно ответил вместо старика Ваграм. — Что если сейчас на чести моей дочери лежит большое, но непредумышленное пятно, то после того, как она проведет, с нашего разрешения и в нашем доме, какое-то время наедине с посторонним мужчиной — ни нам, ни ей уже не оправдаться. И, в таком случае, бедняжке действительно лучше умереть, оставаясь в людской памяти чистой и непорочной, нежели жить опозоренной.

— Что же мне, жениться на ней, что ли?! — воскликнул раздраженно Степан. И видя, что никто из присутствующих его шутке не улыбнулся, продолжил уже не так уверенно. — С ума вы тут все посходили, право слово…

Потом подумал немного и добавил твердо:

— Что ж, если родные Аревик считают сватовство единственным приемлемым условием, то для спасения девушки — я согласен и под венец пойти. Но, с существенным уточнением…

— Мы тебя слушаем, — ободрил нежданного жениха дедушка Аветис. — Любой договор должен быть оговорен всесторонне.

— Плевать мне на ваши договоры, купеческие души! — уже не сдерживая чувств, раздраженно рявкнул здоровяк. — Я женюсь на Аревик только в том случае, если она захочет выйти за меня по собственной воле. Даже не пытайтесь влиять на ее решение! Мне далеко до учителя, но — клянусь, пожалеете, если хоть одним словом или жестом попытаетесь принудить Аревик к согласию… Я сказал!

— Это и не условие вовсе, — довольно улыбнулся, добившийся своего, мудрый старик. — Кто же станет принуждать девушку к браку? А теперь, не теряй зря времени, сынок. Иди к ней. И да прибудет Господь с вами обоими. Господь и наши молитвы…

* * *

Девушка лежала в кровати, укрытая до подбородка толстой пуховой периной. В комнате жарко дышала натопленная печь, но руки Аревик были холоднее льда. И такие же прозрачные. На мгновение Степану показалось, будто он прикоснулся не к живому телу, а искусно сделанной фаянсовой кукле.

Уже больше часа прошло после довольно сумбурного и неожиданного разговора с ее родственниками, а он все еще неподвижно сидел у изголовья вырванной из плена чернокнижника девушки. Ласково вглядывался в точеные черты ее лица, задумчиво гладил нежные пальчики и боялся начинать то, ради чего, собственно, согласился именовать себя ее женихом и, действительно, готов был пойти под венец. Степан не признался бы в этом даже самому себе, но он боялся. Боялся — что ему не хватит знаний, а из-за этого Аревик может не услышать зова. И еще, правда в меньшей мере, совсем чуть-чуть — того, о чем знал каждый, даже недоученный чародей.

Отправляясь за духом девушки без сторонней магической поддержки, Степан сильно рисковал не только не привести Аревик обратно, но и сам легко мог остаться по ту сторону жизни… Навсегда. По уму — ему следовало попросить побратима, поучаствовать в обряде. Чтобы было кому выдернуть его из тонкого мира, если что-то не сложится, — но такого надругательства над обычаями родня Аревик точно не одобрила б. Вот и сидел ученик чародея в раздумье, еще раз взвешивая свои возможности, и в который раз удивляясь тому, что эта девушка так пришлась ему посердцу. Настолько сильно, что ради нее он был готов пожертвовать даже собственной жизнью.

В общем-то, он никуда особенно не торопился. В тонком мире нет времени. Бессмертные души и духи не нуждаются в измерении того, что не имеет для них никакого смысла. Но и сидеть незнамо сколько, сложа руки, в надежде, что все само образуется — тоже глупо. Не за тем он вызвался в спасители…

Степан крепко сжал пальчики Аревик в ладонях, пытаясь собственным теплом хоть немного прогнать из ее тела леденящий холод и закрыл глаза.

Мгновенно возникший сумрак радостно распахнул перед ним свои объятия, и мир исчез в первозданной тьме, вместе со всеми ощущениями. Осталась только обжигающая стужа — словно кисти его рук окунули в кипяток, или он провалился по локти в прорубь. А в следующее мгновение в лицо дохнуло жгучим морозом… Так сквозь распахнутое настежь окно или дверь, в жарко натопленную избу врывается снежная вьюга, принося с собой стужу и смертельное дыхание зимы. Радушно приглашая на прогулку, на свежий воздух, под яркие звезды, в дивную зимнюю ночь. На ту самую прогулку, с которой больше не возвращаются.

Но приглашение было столь искренне, что Степан, позабыв об опасности, шагнул за порог, спеша оказаться по ту сторону проема. Но, некстати подвернувшаяся, дверная ручка зацепилась за рукав и дернула его обратно.

Чертыхнувшись и рывком отделавшись от досадной помехи, парень опять попытался выйти наружу, — но в этот раз ежевичным кустом, в широкую штанину шаровар впился невесть откуда взявшийся гвоздь. И опять удержал чародея по эту сторону двери…

Недовольно ворча и проклиная собственную неуклюжесть, Степан высвободил одежду из глупого плена, но к тому времени, вместе с занимающимся вдали рассветом, очарование лунной ночи постепенно развеялось, и он, привалившись плечом к дверному косяку, остался на месте. Очень вовремя вспомнив — где мог оказаться из-за собственной неопытности и неосторожности. В мир мертвых войти не сложно, воротится — труднее.

Впереди, куда не кинь оком, стелилась гладкая, ярко-зеленая весенняя степь, устланная еще не рванувшимися в рост травами. Бескрайняя равнина, беззащитная, доступная, трогательно усыпанная бледно-розовыми и белыми цветками пушистого клевера и нежных ромашек.

Степан догадывался, что воображение и мысли девушек должны существенно отличатся от того, что грезится парням, но, только попав в сон Аревик, он осознал — насколько огромна эта разница. И не слишком удивился, когда с небес к нему ярким облаком порхнула райская птица. Вообще-то она больше всего напоминала разукрашенного во все цвета радуги разъевшегося голубя, удерживающего в коготках ветку благоухающей сирени, но тут уж как говориться: "кто спит — тот и зрит…". Еще неизвестно, что усмотрел бы другой чародей, сумевший заглянуть в его собственные — Степановы сновидения.

Поэтому цветущую ветку из лапок птицы он вежливо принял и любезно поблагодарил. После чего, не менее учтиво поинтересовался: не видела ли та, случайно, где-то поблизости молодую девушку?

— Здесь много девушек, добрый молодец… Белокурые, златовласые, чернявые… Худенькие и гладкие… Высокие и крохотные, стройные и упитанные… — прощебетала разноцветная птица, елейным голосом опытной армянской свахи. — Какую именно красавицу рисует твое сердце или воображение? Хочешь получить интересную собеседницу, для мудрой и милой беседы, или — предпочитаешь фривольную озорницу, для не столь мудреного, но не менее приятного времяпровождения?

От столь неожиданного предложения Степан даже опешил чуток, но быстро сообразил, что это на сон девушки накладываются его собственные фантазии. В конце концов, он молодой парень, со всеми соответствующими возрасту желаниями. Тем более что только христианство обещает своим последователям в загробной жизни вечный покой и ангельское хоровое пение. Иные религии более щедры и изобретательны насчет посмертного вознаграждения для праведников или героев.

— Мне бы, птичка-невеличка, Аревик найти. Она тут, у вас, случайно оказалась. Преждевременно…

— Никто не в силах провидеть свою судьбу, добрый молодец… Может, и преждевременно. А может — в сам срок, — степенно ответствовало яркое словно радуга, пернатое облако, наверняка доставая ответы из памяти недоученного чародея. Даже знакомые менторские интонации Оха Черноборода в ее голосе послышались. — Возможно, тебе суждено ее в Явь воротить, а может, это она здесь как раз для того — чтоб тебя с собой позвать?.. Кто знает?

— Ты мне, сладкоголосая птица, только скажи: где она? — немного подольстился к собственному подсознанию Степан. — А там, мы с ней, уж сами как-нибудь разберемся.

— Чудной ты, добрый молодец… — засмеялась, словно хрустальные колокольчики рассыпались, райская птичка. — Ищешь того, чью руку в ладони сжимаешь. Я-то думала, ты свою нынешнюю зазнобу ко мне на обмен привел. А ты — пошутить заглянул…

Радужная птица, обижено каркнула вороном, взмахнула крыльями, обдав парня напоследок ароматом сирени, и взмыла в небо.

Проводив ее взглядом, Степан боковым зрением отметил, что рядом с ним и вправду возник немножко размытый девичий силуэт, отдаленно напоминающий Аревик, который он и в самом деле удерживал за руку.

— Меня что ли ищешь? — прошелестел призрак.

— Тебя, красавица… тебя, — обрадовано воскликнул Степан.

— Зачем?

— А пора тебе домой возвращаться, красна девица!

— Мне и тут хорошо…

— Тут хорошо, а дома еще лучше будет. Да и родные тебя уже заждались. Беспокоятся о своей Аревик. И отец, и мать, и дедушка Аветис… Даже братец Рубен места себе не находит.

— Родные… — безразлично повторил призрачный облик девушки, даже не пытаясь понять о чем говорит этот парень. — Чей дедушка?..

— Пошли домой, а? — продолжал уговаривать безтелесное создание Степан. — Очень тебя прошу.

— Зачем?

Судя по тому, что призрак начал истончаться, завязавшийся разговор был ему совершенно не интересен.

— Но ведь ты живая! Молодая, красивая… У тебя еще вся жизнь впереди! Любовь, семья, счастье!

— А что такое любовь? — повернула к Степану бледный овал лица, с еще угадывающимися на нем глазами, призрачная дымка.

— Гм, — растерялся от такого прямого вопроса парень. — Ну, ты и спросила, красавица. Этого толково и понятно ни один мудрец объяснить не сможет. Куда уж мне, недоучке.

— А ты попробуй. Вдруг, получится?

Степан попытался сильнее стиснуть еще более истончившуюся ладошку и, чувствуя, что в следующее мгновение девушка окончательно ускользнет, торопливо заговорил:

— Любовь? Ну, мне кажется, это такое состояние души, когда ты настолько счастлив, что и солнце ярче светит, и воздух свеж, и цветы пахнут сильнее! Когда расстояние не имеет значения, а ты готов своротить горы, заслоняющие от тебя окно любимой! Когда каждый день прожитый без ее улыбки — пропал зря! Когда минуты до встречи тянутся как патока, а часы превращаются в пытку!..

— Да, — согласился призрак, становясь уже совсем прозрачной. — Именно так говорят поэты и все ловеласы, желающие заманить простушек в свои сети. Но, разве ты сам не слышишь, что за всеми этими сладкими и высокопарными речами нет ни чувств, ни мыслей. Такими трелями легко задурить голову восторженным девицам, чьи юные тела сами желают запретных ласк. Но я-то бестелесна, а моя душа не ощутила в красивом ответе биения живого сердца.

Степан обижено моргнул, потер свободной рукой кончик носа и проворчал с досадой.

— Вообще-то, мне еще никому в любви объясняться не приходилось. Так откуда ж знать, какие именно слова принято произносить в таких случаях, а какие — считаются затасканной благоглупостью? Я думал: надо как-то возвышенно, красиво… Да, уж… Живые девушки, говорят, капризны до ужаса — но с бестелесными духами им явно не тягаться. Мы вот тут с тобой в загадки играем, да в красноречии упражняемся, а тем временем настоящая Аревик умирает! И чтоб вернуть ее к жизни, я тебя, напыщенная бестелесная кукла, силком обратно потащу, если придется.

— Зачем она тебе? — полюбопытствовал призрак. — Понравилась? Действительно влюбился, или поиграть в героя, эдакого спасителя красавиц, захотелось?

— Ей и скажу! — огрызнулся парень и в самом деле готовый прибегнуть к рукоприкладству, если б на призрака можно было повлиять такими действиями. — Если спросит. И вообще, ты хоть помнишь, что с тобой произошло?

— Нет… — замешкался с ответом дух. — А разве, я не всегда здесь была? Мне кажется, я прожила здесь целую вечность. Хотя… Постой, да что-то такое чудиться. О большом доме… О каком-то странном и печальном замке… Там еще все такое, ослизлое, что ли? Нет, не могу вспомнить. Да и зачем? Лучше ты оставайся здесь… С тобой интересно.

— Так вот где западня укрыта! — сообразил Степан и забормотал самому себе. — Вот почему, после смерти, никто не возвращается обратно! Попав сюда, человеческая душа теряет память о реальном мире и продолжает существовать дальше вполне умиротворенно, предаваясь каким-то неосознанным грезам. Чем же тебя привлечь, Аревик? Что показать? Гм. А что у меня вообще есть? Трубка и табак! Нет. Это точно девушку не прельстит. Серьга! Что я несу?.. Зачем бестелесному созданию украшение? Был бы на ней хоть камень самоцветный, а так — кусок потемневшего металла…

Прислушиваясь к его торопливому и невнятному шепоту, призрак девушки заинтересованно приблизился и даже слегка уплотнился. По меньшей мере, глядя на нее теперь можно было разглядеть не только затуманенную белесой дымкой, растянувшуюся до горизонта изумрудно-седую степь, но и черты человеческого лица, и даже — орнамент на одежде.

— М-да, похоже, что кроме меня самого мне и предложить ничего… Вот незадача!

Степан задумчиво взглянул на замершего в ожидании призрака и вдруг — из-за присущей молодости бесшабашности, или — по какому-то наитию, подался вперед и неумело ткнулся губами в едва намеченный игрой теней рот девушки…

Молния на небесах не сверкнула, гром не загремел, земля под ногами не расступилась… Более того — Степан даже обычной оплеухи не успел получить за свою бесцеремонность, от стремительно уплотнившегося призрака прелестной армянки. Потусторонний мир попросту мгновенно захлопнул перед ним свои двери, беспардонно вышвырнув вон слишком наглого чужака.

Но, несмотря ни на что, дерзким и необдуманным поступком, ученик чародея все-таки сумел достичь желаемого эффекта. Ибо уже при следующем взмахе век, когда он вновь очнулся в девичьей светелке, сидящий у изголовья Аревик и по-прежнему согревая в своих ладошках ее пальчики, — Степан встретился с взглядом девушки. Увидел широко распахнутые, огромные глаза, густого темно-коричневого цвета, щедро украшенные россыпью золотистых искринок. И — неуверенную, робкую улыбку, оживившую розовеющие губы.

Глава четырнадцатая

Замечая, как Иоанн Грозный, в задумчивости прохаживаясь палатами, часто останавливается у окна и пристально смотрит ввысь, Милюта Скуратов не сомневался: великий государь испрашивает у небесных покровителей царства Московского совета и благословения в делах мирских. И никогда б не догадался главный опричник, что мысли царя не воспаряли к Богу, а смотрел Иоанн Васильевич всего лишь на верхние, получердачные окна привратной сторожевой башни. Всегда, в любое время года, даже в самую лютую стужу, они были открыты настежь, а в ночное время, словно на маяке, там горел свет.

Все стены странной горницы загромождали высокие полки, достающие аж до куполообразного, как в церкви, потолка, заставленные и попросту заваленные всевозможными фолиантами и манускриптами. Инкунабулы, в дорогих переплетах из тисненой кожи и украшенные самоцветными каменьями, соседствовали с простыми рукописями, кое-как зажатыми двумя грубо отесанными дощечками. Но при более внимательном рассмотрении, обнаруживалась определенная закономерность, и возникала уверенность, что хозяин библиотеки точно знает, что и где у него храниться.

Сам библиотекарь, или по старинке — архивариус, тщедушный человечек, усердно перебеливающий за конторкой какую-то бумагу, был горбат, невысок ростом, и чтоб дотянуться до столешницы, вынужден был стоять на специально придвинутой дубовой скамейке. Приступка была достаточно устойчива и широка, чтоб человечек мог по ней прогуливаться, не спускаясь на пол. Что он время от времени и проделывал, забавно притопывая валенками. За оттопыренными ушами у него торчали остро отточенные гусиные перья, а пальцы и нос напоминали цветом спелые сливы. Человечек был одет в толстые домотканые штаны, а поверх теплого стеганого кафтана, его грудь и спину закрывали, повязанные крест-накрест два пуховых платка. Обширную плешь, заметную, когда архивариус почесывал затылок, прикрывал давно подзабывший лучшие годы, валяный колпак.

Он почти никогда не спускался в людскую, а еду ему приносила и убиралась в комнате глухонемая старуха, столь преклонных лет, что было непонятно, как ей вообще удавалось ежедневно подниматься и спускаться крутой лестницей, ведущей на верхний этаж. И никто кроме царя, разве что дворовой Козьма, ровесник самого терема, не знал и не догадывался, что там обитает домовой Феофан со своей кикиморой.

Сам Иоанн Васильевич озаботился, подбирая для домового подходящее помещение. Ведь царские палаты не крестьянская изба, где всегда отыщется укромное местечко. Тут хоть и просторнее — средь множества комнат, коридоров, анфилад да кладовых, — так зато и народу тьма-тьмущая толчется, с утра и до поздней ночи. Словно улей роится. Домовой же всей этой суеты терпеть не может, того и гляди сбежит — где поспокойнее. А что за хозяйство без домового? И не важно, мужицкое оно, или самого царя-батюшки. Без присмотра — всё, как есть, прахом пойдет. Вот и приглядел Иоанн Васильевич своему домовому и жилье нешумное, тихое и, чтоб не заскучал невзначай, — дело важное. Такое, что не каждому доверишь — за врагами присматривать. Да не за глупцами, что на царских глазах куролесить вздумают. Тех изменщиков он и сам со свету сживет, да в пепел развеет. Опричнина быстро в силу вошла, теперь не своротишь. А вот за теми, которые на собственных престолах сидят да на Русь облизываются, — за теми глаз да глаз нужен. Не ровен час, всякое случиться может. И басурмане, и латиняне, только пока силу видят, дружелюбно кланяются и сладко улыбаются, — а почувствуют слабину, как волки набросятся.

Но кому столь важное дело поручить можно, чтоб по совести, без обману? Чтоб не терзаться после бессонными ночами: а не зреет ли и здесь крамола? Не продался ли доверенный человек врагам заклятым? Милюта у царя один, все дыры им не заткнешь. А прочим — нет у Иоанна веры. Слишком падки людишки на злато. Не то что царя и государство, мать родную продадут. Заплатил бы кто изрядно…

А домовой неподкупен. Нет у него нужды ни в деньгах, ни в драгоценностях. Одной заботой о добре хозяйском, как и государь, живет он. Такого не собьют с пути истинного, не уговорят на измену. И резон прямой. Что для домового важнее всего? Чтобы его хозяйство — дом исправным был. Крыша не прохудилась, стены не обветшали… Ну, так те же стены — они и внутри, и снаружи свои. Одним слово, уговорил Иоанн Васильевич. И стал домовой Феофан заправлять службой тайного сыска, только не внутри государства, а снаружи — за пределами Московии. И тех, кто ради добра страны, готов был жизнью рискнуть, по царской указке, тайный дьяк тоже подбирал в основном среди оборотней. Тех, кому двойственная сущность не позволяла уживаться с соседями, и не давала долго на одном подворье засиживаться. А государева служба позволяла неприкаянным бедолагам и документы нужные справить, и с места на место перебираться, не вызывая подозрений и лишних вопросов. Особенно у церковников. Пока еще не возомнивших себя высшей властью и покорных воле помазанника Божьего.

Чуткие уши домового уловили шум создаваемый крыльями большой птицы мгновением раньше, чем огромный беркут влетел в распахнутое окно. Орел привычно опустился на пол и оборотился человеком. Не глядя протянул руку, подхватил с рундука овечий тулуп и набросил его себе на плечи.

— Вечер добрый, хозяин. Чем нынче гостей потчевать будешь?

— Смотря какие новости гость принес, — в тон опричнику ответил Феофан. — По заслугам и почёт. Иль порядок позабыл, Василий? И то — давненько не показывался.

— Помню… Разные новости, дьяк. Одна, совсем, худая, а вторая — даже не знаю. И так, и эдак повернуть можно.

— А вот об этом не тебе судить, молодец, — хмыкнул домовой. — Знаешь, оно всяко бывает. Иной раз людишкам докука, а государству — чистый прибыток.

Потом спрыгнул со скамейки и подошел ближе. Стоя рядом с Орловым он доставал опричнику аккурат до средней пуговицы.

— Ну, выкладывай, с чем пожаловал?

— Горло бы промочить сперва, хозяин, а то слова застревают?..

— Будет тебе и попить, и пожрать… Сейчас кикимора принесет, я уже позвал… — простовато ответил Феофан и начальственно повысил тон. — Не томи, Василий! Я же не вчера уродился. Понимаю, что за "будь здоров", ты крыльями махать не стал бы. Что случилось?

— Кого-то из наших в орде схватили. Перед смертью он сумел до меня дотянуться и передать, что орда в поход готовиться.

— На Русь?

— Нет, на латинян.

— Значит, опять окраинными землями пройдут. Еще немного и совсем обезлюдеет казацкий край… И помочь бы надо соседям, да нечем. Самих ливонцы за руки держат. Но все равно стоит государю доложить. Болит его сердце, за весь православный люд радеет… Много не сможет, но дозволит атаманам донскую вольницу на помощь запорожцам поднять? Или — огненного зелья казакам пошлет.

— А ты, Феофан, сам в церковь ходить не начал? — усмехнулся оборотень. — Уж больно складно и горячо о православии рассуждаешь.

Домовой вернулся на свою скамью. Разговаривать назидательно и с властными нотками в голосе, глядя на человека снизу вверх — довольно затруднительно. Получив возможность взглянуть Орлову в глаза, Феофан почувствовал себя гораздо увереннее. Настолько, что потребность, корчить из себя начальство, исчезла напрочь.

— Это Аким… наверное, — произнес печально, без какой-либо надобности, перекладывая на конторке какие-то бумаги. — Из наших он ближе всех к хану подобраться сумел. И весточки давненько не присылал. Я думал — из-за того, что басурмане поутихли. А оно вот как, значит. Схватили… Жаль парня. Помнишь его?

— Смутно… Виделись пару-тройку раз, когда меня в Орду заносило, но особенной дружбы не водили. Аким гепардом был.

— Понятное дело, — кивнул с пониманием домовой. — Птице и дикой кошке, даже в человеческом обличии, трудно общий язык найти. Помянем?

Кикимора накрыла на стол и снова растворилась в своем уголке. Глухонемой она только притворялась, чтоб лишний раз не общаться с людьми. Но так свыклась, что могла отмалчиваться целыми неделями. При этом исправно исполняя свои нехитрые домашние обязанности.

Василий налил обоим крепкого меду. Наверно, выдержанного не меньше дюжины лет, какой не зазорно поднести и самому государю. Главный домовой всей Московии хмельное не жаловал, но угостить при случае любил и никогда не скупился на самые лучшие напитки.

— Пусть его душа найдет у Господа понимание, прощение и упокоение… — произнес Феофан. Домовой и оборотень, обмакнули персты в кубки, стряхнули капли на пол и пригубили поминальные чаши.

Помолчали.

— Это первая весть или вторая? — чуть погодя вернулся к прерванному разговору домовой.

— Одна из… — неопределенно пожал плечами Орлов. — Уж коли тебя нашествие басурман не впечатлило, то я уж и не знаю, чем угодить.

— Не ерничай, Василий. И не заставляй из себя каждое слово клещами вытаскивать. Я ведь только с виду такой белый и пушистый… — топнул Феофан. Но, обутая в толстый валенок, нога не издала надлежащего звука. Валенок не подкованный сапог, важности не придает.

Собственно, весь этот немного нелепый, для непосвященных, разговор протекал по давно заведенным и ни разу не нарушаемым правилам. Вернее, традициям, придающим суровой и, подчас, жестокой жизни секретной государевой службы эдакую вольность. Будто торговались два купца. Один набивал цену своим новостям, а второй — демонстративно занижал их важность, и стало быть — стоимость.

— О прошлогоднем случае возмущения сил помнишь?

Домовой едва кубок из рук не выронил.

— Неужто на след напал? Быть того не может! Все прямо с ног сбились, пытаясь понять — что именно и где произошло? И не только мы. Латиняне всю святую инквизицию на ноги поставили… — Феофан хлопнул себя ладошкой по лбу. — Совсем поглупел на радостях. Нашел кому об этом рассказывать… Или, — он закусил губу, — латиняне все-таки разобрались первыми?

— Нет, — успокоил его Василий. — Были близки, но не успели. Кстати, я теперь у них на подозрении. Пришлось раскрыться, чтоб наследника реликвии от ареста спасти.

— Стоп, — поднял руку Феофан. — Так мы только запутаемся. Излагай по порядку.

— Хорошо. Но, если танцевать от печки, до конца истории долго добираться придется. Поэтому — сначала суть, а потом подробности. Так вот то возмущение потоков силы произошло вследствие вручения архистратигом Михаилом казаку Тимофею Кунице штандарта небесного воинства. Как помощь православному люду в борьбе с врагами веры.

— Матерь Божья! — не сдержал взволнованного восклицания Феофан. — Вот это силища! Не зря такая волна прокатилась. Но, позволь, а как же быть с Уложением о невмешательстве?

— С этим не ко мне… — пожал плечами Орлов. — Но из того, что удалось выяснить — архангел Михаил действовал исключительно по собственной инициативе. Втайне от…, ну ты понял.

— Час от часу не легче, — плеснул в ладошки домовой. Вернее — попытался всплеснуть, позабыв о недопитом кубке. К счастью меда оставалось только на самом донышке.

Феофан поспешно проглотил остатки напитка, избавляясь от повторной опасности облиться липкой жидкостью, а заодно промочил горло.

— Но это только начало истории, — продолжил тем временем Василий. — Странности позже начались. Казак реликвию из рук архангела принял, — это я уже доподлинно знаю из уст его сына, но что-то случилось еще. И буквально на следующий день Тимофей Куница бесследно исчез. А вместе с ним затерялась и сама реликвия. Потому-то все и понять ничего не могли. Ибо столь мощная святыня исчезла из Яви почти одновременно с тем, как появилась. Успев лишь всколыхнуть ее…

— Час от часу не легче… — озабоченно забормотал домовой. — Это ж теперь и нечисть за реликвией охоту начнет? Ведь, если Создатель, как будто бы, ничего о ней не знает, значит, хоругви в Яви вроде и нет. В таком случае никто кроме людей защищать ее от всяческих посягательств не будет. Уж Сатанаил своего не упустит. Это мы тут ни сном, ни духом, ну а в Прави — какие тайны? Тем более от Лукавого? М-м-м, да… Не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Архистратиг хотел помочь православному люду, а на самом деле только создал всем дополнительные проблемы. Погоди, но как латиняне узнали: где, а главное — что искать?

— На этот вопрос у меня нет ответа, — в который раз пожал плечами опричник. — Единственное, что могу утверждать: инквизитор, которого я сопровождал вместе с отрядом ротмистра Браницкого, вне всякого сомнения, точно знал куда направляется.

— И куда?

— В село, где проживала семья исчезнувшего казака. Теща и сын. Но, похоже, что именно нужно искать — сомневался. Поэтому, вначале собирались договориться со старухой по-хорошему, или — устроить в доме Куниц обыск. Но теща Тимофея намедни померла, а пока инквизитор решал: как быть дальше — исчез и Тарас.

— Похоже, у них это наследственное… — проворчал домовой.

— Возможно… — усмехнулся шутке Орлов. — Тогда брат Сигизмунд решил, что сын запорожца точно знает: где спрятана реликвия и послал за ним в погоню ротмистра. А волкодлак не стал мудрствовать — накинул волчью шкуру, да созвал на охоту серых собратьев со всей округи… Вот я и решил, что пора вмешаться. В результате — молодой Куница остался жив, и мы вместе ищем его отца, а заодно и пропавшую реликвию.

— Что доверие у латинян утратил, не страшно… — промолвил задумчиво Феофан. — Найдутся в их краях и другие верные люди. А за то — что к Кунице в компанию пристал — хвалю. Уж если родной сын Тимофея разыскать не сможет, значит того вообще в Яви нет. А жаль — очень бы казакам этот штандарт пригодился. Особенно теперь, когда Орда в набег двинулась… Интересная история. Сам, что делать намерен?

— Трудный вопрос, дьяк… — посерьезнел Орлов.

— С чего вдруг?

— Потому, что если по уму поступать, то я должен любой ценой священную реликвию в Москву доставить. Хоть с Тарасом, хоть — без него.

— А по совести?

— Гм… — Василий озабоченно почесал затылок. — Не боишься, Феофан, такие вопросы задавать? Вдруг донесет кто царю? Ведь знаешь, как государь скор на расправу. И сам пропадешь, и меня на дыбу спровадишь?

— Шутишь? — засмеялся домовой. — Это в присутствии кикиморы? Она ж чужой дух за полверсты чует. Ничего не бойся, говори: как думаешь. В нашем деле доверие дорогого стоит. Верно сказываешь: Иоанн Васильевич лют к изменщикам, но если уж поверит кому, то навсегда.

— По совести… — Василий помолчал немного. — Скажи, Феофан, если б архистратиг Михаил хотел небесный штандарт нашему государю вручить, неужто во всей Москве не нашлось бы ни одного праведника и ни одного храма достойного для посещения архангелом? Почему тогда он для этой миссии, где-то посреди Дикого Поля, разыскал какого-то запорожского казака? Зачем высшим силам такие сложности? Сумеешь объяснить?

— Я мог бы тебе ответить теми словами, за которые всегда прячутся церковники, — хмыкнул домовой. — Темна вода в облаках, или — неисповедимы пути Господни… Но, отвечу проще — не знаю! Более того, я полностью с тобой согласен, Василий. И думаю, нет нужды нам отбирать штандарт у казаков и тащить его к царю. Пусть послужит православию там, где оно наиболее гонимо.

— Если найдется еще… — напомнил опричник.

— А вот этим ты теперь и займешься, Василий. Забудь все прежние дела и оберегай молодого Куницу пуще собственной чести.

— Остыло уж все, — негромко проскрипела кикимора. — Разогреть али как?

— Так съедим, — отмахнулся от жены Феофан и продолжил. — А чтоб не глодали тебя сомнения: объясню. Думаешь, зачем наш государь железной дланью искореняет в стране всяческую крамолу и непослушание?

Василий многозначительно промолчал. Неверный ответ на подобный вопрос грозил не только дыбой, но и плахой.

— Задумал Иоанн Васильевич объединить все исконно русские земли под одним скипетром, — продолжил домовой. — А для этого ему нужен порядок в родных стенах. Чтоб никто не смог ударить войску в спину. Да и само войско еще только предстоит собрать, вооружить, обучить…

— Это понятно, — кивнул Василий. — Штандарт архангельский разве в том помеха?

— Еще какая! — воскликнул Феофан. — Царь мудр, но нетерпелив. А ощутив в своих руках такую силищу, он в тот же час в поход пуститься. И — проиграет…

— Почему? — удивился Василий. — Ты не веришь в могущество реликвии?

— Не в этом дело. Победить супостата, Иоанн Васильевич, скорее всего сумеет и тем самым существенно расширит границы государства Московского. Но в державных делах важно не столько взять, сколько суметь удержать в руках присоединенные земли. Мы ж не басурмане, которые налетели, пограбили и убрались восвояси. А без правильной настроенного населения, полной казны и отлично вымуштрованного войска, — причем именно в такой последовательности, — ничего путного не выйдет. Год-два и расползется новая империя по швам, как Тришкин кафтан. Зато в руках запорожцев — польза от небесного дара для Московии огромнейшая. Под штандартом архистратига их не сомнут ни басурмане, ни латиняне. По крайней мере, не сразу… Значит, и до наших рубежей вражеские войска не докатятся. И у государя появится столь нужное для подготовки время. Уразумел?

— Вполне.

— Вот и отлично, — перевел дух Феофан и продолжил по-свойски. — А теперь, перекуси, чем хозяйка порадовала и… лети обратно. Некогда отдыхать, Василий. Костьми ляг, но помощь сыну Куницы окажи всевозможную. Очень на тебя надеюсь. Ну и, само собой, помалкивай о нашем разговоре. Не было тебя здесь нынче, — усмехнулся домовой. — Чем хочешь, поклянусь…

— Государь к нам… — неожиданно отозвалась кикимора. — По лестнице ужо подымается.

— Вот незадача, — озаботился Феофан. — Раньше упредить не могла, курица безмозглая? Похоже, не удастся мне тебя попотчевать, Василий. Не хочу, чтобы царь стороннего человека увидел. Сразу вопросы возникнут… Утаить, не доложить своевременно — это одно, а врать, глядя Иоанну Васильевичу в глаза, я ни по чем не осмелюсь. Кикимора! Сооруди быстро гостю узелок в дорогу, такой — чтоб птице в когтях унести. Да не скупись — самые лучшие куски положи! Извини, брат Орлов, позже закусишь. Ну, даст Бог, еще свидимся. Лети… — и поспешил к двери, за которой уже слышались уверенная поступь.

Глава пятнадцатая

С наслаждением вдыхая широко раздутыми ноздрями пьянящий воздух, упиваясь дарованной свободой, сильным телом и тем, что больше нет нужды десятилетиями торчать в затхлой и темной пещере, Призрак несся по степи, едва касаясь копытами земли. Будто парил над ней. Та-дам… — и полет. Та-дам… — и вновь полет…

Прямо на глазах растет и близиться небольшая дубравушка, только что казавшаяся малым пятном на горизонте.

Свистит ветер, вздымает горбом жупан на седоке.

Ощущая его беспредельную радость, Кунице было жаль придерживать бег коня, но ничего не поделаешь: Степан с парой обычных лошадок, хоть и самых лучших, какие только можно было купить в Ужали, постоянно оставался позади. Вот и опять побратим громко засвистел, призывая Тараса подождать его.

— Угомонись, атаман… — поплескал казак по шее скакуна и прибавил шутливо. — Видно и впрямь, буйный у тебя был норов — до сих пор дым из ноздрей пышет. Смиреннее надо быть… О душе подумать…

"Хотел бы я на тебя взглянуть, — проворчал в ответ тот, — после полувекового заточения… Но, вообще-то ты прав, парень. Нрав, как шило — в мешке от глаз не спрячешь…".

— Я вот все думаю… — громко проговорил Степан, подъезжая ближе. — Отчего у наших вполне достойных отцов такие дурные сыновья уродились? Не знаешь, случаем?

— Это ты к чему? — не понял побратима Тарас. — Что-то больно мудрено начинаешь. Как тот жид, что в долг приходил просить. Со спины…

— Вот и я… о том же… — запыхавшись от головоломной скачки, здоровяк произносил фразы рваными кусками. — Совершенно… соображать разучились. Все… в седло вскочить… норовим… Погнать куда-то, да сабелькой… помахать…

— И опять я не возьму в толк: о чем ты? — дернул подбородком Куница. — Яснее говорить можешь?

— Я и говорю… Куда мы несемся, будто угорелые?

— Ну, так — домой. К лешему…

— Угу, — сострадательно покивал Степан, стуча пальцем по лбу. — Совсем плох, хлопец… Я-то, ладно, не зря говорят: "влюбленный и сумасшедший одно и то же", не привык еще — вот и опростоволосился, а твоя сметливость куда подевалась? Сколько рощиц да перелесков, мы с тобой уже промахнули впопыхах? А ведь в любом из них можно было лешего кликнуть.

— Точно, — покрутил ошарашено головой Тарас. — Как я сам не сообразил? Ведь чуду лесному любое расстояние нипочем. Как он нас тогда к пещере мигом отправил. Да и после — за бочонком явился… Спасибо, что надоумил. Слезай с коня, отдохнем, перекусим, заодно, и его позовем.

— А чего меня звать-то? — вышел на опушку, шышкообразный леший. — Давно жду, когда образумитесь…

— Вот же вредная нежить! — возмутился Степан. — А раньше ты не мог объявиться? Без напоминания?

— Э нет, увольте… — поднял узловатые ладони отталкивающим жестом, лесной хозяин, подходя ближе. — Нам, в человеческие дела соваться, самое неблагодарное дело. Люди все равно доброго совета не послушаются и сделают по-своему разумению. А тебя же, нежить коварную, потом, во всех бедах и обвинят. Пожили — знаем…

— Ну, так что: отдыхаем, или сразу домой, в Михайловку? — взглянул на побратима Тарас, не выказывая желания продолжать бессмысленную перепалку.

— Можно, сразу… — понял его поспешность Степан. — Ты как, чудо лесное — спроворишь?

— Почему бы и нет? — пожал узловатыми плечищами тот. — Уговора вы пока не нарушали, стало быть, сдержу свое слово и я… — а потом забубнил себе под нос чуть тише, но так, чтоб слышно людям. — Значит: лошадь с человеком к пещере оплачена. Остается доставка бочоночка с кладом, двух человеков, двух лошадей, заколдованного призрака, который и сам мог бы… Ах, да, чуть не забыл: надбавка за добрые вести… Итого — с вас причитается десять монет и ценный кубок к оговоренному раньше блюду. Ну, и с угощением особо не затягивайте, а то — в следующий раз придется и меня дольше дожидаться.

— Чего ты там бормочешь? — ухо Куницы мгновенно уловило самое важное. — Какая еще добрая весть?

— Вообще-то ты прав, — уважительно проворчал леший. — Какой смысл платить за весть, если вы в Михайловке и так обо всем узнаете? — и, сокрушенно вздохнув, подытожил. — Пусть будет семь…

— Да я не о том! — воскликнул казак. — Хоть двадцать семь! Весть, какая? Говори же, дубина стоеросовая! Не томи душу!

— Двадцать семь, так двадцать семь… — быстро согласился тот. — Хозяин-барин… Наше дело предложить, а соглашаться или нет — ваше. А новость стоящая, хорошая… Обижен не будешь.

— Если ты… — зарычал Куница, спрыгивая с седла и непроизвольно кладя руку на эфес сабли.

— Девица твоя домой воротилась! — выпалил леший, делая вид, что испугался. — Всего-то и делов. Чего сразу за оружие хвататься?

Он явно скучал и был не прочь побалагурить с людьми.

— Ребекка?! — этому известию даже Степан удивился. А Тарас вообще потерял дар речи. — Как же она смогла от инквизитора удрать?

— Самому видеть не довелось, врать не стану, — обстоятельно объяснил леший, — но кум водяной утверждает, что это его русалки учудили. И я ему верю… Эти хвостатые девицы, жуть как на законников лютые. Ведь именно те распорядились утопленников за кладбищенской оградой, да еще и без надлежащего отпевания хоронить. Вот русалки теперь мстят им и вредят везде — где только смогут дотянуться.

— Это правда?

— Конечно! Русалки их настолько ненавидят, что так и норовят утащить всякого святошу под воду. Оттого те купаться и не любят. Неужто сами не замечали, как от их немытых тел козлами воняет? А тут водяным девам просто пофартило. Это ж надо было учудить: ночью в реку залезть?

— Я о Ребекке спрашиваю, а не о монахах!

— О Ребекке? — леший сделал вид, будто удивился. — Не-а… от Ребекки не воняет. Она отварами из ромашки и череды умывается, а волосы всегда в мяте и любистке полощет. Это ты напраслину на девицу возводишь, парень… От нее очень даже приятно пахнет… Лесом и травами…

— Слышишь, ты шутник лесной, — не сдержал улыбки Степан. — Может, хватит на нас свое поросшее мхом и плесенью остроумие испытывать? Домой пора… — и на всякий случай уточнил. — В Михайловку.

— И то, правда, — легко согласился лесовик, опять принимая облик добродушного старичка. — Чего с вами зря лясы точить? Вам пользы никакой, а я еще поглупею, вдруг? Только в саму деревню не смогу. Там церковь…

— Так вы, вроде, себя Божьими созданиями мните? — поддел лешего в отместку Куница. — Сам же сказывал, что ни слова Его, ни святой воды не боитесь?

— Я-то не боюсь… Да сила моя вблизи храма не действует, — охотно объяснил тот. — Ну, что — готовы?

И не успели оба побратимы глазом моргнуть, как вместе с лошадьми оказались на берегу Волчанки, — аккурат напротив брода. А рядом увидали драгоценный бочонок с сокровищем.

— Спасибо, хозяин лесной… — вежливо промолвил Куница. — Без тебя так быстро ни за что не управились бы.

— Плату, когда возьмешь? — поинтересовался более рачительный Степан.

— Уже взял. Пересчитывать будете?.. — проворчал из-за кустов, не показываясь на опушку, леший.

— Закрыт же бочонок? — удивился Степан. — Целехонький…

— Неужто я, да с обыкновенной деревянной кадкой не договорюсь? — насмешливо поинтересовался лесовик. — Вдругорядь, когда ценности на хранение оставлять будете — поимейте это ввиду. Не все так безразличны к злату, как лесные духи.

— М-да, — озадаченно почесал затылок ученик чародея. — Спасибо за науку. Вот только не увязывается как-то твое безразличие — с вытребованной вперед платой.

— Ученого учить, только портить… — довольно хихикнул леший, пахнув на парней легким ветерком, словно в спину подтолкнул — мол, чего застыли, вот же Михайловка, шевелитесь — дома, поди, уж заждались?.. И прибавил нравоучительно. — Потому как порядок во всем должен быть. Даже, если он кому-то кажется полной бессмыслицей.

* * *

— Ты все же сумел раздобыть этот клад!.. — Ицхак, сын Мордехаев, как ухватился обеими руками за бочонок, так и не выпускал его с той самой минуты, когда Степан поставил найденное сокровище на полу в шинке. — Ты все же нашел наше добро…

Эти слова он тоже повторял по кругу уже шестой или седьмой раз. В общем-то, не вслушиваясь в ответы.

Оставив лошадей пастись на том берегу реки под присмотром лешего и не менее надежной охраной Призрака, побратимы двинулись в Михайловку. Впереди Куница — указывая брод и дорогу к корчме, а следом Степан — неся на плече, хоть и чуток полегчавший, а все ж изрядно тяжелый бочонок.

Их появление было неожиданным, но желанным. Едва парни переступили порог жидовской хаты, как с радостным криком к ним бросилась не только Ребекка, но и сам хозяин. Девушка — на грудь своему суженному, а Ицхак — к бочонку.

— Перекусить бы чего с дороги?.. — неуверенно и без особой надежды пробормотал себе под нос Степан, поглядывая на пустой стол. Но корчмарь услыхал. Наверное, сказался многолетний опыт.

— Это уж как водится, господин хороший. Будете себе довольны. Цылинка! Солнышко! Уважь дорогих гостей! Мы с зятем сейчас решим, что с кладом делать, и сразу же обедать станем…

— Чего там решать? — разомлевший от близости любимой девушки, Куница желал лишь одного: как можно быстрее остаться с ней наедине. Уж теперь-то им есть, что сказать друг дружке. И не только сказать… — С лешим мы уже расплатились. Осталось десятину церкви отдать, чтоб наложенное на сокровище проклятие снять, а остальное — на три части… Верно, Степан?

Здоровяк только плечами пожал. Мол, такую мелочь и обсуждать не стоит — делайте, как знаете. Свои же. Уверен — не обманете.

— Вот вы меня, конечно, извините, господа казаки, — всплеснул руками Ицхак. — Но, что бы вы, к примеру, сказали, если б я попросил одолжить мне на время ваши сабли?

— Зачем? — удивился Куница. — Ты же оружие в руках держать не умеешь. Еще порежешься невзначай… И потом — вера не велит? Или можно?

— О вере после поговорим, я об ином речь веду… — отмахнулся Ицхак. — Значит, по-вашему, владению оружием надо учиться?

— Конечно… — подтвердил само собой разумеющуюся истину запорожский новик. — И не один год…

— Угу… А распорядиться деньгами, считаете, каждый сумеет?

— Чего ж тут мудреного? — засмеялся Куница. — Знай себе — плати сколько скажут… Было б только чем.

— О зухен мей! — от огорчения жид даже глаза прикрыл. — Стыдитесь, господин казак! Такие незрелые речи, вам совсем не к лицу. А ведь с закрытым ртом производили впечатление умного юноши… Деньги в руках понимающего человека — смертоноснее, страшнее и действеннее любого оружия будет. И знания в обращении с ними нужны не меньшие, чем в любом ином деле. Вот так, уважаемые…

— Ой, дядька Ицхак! — воскликнул Тарас. — Да поступай ты со всем этим барахлом так, как посчитаешь нужным. Только дай нам чего-нибудь пожрать! Видишь — мой побратим уже готов от столешницы шмат отхватить…

— Конечно… конечно… — думая о своем, пробормотал корчмарь. — И много лешему заплатили?

— Да сущие пустяки… — поморщился непутевый зять. — Двадцать семь кругляшей и золотую чашу с блюдом… Кстати, он сейчас нас с обещанным угощением на опушке дожидается. Слышишь, Степан: может, ты сам к нему сходишь? Мне б с невестой хоть словом перемолвиться. После всего, случившегося… А то со всеми этими кладами, даже поздороваться, по-людски не успели…

— Не надо никуда идти! — быстро подхватился Ицхак и бросился к дверям. — Я сам! Цыля, звезда моя! Накрывай скорее на стол! Не томи дорогих гостей! Неси то, что есть, остальное позже подашь…

— Зачем поднимать такой рейвах, Ицык? — показалась в дверях, ведущих на кухню, мать Ребекки, непонятно как удерживающая перед собой огромный поднос, уставленный множеством глубоких мисок и плоских блюд. — Разве ж я совсем глухая? Или слепая? Людей, пришедших в дом, замечать перестала?

Но большая часть ее негодующей речи оказалась обращена к захлопнувшейся за мужем двери. Проворчав еще парочку нелестных сравнений, Цылинка поставила поднос на стол и стала выставлять перед гостями угощение, одновременно пытаясь и сообщить, и выспросить последние новости.

— Как ты из деревни пропал, Тарас, к нам инквизиция нагрянула. Все о тебе, да о покойной Аглае выспрашивала. Ривку едва в тюрьму не упрятали. Хорошо — обошлось… А ты, пострел, где столько времени пропадал? Даже на похоронах у родной бабушки не был… Вижу — другом обзавелся… Сразу заметно — хороший человек. Глянь, как яичницу наминает — за уши не оторвешь. Оголодал. А к мясу не тянется, понимает…

Пользуясь моментом, Тарас повернулся к невесте и уже открыл рот, но Ребекка быстро приложила палец к губам: призывая молчать. А потом чуть улыбнулась и медленно кивнула головой, одновременно так же неторопливо закрывая глаза. Парень не слишком хорошо разбирался в секретах женской мимики, но сообразил, что девушка просила его повременить с разговорами, пока не останутся наедине. Видно, за это время появились тайны, которыми она готова поделиться с женихом, но не собирается посвящать в них мать. Поэтому, Тарас не придумал ничего лучшего, чем многозначительно подмигнуть любимой, а потом — последовал примеру побратима и отдал надлежащую дань трапезе. Начав как раз с жаркого…

Ицхак вернулся так же стремительно, как и уходил. Только теперь он, сопя и покряхтывая, тащил на плечах небольшой, но, судя по всему, довольно увесистый мешок. И на взопревшем лице корчмаря сияла удовлетворенная улыбка.

Причина хорошего настроения стала понятна и остальным, когда Ицхак неспешно выложил на стол из таинственной котомки золотое блюдо, чашу и высыпал горсть монет. А потом присоединил ко всему этому добру изрядно выпачканный в земле массивный трехрожковый подсвечник, смятый кулон на толстой цепочке и увесистый, но совершенно бесформенный слиток, отдаленно напоминающий старинную фибулу или брошь…

— Ну, вот… — выдохнул довольно. — С лешим я договорился, теперь пообедаю, и о церкви подумаю.

— Ограбил нашего лесного знакомца, что ли? — пошутил Степан.

— Фу, что за манеры, молодой человек? Как вам не стыдно? — всерьез обиделся шинкарь. — Вы же в приличном доме. Почему — обязательно, ограбил? Я честно выторговал у лешего то, что ему совершенно без надобности. В обмен, заметьте, на самое необходимое…

— И что же это такое будет, позвольте полюбопытствовать? — улыбнулся Степан, по причине сытости впадая в благодушие.

— Я вас умоляю, — хмыкнул корчмарь. — Неужели трудно самому сообразить? Что важнее всего для любого растения…

— На… навоз?.. — коротко хохотнув, недоверчиво протянул здоровяк.

— Причем, обращаю на это ваше внимание — самый, что ни на есть, наилучший навоз! Чистый перегной! Сговорились за целых пять возов! И еще столько же я пообещал завезти в лес на будущий год, весной. Если конечно, он к тому времени найдет, чем со мной расплатится.

— М-да, — помотал головой Степан. — Кто б рассказал, я бы не поверил. Так дело обустроить — уметь надо.

— Ну, так я вам, собственно, о чем и упоминал, прежде чем уйти… В каждом деле нужна сноровка.

— Ты, дядька Ицхак, смотри, с церковью не перемудри, — на всякий случай предупредил будущего тестя Куница. — Лесное страшилище — дело десятое. Даже, если что не так: угостим его как следует и вновь подружимся… А церковная десятина — залог очищения клада от проклятия. Тут крутить нельзя. Одну монетку не доплатим — горько пожалеем…

— Как ты мог обо мне подобное подумать? — на лице шинкаря вырисовалась такая искренняя обида, что Тарас даже пожалел о чересчур резком тоне. — А ведь ты мне уже почти сын! Стал бы я рисковать счастьем семьи, ради пары золотых монет… — в этом месте Ицхак запнулся, но продолжил с еще большим жаром. — Поверь, я сделаю так, что все останутся довольны…

— Это ж, каким образом? Можно спросить? Так, из чистого любопытства. Может, пригодиться когда-то?

— А ты послушай, послушай. Вот, к примеру, если взять да попросту отнести сейчас попу, предназначенную на храм часть сокровища… Как ты думаешь, что он с деньгами сделает?

— Я не отец Василий, — пожал плечами парень. — Но, предполагаю: на богоугодные дела потратит…

— Совершенно с тобой согласен, — энергично кивнул жид. — Всенепременно потратит и именно — на богоугодные! Он тут же наймет людей для ремонта храма, а сам соберется на ярмарку в Ужаль или Брацлавск. И там продаст даром доставшиеся ему драгоценности за полцены…

— Откуда такая уверенность?

— Да потому, что деревенский поп, хоть и мудрый человек, и горшечник знатный — а торговаться совершенно не умеет, — охотно объяснил Ицхак, одновременно пытаясь на ощупь выбрать из блюда наименее жилистый кусок жареного мяса. — И тамошние купцы обдерут его как липку.

— Возможно… — нехотя согласился Куница.

— А на вырученные жалкие гроши, у тех же мошенников, ваш поп прикупит свечей, ладану и прочего миру… — все так же напористо продолжил шинкарь, наконец-то обнаружив понравившийся ему кусок. — Значит, будет обманут вторично…

— Складно говоришь, уважаемый, — поддержал шинкаря Степан, воспользовавшись тем, что Ицхак засунул мясо в рот и вынужденно замолчал. — Я почти уверен: что именно так все и произойдет. Но, для нас главное — свою часть уговора исполнить. А на остальное — увы, нет времени. И хотелось бы, да некогда. Есть дела поважнее…

— Так в том и весь хосен, дорогие мои, что лично вам ничего делать и не придется… — поспешно проглотив кусок, горячо воскликнул Ицхак.

— Вот как?

— Именно… — в предчувствии поживы, радостно потирая руки, затараторил тот. — Вы только послушайте, господа казаки, как все славно образуется. Можно сказать: само собой.

Побратимы переглянулись и согласно кивнули.

— Волею небес угодно было случится, что троюродный брат золовки Хаима, который в свою очередь доводиться внучатым племянником тети Сони, купец Моисей — давно уже имеет общие торговые дела с монахами из Каменец-Подольского. Он закупает для святых отцов у басурман люрекс и шелк, а те — рассчитываются с ним медом со своих пасек. Я как увидел наш бочонок — сразу же о Мойше и подумал. Ведь — где мед, там и пчелиного воску в достатке. А когда имеется в наличии столько воска, то почему б из него не понаделать свечей? И кому, скажите, их еще изготовлять, если не монахам? Вы как считаете: я таки прав, или может быть?

Тарас хотел ответить, но Степан, который уже приноровился к пространной манере общения болтливого шинкаря, быстро цыкнул на товарища, а для пущего убеждения еще и пнул его под столом ногой. Мол, сиди тихо, а то и до ужина не дождемся конца рассказа!

Не услышав возражения на свои слова, Ицхак приободрился и продолжил еще увереннее:

— Так вот, я сегодня же пошлю весточку Моисею, о том, что нам срочно понадобилось… — Ицхак немного подумал, морща лоб и шевеля губами, — два воза свечей… Или три? Для жителей села? — он еще немного подумал. — Нет, плохой гешефт… Третий воз только через год окупиться, а в этом — весь наш барыш съест… Два — вполне достаточно…

— Что-то я совсем потерял смысл… — все-таки проигнорировал предупреждения побратима Тарас. — Мойша, что — даром их привезет?

— Почему даром? Зачем даром? — удивился Ицхак. — Вы где-то видели купца, который хоть что-нибудь, кроме как до ветру сходить, делает без прибытка? Моисей своего не упустит, уж будьте уверенны! Еще тот жук…

— Тем более, я ничего не понимаю, — совершенно растерялся казак. — Тогда, какая разница: кто больше сдерет с отца Василия наших денег? Или вы, тестюшка, хотите дать нажиться родственнику?

— Это важно, — не стал отрицать очевидного умудренный опытом жид. — Если родня не станет поддерживать друг друга, то чего ждать от чужих людей? Но, простите, кто сказал, что Моисей сорвет куш обманным путем? О, нет! Я лично прослежу, чтобы торг был самым честным…

— Ты хоть что-то из сказанного понимаешь? — посмотрел с надеждой на Степана побратим.

— А то… — утвердительно кивнул тот. — Два воза свечей, это считай сорок, а то и все пятьдесят пудов. Такое количество товара, в небольшом городе купцу не менее полугода продавать придется, а тут — все заберут сразу. Прямая выгода… Соответственно — и цена продажи существенно ниже встанет. Думаю — на десятую часть, если не больше…

— Слава Всевышнему, как же приятно говорить с умным человеком, — подольстился шинкарь, довольно улыбаясь. — На четверть ниже от ярмарочной отдаст, вне всякого сомнения… И согласиться с радостью. Ведь в городе еще и торговую пошлину уплатить пришлось бы… Теперь по поводу оплаты… Золотая утварь, которую в небольших городах и продать-то некому, в Каменец-Подольском у Моисея с руками оторвут. А это значит, что купец даст нам за нее полную цену! Вот и сравните: двойной убыток попа и — пусть половинную, но выгоду, при таком гешефте… А можно и поторговаться. Ведь — те же самые два воза обратно пустыми не пойдут — скупится в деревне задешево… Кстати, заодно и односельчанам добро сделаем — деньги к ним сами в дом придут, на ярмарку в город ехать не придется…

— Все это хорошо на словах, тестюшка, — пожал плечами так толком ничего и не понимающий Куница. — Но напоминаю: не обхитрите самого себя! Если сила, наложившая на разбойничий клад проклятие, сочтет себя обманутой — всем не поздоровится!

— Ох, Боже ж мой! — возмущенно затряс пейсами жид, взмахивая, как курица крыльями, худыми руками. — Да кто тут говорит об обмане? Я всего лишь пытаюсь подсказать вам: как за те же самые деньги прикупить в два раза больше товару. И потом — разве это все? Я сам хотел подарить церкви вот этот дивный подсвечник, — Ицхак любовно огладил тяжелый шандал. — Чуток очистить, и он засверкает как новый… Потом, у меня есть большое серебряное блюдо. Уверен — серебро более уместно в божьем храме, нежели золото.

— А чудотворной иконы, случайно, лишней не найдется? — пошутил Степан. — Может какой-то проезжий нищий монах расплатился когда-то за обед, вот она и пылиться себе в углу?..

— Грешно измываться над святыми вещами, — укоризненно посмотрел на улыбающегося во весь рот здоровяка, насупившийся Ицхак. — Но за напоминание — спасибо. Обязательно попрошу Моисея сторговать в монастыре для Михайловской церкви пару икон. Чтоб были, как и положено, нарисованные настоящими богомазами, а не каким-то пьяным маляром…

— Что ж, отличная мысль! — одобрил Куница. Такое рассуждение было ему более понятно и не требовало дополнительных разъяснений. — Вот теперь я могу быть спокоен… Столь богоугодное дело обязательно зачтется… Да, дядька Ицхак, ты еще о ремонте упоминал…

— Конечно же, о чем разговор… — сделал удивленные глаза шинкарь. — Обязательно надо сделать. И кровлю в храме обновить, и полы перестелить. Но — с умом…

— Хм, ты так говоришь, что можно подумать — отец Василий стал бы ремонтировать церковь без ума…

— Да я не о том, — чуть раздраженно дернул щекой Ицхак. — Поп ведь и тут ждать не станет, правильно? А как деньги возьмет, тотчас созовет мастеровых людей…

— А как иначе? — опять растерялся Тарас.

— Страда на носу… Рабочие руки в большой цене, — вместо шинкаря объяснил Степан. — Много платить придется. А ближе к зиме, кого угодно вдвое дешевле нанять можно…

— Так-то! — поучительно произнес Ицхак, уважительно поглядывая на белобрысого здоровяка. — Я вот тут подумал, господин казак, а не пойти ли нам с вами к попу Василию прямо сейчас, вместе? Уверен, мы сумеем убедить его принять нашу с вами помощь и сделать это, как и надлежит, а не тяп-ляп… — при этом он едва заметно подмигнул парню и повел бровями в сторону Тараса и Ребекки. — И если все сладиться, как задумано, возможно, я навсегда освобожу жителей Михайловки от оплаты за аренду церкви.

Степан, который уже давно догадывался о желании побратима остаться наедине с любимой девушкой, — оттого тот и с мыслями собраться, чтобы вникнуть в суть разговора, не мог, — легко согласился.

— А, пойдемте… Вот только с арендой не слишком дорого встанет? Чай, не пара грошей…

— Если весь клад превратить в деньги, а их, в свою очередь, отдать в рост умным людям — то одних только процентов на наш век хватит, — доверительно объяснил Ицхак. Похоже, уважение шинкаря к побратиму, в отличие от непутевого зятя, возрастало с каждой минутой.

— Кстати, может нам следует сразу оговорить сумму моего вознаграждения за хранение и надзор за вашей частью клада?

Степан смачно потянулся, хрустнув суставами, и двинулся к двери, увлекая за собой худосочного хозяина.

— Обязательно оговорим… — начал вкрадчиво. — Вы все деньги в рост отдавать собираетесь, верно? Вот и хотелось бы узнать — под какой процент? Прикинем: сколько мне с трети от общей суммы полагается?..

Что ответил ушлому побратиму Ицхак, Куница уже не расслышал — они вышли на улицу и закрыли за собой двери.

— Наконец-то мы остались одни! — воскликнул Тарас, поворачиваясь к девушке. — У меня от этих гешефтов уже голова болеть нача…

Договорить он не успел, потому что руки любимой привлекли его голову к себе, а жаркие губы Ребекки крепко и надолго запечатали рот нареченного. Поцелуй оказался таким сладким и головокружительным, что Тарас закрыл глаза. А когда, спустя какое-то время, открыл снова — Куница увидел, что очутился вместе с Ребеккой посреди светлицы родительского дома.

— Вот мы и у себя, Ривка… — не подавая вида, что удивлен этим не меньше невесты, промолвил Тарас.

— С возвращением, хозяин! — два негромких мужских голоса слились в одном приветствии.

— Здравствуй, новая хозяйка! — ушлая кикимора, интуитивно почувствовала, кому будет принадлежать главенство в ближайшие годы, и сперва поздоровалась с девушкой.

— Ой! Кто здесь?! — всполошилась та, изворачиваясь так неловко, что оказалась прижитой к парню спиной, из-за чего его руки, следуя движению ее тела, переместились со спины девушки на ее грудь. В тот же миг принявшись нежно оглаживать и тискать ее, словно зажили независимой жизнью.

— Вам всем тоже не кашлять… — нарочито грубо ответил парень, досадливо морщась. Он-то хотел остаться с любимой наедине, а тут — опять полная горница посторонних глаз. — И если кто, еще сам не сообразил, то объясняю: чтоб через мгновение и духом вашим здесь не пахло! Марш в овин и, пока не позову, в дом ни ногой! Нечего мне невесту смущать! Неужто трудно догадаться, что она испугаться может, с непривычки-то…

— Конечно, хозяин! Всенепременно… Извини, хозяйка… Не извольте беспокоиться… Это от неожиданности вашего появления. Доброй ночи, хозяева… — домашняя нежить Куниц в три голоса торопливо произнесла и извинения, и за печкой затихло.

— Это твои домовые? — девушка попыталась развернуться обратно лицом к лицу, но, принявшиеся распускать шнуровку рубахи, руки Тараса удержали Ребекку на месте.

— Да… Домовой… и суседко с женой… Они хорошие, добрые… Не волнуйся… Чуток странно, зато, тебе с ними не так одиноко без меня будет… — поспешно объяснил парень, стараясь отвлечь внимание любимой от своих действий, удивляясь произошедшим переменам в поведении девушки. Если раньше, кроме той последней, хмельной Купальской ночи, все его попытки снять с нее одежду встречали решительный отпор, то теперь — Ребекка словно и не замечала, что груди уже полностью оголены и находятся во власти проказливых ладоней парня. — Я слышал, тебя русалки освободили? — сменил он тему.

— Знаешь, о чем я жалела тогда, в плену? — Ребекка мягко освободилась от его объятий, но вместо того, чтоб поправить пришедшую в полный беспорядок одежду, стала неспешно раздеваться.

— Нет… — огорошено ответил тот.

— Больше всего я жалела о том… — девушка небрежно переступила через упавшее на пол платье и шагнула к Тарасу… — что сбежала от тебя… Помнишь? В ночь накануне Купалы.

Парень растерянно кивнул, любуясь видом ее обнаженного тела и не слишком-то прислушиваясь к произносимым словам.

— Когда, спасительницы русалки усадили меня на спину огромной рыбины и отправили домой, я вдруг отчетливо поняла: как мы глупы! Ведь меня могли изнасиловать перепившиеся стражники, или запытать до полусмерти бесноватые инквизиторы, а потом — засудить и сжечь, как ведьму. И я не узнала б твоих ласк, любимый мой… — говоря все это, Ребекка хоть немного и неловко, успела распустить шнуровку на рубахе Тараса. — Жизнь так коротка, а смерть — напротив, внезапна и беспощадна. Меня больше не интересует, что скажут люди, благословит нас или нет отец… Я твоя — на весь отпущенный нам век! Прижми меня крепче и пусть будет, что будет…

Возможно, на подобную откровенность следовало что-то ответить, но Тарас попросту подхватил девушку на руки и отнес ее на постель…

А дальше была слишком короткая ночь, — наполненная неистовыми объятиями, сладкими стонами, горячечным шепотом и прочими любовными мучениями. Покуда еще одна пара пыталась постичь двойственную сущность человеческого бытия. Отдаться — чтобы приобрести, и овладеть — чтобы смирится…

Глава шестнадцатая

— C оглашением ты хорошо придумал, — сказал Степан, когда его конь начал сбоить, и побратимам пришлось пустить лошадей шагом.

Это были первые слова, которыми они перемолвились с тех пор, как выехали с Михайловки. Сперва каждый думал о личном, а потом друзья пустили лошадей галопом, словно убегали. И опять стало не до разговоров… Несясь вскачь можно только перекрикиваться изредка, пытаясь пересилить свист ветра в ушах. А такое напряжение глотки совершенно не способствует задушевной беседе.

— Спасибо отцу Василию: надоумил… — кивнул Тарас. — Я ведь от счастья совсем голову потерял, и сам бы не сообразил. За то теперь, что бы со мной не стряслось — Ривке не придется прятать глаза от односельчан. А случись родиться дитяти… — тут он немного помолчал, вспоминая приятное, и только потом закончил свою мысль… — у них будет свой очаг. Вот так, брат… Нам обоим есть куда возвращаться. Тебя — Аревик ждет, меня — Ребекка.

— И чтоб не заставлять невест волноваться, придется поторопиться и скорее найти потерянную реликвию…

— Мы могли бы двигаться гораздо быстрее, если бы ты слез с лошади… — резонно заметил Тарас.

— Думаешь это так легко крыльями махать? — произнес с некоторой обидой Степан. — Сам-то что не попробуешь, а возишь свою "паню" на седле.

— Я б с радостью… — вздохнул недоученный ведун. — Знаешь, как порой хочется взмыть к облакам?.. Да только — глупо бескрылому о небе мечтать. У каждого свой оброк и своя стезя…

— Ага, думаешь, если умно ответил, то и открестился? — хмыкнул здоровяк. — Сейчас расплачусь от жалости. Тоже мне — сиротинушка убогая… Ничего не умею, ничего не знаю, ничему не обучен. Зато из колдовского плена освободился… А мой учитель, к слову сказать, очень крепкие узы накладывать умел. Из корчмы в свою избу перенестись изловчился? Да еще, заметь, не один — а вместе с Ребеккой!.. Но летать он, видите ли, не сподобился. Самому не смешно?

— Постой! — воскликнул Куница так громко, что Призрак остановился, как вкопанный. — Ты хочешь сказать: что и я чародей?! А откуда ты узнал, про перемещение…

— Я же неподалеку был, — объяснил Степан, — а возмущение силы даже недоучка чувствует… Что ж до чародейства, брат Тарас — то в этом нет никаких сомнений. Причем, если мое умение — результат обучения… То твоя сила — врожденная. Вот только не пойму, почему никто не удосужился тебе рассказать, как правильно ею пользоваться…

— А ты? — загорелся Куница. — Ты сможешь?

— Увы…

— Но почему? Тебя же научили?

Степан почесал кончик носа.

— Скажи, Тарас, ты хорошо плаваешь?

— А то…

— Тогда, представь себе, что рыбы попросят тебя обучить плаванью какого-то шустрого малька или головастика. И что ты им расскажешь? Как надо сильнее загребать руками? Как правильно шевелить ногами? Как держать голову, чтобы при вдохе не хлебнуть воды? Извини, брат, но тут я не помощник. Либо сам учись, либо ищи совета у тех, кто такой же… От рождения.

— Легко сказать: ищи… — Куница удручено потянулся за трубкой. — Бабка померла, а с отцом — вообще ничего не понятно. У меня до сих пор слова о том, что он жив, из головы не идут. Не знаешь, дух может ошибаться, или — соврать?

— Вряд ли… — Степан вспомнил свою беседу с сущностью Аревик. — Я, конечно не знаток загробной жизни, но мне кажется, в тонком мире иные ценности. Ему нет нужды лукавить. А с чего ты решил, будто он жив? Что такого произошло в замке? Ты ведь ни разу толком и не рассказывал?

— Да обо всем я рассказал, — не согласился Тарас. — Не упомянул лишь, что когда чернокнижник потребовал призвать дух Тимофея Кницы, духи ему ответили: мол, нет такого среди мертвых. А потом и произошло все остальное…

— Так вот в чем закавыка! — воскликнул Степан. — А я-то уже голову себе сломал. Все никак не мог понять: как же Чернобород так оплошал?

— Угу, — глубокомысленно пыхнул дымом Куница, усердно раскуривая, слишком туго набитую, трубку. — Теперь твоя очередь объяснять?

— А тут никакой тайны нет. Вызванный дух может выйти из повиновения, вызвавшего его, чародея только в том случае, если перед ним будет поставлена заведомо противоречивая, а посему — невыполнимая задача. А поскольку Чернобород потребовал призвать к себе душу человека, который еще не умер, естественно — дух не мог этого сделать! Ну, так это ж здорово! — воскликнул Степан, осознавая. — Радуйся, брат! Твой отец жив!

— Но… как такое может быть? — недоверчиво переспросил Тарас. — Ведь приезжали его товарищи… И потом — сабля, люлька, седло?..

— Вопрос не ко мне, — пожал плечами Степан. — Но ты не кручинься. Подумаешь — одной тайной больше стало. Зато — хорошей… Вот бы бабушку твою расспросить… Уверен, она точно знает.

— А ты тоже научился души усопших людей вызывать?

— Даже если б и умел, без хорошего медиума ничего не выйдет. Но, тебе мое умение без надобности. Души родных к нам сами приходят, если хорошенько позвать. Будешь ложиться спать — помолись крепко, глядишь: бабушка тебе и присниться. Как тогда, в ущелье — отец. Не получиться сегодня, завтра еще раз попробуешь. Если она тебя любила, то обязательно отзовется…

— Так просто?

— А ты попробуй сперва, — хмыкнул Степан. — Тогда и поговорим: просто или сложно… — И, если получится, заодно, попытайся выведать, что ей об остальных наших делах ведомо. Может, что путное подскажет? Как говориться: раньше найдем — раньше воротимся…

— К мягким и теплым перинам?.. — уел побратима Куница.

— К ним тоже… — незлобиво ответил тот. — И уж совсем неплохо бы — целыми и невредимыми… Знаешь, я никогда раньше не знал, как приятно… когда тебя ждут… Я ведь почти позабыл: что такое — родной дом. Сперва обида на родителей глаза застила, потом — само как-то стерлось из памяти. Веришь — Черноборода, чернокнижника, смерть мне готовившего, чаще вспоминаю, нежели отца с матерью…

— Отчего нет? Уж сколько дней мы вместе, а ты, с того первого раза, о них до сих пор не упоминал… Кстати, коль зашел такой разговор — может скажешь: из каких мест будешь?

— Почти здешний… — скривил губы в горькой усмешке Степан и отвернулся, пряча от побратима, вдруг повлажневшие, глаза.

— Это как?

— Если в Каменец-Подольск ехать не прямиком, а свернуть южнее — так аккурат в мое родное Раздолье и попадем.

— И большой крюк накинуть придется?

— А я мерил?.. Пехом — одно, на лошадях — другое… Тем более, таких как Призрак. Может, уже завтра к вечеру доберемся. А, может — позже… Дорога, она не только верстами измеряется.

— Так в чем же дело? — оживился Куница, не обращая внимания на мудрствование побратима. — Давай, заглянем к ним… Невесты наши, слава Богу, дома сидят. Василий — со своими и всеми прочими тайнами, подождет немного. Решайся, Степан! Кто знает: когда еще свидеться доведется?

— Если вообще суждено…

— Тем более. И потом, как я припоминаю, ты говорил, что родители тебя из дому из-за нищеты спровадили… Так, может, они и по сей день бедствуют? Помочь не хочешь? Не бедняк, ведь…

— Хорошо бы… — задумчиво произнес Степан и быстро поправился: — Я к тому, что помочь хорошо, а не то — что бедствуют…

— Да я так и понял, не шебаршись… - успокоил его побратим. — Ну, так что решил: поворачиваем лошадей?

— А, поехали… — Степан решительно махнул рукой. — В таком разе, нам туда…

Тарас мимоходом взглянул в указанном побратимом направлении, но что-то иное, смутно виднеющееся вдали, зацепило его взгляд. Казак приложил ладонь козырьком ко лбу, внимательно вгляделся и спросил:

— Ну-ка, Степан, глянь: вон там, на пригорке, в рощице — в самом деле какое-то строение прячется, или мне чудится?

Здоровяк повторил его жест, прикрывая глаза от, нависшего над макушками, яркого солнца, и подтвердил с толикой восхищения:

— Ну и зоркие у тебя глаза, Куница. Что-то там виднеется. Но, для меня слишком далеко. Да и деревья заслоняют. Нет, не разобрать… Впрочем, какая разница, если мы все равно едем в ту сторону? Скоро увидим… Хорошо б, если хутор. В любом случае, где-то надо будет место для ночлега высматривать. Может, повезет — и не придется на голой земле спать? Тебе не кажется, что я, за последние дни, к пуховым перинам весьма приохотился? Ха-ха-ха…

* * *

Замеченное издали строение оказалось крайним сараем небольшой деревеньки. Всего в дюжину изб, стоящих не привычным полукругом перед церковью, а вытянутых вдоль единственной улочки, с амбарами позади да овинами напротив. Поселенцы заложили жилища посреди небольшой рощицы, стоявшей на особинку от темнеющего на северо-западе леса, при этом используя для постройки деревья, срубленные тут же, на месте возводимого здания.

— Верно говорил Василий, — заметил Тарас. — Как басурмане поутихли, так люди и двинулись занимать вольные земли. Подальше от загребущих лап латинян и их ксендзов… А эти-то совсем издалека приблудились.

— С чего ты решил, что это новое поселение? — засомневался Степан. — Срубы, глянь-ка, уже изрядно потемнели… Лет пять избам, никак не меньше.

— Ага, а церковь или хоть каплицу какую, поставить не удосужились? Нет — и не спорь, второй год обитают, никак не дольше…

Пара мужиков, неспешно выкашивающих траву на опушке рощицы, степенно поклонилась всадникам, но работы своей не прекратили и не подошли к приезжим, как это обычно бывает в деревнях.

— А не любопытный здесь народ живет, — удивленно отметил Куница, когда и, просеменившая к колодцу с пустыми ведрами, молодица, хоть и задержалась, не стала переходить им дорогу, но глаз не подвела. Молчаливо прижалась к плетню, пропуская всадников. — Впервые вижу, чтоб так равнодушно встречали незнакомцев. А ведь не при битом шляхе живут… Неужто не интересно, что нового в мире деется? Может, война, или — тьфу, тьфу, тьфу — мор и глад? — Здравствуй, красавица! — окликнул поселянку, задорно подмигивая вполне миловидной молодухе.

— Здравствуйте, люди добрые, — вежливо поклонилась женщина, потупив взгляд и ничем не выказывая желания продолжить разговор.

— Ну, мало ли какие обычаи встречаются, — пожал плечами Степан. — Люди разные бывают. Видишь, как их детишки играют?

Куница взглянул в указанном направлении, и возле одной избы углядел нескольких пацанят, что-то увлеченно строивших из кучи песка. При этом они столь старательно подражали взрослым, что обходились без обычного детского ору и визгу, а делали все степенно, как настоящие мастеровые.

— Думаешь, из такой малышни вырастет суматошный народ? Очень сомневаюсь…

— О детишках ничего сказать не могу, не знаю… — упрямо не сдавался Тарас. — Но, что ни один нормальный крестьянин не станет косить траву без утренней росы — в этом можешь не сомневаться. А как они покос ведут — заметил? Ровно воду веслом загребают… И это литовкой, а полномерной стойкой. Нет, что хочешь мне говори, но чтобы так косить увядшую траву, нужны отточенные до волшебной остроты косы. Либо — здешние мужики обладают невероятной силищей. Медвежьей…

— Ладно, будет ворчать… Раскудахтался, как потревоженная наседка. И то ему не так, и это — не эдак. Нам с ними не детей крестить? Пустили б переночевать под крышу, да ужином накормили… А поутру — нам дальше двигать. И пусть себе живут, как знают… Кто мы такие, чтоб других судить и уж, тем более — осуждать?

— И то верно, — неожиданно успокоился Куница. — А вот, судя по важности вида и степенности, к нам тутошний староста пожаловал… Сейчас и разузнаем: насколько тепло здешнее гостеприимство.

Подошедший к ним, статный, и не то чтобы старый, но уже изрядно почтенного возраста, седой, как лунь, но еще крепкий мужик, одетый чуть богаче прежде встреченных поселян, приветливо поклонился всадникам.

— Здравствуйте, люди добрые? По какой надобности к нам пожаловали? Или проездом будете?

— И ты здравствуй, мил человек, — уважительно ответил Степан. — Проездом, проездом — и не сомневайся… Вот, заприметили с побратимом вашу деревеньку и решили завернуть на ночлег. Надеюсь: не прогоните?

— Ночуйте, — милостиво кивнул староста. — Места много. Вона, хоть и в моей избе… — указал на один из домов, пятистенок с прирубом, украшенный примечательным резным крыльцом. — А душно в стенах — на сеновале или в пуне укладывайтесь. Отужинать тоже у меня можно. Ну, а будут отдельные пожелания… — он цепким взглядом окинул небедную одежду седоков и дорогую сбрую. — Сговоримся, одним словом…

— Спасибо, мил человек, — спешился Куница. — Скажи, как зовут вашу деревеньку. И сам-то — кем будешь?

— Да, не за что, пока… Хутор наш Выселками соседи прозвали. А я — атаман здешний. Петром Бобриком кличут… — обстоятельно ответил тот. А потом, еще раз повел рукой в сторону своего дома. — Ну, так что, гости дорогие — милости прошу, к нашему шалашу…

— Благодарствуем… А скажи, Петро, как давно вы в здешних местах поселились? — спросил Тарас.

— Да второй год ужо скоро… — цепко и недобро взглянул на приезжих староста. — А что?

— Извини, коли не так спросил, — заметил смену настроения и возникшую настороженность мужика Куница. — Любопытно просто стало: от чего это люди с насиженных мест снимаются?

— По-разному бывает… — пожал плечами староста. — Кому простора не хватает, кто от горя убегает. Иному — панская власть в тягость. Третьему — вера отцов дороже нажитого добра… Сколько людей — столько и резонов наберется. Всего и не перечислить.

— А… — Тарас уже было открыл рот, чтоб бесхитростно спросить о причине переселения самих "выселенцев", но более сообразительный Степан быстро задал другой вопрос:

— Не боязно, на новых землях? Дома все беды и напасти хоть знамо, с какого боку поджидать. А тут? Одних басурман за глаза хватит… Ведь, даже если самый малый чамбул* налетит, и то — не отбиться вам. И до ближайшего замка не добежать… В одночасье сгинете.

— Милостив Создатель… — неспешно ответил староста, но лоб при этом не перекрестил. — На него уповаем. Да и поутихли ордынцы в последнее время. Бают в народе, будто… — мужик неожиданно умолк на полуслове. — Ну, да наговоримся еще, если не надоест. Коней на привязь ставить будете, или пастись отпустите? У нас тут тихо — зверье не балует. Хотя, наверно, не стоит им перед дорогой животы пустой травой набивать, лучше овсом покормить… Если распорядитесь, конечно…

— Так и сделаем, Петро… — улыбнулся казак, понимая намек. — Да, ты, не волнуйся, деньги у нас водятся. За все, как надлежит, рассчитаемся. А пока — на, держи… Чтоб не сомневался… — Степан тоже спрыгнул с лошади и протянул старосте полновесный серебряный рубль.

Бобриков протянул руку за деньгами, но сделал это столь неловко, что тяжелая монета проскользнула между пальцев и ляпнулась в, еще не просохшую после ночного дождя, грязь. Староста поспешно нагнулся, подхватил с земли изгвазданный кругляш и, даже не обтерев, сунул его себе в пояс.

— Ну, коли так, гости дорогие… Тогда: добро пожаловать… Чем богаты, тем и рады.

* * *

Проснулся Тарас около полуночи от нестерпимой сухости во рту. Ленясь вставать, поворочался немного с боку на бок, надеясь задремать, но жажда не унималась.

— Испей кваску, соколик, — услышал он знакомый с детства старушечий голос, и в руки ему ткнулась пузатая, глиняная кружка. — Говаривала ж я тебе: не ешь на ночь много жареного мяса. Вот и маешься…

— Бабушка?! — подскочил на лежанке Куница, едва не опрокинув на себя квас.

— Что ж ты так удивляешься, милок? — укоризненно заметила, чинно сидевшая у изголовья, Аглая Лукинична. — Иль позабыл, что сегодня девятины моей смерти. А в этот день каждой душе невозбранно разрешается на Явь заглянуть, с родными и близкими повидаться.

— Я не забыл, нет… — начал оправдываться Тарас, но сразу понял, как глупо звучат любая неискренность в разговоре с духом. — Просто… навалилось все сразу. Ох, бабушка, как же ты мне нужна… Совет твой услышать… Столько вопросов… Я как раз думал о тебе и обо всем этом… А тут ты… Так неожиданно.

Куница свесил ноги на пол и протянул руки к бабушке.

— Обнять-то тебя можно? Или ты, как призрак, бестелесна?..

— Я всегда говорила, что ты умен, но — сметливости тебе явно не хватает… — проворчала старуха. — Ежели б я бесплотной была, то каким чудом смогла тебе квас подать?

С этими словами она вновь протянула внуку кружку. И совершенно зря, потому что Куница именно в этот момент бросился ее обнимать. В результате столкновения прохладная жидкость была опрокинута ему на живот, немного остудив парня.

— Бабушка… — как-то совершенно по-детски всхлипнул он. — Что ж ты так неожиданно?..

— Смерть, соколик, всегда не спросившись приходит… Неожиданно. Даже, если ждешь ее долгие годы. Когда захочет, тогда и заглянет… Без уведомления. Но, разве ты об этом хотел со мной поговорить? Не верю, у живых, помимо воспоминаний, забот полон рот!

— Уж точно, гораздо больше, чем хотелось бы, — Куница прислонился головой к плечу бабушки и заговорил тише, от чего голос приобрел некоторую таинственность. — Только, сначала, о приятном… Поздравь меня — я женился!

— Надеюсь: на Ривке?

— Ну, ты и спросила, бабуля. А что — у меня еще кто-то был на примете?

— У вас, нынешних, все так быстро меняется, что и не уследить, — привычно проворчала Аглая Лукинична. — Сегодня — тебе Ривка мила, а на завтра, глядишь — Фатима или какая-нибудь Маришка по сердцу…

— Каков поп, таков и приход… — не остался в долгу Тарас. — То-то в нашем роду так намешано, что и не разобрать: где человек, а где — и вовсе нелюдь… А все, как я понимаю, от постоянства чувств и размеренности бытия.

— Разузнал-таки, стало быть, пострел… — пробормотала бабушка и поинтересовалась сердито. — И кто тебя просветил, если не секрет? Домовые или леший?

— Все понемногу… — отмахнулся Тарас. — Да и не о том сейчас… Я ведь не осуждаю… Просто, странности со мной последние время всякие происходят. Какие-то умения проявляются. Но, не по моему хотению, а — сами по себе. Порой, даже приятно удивляют. А все же, хотелось бы понять: как со всем этим наследством управляться? Чтоб с пользой себе, и без вреда людям…

— А чего тут непонятного? — даже удивилась бабушка. — Я думала: ты давно во всем разобрался. Ну, да не беда — объясню. Слушай… Дадена тебе власть над своими желаниями. Если чего-то очень-очень хочется, и это пожелание напрямую никому не принесет вреда, то оно обязательно сбудется. Что попроще — то сразу, ну а более заковыристое — со временем. Вот и вся премудрость. Так что ты, внучек, не переусердствуй со своими надобностями. Помни — в жизни все так переплетено, что благополучие одних зачастую на бедах других норовит угнездиться.

— Вот как… — вздохнул Тарас. — Угу… Ну, что ж, это многое объясняет… Постараюсь помнить о твоем совете… Как говориться: семь раз отмерь, а потом подумай: "а оно тебе надо?".

— Хоть и насмехаешься, по обыкновению, — рассуждаешь здраво. Очень на это надеюсь… Хлопец ты добрый, справедливый. Лишнего не пожелаешь, чужой кус из горла не потащишь. Впрочем — и не сумеешь… Потому, что как только начнешь дар во зло другим использовать — он слабеть станет, а со временем и совсем исчезнет… Дарители, чай, тоже разумение имели и зло в миру множить не собирались.

— Хорошо, бабушка, с этим, будем считать: разобрались. Ответь мне на другой вопрос… Что учудил мой отец, если и сам, умирая не умер, и за мной теперь охотятся все кому не лень? А то я — кроме непонятного сна о вручении ему священного знамени и пары-тройки слухов ничего не знаю и в толк не возьму.

— К сожалению, внучек, тут и мне не все понятно… — посерьезнела Аглая Лукинична. — Начну, по порядку… Святая реликвия и в самом деле есть. О поступке архистратига Михаила в Прави многим ведомо, но обсуждать не принято. Что касаемо твоего отца, то в тонком мире он пока не появлялся, это точно. Стало быть — жив еще Тимофей… А что хорониться где-то, так причину долго искать не надо. Наверняка заподозрил, что прознали обо всем, такие силы, супротив которых человек, словно букашка малая. Вот и решил: и святыню спрятать, и сам до поры затаился. Ну, а нас с тобой враги ищут, потому что не верят: будто он перед родными и словом не обмолвился.

— А мне что делать? — насупился Тарас. — Если такова воля отца, может, и искать его не надо?

— Рада б присоветовать, что путное, да не ведаю… Может — сам в нужное время объявится… А может, Тимофей для того и спрятался, чтобы только родной сын его смог разыскать и помог из напасти выпутаться. Он, хоть храбрый казак и характерник, но — человеческой крови. Многого не видит, многое недопонимает. Сам решай, Тарас. Как сердце подсказывает. Оно, хоть и глупое, но порой дальше и глубже самого большого ума зрит. Ладно, внучок… — узрев какой-то только духам ведомый знак, заторопилась Аглая Лукинична. — Пора нам прощаться. Засиделась я… Скоро петухи запоют.

— Неужто никогда более не свидимся? — обнял бабушку Куница, прижимаясь лицом к ее, и в посмертии, шершавым ладоням.

— Отчего же не увидимся? — Аглая Лукинична ласково взъерошила чуб парню. — На сороковой день врата Яви еще раз откроются для меня. Ну а после, как вспомнишь — закрой глаза и разговаривай мысленно. Обязательно отвечу. Только ужо по пустякам не беспокой. Теперь ты взрослый — своим умом жить должен… Ну, прощавай, соколик… За дверь не провожай. Ложись лучше спать — ночь-то еще не кончилась. И вот еще что — не задерживайтесь на хуторе дольше необходимого. Не доброе тут место. Слишком сильно навью пахнет… Ничего худого для вас, я не чувствую, но неспокойно как-то… Счастья тебе и Ривке. Живите дружно… Благословляю…

Аглая Лукинична исчезла в один миг. Сморгнул парень глазами — ан и нет ее… И если б не ополовиненная кружка квасу на столе, да мокрое пятно на животе — подумал бы: померещилось спросонья…

Куница, хоть пить уже и расхотелось, все ж встал с лежанки и взял в руки кружку. Странно, но парню показалось, что обожженная глина все еще хранит тепло рук бабушки. Хотя, именно это, уж точно пригрезилось, поскольку посуда была не просто холодной, но и запотевшей.

Глотнув кваску и перекрестившись, Тарас улегся вновь с мыслью о том, что теперь уже не заснет до утра, но ошибался. Сон накатился мгновенно и чуть насмешливо, как падает на голову пустая сосновая шишка. Неожиданно, зато и не больно.

ВТОРОЙ СОН ТАРАСА

Шагнувшая из ночной тьмы на свет костра, незнакомка оказалась столь изумительно прекрасной, что Тимофей сразу уразумел — он зрит еще один странный сон. Только теперь более приятный — о бабах… Похоже, басурмане натирали острия стрел не обыкновенным ядом, а еще и усиленным заклятием.

Восхищенно рассматривая великолепное тело, едва прикрытое полупрозрачной муслиновой рубахой, он хотел только одного — чтоб ничто, даже случайно не потревожило великолепное сновидение. Уверенность в том, что он сладко спит, казаку подтверждала и кожа молодой женщины, редкого в здешних местах темно-коричневого цвета. И если б на месте Тимофея оказался кто-то другой, то мог бы и испугаться. Но бывалому запорожцу приходилось видеть в басурманских краях невольников из разных чужедальних стран. В том числе и чернее угля или самой темной ночи. Соскучившийся по женской ласке, казак совершенно не удивился подобному сновидению, а что его буйное воображение призвало в сон молодую арапку, так-то дело десятое. Главное — все женские прелести при ней, да еще и самой высшей пробы. На Бахчисарайском рынке и сам султан, обильно пуская от вожделения слюни, заплатил бы золотом по весу, лишь бы заполучить эдакую красотку в свой гарем.

Ловко изогнувшись, красавица подбросила в догоравший костер несколько веток, и взметнувшееся позади пламя, еще выгоднее высветило каждый изгиб ее соблазнительного тела.

Удостоверившись, что ее изящество оценили по достоинству, молодая женщина неспешно подошла ближе и остановилась в полушаге от Тимофея.

— Ну, здравствуй, казак… — промурлыкала мягко и чуть игриво. — Не скучно одному ночь коротать? Не холодно?

Смотреть снизу вверх на такую красотку даже в полутьме ночи, тяжелое испытание для мужского нрава и самообладания. Взгляд запорожца алчно заскользил по ее стройному телу, теперь освещенному не уснувшим костром, а — пронзительно ярким светом, выкатившейся на небо, полной луны. Перебегая по упругому животу от задорно вздымающейся груди на стройные бедра и обратно — совершенно не в состоянии надолго задержаться на чем-то одном.

— И тебе не кашлять, красавица… — хрипло промолвил, как застонал, Тимофей. — Еще как скучно… Тебе и не вообразить. А скажи-ка мне, милая: откуда такие царевны берутся на свете?

Незнакомка тихонько рассмеялась и грациозно возлегла рядом с Тимофеем на разосланную попону. Одной рукой подперев изящную кудрявую головку, а нежную ладошку другой положив на мощную грудь казака.

От ее почти невинного прикосновения, но отчетливо дышащего непритворной бездной страсти, запорожца сначала бросило в жар, а потом в озноб. Тимофей тяжело засопел, судорожно сглотнул подступивший к горлу ком и… рывком сгреб арапку в жадные объятия. Красотка что-то возмущенно пискнула и даже попыталась как-то воспротивиться… Очевидно, коварная соблазнительница не ожидала столь бурного и внезапного натиска, а хотела сперва поиграть словами, жестами — но ошиблась в оценке возбуждения мужчины. Особенно мощного — после смертельной схватки с врагом. И смиренно вздохнув, молодая женщина покорилась его объятиям, понимая, что теперь казака сможет остановить только мгновенная и внезапная смерть…

Чуть погодя, прижимаясь к боку мужчины, тяжело дыша и зябко кутаясь в жупан — нетерпеливо отброшенные в сторону, ошметки ее изящного муслинового одеяния давно истлели на углях костра, незнакомка тихо спросила:

— А ты разрешишь мне полюбоваться на тот стяг, что тебе архангел передал?

Тимофей удивленно повернул к ней лицо, долго и задумчиво смотрел в отражающие огонь глаза незнакомки, потом хмыкнул, пожал плечами и, не говоря ни слова, вновь подмял ее под себя. Теперь уже не торопясь, вдумчиво и с расстановкой. Наслаждаясь каждой минутой обладания роскошным телом. Так, словно впереди у него была как минимум целая вечность, а завершение любовной забавы приравнивалось к смерти…

Ближе к утру, весь остаток ночи безжалостно вминаемая в землю его тяжестью, вконец измотанная и совершенно обессилившая арапка все же дождалась, когда казак откинулся на спину и повторила свой вопрос.

— Так покажешь? Очень взглянуть хочется… Хоть одним глазком? Ну, пожалуйста, что тебе жалко?

Сонно зевая, запорожец лениво почесал волосатую грудь, и нехотя ответил:

— Шла бы ты, красавица, откуда явилась. Пока я молитвы читать не начал… Изыди, по-хорошему… — Тимофей демонстративно положил ладонь на эфес сабли. — Не хочется такую красоту подпортить. Авось — пригодиться еще кому-то…

— Но, как же так?.. — от возмущения и неожиданности у обманутого суккуба не нашлось слов.

— Учат вас плохо… — пробормотал казак, поворачиваясь на бок и уже похрапывая, готовый, в каждое последующее мгновение, провалится в сладкую дрему, но саблю из рук не выпуская. Но напоследок собрался с силами и глубокомысленно изрек. — На будущее, суккуб, запомни мой совет: если что сильно нужно — проси до того, а не после… Так оно вернее будет.

— Ты еще пожалеешь об этом, грязный ублюдок! — грубо выругалось женственное исчадие ада и отвесило оттопыренному заду казака отменного пинка.

— Вот мы и в расчете… — засмеялся тот, потирая ушибленное место. — А поскольку, оплата тобой взята, сделай милость, красавица — убирайся восвояси… Право слово, после так приятно проведенного времени, не поднимается на тебя рука. Но, если будешь настаивать и привередничать — ей Богу, пришибу! Уж будь уверенна. Клянусь всеми святыми угодниками и Пречистой девой Марией! Исчезни! Скоро уж рассвет, а я спать хочу. Умаялся, хе-хе…

Понимая, что подвох не удался, и она сама угодила в собственную ловушку, — а хитрый запорожец ловко воспользовался ее сговорчивостью самым пошлым способом, — дрожа от злости и бессильной ярости, соблазнительная бесовка шагнула в едва мерцающий костер, и исчезла в его, всего лишь на одно короткое мгновение, мощно взметнувшихся вверх языках багрового пламени. Осветивших на мгновение нескольких лежащих в беспамятстве раненых казаков и демонстративно похрапывающего Тимофея Куницу.

Но, как только ночная тьма сгустилась обратно, все изменилось. Запорожец быстро вскочил на ноги и метнулся к лежащему неподалеку Ивану Непийводе. Тяжело раненный товарищ все еще был очень слаб, но сознание уже понемногу возвращалось к нему.

— Непийвода, друг мой верный! — громко окликнул товарища казак, одновременно прикладывая к его губам манерку с горилкой, настоянной на полыни и медовых сотах. — Ты меня слышишь Иван? Очнись!

Раненый товарищ сделал небольшой глоток и зашелся в приступе сильного кашля. Успокоившись — глотнул еще раз, уже гораздо основательнее и слабым шепотом ответил:

— Слышу, друг… — и прибавил еще тише. — Значит, не пора мне еще на тот свет собираться?.. Поживу немного, как думаешь?..

— А то! Конечно поживешь… — уверил его Куница. — Даже и не сомневайся. Не до тебя сейчас костлявой. Мы на том поле столько басурманских душ от тел отделили, что ей и до утра не управиться. Да и наших немало полегло. Почитай вся полусотня Лихого сгинула. Пятеро всего нас осталось. Да и то…

— Да, славная была сеча… В таком почте и на том свете стыдно показаться будет. Прежние герои не погонят с небес поганой метлой…

— Это верно. Но, я не за тем тебя потревожил, друг… Не перебивай и мотай на ус, ибо не ведомо, сколько мне еще отпущено времени. Многого сказать не смогу, да оно и ни к чему тебе. Нечисть за мной охотиться. А эти — уж коли вцепятся, то со следа не собьются. Скрыться мне надо. Да так скрыться, чтоб ни одна собака про то не проведала… Место, я знаю — надежнее не бывает. Там когда-то святой отшельник жил. Им туда не сунутся!.. Я к чему тебе все это говорю, друг старый… Утром ты очнешься и почти ничего не вспомнишь, а если и вспомнишь — бредом сочтешь… Но, об одном деле, очень тебя прошу: постарайся не забыть! Мои вещи — люльку, саблю и седло — в Михайловку, сыну отвези. Чтоб помнил про отца своего. Только на него вся моя надежда. Иначе — пропадем. Видно не сумел небесный архистратиг свои замыслы как следует в тайне удержать… Ну, ничего, Бог не выдаст — свинья не съест… А теперь, брат Непийвода, спи сладко и ни о чем не беспокойся. До утра я вас покараулю еще, а там — вы уже и сами справитесь… Не поминай лихом, друг! Надеюсь — свидимся еще на этом свете…

Глава семнадцатая

Куница вскочил с лежанки, словно его что-то ужалило. Сна не было ни в одном глазу, а только еще больше усилилась притаившаяся на время жажда. Тарас бросился к столу, залпом допил из стоявшей на столе кружки остатки кваса, но, не рассчитав шибанувших в нос пузырьков, громко икнул.

— Чего колобродишь? — недовольно проворчал из своего рундука Степан. — Вскакиваешь ни свет, ни зоря… Людей тревожишь. Спи, горе луковое… До утра уж всего ничего осталось… Часа два, не больше. Гм… странно, а петухов я отчего-то не слышал. Видно, крепко спалось… Ну, да ладно… Дай хоть сон досмотреть.

— Сон! — воскликнул казак. — Именно сон!

— Неужто бабушка приснилась? — сообразил догадливый здоровяк.

— Нет, — помотал головой побратим. — Бабушка ко мне сама приходила… Отец приснился!

— Ого! — Степан поднялся и сладко потянулся, хрустя суставами. — М-да… Похоже, больше не уснуть. Ну, рассказывай, что на сей раз объявилось… Какие новые тайны сподобился разузнать?

Куница не обращая внимания на колкость, подсел к побратиму на рундук и уже собрался поведать обо всех новостях, но в этот миг дверь открылась и внутрь комнаты, совершенно бесцеремонно, словно его снаружи втолкнул кто-то невидимый, ввалился здешний староста. Он же — хозяин дома Петр Бобриков.

— Слышу, не спите уже, гости дорогие… — промолвил ворчливо хозяин, словно ранняя побудка была чем-то неприличным, решительным шагом подходя к столу. — Дай, думаю, загляну…

— В общем… да, не спим… — в тон ему ответил Степан. — Не так, чтоб совсем проснулись, но на данный момент — бодрствуем… Сам-то ты, чего бодрствуешь? Переел за ужином, или нечистая совесть грызет? А, может, зубами маешься? Так мы это мигом поправим…

Староста как-то неопределенно развел руками, словно извинялся и бухнул поспешной скороговоркой:

— Мне велено просить вас отдать то, что передано по недоразумению… Добром просить…

— Чего-чего? — переспросил Куница. Но поскольку в его голосе было больше угрозы, чем недоумения, староста Выселок быстро шагнул назад. Правда, тут же взял себя в руки и более уверенно повторил:

— Добром прошу: верните то, что не ваше!

— Да я тебя, сучий ты сын! — потянул из ножен саблю Тарас.

— Погоди, друг!.. — вмешался Степан. — И ты, уважаемый остынь… — обратился он к хозяину дома и всей деревни, — не бери на горло, а растолкуй, объяснись по-людски. А то мне совершенно не понятно: что и кому мы вернуть должны? Человек, я вижу, ты бывалый… Должен понимать, что у таких как мы может быть сразу несколько кредиторов. И, чтобы долг возвратить, надо ж узнать: кто именно его требует, верно? Если ты о позаимствованном нами скакуне спрашиваешь, это — один разговор… Хотя, конь во дворе привязан, могли бы и сами взять. А если, кому-то драгоценная сабля моего побратима понадобилась — тут у нас с тобой совершенно иной разговор пойдет. Поскольку мы ее не воровали. Взятая в бою добыча… Но, думаю, и тут столковаться можно. Небось оружие, чья-то семейная реликвия, дорогая память о дедах-отцах? Верно? Ну, так назови цену — авось договоримся… Или тебя отец обманутой намедни девицы подослал? Тогда — не обессудь… Сам понимаешь: взятого у нее, обратно не вернешь. И потом, клянусь спасение собственной души, что коли согрешили где, по молодости лет, то только по обоюдному согласию. И, неназванная пока тобой, девица свою невинность сама в обмен на сладость утехи предложила… Вот, чтоб мне до следующего разговения не дожить!

— Реликвия… — подрастерявший былой напор перед таким водопадом охального балагурства, староста все ж сумел вставить слово.

— Ага! — воскликнул обрадовано Степан. — Значит, все же сабля понадобилась?! Ну, слава Богу, а то я уж начал пытаться вспомнить: когда и с кем последний раз гречку примять довелось.

— Не сабля… Нет… — мотнул головой деревенский староста. — Хозяину нужна другая реликвия!

— Другая? — вполне искренне удивился белобрысый здоровяк, демонстративно почесывая бритый затылок. — Но у нас больше нет ничего…

— Да, что ты с ним турусы разводишь… — вновь вскипел Куница. — Срубить голову наглецу, и вся недолга! Не за то, что нас в воровстве обвинил, а — что законы гостеприимства нарушил. Тем, кого сам в дом пригласил — угрожать вздумал!

— В окошко сперва посмотри, мил человек… — вкрадчиво промолвил Петр, на всякий случай, делая еще один маленький шажок назад, к двери. — Прежде чем за оружие хвататься…

И была в его голосе такая уверенность в собственных силах, что молодой ведун послушно шагнул к окну и выглянул во двор. Лучше б оставался в неведение. Вокруг дома старосты, плечом к плечу в несколько рядов стояли жители Выселок. Все — от детей и до стариков. А их, освещенные пламенем факелов, лица больше напоминали посмертные глиняные маски.

— Сдюжишь всех положить-то, ведун? — чуть насмешливо поинтересовался Петр.

— Что там такое? — Степан тоже подошел к окну. — Матерь Божья, царица небесная и всеблагая заступница! Вот это вляпались! Они ж и не живые вовсе?! Или мне только чудиться?

— К чему тебе лишние знания, чародей? — еще раз удивил побратимов тутошний староста. — Мы никого не трогаем, если нас не задевают… Живем себе тихо, мирно… И вас бы поутру целыми и здоровыми за ворота выпроводили. Но ослушаться воли Хозяина мы не можем. Отдай реликвию, ведун? Сделай милость… Не заставляйте нас… Жизнь бесценна, зачем же ее попусту транжирить?

— Ну, нет у нас ее! Вот те крест! — истово перекрестился Куница, неожиданно для самого себя почувствовав искреннюю горечь в словах упыря. — Сами ищем! Так и передай своему… господину… Не-ту! А не веришь — можете нас обыскать, сопротивляться не станем. Что найдете — забирайте, черт с вами! — и прибавил виновато, обращаясь к Степану. — Извини, побратим. Мужиков мы с тобой, возможно, еще как-нибудь одолели бы… Но, как баб с ребятней рубить? Они хоть и не совсем люди, а все ж не с руки…

Белобрысый здоровяк ничего не ответил, но видно было по смятенному лицу крепыша, что в душе он согласен с Тарасом.

Некоторое время староста задумчиво молчал, теребя концы кушака, а потом степенно произнес:

— Хозяин услышал твои слова, ведун. От него нельзя скрыть правды, ибо всякая ложь в мире подвластна его воле. Ты был искренен. Он это чувствует. Нам велено не препятствовать вам больше. Извините за беспокойство. Можете спать дальше, можете — хоть сейчас отправиться в путь. Ваши переметные сумы наполнены провизией, прошу — не побрезгуйте. А в знак вашей доброй воли и в оплату за наше, гм… возможно, слишком назойливое, но все ж хлебосольное гостеприимство — очень прошу: забудьте о Выселках. Нету такой деревеньки, привиделось вам…

— Не беспокойся, Петр… — твердо пообещал Куница. — Ты, верно, заметил: жизнь бесценна. И коль нет за вами ничего худого — живите себе. Ну, а коли пакостить начнете — так вас и без нашей подсказки найдут. Люди зла не прощают…

— Вот потому вас и не пускают в Правь… — осуждающе покивал чудной староста. — Ваши священники в церквях, да и вы сами, наперебой, в своих молитвах ратуете за всепрощение и любовь, а живете в непрерывной ненависти и отмщении. Ну, да не мне вас осуждать. Найдется Судия и справедливее, и строже. Вот еще что, — остановился уже на пороге Петр. — Хозяин сказал, что лучше б вам ничего не искать… Хоть вы, по своему убеждению, за правое дело сражаетесь, — но нет в том, чтобы в делах Яви силы божественные использовать, ни чести, ни справедливости… Узлы на человеческом кружеве — только людскими руками распутать можно. Иначе затрещит плетение, а того гляди — совсем порвется.

Задумчиво поглядев на закрывшуюся дверь, Куница в некоторой растерянности повернулся к Степану.

— Ну, что делать будем, брат-чародей? Сразу собираемся вон из деревни, или дождемся рассвета? Не муторно будет спать в таком окружении?

— Не вижу смысла горячку пороть… — пожал широкими плечами тот. — Я хоть и не пресловутый Хозяин, но тоже ложь от искренних слов отличить умею. Староста не лгал — они против нас зла не затаили. Он и о необходимости драться с нами говорил, как о неприятной, но вполне обыденной крестьянской заботе. Такой, как прополка сорняков… Или вырубка леса. Так что, смело укладывайся обратно и спи сладко. Ничего больше с нами не случиться… Я имею ввиду — нынешней ночью и под этим кровом. А поутру — двинемся дальше.

— Наверное, ты прав… — кивнул сумрачно Тарас. — Попытаюсь заснуть. Может, еще что-нибудь важное присниться? Об…

— А вот о важном — лучше пока помолчать… — оборвал его на полуслове Степан. — Коль нам не известно насколько чуткое ухо у Хозяина здешнего, то и судьбу испытывать нечего… Так что, помолчим, друг-товарищ. И, как говориться: глядишь — здоровее будем.

* * *

Но, как не силились оба товарища, сколько не считали, прыгавших через плетень, барашков — сон в растревоженные умы упрямо не шел. Изрядно поворочавшись на неожиданно сбившихся в твердые комья, сенниках и нещадно обливаясь потом под ставшими вдруг невыносимо душными перинами, — у них едва хватило терпения дождаться первого рассвета. И как только за окном забрезжило утро, они с облегчением покинули Выселки. Даже не попрощавшись. Проводить их тоже никто не вышел.

— М-да, уж… — столь лаконичную и глубокомысленную фразу Степан произнес только после того, как место странного поселения за их спинами занял яркий диск восходящего солнца, и ночные страхи потеряли былую силу.

— А то… — не менее мудрено и рассудительно ответил Куница.

— Еще бы…

— Чудны твои дела, Господи…

— И не говори… — подытожил Степан.

После чего оба товарища крепко замолчали еще на добрый час, с очистительным упоением отдаваясь быстрой, немного похожей на поспешное бегство, скачке.

— Но, как же я их ауры не учуял? — запоздало удивился спустя этот час, недоученный чародей. — Ведь явный же морок… Но я-то, ладно, и в самом деле не светоч мудрости… Призрак почему не дал знать? Не предостерег?

— Он же честно нас давеча предупреждал, что более в земные дела вмешиваться не хочет. И если понадобиться что-то, чтоб сами спрашивали… — заступился за дух разбойного атамана Куница. — Мы ничего не заподозрили, не поинтересовались его мнением — вот он и промолчал…

— Верно, — нехотя согласился Степан. — Но все ж мог бы и подсуетится. Не зря ж его тебе в услужение дали. Погибнешь, тьфу-тьфу-тьфу, не приведи Господь из-за такой глупости — как отчитываться станет?

— А может, опасности никакой и не было? — припомнил Тарас. — Бабушка, тоже о нежитью упоминала, но прибавила при этом: что худого не чувствует…

— Чего? — Степан потянул за поводья, переводя лошадь на шаг. — Когда это она с тобой говорила? И почему ты мне ничего не сказал?

— Не успел… Я же только к тебе подсел, как тут Петр вошел… А потом стало не до разговоров.

— Ну, да, — припомнил неприятную ночь побратим. — Ты еще мне сказал, мол, приснился отец, а Аглая Лукинична сама приходила… В самом деле? Она что — тоже живая?

— К сожалению, нет… Вчера девять дней со дня смерти исполнилось. Вот ей и разрешили родных навестить. Попрощаться, значит…

— Слыхивать о подобном приходилось, — кивнул Степан. — А вот увидеть собственными глазами… М-да, учитель тоже любил говаривать, что слишком многое утеряно с тех пор, как под давлением христианства, люди отказались от древних знаний, и стали верить только в то, что проповедуют светочи новой церкви. А иной глупец в сутане, от чрезмерного воздержания, такое измыслит, что впоследствии сотне мудрецов не распутать… Верно?

Белобрысый здоровяк вопросительно взглянул на товарища, но поскольку на умные речи Тарас лишь пожал плечами, Степан сокрушенно вздохнул и сменил тему:

— Так что же тебе приснилось? Рассказывай скорее, пока нам опять — что-нибудь, или кто-нибудь не помешал…

Ну, прям как сглазил!

Не успев толком договорить до конца, Степан замолк на полуслове и ткнул пальцем немного левее…

— Дым? — произнес неуверенно.

Куница привстал в стременах, приложил ладонь козырьком ко лбу, но мог всего этого и не делать. Неуверенная белесая струйка дыма, которую случайно заметил Степан, уже превратилась в жирный смоляной столб, предупреждающим знаком воткнутый в линию горизонта.

— Никак казацкий дозор сигнальный огонь разжег?

— Басурмане?! — вопросительно воскликнул Степан, хотя и сам прекрасно понимал, что густой черный дым посреди степи просто так не появляется. А если кто озаботился зажечь — значит, беда близко.

— Кажись, от Тивильжанского броду идут… — прикинул направление Куница. — Как думаешь: их еще на переправе стража заметила, или уже на этот берег успели проскочить?

— Глупый вопрос, — пожал плечами Степан. — Если успели зажечь сигнальный огонь, значит увидели басурман заранее. Может, стоит самим взглянуть?

— А как же твоя родня? — для порядка спросил Тарас, хотя у него аж ладони зачесались. — Ты же их навестить хотел…

— Это теперь-то? Когда запорожцы тревогу подняли? Что ты, брат, и моргнуть не успеешь, как деревенский люд попрячется в лесах. Да так затаятся, что пока сами обратно из чащи не повылазят — бесполезно искать… — объяснил, почему изменил свое решение побратим. И неожиданно широко и задорно улыбнулся…

— Ты чего? — опешил Куница.

— А вот подумалось: ведь наши знакомцы, упыри из Выселок, в сущности — неплохие… гм, хотел сказать люди… существа. Может, подкормим их немного? Как считаешь? Православный люд они не трогают, а на одном зверье долго не протянешь… Оголодали, небось?

— Хочешь басурман к ним в гости заманить? — понимающе усмехнулся Тарас. — Отличная шутка получится может.

— А что? Неплохо придумано… — еще более напористо заговорил недоученный чародей. — Схарчат деревенские упыри ордынцев — уже хорошо. А положат друг дружку — еще лучше… И кого-то от басурманской напасти защитим, и богоугодное деяние совершим… Хоть и не своими руками, и не нарочно, а повыведем нечисть с землицы. Согласен?

— Голова, — одобрил Куница. — Так тому и быть. Рисковая затея, но славная, ни один низовой казак от подобного фортеля не откажется. Поворачиваем коней. И пусть нам поможет святой Юрий и Пречистая Матерь. Как говориться — дважды не умирать. На все воля Божья. Только, я вот о чем подумал… Ты, Степан, в девицу, часом, не пробовал оборачиваться?

— А в рыло не сунуть? — уставился на него с выражением незаслуженной обиды побратим и неожиданно густо покраснел.

— Да я не о том, — успокоил его Куница. — Сам пошевели мозгами: за двумя казаками, сколько басурман увяжется? Десяток, полтора — не больше. Значит, наше с тобой геройство никакого урона орде не нанесет и обернется пустым ребячеством.

— А что ты предлагаешь?

— Тут и мудровать особо нечего, — как можно убедительнее заговорил Тарас. — Сколько в Кафе за крепкого невольника дают? Две-три золотые монеты. Ну — десять… Да и то, если Султанат гребцов на военные галеры закупает. Тогда как за пригожую девицу, и простой мурза сотни драхм не пожалеет. А то и больше.

— Хочешь сказать, если ордынцы увидят девицу, то за такой добычей их большее число погонится? — одобрительно хмыкнул Степан.

— Будто сам иначе считаешь? — вопросом на вопрос ответил Куница. — Верхом, по степи, обычные селянки не ездят… Верно? Заметив подобную цацу, басурмане сразу смекнут, что наездница должна быть из знатной семьи. А такие невольницы, в их гаремах, стоят гораздо дороже обычных пленниц.

— В общем, ты прав… — неохотно согласился побратим. — Ладно, пострадаю для общества… — и тут же вполне серьезно пригрозил. — Но, если ты, хоть когда-нибудь проговоришься об этом — я тебя из-под земли достану! А потом обратно закопаю! И так заколдую, что вечность, прожитая в теле земляной жабы — сказкой покажется!

Куница понимающе покивал. Такую историю и в самом деле не стоит оглашать. Острые на язык запорожцы измучают насмешками да зубоскальством. Придется либо непрерывно морды бить, либо такой подвиг совершить, какой все на свете затмить бы смог.

— А знаешь что! — пришла ему в голову еще одна стоящая мысль. — Давай мы сами тебе такое прозвище придумаем, чтоб никому неповадно было. А любые шутки совершенно не смешные получались.

И глядя на насупившегося побратима, поспешно добавил:

— Это я так, к слову. Все равно, вступая в товарищество, тебе разрешат только имя, данное при крещении, оставить. И кто знает, какое хлопцы прозвище придумают… А я предлагаю… — Куница задумался на мгновение, а потом радостно изрек. — Небаба! — и поспешил объясниться, пока обидчивый здоровяк не подумал чего дурного. — Знаешь, как в народе говорят: "Вот — это настоящий казак, а не баба!". Звучит?! Да с таким прозвищем быть тебе атаманом, это как пить дать! Хоть об заклад побиться…

— Не-ба-ба… — медленно, словно пробуя на зуб новое прозвище, повторил недоученный чародей. — Гм, вполне… Степан Небаба! Годиться… Знаешь, а ты так меня теперь и зови. О! — вдруг запрокинул голову и, указывая на темное пятнышко высоко в небе, заметил. — Гляди, Тарас: это, случайно, не Василий нас высматривает? Что-то эта птичка уж слишком долго над нами висит. А ведь мы ни на сусликов, ни, тем более, на парочку полевок не похожи…

Куница вгляделся пристальнее и отрицательно помотал головой.

— Не-а… Опричник беркутом оборачивается, а то — канюк кружит…

— Тогда, тем более не нравиться мне такая прилипчивость, — проворчал Степан. — Боюсь, неспроста этот пожиратель падали над нами вьется.

— Эт, не обращай внимания… — отмахнулся Куница. — Не казацкое дело, в приметы верить. О том пусть бабы судачат. Все равно, чему быть — того не миновать! Ну, так что решил, побратим мой верный, новоиспеченный казак Небаба? Будешь красной девицей притворяться, или мне для этого отвернуться надо? Ты скажи, не стесняйся. Я ведь в чародейских делах не сведущ. Не знаю, как в таких случаях полагается…

Но ответа не потребовалось. Рядом с Куницей, в седле побратима возникла очаровательная и столь пышно разодетая красавица, что аж в глазах зарябило, от блеска платья, украшений и драгоценных побрякушек. Особо не выгадывая, Степан скопировал образ, который крепче иных запечатлелся в памяти. И новая спутница Куницы как две капли воды походила на невесту чародея, его же воображением облаченную в золоченую парчу и шелка. И все это одеяние так сверкало, что басурмане должны были все поголовно ослепнуть, чтоб не заметить ее ближе, чем за версту. Вот только у Аревик волосы были черные с синеватым отливом, а в воплощении Степана, она превратилась в пепельную блондинку… Здоровяк, как всегда, позабыл сменить окрас, в любом теле оставаясь верным белобрысому чубу.

* * *

— Ну, а теперь, когда мы все решили, быстро отвечай на вопросы… — непререкаемым тоном и густым басом Небабы произнесла изящная копия Аревик. — А то я, похоже, никогда и не узнаю: что поведала тебе при вашей последней встрече Аглая Лукинична?

— Ах, вот ты о чем, — невольно усмехнулся Куница. — В общем-то, я не слишком уверен, что правильно понял ее. Бабушка сказала, что у меня появился дар исполнения желаний…

— Это как понять?

— Ну, если я очень чего-то хочу, то оно непременно сбудется, — не слишком уверенно объяснил ведун. — Как-то так…

— Никогда о подобном слышать не доводилось, — покрутила головой "девушка". — Что же это… выходит, все в мире сообразуется с твоими пожеланиями? И вся эта кутерьма, которая сейчас с нами происходит — твориться по твоему собственному хотению? Извини, но это больше смахивает на горячечный бред, а не вещий сон… Наверное — жареного мяса переел?

— Не кипятись и не юродствуй, все не так просто, как говорится… — унял побратима Тарас.

Хоть это и невежливо, но во время разговора Куница упорно отворачивался от собеседницы, иначе вид прекрасной девушки, сбивал с мысли. Почему-то в облике пса или коня — Степан воспринимался самим собой, а превратившись в девицу — ну, никак не совмещал нежную внешность с грубоватым содержимым. Скорее всего, из-за того что и под шкурой свирепого сармата, и боевого коня — ученик чародея все равно воспринимался мужчиной, а сейчас — глядя на все эти рюшечки, бантики, да завитушечки, серьезного разговора с ним не получалось…

— Бабушка сказала, что мои пожелания сбудутся только в том случае, если они не во вред другим людям…

— Угу, уже легче… Что ж, проверить проще простого…

— А как? — заинтересовался Тарас. — Предлагаешь на тебе испытать?

— Упаси Боже! — в непритворном испуге вздел руки Небаба. — Послушай, мы все хотим пить, да и лошадей напоить бы неплохо…

— И что?

— Вот и попытайся пожелать. А я погляжу — что из этого получиться…

Куница честно закрыл глаза и во всех подробностях стал представлять себе, как они сейчас поднимаются на пригорок, а внизу противоположного склона стоит колодец. Да не простая криница, — низкий сруб в три венца, — а настоящий, с "журавлем"! Эту примету, Тарас нарочно придумал, чтоб наверняка узнать: по его желанию колодезь тут возник, или стоял себе и раньше, а они на него случайно наткнулись…

— Божья сила и все святые угодники! — воскликнул Степан. — "Журавль"! Посреди степи! Вот это здорово! Неужто и в самом деле твои желания сбываются? Уму непостижимо!

Куница открыл глаза и сам себе не поверил. Все было точь-в-точь, как он и хотел. И пригорок, и застывший у колодца на одной ноге деревянный "журавль", вытянувший над срубом длинную шею…

Нетерпеливая и чрезмерно любопытная, впрочем, как и все девушки, "Аревик" пришпорила коня и первой подскакала к "журавлю". Заглянула в колодец и… громко рассмеялась хриплым баском.

— Ха-ха-ха!.. О-хо-хо-хо!.. Ой, держите меня семеро, а то лопну со смеху!.. Ну, учудил!.. Ну, брат, отчубучил!

— Чего там такое? — удивился Куница.

— А ты сам взгляни, чародей… — не переставал смеяться Небаба. — О-хо-хо-хо…

Куница подъехал ближе, заглянул внутрь сруба и сам не удержался от нервного хохотка…

Внешне колодец совершенно ничем не отличался от множества своих сородичей, но внутри него — вместо привычного водяного зеркала, все пространство огражденное срубом, занимали ведерные сулейки, в оплетке из виноградной лозы. Точь-в-точь как те, в которых корчмарь Ицхак хранил дорогое сладкое греческое вино.

— Ты о чем думал, горе луковое, когда колодец воображал? — ехидно поинтересовалась "Аревик".

— Вообще-то я больше на наличие "журавля" упирал… — потупился казак. — А это… Когда я подумал о питье, то неожиданно вспомнил, у нас еще полные фляги воды, а вот вина мы не захватили ни капельки…

— Ага, кто о чем — а вшивый о бане… Лошадей ты тоже вином поить собираешься? Хотя, о чем это я?! — красавица "Аревик" так неожиданно хлопнула себя по лбу характерным для Степана жестом. — Тарас! Побратим, мой дорогой! Да ведь твоему дару цены нет! За это и в самом деле стоит выпить!

"Девушка" наклонилась над колодцем и легко, одной рукой выхватила оттуда полуведерную сулейку. Так же непринужденно, словно держала перед собой литровую крынку, она другой рукой вытащила плотную пробку и хорошенько тяпнула прямо из горлышка.

Все это настолько не увязывалось с ее хрупкостью, что с Куницы вмиг схлынуло наваждение, и за обличием красавицы, он наконец-то разглядел своего верного побратима. Здоровяка и балагура.

— Хорошо… — довольно отер губы Степан и протянул сосуд Тарасу. — На, хлебни чуток. Умеешь выбирать… Жаль, придется бросить… С собой не увезти. Твой тесть удавился бы, от такой бесхозяйственности.

— И в самом деле, неплохое… — согласился Куница, в свою очередь, сделав добрый глоток. — Странно, ведь я ни о каком конкретном вине не думал. Откуда ж выбор?

— Из памяти. Неужто вкус ничего конкретного не напоминает?

— Гм… В общем-то нет… — развел руками казак.

Побратим воспринял его жест, как возврат сулеи, и расторопно подхватил сосуд. Не преминув сразу же припасть к горлышку.

— Ну, значит, ты запамятовал, а душа помнит, — объяснил чуть погодя. — Эх, хорошо… Может, отдохнем чуток? Глянь, красота какая вокруг. Приволье…Чего нам к басурманам навстречу торопиться, если они и сами вскоре сюда пожалуют? Да и к Выселкам поближе будет…

Ответить Тарас не успел. Над их головами раздался такой яростный орлиный клекот, что оба мгновенно взглянули вверх. Как раз вовремя, чтобы заметить, как две огромные хищные птицы сцепились в смертельном поединке.

Кунице и раньше приходилось видеть, как степные орлы дерутся за охотничьи владения, но обычно это была скорее демонстрация силы, нежели по-настоящему беспощадный бой. И более сильная птица легко выдворяла незадачливого соперника. И совершенно иначе происходил этот поединок.

Орел-беркут и канюк, с лету сцепившись когтями, стали наносить мощными клювами такие яростные удары, что перья и пух полетели во все стороны. При этом обе птицы старались обездвижить врага, тяжестью собственного веса увлекая его вниз. Только почти у самой земли инстинкт самосохранения заставил хищников расправить крылья, и они, по-прежнему не разжимая когтей, плотной кучей грузно рухнули в траву.

"Да помогите же, черт вас бери! — неожиданно отозвался в головах у побратимов знакомый голос. — Чего вылупились?!"

Узнав Василия, Куница спрыгнул с коня и бросился к дерущимся птицам, на бегу вынимая саблю. Еще миг и он оказался рядом с яростно хрипящим, вздымающим пыль сильными крыльями, барахтающимся клубком из перьев. Которая птица брала верх — непонятно, но раз опричник позвал на помощь, приходилось ему несладко.

— А ты снизу или сверху?! — запоздало поинтересовался Степан, как раз в тот момент, когда Куница исхитрился просунуть между дерущихся острие сабли и ловко отчекрыжил лысую, пупырчатую голову канюка.

— Я тот, который в живых остался… — проворчал, тяжело дыша, Василий, отбрасывая от себя безголовую тушку и поднимаясь на ноги. Его мускулистую грудь и живот сплошной раной, покрывали глубокие и обильно кровоточащие бороздки, оставленные кривыми когтями канюка. — Это шутка у вас теперь такая, да? Или позабыли, что в отличие от некоторых чародеев, я только орлом умею оборачиваться?

Побратимы промолчали, глядя на огромного канюка — как раз меняющего очертания тела.

Превращением потрепанного беркута в их товарища, уже никого нельзя было удивить, но когда и безголовая тушка пожирателя падали стала приобретать вид человека, Куница изумленно воскликнул:

— А это еще что за чудище? Очередной иезуит? Где ты его нашел?

— Кого? — не остывший после сражения опричник не сразу сообразил, о чем Тарас его спрашивает. — А-а… этот… Прямо над вашими головами. Только он не из святого братства. Или не знали, что у басурман свои оборотни водятся? Разведчик ордынский… Я, когда заметил, что он над одним и тем же местом кружит, почему-то сразу о вас и подумал. Как видите — не ошибся.

— Понятно. А сам ты как здесь оказался? — поинтересовался Степан. — Мы же, вроде как, в Каменец-Подольском договорились встретиться?..

— Обстоятельства, други, изменились… — пожал плечами опричник, проводя рукой по кровоточащим ранам. Он, видимо остался доволен осмотром, потому что лишь вытер ладонь о траву и все… — Извини, Тарас, не хотелось бы тебя огорчать, но тот отряд инквизиторов, который вез Ребекку, — в городе так и не появился. Ума не приложу: куда брат Сигизмунд со всеми драгунами мог подеваться. Весь их путь пролетел дважды. Совершенно никаких следов. Как в воду канули!

— Спасибо, за заботу, но там — все и без нас хорошо закончилось… — поблагодарил товарища Куница и объяснил. — Ривка уже дома. Мы, в прошлую субботу даже в церкви огласить о венчании успели. А насчет воды — ты угадал. Ей тогда русалки помогли освободиться. Они же, наверно, и инквизитора твоего, вместе со всем войском в реке утопили…

— Слава Богу, ежели так… — с видимым облегчением вздохнул опричник. — А то я ищу вас, а сам думаю — как в глаза глядеть стану? — И тут же поинтересовался. — Кстати, а что с главными поисками? Есть какие-то новости? Судя по всему — вы тоже планы поменяли и в город не больно торопитесь? Совсем в другую сторону кони смотрят.

— Ничего существенного, но след проклюнулся…

— Говорите, говорите! — вскричал Василий. — Други, вы себе даже представить не можете, насколько это важно!

— Слушай, тайный слуга государев, — возмутился Степан, привлекая к себе внимание опричника… — Может, и ты нас посвятишь, наконец, в царские тайны?

— О, а это что за маскарад? — удивился Василий, наконец, придя в себя настолько, чтоб обратить внимание на внешний вид Степан. — Слушай, а ничего… тебе идет…

— Не увиливай от ответа! — гаркнул тот, бешено вращая глазами, что особенно дико смотрелось на кукольном личике юной армянки. — Либо мы вместе, либо проваливай, откуда прибился! И нечего тут выведывать! Тайна за тайну. Это мое последнее слово.

— Тихо, тихо… — поднял руку Куница. — Вы что, братцы, белены объелись? Успокойся, друг Небаба! За что на человека набросился?

— Терпеть не могу всяческих недомолвок… — проворчал тот уже не так запальчиво. — Ладно, Василий, не серчай. Только прекращай тень на плетень наводить. Говори прямо, все как есть. Раз уж нас судьба вместе свела…

— Да я не против, — чуть раздраженно дернул плечом тот, вовремя проглотив так и просившуюся на язык очередную колкость. — Просто, не успел еще ничего рассказать… А новость у меня пока, хоть и важная, да только одна — султан изменил первоначальные намерения и теперь вся басурманская орда идет к Хотину! Поэтому, я и не стал вас дожидаться в Каменец-Подольском, а полетел навстречу… Вот, собственно, и весь сказ… — опричник перевел дух и искренне улыбнулся.

— Рад вас снова видеть, живыми и здоровыми, други… Ага, вот еще что… Надо нам убираться отсюда поскорее. Думаю, басурманский наблюдатель не зря над вами вился. И если Степан менял свой облик прямо у него на глазах, сюда уже наверняка отряд ордынцев скачет.

— Неужто не справимся? Сколько их будет: дюжина, две? — пренебрежительно отмахнулся Тарас, в раздумье позабыв о прежних планах.

— Больше, други… Гораздо больше. Может, сотня, а может — и больше. Да не одни воины, а с шаманом… Попытаться поймать живьем чародея для них не только дело чести, но и большая удача. Да что я тебе, запорожец, подобное толкую. Сам ведь знаешь, что никакие чары не спасут, если шаман успеет наложить узы послушания. И то, что такое рабство самое страшное — поскольку нет от него избавления даже после смерти…

— Гм… Тарас, ты чего? — вмешался в разговор Степан. — Мы же с тобой как раз собирались приманить отряд побольше. Собственно, поэтому я и женский облик принял, — заодно объяснил свой вид Орлову.

— И впрямь, что-то я не о том, — потер ладонью лицо Куница. — Какая-то мысль забрезжила. Чувствую, что важная, а ухватить не могу.

— Бывает… — понимающе кивнул Василий. — Ничего, всплывет… — и прибавил, обращаясь к Степану. — А ты можешь обратно превращаться. Если оборотень-канюк передал увиденное связанному с ним шаману, то в маскараде нет больше надобности. Разве, самому понравилось? Шучу, шучу… — примирительно поднял руки. — Обнял бы тебя, да боюсь, неправильно поймешь. А если серьезно — басурмане все, что им надо, о тебе уже знают. Ну, а после гибели наблюдателя, не станут сомневаться и в чародейской мощи. Поэтому отряд стоит ждать большой. Да, кстати, а куда вы их приманивать собрались? Что-то я никакой засады вокруг не заприметил?

— Деревеньку в нескольких верстах на восток видел? — буркнул Небаба.

— На восток?.. — наморщил лоб Василий, припоминая. — Да, есть такая. Домов двадцать, не больше. А что?

— Упыри в ней живут…

— Иди ты… Настоящие? — недоверчиво усмехнулся опричник, переводя взгляд с одного на другого, выискивая след улыбки.

В отличие от нежити, которая старалась обитать по соседству с человеком, нечисть предпочитала хорониться от людских глаз, и вот так открыто, целыми деревнями никогда не селилась. Потому как питалась не духовными силами людей, а самой плотью и кровью. И такого "соседа" общество мигом изводило со свету.

— Зря смеешься… — заверил Степан, уже сбросивший девичью личину. — Они, конечно, странноватые. Но, с басурманами легко справятся. Можешь мне поверить… Жуть какие голодные.

— А ты откуда знаешь? — спросил Куница. — Ведь говорил, что ничего не чувствовал?

— Да почувствовал я, — досадливо скривился Небаба и объяснил. — Голод почувствовал. Сразу, как только к Выселкам подъехали. Только… — здоровяк неловко замялся.

— Решил, что сам оголодал… — закончил за него Тарас. — Вот и смолчал. Верно?

Степан кивнул.

— Что ж вы их не упокоили, други? — встрял Василий. — Силенок не хватило, или по каким-то иным соображениям?

— Всего понемногу… — не стал лукавить Куница. — Хотя, понимание того, что они хотят жить в мире с людьми, наверно, перевесило остальное.

— Упыри… в мире? Чудны твои дела, Господи… — перекрестил лоб опричник и прибавил. — Мне б приодеться чуток… Вы как, не подсобите?

— Легко, — осклабился Степан. — У меня как раз освободилась пара женских платьев… Годиться?

— Ну, будет тебе… Будет… — попытался урезонить друзей Куница. — Что вы как малые дети друг на дружку взъелись? Степан, перестань! Или это волшебное вино на тебя так подействовало?

— Вино? — оживился Василий. — Где? Осталось еще?

— Да, вона… — смущенно ткнул пальцем в колодезный сруб Куница. — Хоть залейся…

Томимый жаждой после схватки и от потери крови, опричник не заставил себя дважды просить, а быстро метнулся к указанному месту и восхищенно присвистнул.

— Здорово! Никогда прежде подобного дива видеть не доводилось. Твоя работа, Степан? — поинтересовался в перерыве между глотками. — Молодец. Вкусно… Кстати, а почему Небаба?

— Тараса… — не стал присваивать себе чужие заслуги чародей. — А одежду, зачем наколдовывать? Вона — тючок у седла. Все твое, что в Ужали носил.

— Куницы? — спросил о главном Орлов. — Так ты что, казак, теперь еще и колдовать умеешь?

— Учусь… — непонятно ответил тот. — Бабушка сказала: у меня дар повелевать желаниями…

— Угу, ценное умение, если использовать с умом… — кивнул Василий, не отрываясь от сулеи, потом с большим сожалением отодвинул горлышко от губ и продолжил разговор.

— Что одежку прихватили, спасибо. Но я прикинул: возможно, переодеться в женское, не такая уж и глупая мысль. Если соглядатай дал знать, что тут казак и девка, значит, именно это они и должны увидеть, когда прискачут. Иначе шаман заподозрит неладное, и ордынцы станут осторожничать. И врасплох захватить не удастся.

— А то, что нас было двое, а стало трое — ничего? Может, тебе не спешить одеваться, а побыть еще птицей? — чересчур простецки предложил Степан.

— Супротив ордынских лучников у орла нет шансов… Кроме того, кому-то надо упырей предупредить, вот двое и останется. Все-таки сотня ордынцев, это не зазевавшийся монах. И если к их встрече не подготовиться, ничего у нечисти не получиться. Даже с нашей помощью…

— Предупредить упырей, это правильно, — одобрил Куница. — И кто из нас озаботиться столь благородным, а главное — важным делом?

— Да кроме тебя больше некому, — ответил Небаба. — Я должен оставаться, чтобы басурманский шаман мою ауру мог ощутить. Василий мог бы, но он с упырями и ихним старостой не знаком. Так что, жребий тебе достается… И знаешь что, побратим мой дорогой, поскольку у нас лишних лошадей нет, а я больше под седло не хочу, было бы здорово: если б ты попытался очутиться в Выселках так же, как перебирался из корчмы в родную хату…

— А если не удастся? — растерялся Куница. — Я ведь и не помню, как у меня получилось. Захотел сильно…

— Вот и теперь захоти… — осклабился Небаба. — И вообще — не надоело еще собственное нытье? Не умею, не знаю!.. Учись, брат! Или нам с Василием розги заготовить?

Глава восемнадцатая

Похоже, шутливая угроза применить телесное наказание, возымела нужное действие — переместиться в Выселки удалось с первой попытки.

Куница и сморгнуть не успел, а уже очутился посреди комнаты, в которой провел со Степаном прошлую ночь. Вон, на столе даже та самая кружка стоит, в которой ему покойная Аглая Лукинична квас подносила. Странно только, что по времени уже должен был миновать полдень, а в горнице — как и прежде, царил тот же полумрак, да и не прибирался никто. Как вскочили они с побратимом со своих лежанок, так все и осталось нетронутым.

Совершенно не понятно зачем — прибыл же с добром — стараясь не скрипеть половицами, Куница открыл дверь и вышел на крыльцо дома.

Деревня упырей жила своей обычной неторопливой жизнью.

Через три избы от него, обнаженный по пояс, статный мускулистый мужик размеренно колол чурбаны, с неимоверной легкостью орудуя огромным топором. Два подростка, мальчик и девочка, лет десяти-двенадцати, неторопливо собирали наколотые поленья и складывали их в большую поленницу, возле глухой стены сарая. Помогали отцу… Но и в этом здешние дети отличались от обычной деревенской ребятни, завсегда готовой даже из самого тяжелого задания устроить себе забаву и развлечение. Эти — работали молча и сосредоточенно. Мальчик подставлял руки и ждал, пока сестра нагрузит его доверху, потом переходил к поленнице и застывал там неподвижно, пока девочка аккуратно укладывала дрова. В результате их слаженного труда, взрослый мужик едва-едва успевал за это время наколоть свежих полешек.

Не зря говорят, что человек может бесконечно долго любоваться тем, как горит огонь, течет вода или работают другие. Куница настолько увлекся непривычным зрелищем, что не заметил, как к нему подошел староста Выселок.

— По добру или по худу, господин ведун? — пробасил Петр, возникая рядом совершенно неслышно, словно призрак самого себя.

Куница резко развернулся к нему, но во всем облике кряжистого мужика не было даже намека на агрессию. Хотя шапку тот все-таки не снял.

— Тебе судить, староста… — произнес степенно, при этом обнажая голову и вежливо кланяясь. — Я расскажу, как есть, а ты решай.

— Говори, ведун.

Староста ответил столь же учтивым поклоном, а после тяжело опустился на вкопанную у крыльца скамейку, так что двухвершковая доска заскрипела под его весом.

— Присаживайся, — кивнул на свободный краешек. — Чего застыл? Бают, в ногах правды нет…

— Благодарю… — не стал чиниться Тарас и, чтоб как-то снять напряжение с предстоящего разговора, заметил с усмешкой. — Вот только сомневаюсь, что она живет в том месте, которым на лаву садятся…

— Кто знает, человече… — не поддержал его шутки хмурый упырь. — Если судить по тому, как вы, люди, обращаетесь со своей жизнью, единственной истинной ценностью, даденной вам Создателем, то — вполне вероятно, что именно туда вы эту самую правду и засунули… Но, не будем с умным видом пересыпать из пустого в порожнее, выкладывай: с чем обратно пожаловал?

— Хочу отряд ордынцев к вам привести… — словно с моста в воду бухнул Куница, чувствуя, что пристальный взгляд старосты пронзает его буквально насквозь, делая бесполезной любую попытку хитрить или измышлять что-либо правдоподобное и благопристойное. Понимая, что голая правда будет именно тем, чего ожидает от него умудренный жизнью упырь.

Петр еще раз внимательно посмотрел казаку в глаза, пожевал губами и медленно произнес:

— Щедрое предложение, ведун… И неожиданное. Небось, цену такую же заломишь? Говори, что от нас понадобилось?

Куница пожал плечами.

— Объяснись… — не принял молчания староста. — Ведь неспроста добрый христианин нечисти помогать стал. Уж извини, но я долго живу и в человеческую доброту, а тем более — бескорыстие, давно не верю…

— Резонно, — согласился молодой казак, устало проводя рукой по лицу, словно вытирая с него случайный налет неискренности и осевшую пыль забот… — Только вот что я тебе скажу, Петро… — продолжил он чуть погодя. — Разные мы, это ты верно отметил. Человек и упырь… Да вот только сидим сейчас рядышком, и разговариваем вполне мирно. Не спрашиваешь себя: почему такое происходит? Нет? А я отвечу. Потому, что мы здесь все одной землей выращены и вскормлены. Одной росой умытые и напоенные. А басурмане, которые из-за моря с мечом к нам пожаловали — совсем иные. Чужие и плотью, и духом. Они ведь не только за жизнями нашими пришли, а чтоб землю эту — и у детей наших, и у внуков отнять. Вот… — не совсем внятно закончил казак. Но Выселковый староста, похоже, понял парня, потому что кивнул и спросил уже совсем иное:

— Много?

— Точно сказать не могу, — понял вопрос и опять не стал лукавить Тарас. — Но, думаю, не меньше сотни. И один шаман с ними будет наверняка…

— Хорошая добыча… — задумчиво произнес Бобриков. — Жизней, отнятых у ордынских воинов, нашей деревни лет на десять хватит. Детишки подрастут… Думаешь, легко родителям смотреть, как они взрослеют, но по-прежнему остаются в детском теле? А из бездушного зверья много жизненных сил не возьмешь. Ты, сам-то, сражаться останешься, или опять серыми тропами уйдешь?

— Пособим вам, Петр. Можешь не сомневаться… Это мы с побратимами обговорили.

— Хорошо… — кивнул тот. — Умение чародея наверняка пригодится… Супротив шамана. Особенно, если тот ифритов на помощь воинам призывать станет. Ты сказал: с побратимами? Вас же только двое было?

— Сегодня к нам наш третий товарищ присоединился. Он орел-оборотень. В бою лишним не будет… А вы… — не удержался от беспокоившего его вопроса Тарас. — В самом деле, с сотней совладать можете?

Староста неопределенно хмыкнул, потом полез пальцами к себе в пояс и выудил оттуда давешнюю серебряную монету. Неспешно очистил ее от присохшей грязи и протянул казаку.

— Держи… Сам не знаю зачем говорю, но жизнь наверняка стоит нескольких слов. Убивать то, что мертво изначально — дело хлопотное. Запомни, ведун. Хотя — лучше, чтоб это знание тебе никогда не пригодилось… Упыря ни хладной сталью, ни серебром, ни святой водой, ни обыкновенной молитвой убить нельзя. А поскольку мы бездушны, то и к большей части волшбы невосприимчивы…

— Бессмертные, что ли? — удивился Куница.

Староста широко осклабился, легко хлопнул казака по плечу и поднялся со скамейки.

— Пойду я… Надо жителей предупредить, к сражению подготовить. Детишек спрятать… Им, после, и подранков хватит. Чего зря в гущу лезть, верно? А ты, господин ведун, это… Отдохни пока… Если времени много, иди в дом — вздремни. Ну, а коли торопишься куда, то вон ту, разлогую грушу видишь? Посиди под ней. Там хорошее место, светлое. И не заметишь, как силы восстановишь…

Произнеся все это, Петр повернулся к казаку широкой спиной и неспешно двинулся к соседней избе. Но, отойдя пять-шесть шагов, неожиданно остановился и негромко произнес:

— Спасибо, человек…

Немного помолчал, и прибавил:

— Огонь… Нет в этом мире существа, которое сможет перед ним устоять… Разве что его духи. Ну, так зато те воды, в отличие от иных, бояться. В общем, удачи нам всем, господин ведун, запорожский новик… Хозяин доволен. Благородство души в противнике, порой большего уважения достойно, чем в самом верном друге.

— Потому как благородного врага проще вокруг пальца обвести? — хмыкнул Куница.

— Э нет, ты невнимательно слушал. Я сказал — противник, а не враг. Заметь — разница существенная… А если, по малолетству, ты этого еще не понимаешь, то не бери в голову. Когда повзрослеешь, тогда и оценишь, — хохотнул упырь и… исчез.

Тарас досадливо дернул плечом, демонстрируя, что во всем этом деле, его меньше всего интересует мнение какого-то Хозяина. Потом поднялся с лавки и неспешно зашагал в указанном старостой направлении.

* * *

Место и в самом деле оказалось примечательное. Еще не дойдя до груши добрый десяток шагов, Куница почувствовал, как все тело наполняется разухабистой, молодцеватой силой. Будто ковш хмельного меду принял. Казалось, за что бы сейчас не взялся, все будет по плечу… Ведун сел на траву, прислонился затылком к шершавому стволу и блаженно закрыл глаза, наслаждаясь необычным ощущением.

Хорошо здесь было, покойно. Не потому, что вдруг исчезли желания, и все стало безразлично, неинтересно, а из-за возникшей и крепнущей с каждой минутой уверенности: что нет в этом мире опасности, с которой Куница не смог бы совладать… Если б не тревога о товарищах, запорожец с удовольствием свернулся б калачиком, прямо здесь, под деревом и задал такого храпака, что с веток не только листва, а и неспелые груши посыпались бы.

— Интересно, что там, у Степана с Василием творится? — пробормотал он, закрывая глаза. — Справятся сами? Вот бы взглянуть на них, хоть издали… А уж потом и вздремнуть можно.

Тарас зевнул, уткнулся подбородком в грудь, моргнул и вдруг понял, что видит перед собой не только привычный живот и колени, а смотрит в коротко стриженый затылок собственной, низко склоненной головы. Смотрит, как стоящий рядом человек — сбоку и чуть сверху.

Оторопело помотав головой и поморгав ресницами, Куница протер кулаками глаза, но каким же было его удивление, когда ведун понял, что все эти поступки на тот, отдельно существующий взгляд не имеют никакого воздействия.

— Вот здорово! — восхитился ведун. — Значит, я теперь еще и так могу? Полюбоваться на себя со стороны… Как, в волшебных сказках назывались существа, у которых на затылке третий глаз открывался? Или — во лбу? Жаль, запамятовал…

Но, наглядевшись вдоволь на собственный затылок, Тарас недоуменно пожал плечами и поинтересовался, опять-таки у самого себя:

— А на кой ляд мне это понадобилось? Я же не красная девица, чтоб на все боки вертеться, наряды примеряя?

И словно поняв неудовольствие своего хозяина, "третий глаз" стал неспешно подниматься, при этом все, что с его помощью видел Куница, не теряло четкости, а просто уменьшалось в размерах.

Вот он, — разом подскочив на несколько саженей, — на густую крону груши сверху посматривает. А вот — все Выселки уже у него, как на ладони. Хоть в горсть собирай. Дома да избы маленькие, не больше тесаного строительного камня, а копошащиеся возле них люди — соразмерны с запечными тараканами. Но, при желании, Куница мог до мельчайших подробностей рассмотреть каждую щель в стене, или — к примеру, пересчитать морщинки на озабоченном и радостно возбужденном лице здешнего старосты.

Последний наверняка должен был что-то почувствовать, потому что недовольно дернул уголками губ и покосился в сторону дремавшего казака. Только пальцем не пригрозил, словно расшалившемуся дитяти.

А Куница уже быстрым ветром уносился в степь. Туда, где его товарищи должны были стать манком для отряда ордынцев…

* * *

Первым приближение врага почувствовал Призрак. И так как на нем теперь восседал не Куница, а его побратим, атаман счел достаточным раздуть ноздри и громко фыркнуть. Правда, повернув при этом морду в ту сторону, откуда доносился запах ордынцев. Его и в самом деле все меньше и меньше интересовали мирские проблемы, но басурман бывший запорожец и только после — разбойник, все еще ненавидел в достаточной мере.

Но, даже и без его предупреждения, Степан Небаба в ту же минуту чуть отпрянул и непроизвольно провел ладонью по лицу.

Его вдруг будто кто-то легким перышком по челу мазнул. Словно горячим ветерком обдуло. Обычный человек и внимания не обратил бы на подобное ощущение, но тот, кто хоть немного обучался волшебству, обязан был узнать магическую попытку басурманского шамана прощупать его, Степана колдовскую силу. Опытный враг не хотел рисковать и ввязываться в бой, досконально не разведав, с какого уровня чародеем, в предстоящем поединке, сведет его судьба. И судя по тому, как попытка недруга, разглядеть возможности Небабы, вскоре повторилась, но уже гораздо бесцеремоннее — ордынский шаман пришел к выводу, что недоученный чародей, каким и в самом деле был Степан, ему не соперник. Подобную бесцеремонность можно было расценивать и как насмешку, уверенного в себе врага и — как предупреждение, о том, что сопротивление бесполезно.

— Они уже совсем рядом, Василий, — негромко промолвил Небаба. — Я чувствую ауру их шамана. Сильная, сволочь… Если придется с ней напрямую схлестнутся — боюсь, не сдюжу.

— Почему сильная, а не сильный?

— Потому, что сволочь! — пытаясь за шуткой скрыть тревогу, буркнул Степан. Потом подумал немного, морща лоб, и прибавил, неуверенно… — К тому же, баба, она… кажись… Что-то такое мниться мне.

— Когда молодому казаку баба чудиться, это еще не самое плохое, что может с ним случиться… — засмеялся опричник. — Так, что: по коням? Жаль столько хорошего вина нехристям оставлять — не оценят. Но, пора выдвигаться. Как бы в кольцо не взяли…

Степан, молча, запрыгнул в седло и развернул Призрака на северо-запад, в сторону деревни упырей.

— Давай, родной… Не подведи, — попросил тихо. — На тебя вся надежда…

Конь удивленно повернул к нему морду и вопросительно всхрапнул.

— Слышишь, атаман, сделай так, чтобы враги ни на шаг не отставали, но и подстрелить нас не смогли. Чтоб басурманам все время казалось, будто они вот-вот нас схватят, а дотянуться — никак не удавалось. Очень нам надо охотничий азарт в ордынских воинах разбудить. Да такой азарт, чтоб они, проклятые, обо всем на свете, кроме нас с Василием позабыли. Чтоб потеряли всяческую осторожность! И, когда увидят перед собой деревенские крыши, уже ни о чем другом, кроме легкой добычи, даже подумать не могли.

Призрак коротко мотнул головой и легкой рысью вынесся на пригорок, с которого побратимы, незадолго перед этим, спустились к Тарасову колодцу.

Оглянувшись, Небаба тут же призывно махнул опричнику. Отряд ордынцев уже был совсем неподалеку.

Басурмане тоже заметили добычу. Темный силуэт всадника отчетливо вырисовывался на фоне дымчатой голубизны летнего неба.

Ехавший чуть впереди всей сотни, десяток воинов, громко заулюлюкал и засвистел. Всадники дружно взмахнули нагайками и пустили лошадей вскачь. А еще спустя короткий миг — весь остальной отряд басурман сорвался с места. Людоловы начинали свою излюбленную забаву — охоту на человека.

* * *

Кунице сверху было прекрасно видно, как ехавшая в середине басурманского отряда, закутанная в потертые овечьи шкуры, шаманка быстро выдернула из конской гривы несколько волосков. Потом прошептала над ними что-то и бросила в сторону его товарищей. В ту же минуту конь, на котором сидел Василия, неуклюже сбился с шага, споткнулся и едва не упал. К счастью, опричник сумел удержаться в седле, а хорошо объезженный конь не остановился, а стал неуклюже прыгать, словно его передние ноги оплела крепкая веревка.

— Что случилось?! — закричал Небаба. — Не отставай!

— Конь не идет!

— Это шаманка мудрит! — выругался Степан. — Я чувствую ее силу… Бросай свою клячу, садись ко мне… Призрак ей не по зубам!

В это время басурманка опять забормотала свои заклятия над свитым в колечко конским волосом, делая над ним замысловатые пасы. При этом шаманка бормотала все громче, а издаваемые ею вопли становились более резкими. Но на, превращенный высшими силами в лошадь, дух разбойничьего атамана все ее старания совершенно не действовали. Более того, Куница был совершенно уверен, что если б тот так поспешно не отрешился от всего земного, то справился б с надоедливой шаманкой, что называется: одним левым копытом.

Прибавившегося веса второго седока Призрак словно не почувствовал. Он все так же бежал ровной, неспешной рысью, точно выдерживая расстояние чуть больше выстрела из составного лука. Мушкеты из-за дороговизны и сложности в обращении не были в чести у полудиких кочевников. Чем орда существенно отличалась от хорошо вышколенных орт султанских янычар,

Уверившись в том, что его товарищам пока ничего не угрожает, а басурмане надежно заглотнули наживку, Куница повернул обратно. Резонно рассудив, что не помешает известить союзников о том, сколько ордынцев в отряде и как скоро они прискачут в деревню.

Странное это было умение — невесомый полет одного лишь взгляда.

За последние дни, уж насколько Куница приноровился ничему не удивляться, а все же не смог сдержать восхищенного вздоха, когда буквально в тоже мгновение, как только решил возвращаться, — очутился под грушей. Собственно, если по существу, то парень никуда и не отлучался, — просто, чем отдаленнее забирался "третий глаз" от Выселок, тем четче становилось виденное вдали и расплывчатее — близкое. А теперь Куница снова "собрался" весь, в одном месте…

— Оклемался, господин ведун? — без любопытства поинтересовался у него в ту же минуту, поджидавший рядом староста. — А я уж было решил, что не хочет тебя сила отпускать. Силком оттаскивать собирался…

— Нет, все хорошо… Спасибо. — Куница, чуть пошатываясь, поднялся на ноги. — Я видел басурман. Чуть больше сотни. И шаманка с ними. Друзья уже ведут их за собой… Вскоре будут здесь.

— Ну и ладно… — с напускным безразличием кивнул староста, украдкой потирая ладони. Но проделывая это с таким видом, словно вытирал испачканные руки. — Мы готовы к встрече. Ты, господин ведун, с товарищами своими, пока под руки мужичкам не лезь… Не ровен час, зашибут, — коротко хохотнул Петр. — За то, что помощь предложили, благодарствую, но это будет не ваша битва. Вот только с шаманки глаз не спускайте. Мало ли что… Всего не предвидишь. И уж тогда — сражайтесь.

* * *

Выселки показались внезапно, будто перед этим деревенские избы и амбары тщательно прятались в тени деревьев и вдруг передумали — в одночасье, шагнув на свет, призывно сверкая слюдяными окошками в лучах, клонящегося к закату солнца. Надежнее любых иных примет указывая на богатство здешних обитателей. Ведь даже диким пастухам-кочевникам известна цена подобной роскоши. Сырая слюда, не вареное стекло, но — и не выскобленный бычий пузырь, которым затягивают оконные проемы в селениях победнее.

И судя по суетливо заметавшимся мужикам и отчаянным женским воплям, раздавшимся в ту же минуту, как только отряд басурман, вымахнул на заметное место — людоловов здесь не ждали. А значит, добыча ордынцам должна перепасть знатная! Захваченные врасплох жители деревушки и сами далеко не разбегутся, и ценности попрятать не успеют.

"Как въедете в деревню, скачите, не останавливаясь, по улице, до крайнего дома! — услышали Степан с Василием мысленное распоряжение Куницы. — Там меня увидите! Подле старой груши…".

— Воистину умным человеком было когда-то подмечено: "Каждому свое…", — проворчал на ухо Небабе, сидящий за спиной Василий Орлов. — Мы тут с тобой, друг чародей, можно сказать: своими жизнями рискуем. В поте чела и не щадя живота, мозоли натираем — а запорожец, как обычно — груши околачивает. Все-таки нет в этом мире справедливости… А ведь покойный отец, царствие ему небесное, хотел меня на дьякона выучить. Стоял бы я сейчас себе в церкви, возле крылоса, да пел во славу Господа нашего… Лепота… Благость… Что за дьявол?! — опричник едва не прикусил себе язык и не перелетел через голову, сидящего впереди товарища.

А тот и сам чудом удержался в седле, когда Призрак на всем скаку вдруг остановился, пробороздив землю передними копытами, не доскакав до заветной груши добрый шмат улицы.

— Сдурел, атаман?! — воскликнул возмущенно Небаба, хватая коня за пышную гриву.

"Дальше сами… — извинительно пробормотал Призрак. — Мне туда нельзя. Святое место. Я хоть и прощен, но грехов слишком много совершил… Так быстро не очистится".

— Вот те раз… Опять наш Тарас чего-то учудил, — покрутил головой опричник. — Да, уж, Степан, послал тебе Господь побратима. Вот о таких люди и говорят, что у них на вербах золотые груши растут.

— О грушах потом, други… — бросился к ним Куница. — Сейчас начнется!..

А в деревню, с визгом и оглушительным свистом, раскручивая над головами арканы, высматривая жадными, раскосыми очами добычу, уже влетал первый десяток верховых.

— Мы что, даже не вмешаемся? — возбужденно воскликнул опричник.

— Смотри пока… — придержал его Куница. — Не торопись… Наше время еще не пришло. Здешний староста просил не путаться под ногами. Уважим просьбу нечисти. Заодно, поглядим: на что способны… Авось, сгодиться.

В орде издревле заведено подбирать в каждую сотню лошадей приблизительно равной стати, чтобы всадники держались вместе, а не рассыпались в бою и не растягивались нитью по степи, когда более резвые скакуны существенно опередят медлительных сородичей. Но, ведь и седоки на лошадях тоже разные. И как не подгоняли своих коней самые сильные и рослые, а значит и самые тяжелые багатуры, — их невысокие и худощавые товарищи всегда и везде поспевали первыми. Иной раз, оставляя далеко позади основную часть отряда. Особенно, когда длительная погоня становилась столь азартной и будто бы — безопасной.

Скачущий впереди всех, воин привстал в седле, размахнулся и ловко набросил петлю на плечи присевшей от ужаса, прямо посреди улицы молодой крестьянке. Не ожидая от перепуганной бабы никакого сопротивления, он даже не стал обматывать конец веревки за луку седла, как поступал обычно, гася рывок, — а всего лишь крепче сжал конец аркана в кулаке.

Конь резво пронесся мимо неподвижной женщину, воин дернул веревку, туже затягивая петлю, и в следующую минуту, когда он уже подумывал остановить скакуна, чтобы зря не калечить, должную волочиться следом пленницу, незадачливый всадник сам вылетел из седла.

Рывок был столь неожиданным и резким, что воин не успел смягчить падение и со всего маху грянулся о твердую землю. Силу удара не ослабил даже пышный лисий малахай. Затылок ордынца издал сухой треск, и степной воин остался лежать неподвижно в чужой пыли, быстро темнеющей вокруг его головы, наподобие черного нимба. Дружный хохот и насмешливы замечания, по поводу безрукости и неумении держатся в седле, из уст еще ничего не заподозривших товарищей, были последними звуками, которые умирающий воин успел услышать. А потом наступила кромешная тьма. Еще не вечная, но уже близкая предвестница той — всепоглощающей и неизбежной.

Два других воина, скакавших следом, одновременно взмахнули своими арканами и с двух сторон бросили петли на все так же покорно склоненную женскую голову и поникшие плечи. И — оба промахнулись… Поселянка сдвинулась в сторону столь молниеносно, что человеческий глаз был не в состоянии уследить за ее перемещением. Поэтому, разум объяснил случившееся просто: воины случайно помешали друг другу.

Теперь объектом для насмешек, подтягивающейся к деревне, передовой части чамбула, стали эти два всадника.

Обменявшись недружелюбными взглядами, басурмане спешились и, наматывая на руку арканы, двинулись с разных сторон к своей оцепеневшей от ужаса жертве. Удовлетворенно отметив, что перед ними стройная и довольно привлекательная молодуха. Не из тех, что ценятся на вес золота, — откуда такой красавице взяться в захудалой деревеньке? — но и не из дешевых рабынь, годных лишь для черновой работы. Один из ордынцев сильно хромал и, видя, что легкая добыча может достаться его товарищу, пошел на хитрость. Он остановился и, делая руками непристойные жесты, поманил женщину к себе.

— Ты… Ходить… Здесь… — произнес громко, сильно коверкая слова. — Быстро-быстро!.. — Но, поскольку та не отреагировала на приказ, прибавил еще одну, специально заученную перед походом, фразу подчинения гяурских женщин. — Бегом, курва! — и повторил, боясь ошибиться: — Быстро! Здесь!

Как оказалось, заучивал ругательство не зря. Молодица вздрогнула и торопливо засеменила к позвавшему ее мужчине. Но эта покорность не понравилось второму, басурманину — годами моложе и более жадному к подобной добыче. Желая первым дотронуться до женщины и таким образом заявить на нее свои права, он мощным прыжком сократил разделявшее их расстояние, вытянув перед собой руки. Но молодица, похоже, от обуявшего ее ужаса едва стояла на ногах, потому что, не одолев и пары шажков, женщина запуталась в подоле собственного платья и упала. Причем умудрившись сделать это как раз в тот момент, когда на нее сзади прыгнул второй воин.

Не встретив руками ожидаемой опоры, молодой ордынец не сумел вовремя остановиться, потерял равновесие, споткнулся о молодуху и, пролетев чуть дальше вперед, сшиб с ног хромого товарища. И они оба, громко ругаясь, неловко грохнулись в дорожную пыль.

Никто из десятка людоловов, издали наблюдавших за всей этой возней и наградивших дружным хохотом своих незадачливых товарищей, даже не заметил, что за то время, пока молодой воин перелетал над резко присевшей поселянкой, нечеловечески ловкая молодица успела тычком ладони перебить ему гортань. Так что он, упав на хромого, мог уже только хрипеть и судорожно хвататься немеющими пальцами за отворот его кожуха. Тем самым создавая видимость драки, и мешая товарищу подняться на ноги. Поэтому, — пока тот ожесточенно боролся с умирающим воином, — в судьбу прыткой молодухи решили вмешаться приотставшие басурмане.

Пять или шесть арканов мелькнули в воздухе, и власяные петли буквально оплели поселянку. Рывок каждого из них должен был свалить с ног пленницу, но вместо этого, дернув арканы одновременно в разные стороны, ордынцы вылетели из седел сами. Смех усилился… Но не надолго.

Ведь если никто не смог увидеть, как хрупкая с виду, молодая женщина, когда петли затянулись на ее теле, молниеносно крутнулась этаким веретеном, и именно этим рывком выдергивая из седел зазевавшихся воинов, то не узреть, как из-за низких палисадников, к поднимающимся с руганью и ворчанием мужчинам, метнулись размытые серые тени, было уже невозможно. И уж тем более — не заметить: что как только лишь они соприкасались с телами воинов, свирепые, сильные мужчины мгновенно превращались в безвольные тюфяки, не способные оказать наималейшего сопротивления. А странные тени, с той же нечеловеческой быстротой, утаскивали их прочь.

В возникшей суматохе скрылась и вызвавшая весь этот сумбур "робкая, но шустрая" молодица.

— В дома! Они засели в домах! — заорал десятник к еще не спешившимся воинам, растерянно оглядывая опустевшую улицу. Он еще не сообразил с чем столкнулся, воспринимая произошедшее, как досадное недоразумение, а гибель воинов — их собственной оплошностью. В бою всякое случается. — Прочесать каждый дом! Зря не убивать! Хватайте всех и тащите сюда! Потом разберемся: кого казнить, а кого в ясырь! Не жадничайте, поход только начинается — добычи всем хватит!

Спешившиеся ордынцы, грозно поводя пиками и ятаганами, бросились осматривать избы. Выбивая ударом ноги хлипкие двери, басурмане ворвались в ближайшие дома, и десятник, ожидавший привычной ругани, звона стали, предсмертных воплей, рыданий и визга, услышал… тишину.

А в следующий миг, на притихшую улицу Выселков галопом вылетела основная часть отряда. Во главе с сотником и шаманкой. Командир отряда мигом подметил брошенных лошадей и разъяренно рявкнул на растерянного десятника.

— Что здесь происходит, Мустафа?! Почему я не вижу ни пленных, ни убитых? Где трупы врага и куда подевались твои люди?!

— На нас кто-то напал, сагиб! Я приказал осмотреть дома.

— И что? Они все там уснули?! Или уселись, чтоб бросить кости на удачу?

— Я не знаю, сагиб… В этой деревне все очень странно… Несколько воинов уже погибло…

— Да? Тогда почему я не вижу трупов? Не ищи себе оправданий, Мустафа! Иди и сам посмотри: чем твои псы там занимаются!

— Как прикажете, сагиб…

Десятник поклонился и бросился к ближайшему дому. Но не к зияющему зловещей чернотой, распахнутой пасти хищного зверя, дверному проему, а к окну. Подбежал, ухватился руками за подоконник, сунул голову внутрь и — сильно взбрыкнув ногами, полез в дом. Мгновение спустя он странно обмяк, переломившись в пояснице, но все так же упорно продолжал переползать через подоконник, пока полностью не скрылся внутри.

— Засада! Все ко мне! К оружию!

Сотник еще не понял, откуда исходит опасность, но в том, что десятник Мустафа мертв, как и все его люди, сомневаться не приходилось. И опытный командир отдал единственно верный в такой ситуации приказ — собирая силы в единый кулак. А нападать или убегать — надо было еще решать.

— Увы, это не засада, мой господин, а смертельный капкан! — прокаркала у него за спиной шаманка. — Чародей заманил нас в поселение мангусов!

— Мангусов?!

Услышав самое страшное еще с детских лет для каждого правоверного слово, сотня опытных бойцов в тот же миг утратила всякое подобие строя и стала сбиваться в плотную кучу. Никто не хотел оставаться снаружи клубка. Бесстрашные степные воины, плюющие в лица врагов, презирающие собственную смерть и не страшащиеся пыток, превращались в трусливых зайцев от одной только мысли о возможности стать добычей пожирателей душ.

Сама по себе смерть для басурманских воинов всего лишь неизбежное и чуть неприятное ощущение, которым сопровождалось освобождение истинного духа от телесной обузы, перед вхождением в райские чертоги. Но, если мангусы сожрут душу, что же тогда вознесется к Создателю? Как Аллах сможет встретить погибшего воина в Саду Грез и наградить его вечным блаженством? Что станут ласкать нежные руки прекрасных гурий?.. Ужаснее участи невозможно себе представить.

Сохраняющая спокойствие во время всей этой суеты, шаманка подняла руки над головой и хлопнула в ладони. Потом выпрямила их перед собой, ладонями вниз и чуть согнув пальцы, наподобие когтей — резко очертила круг, соединив кисти с громким хлопком за спиной.

Лица степняков просветлели. Обычные воины мало понимали в магии, но жест, набрасывающий защитный колпак, узнал каждый.

— Ты сможешь их победить? — недоверчиво спросил сотник, из-за суеверного страха даже не называя пожирателей душ по имени.

— Я — нет, не смогу… — ответила та, выискивая что-то в своей торбе. — Живому с мертвым — ни в обычном бою, ни в магическом — никак не совладать. Это — как пытаться угомонить наводнение, поливая реку водой из кувшина. Но, у меня есть нечто, чего они бояться. Вернее — то, что поможет призвать сюда их вечного врага.

* * *

"Человек! Пришло твое время! Ты обещал помочь! — раздался в голове Куницы голос деревенского старосты. — Шаманка призывает ифрита! С духом огня мы не сладим… Вернее — управимся, но при этом — очень, очень много наших погибнет".

"Я помню… Сейчас что-нибудь сообразим".

— Помочь? — переспросил Степан, удивленно глядя на казака. — Ты что, брат Тарас, белены объелся? Мы же, вроде, как собирались их между собой стравить. Или запамятовал?

— Собирались…

— Но, я так понимаю: ты передумал?

— Передумал…

— И когда только успел, скажи на милость? — вздернул брови побратим. — Вот же шило! На час одного нельзя оставить!

— Успел…

— Издеваешься?! — осерчал Небаба.

— Ну, что ты, Степан, — примирительно ткнул его кулаком в бок Куница. — Объяснять долго. Так, поговорил с Петром по… душам. После обязательно расскажу подробно… Ответь лучше: нет ли у тебя в запасе какого-то чародейского трюка, чтоб помешать шаманке?

— Да с какой стати мне это делать? Упырей спасать? Извини, я — против. Пусть грызется нечисть!.. Чем больше издохнет, тем чище вокруг станет! Вспомни, мы же именно этого хотели!

— Все верно, брат, — слова казака звучали твердо и уверенно. — Но то было раньше. Я не стану спорить с тобой, не время сейчас… — Куница тронул побратима за локоть. — Прошу, поверь: так будет правильнее всего. Так — нужно!

— Ифрит — это очень плохо, парни, — присоединился к их спору Орлов. — Норов у духа огня еще тот. И если он разозлится, да пойдет куролесить — то на версту вокруг только оплавленная земля останется. На которой — полвека ничего расти не будет. Знаю, приходилось как-то видеть.

"Быстрее, человек! Мы уже не успеем уйти. Ифрит набирает силу! Ты ведь обещал…"

А тем временем прямо посреди улицы, в полуметре над землей заплясал, вызванный умением шаманки, махонький огонек. Сперва он был размером с язычок пламени от зажженной свечки, но понадобилось всего несколько ударов сердца, чтобы ифрит подрос до размеров горящего факела и приобрел очертания скособоченной пятиконечной звезды.

— Гм… — задумчиво пробормотал Небаба, перебирая в уме подходящие к случаю заклинания. — Да, я бы мог обратить волшбу шаманки против нее же, если б удалось старуху чем-то отвлечь. Но как? В момент призыва духов чародей так сосредоточен, что ничего не слышит и не видит. Да и воинов вокруг нее, почитай вся сотня сгрудилась…

А Куница его уже не слушал. Мысль, посетившая парня, была столь необычная и дерзкая, что он, не раздумывая, зажмурился и…

Неведомо, именно так и загадал Тарас, или просто не смог по-иному объяснить волшебным силам собственное желание, но над подобием пляшущего огненного человечка неожиданно возникла деревянная кадка. Зависла на мгновение, будто сомневаясь в том, верно ли она истолковала волю человека, а потом резко опрокинулась, выливая на ифрита воду. И — громко зашипев, словно разъяренный кот, еще не вошедший в полную силу, дух огня превратился в облако пара, которое тут же было радостно подхвачено и развеяно легким ветерком, так вовремя созданным или подвернувшемся под руку.

— Нет!!!

Истошный и переполненный отчаяньем визг, раздавшийся в следующую минуту, был столь пронзителен, что все басурмане схватились за головы, закрывая едва не лопнувшие глаза и зажимая ладонями уши. У воинов стоявших ближе всего к шаманке, носом хлынула кровь, а у многих помутилось сознание. А лошади и вовсе взбесились… Часть понесла, другие взвились на дыбы, сбрасывая всадников, а еще часть — совершенно взбесившись, хватала зубами все, до чего могла дотянуться. При этом, мощные лошадиные челюсти, в основном, сжимались на бока сородичей и ногах ордынцев.

Во всем этом бедламе уже никому не было дела до чего-либо иного, кроме спасения собственной жизни. Сотня ордынцев в мгновение ока превратилась в неуправляемую отару испуганных, жмущихся друг к дружке овец, вокруг которой неспешно кружит волчья стая. И ошалевшие от крови волки могли теперь свободно вырезать всех подряд или на выбор…

— Вражья сила! Предупреждать же надо, чародеи недоученные… — выдохнул в следующее мгновение Василий Орлов и тут же заорал: — Хватай ее, Степан! Быстрее! Не спи!

— Как?

— Нежно!

Куница открыл глаза и увидел, что его товарищи, пытаются удержать отчаянно брыкающуюся басурманскую шаманку, перенесенную сюда силой его завершающего желания.

— Да за руки, за руки держи, а не за горло!

— Сила Господня! — брезгливо морщился Небаба. — Ее лохмотья издают такую вонь, что притронутся противно!

— Ну, так сделай с ними что-нибудь! Трудно тебе, что ли?

— Спасибо, что напомнил, Василий. Сейчас… — Степан о невнятно забормотал, и в следующую минуту, от пронзительного писка, который издала шаманка, у Куницы заложило уши, а пробегавший мимо, упырь шарахнулся в сторону.

— Нашел время веселится… бесстыдник! — нервно хохотнул опричник, с некоторым удивлением, но не без удовольствия еще крепче прижимая к себе, извивающуюся в его руках, совершенно голую девицу. На шаманке не осталось ничего, кроме ее собственных, неопределенного цвета и сбитых в жуткий колтун, волос.

— Выбросить всегда проще, чем очистить… — отмел упрек товарища Небаба, — Хоть обычным способом, хоть чародейским… — Степан пристальным взглядом окинул пленницу, высматривая припрятанные амулеты. Но заклятие сработало отменно — на девице не осталось даже нитки, словно только что уродилась. — Сам-то чего уставился? Нравится, небось, а?

— Странное дело, — потер задумчиво переносицу опричник. — Сколько на свете живу, всегда думал: раз шаманка — значит, карга старая. А тут такая птичка-невеличка. Девчонка совсем… Отмыть, причесать — и хоть замуж бери… Ей, а ты чего кушак распускаешь?

— Не надо! Пожалуйста, не надо!.. — взвизгнула девчонка, испуганно таращась на здоровяка и непроизвольно, ища защиту, прижимаясь к Василию.

— Руки свяжем… — буркнул тот. — Или ты всю жизнь собираешься ее удерживать?

— Развлекаетесь? — с легкой насмешкой поинтересовался, неслышно возникший рядом староста Выселок.

— А тебе что? — тут же окрысился Степан, похоже, надолго, если не навсегда невзлюбивший упырей.

— Мне? — переспросил и пожал плечами тот. — Да сколько угодно. Дело молодое, житейское… И право победителя, обратно же никто не отрицает… Я бы и сам не прочь тряхнуть стариной.

— Да не собирались мы… — отмахнулся Куница, невольно потупившись. А ведь прав был упырь. Мыслишка-то шаловливая и паскудная, от созерцания стройного девичьего тела, мелькнула. Еще как мелькнула… — С чего ты взял, охальник старый?

— Ага, — понимающе кивнул тот, пряча усмешку в широкую ладонь, оглаживая бороду. — Это вы девку догола раздели, а чтоб сподручней было с ней о хорошей погоде разговаривать, заодно и руки связали… Мало ли — вдруг не согласиться, дождь накличет? Бывает. Я лишь хотел заметить, что если вы решили таким приятным способом лишить ее колдовского могущества и обезвредить, то, вопреки устойчивому заблуждению отцов вашей церкви, непорочность и чародейская сила никоим образом промеж собой не связаны. И кроме потехи, иной пользы, от надругательства, вам не будет…

— Не надо, атаман… Пожалуйста… — взмолилась шаманка, глядя на Куницу.

Из всего разговора, и того, что старый упырь хоть и с подковыркой, но вполне уважительно обращался к молодому казаку, она сообразила, что именно Тарас главный в этой компании. — Не разрешай своим воинам меня обижать…

— Ишь ты, — восхитился Степан. — Как по-нашему щебечет, красотка заморская. Где только научилась?

— Матушка моя из этих сторон… — торопливо объяснила та. — В полон взяли… Так я и родилась. Она здешнему говору и обучила…

— То-то я гляжу, не похожа ты на степнячку… — хмыкнул Василий. — Басурманские девки, обычно, смуглы, костлявы, как тарань, да чернобровы, а наша пленница — телом бела, ребрами не светит и светловолоса… будет. — А потом поинтересовался, как бы между прочим. — И какая нашему атаману с того польза, чудо заморское? Ну, если он тебя от наших гадких помыслов убережет? Повалять по травке не даст?

— Верной рабой стану! Своим погребальным костром в том клянусь… — неожиданно горячо заговорила шаманка. — Атаман — сильный чародей! Он не только меня, он — самого духа огня победил! Такому служить не зазорно!

— Товарищи мы все… — зачем-то стал объяснять Тарас.

— А девица, похоже, не шутит, господин ведун, то бишь — пан атаман… — заметил вкрадчиво деревенский староста. — Сильнее клятвы не придумать. У басурман с погребением строго. И хоть конь кобыле не товарищ, а — гм, брат… я б не стал, вот так, сходу, отмахиваться от ее присяги… Тех, длинноволосых, которые только для услады, кругом хоть пруд пруди, а — с умом и пониманием, на базаре не купишь…

— Вот заладил, старый хрыч, — насупился Тарас. — Сколько можно? Сам-то оторви глаза от ее голого зада, а то уже ни о чем другом, кроме как о блуде, и думать не можешь. Запамятовал, как сам просил защитить от ее чар? Ну, а что раздели девку впопыхах, так в бою всякое случается… Кольчуга да панцирь — и то, иной раз, с плеч слетают. Сабля, она не спрашивает: по рубахе или по кушаку лезвием черкнула? Только спроси, тебе любой казак расскажет: как без портов не только из постели чужой жены убегать приходилось, но также с врагом рубится, левой рукой порты удерживая… Кстати, знаешь, почему в шароварах такая широкая мотня? А чтоб, когда они на сапоги сползут, бегать не мешали и шаг не укорачивали…

— Уел, уел старика… — незлобиво усмехнулся упырь. — Прав ты, атаман… Всякая тварь Божья слаба своими желаниями. И в самом деле жалко мне стало, что такой лакомый кусок из рук ускользает. Но не по той причине, что ты, по молодости лет и мужскому обыкновению, подумал. Не забывай, я хоть и похож на вас внешним обликом, а все ж — не человек. Просто, в молодой девке силы больше всего. И отдает она ее щедро, не скупясь… Это не воин, который до остатка, до последнего вздоха за жизнь цепляется… Чего лукавить: захотелось шаманку себе оставить. Уж она б, ласковая, мне годков двадцать, не меньше, сбросила… Но, коль девка обет верности тебе дала — то даже уговаривать не стану. Поверь старику: в дальней, да опасной дороге иной раз и кривая клюка подспорье…

— Слушай, старый… — подошел ближе к упырю Василий. — Чего это ты так упорно нам ее навязываешь? Уж не решил ли рассчитаться, пойманной нами же, девицей за оказанную деревне помощь?

— Ах, да… Хорошо, что напомнил, опричник… — посерьезнел староста и низко поклонился всем троим. — Благодарствуем, вам. И пусть Правь не посчитает этот ваш поступок за смертный грех. Врага убивать всякому позволено. А что до платы, то нет у нас ни злата, ни каменьев дорогих. Сами понимаете — мертвым они без надобности. Вот и не храним, не копим…

— Ага, примерно чего-то такого и следовало ожидать… — покивал Орлов. — Что люди, что нелюди — всяк норовит в рай на чужом горбу въехать.

— Это верно. Иной норовит еще и усесться поудобнее, да кнутом подгоняет… — не обиделся староста и продолжил, как ни в чем не бывало. — Моя плата будет ценнее. Я дам совет…

— Угу, — теперь уже не удержался от язвительного тона и Небаба, продолжая крепко держать притихший предмет обсуждения. — Как известно: ничто не стоит так дешево и не оплачивается столь дорого, как добрые советы…

— Совет? — переспросил Куница. — А какой?

— Тебе лучше знать… — пожал плечами староста, засовывая большие пальцы за кушак и покачиваясь с носка на пятку, показывая всем своим видом, что готов рассчитаться хоть сейчас. — Но не спеши, господин казак… Дорога ложка к обеду. Когда придет время, и ты поймешь, что не знаешь: как быть — вспомни мои слова и приходи в гости. Вот тогда и поговорим. Кто знает — может и не пустой разговор получиться…

— Хорошо.

Может, кому-то другому, вся эта таинственность и не слишком понравилась бы, но Тарасу, с детских лет приученному отцом, что настоящий казак больше молчит и слушает, нежели спрашивает, а также к постоянным полунамекам и прочей таинственности, окружавшей покойную Аглаю Лукиничну, слова упыря не показались странными. Более того, Куница догадался, что подобное обещание, в устах нечисти, значит гораздо больше, нежели можно судить с первого раза.

— Вот и ладушки, — усмехнулся тот, с некоторым сожалением в последний раз ощупывая взглядом плененную басурманку. — Ну, вы тут развлекайтесь, как считаете нужным, а я к своим… А то, чего доброго — за разговорами — голодным останусь… — и прибавил, как бы извиняясь. — Слишком долго мы сдерживались… Теперь не остановить. Если сам не озабочусь — все, до последней крошки подберут… Даже хромой лошади не оставят.

От упоминания о той страшной судьбе, что упыри, не без их помощи уготовили побежденным, Куница вздрогнул и помрачнел еще больше.

— Как хотите, хлопцы, но я тут более задерживаться не намерен… Вроде — басурмане наши враги заклятые, а все ж — не по-людски, как-то… Муторно на душе.

— Это верно, человек… — бросил через плечо староста. — Уходите, от греха подальше. Нечисти веры нет, могут за добро и худом отплатить.

— На тебя не угодишь… атаман, — пожал мощными плечами Степан. — То безвинно страдающим упырям помочь хочешь, то — басурман жалеешь. На, сам оберегай свой приз… — он выдернул пленницу из рук Орлова и толкнул ее в объятия побратима. Но шаманка тут же упала на колени и обняла казака за ноги, прижимаясь щекой к его сапогам. — Вот-вот… Хорошенько подумай, прежде чем окончательно ее судьбу решить. Чтоб после не сожалеть о содеянном.

— Потом, — Куница поспешно поднял девушку. — Для начала, уберемся куда-нибудь подальше от этого места. Там и поговорим…

"Погоди, атаман… — радостно-растерянный голос Призрака прозвучал совершенно неожиданно в голове Тараса. — Сперва простимся с тобой… Мой срок служения вышел…".

— Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — девицу найдешь… — коротко хохотнул Василий. — Что ж так не вовремя? Неужто подождать нельзя? Видишь: какую обузу наш атаман приобрел? Не на собственном же горбу ему ее переть? Степан осерчал чуток — и под седло не согласится…

— Ну, атаман Терн-Кобылецкий тоже не на весь век в лошади к нам нанимался… — не поддержал опричника Куница. — Прощай, коли так, раскаявшийся разбойник… Как оно говорится — земля тебе пухом, что ли?

"Не имеет значения, какие слова говорится при расставании, — ответил тот. — Важно лишь, что при этом думают… Спасибо, на добром пожелании. А что до своевременности, ездовых лошадей и прочей житейской суеты, то тем, кто принимает решение — лучше знать… Сними узду, атаман Куница, отпусти меня…"

— А это мысль, — неожиданно засуетился Степан, хитро ухмыляясь. — Давай я сниму… Так сказать, на правах первого хозяина упряжи… Тем более, что у нашего атамана руки заняты… — и Небаба быстрым шагом направился к стоявшему чуть в сторонке Призраку.

Седой конь нетерпеливо вытянул ему навстречу шею, будто волшебная узда вдруг стала для него невыносимо тяжким грузом.

— Бывай, атаман… — шепнул негромко Степан. — И до встречи. Замолви там за нас словечко, при случае.

Потом сноровисто, одним движением сдернул уздечку с головы Призрака, и… едва успел подхватить, падающее на землю седло.

— Дьявол! — выругался, когда тяжелая кульбака больно ударила его другим концом по пальцах ноги. — Помог бы, Василий, что ли? — проворчал недовольно, кладя седло на траву. — У тебя-то руки не заняты…

— Откуда я мог догадаться… Ну, что все именно так произойдет. Я слышал вашу историю, но ведь собственными глазами не видел…

— Ладно, не бери в голову, это я сгоряча брякнул… — махнул небрежно рукой Степан, как-то подозрительно бочком приближаясь к шаманке, крепко вцепившейся в рукав кунтуша Куницы. Девица с испугу даже на наготу перестала обращать внимание, боясь хоть на миг выпустить из рук своего спасителя.

— Интересно, это кто ж из вас кого в плен взял? — спросил насмешливо Небаба. А когда басурманка повернулась лицом на его голос, еще раз взмахнул рукой. Да так ловко, что зажатая в руке волшебная уздечка упала точно на голову шаманке.

Миг — и возле опешившего Куницы била копытом золотистая кобылица, со знакомо сбитой в колтун рыжей гривой, но — неожиданно роскошным, шелковистым хвостом.

— Ты чего учудил, бессовестный?! — возмутился Тарас. — Сейчас же сними…

Орлов хмыкнул, и хотел заметить, что у атамана Куницы тоже руки имеются, но смолчал.

— А что? — состроил тем временем невинное выражение Небаба. — Вполне ладная кобылка получилась. Да ты не горячись, побратим. Подумай головой. Во-первых, исчезла проблема с одеждой для девицы… Безопасность и спокойствие нам обеспечено — это два. С копытами вместо рук много не нашаманишь. А заодно и вопрос с лошадью разрешился.

— Это что же получается, ты хочешь меня ей на спину посадить?!

— Подумаешь… — с некоторой обидой произнес Степан. — На моем хребту господину казаку кататься не зазорно было, а тут — совесть замучила. Она тебе в верности клялась? Клялась. Рабой быть обещалась? Обещалась. Вот, пусть и исполняет свой обет. Послужит для начала лошадкой атаманской.

— Вообще-то, девкой она краше была, и мне больше нравилась… — причмокнул губами Василий, оценивающе приглядываясь к ладной кобылке. — Но, должен признать — так тоже неплохо смотрится. И поучительно… Пусть привыкает, к жизни бабьей. Сам знаешь — молоденькую раскрасавицу каждый на руки рад подхватить, а замужней бабе — и сам на шею норовит усесться, да еще и выводок ребятни к подолу пристроить… — Орлов Ну, так что, други, будем убираться отсюда, или продолжим умные разговоры разговаривать?

— Будем, — вынужденно согласился Куница, неодобрительно поглядывая на то, как опричник седлает послушно замершую кобылку. — И все же, не по-людски как-то. Даже имени ее не спросили…

"Галия… Зови меня Галия, атаман… Или, каким угодно другим именем, которое тебе больше нравится… — услышал он мысли басурманки. — И не беспокойся ни о чем. Ты был добр, и я готова служить тебе в любом обличии…"

— О! — тут же отозвался Степан. — Видишь, Галя тоже понимает, что так лучше для всех будет. А снять уздечку в любой миг можно. Не навеки ж мы ее в лошадку оборотили, в самом-то деле…

— А вы как?

— Ну, выбор у нас не богат, — ответил оборотень-опричник. — Я, как обычно — на крыло. А ты, Степан?

— И я с тобой. Летать проще, чем на четвереньках бегать… Да и сподручнее будет нам вдвоем, если в небесах опять с каким-то басурманским соглядатаем свидимся.

— Ну, добро… Уговорили, — кивнул Куница, но в седло не запрыгнул, по своему обыкновению, а сел чинно, мягко — будто и не запорожец вовсе, а раздобревший священник. Еще и сплюнул трижды перед этим через плечо. И уж совсем непонятно — зачем-то отряхнул шаровары.

Глава девятнадцатая

Лошадка из захваченной шаманки Галии получилась довольно резвая. Как припустила с места в карьер, так у Куницы только ветер в ушах засвистел. В пору одним пернатым угнаться. И то, спустя час, Степан недовольно проворчал:

"Угомони свою кобылку, атаман. Куда торопишься? Или это она решила, что коль на юг повернули, то домой ее отпустим? Не знаю, как у тайного слуги царева, а у меня крылья не казенные. Да и местечко неподалеку пристойное видать. Вот так прямо и держи. Вскоре покажется излучина речки, а рядом с ней невысокий холм с десятком дубов. Там и заночуем…"

"И то дело… — поддержал товарища Василий. — Сейчас пару зайчишек или дроф на ужин поймаю, отдохнем, побеседуем… Чай, есть о чем? Как считаешь?"

"Само собой… — согласился Куница. — Голова кругом идет. Кажется за эти несколько дней добрый десяток лет прожил. Да все бегом, без оглядки. Опомниться не успеваешь, как новая напасть в затылок дышит… Будто стремниной подхватило и несет куда-то, не давая ни к одному берегу пристать. Умаялся, право слово… Таким уставшим не чувствовал себя еще ни разу в жизни. Честно-честно… Сухие грабовые отземки да корневища сейчас колол бы на поленья для отдыха…"

"Ничего, побратим, не унывай, прорвемся… Как говориться: "Бог не выдаст — свинья не съест".

"Разве ж я возражаю…"

"О! — сменил тему Небаба. — Видишь пригорок?"

"Да…"

"Вот туда и погоняй помалу… Располагайся, костерок разожги… Мы с Василием сейчас мясца спроворим, и присоединимся к тебе. А думы всякие — гони прочь. Нет хуже, чем самого себя в тоску вгонять".

Место для стоянки, высмотренное крылатыми товарищами, оказалось и в самом деле, словно специально обустроенным для отдыха. Густые кроны десятка, невесть как попавших сюда, дубов давали уютную прохладу, совершенно не лишнюю в жаркий вечер, и достаточно хворосту для костра. Более того, даже к речке бегать не понадобилось. Из-под узловатых корней крайнего исполина журчал прозрачный родник. С изумительно вкусной и холодной водой.

Первым делом Куница расседлал и освободил кобылку от волшебной сбруи. И зная, что увидит после превращения Галию совершенно обнаженной, отворачивая лицо, протянул девушке свою запасную рубаху:

— Сходи, вымойся, как следует и надень. Она чистая… В поясе перехватишь, заместо платья будет. Пока…

— Все, что прикажешь, атаман Тарас… — звонко и чуть нараспев ответила басурманка, женским чутьем ощутив некоторую власть над молодым мужчиной. — Теперь твое слово — закон для Галии.

Услышав, как залопотали по траве ее босые ступни, ведун облегченно вздохнул и занялся костром. Благо — хворост вокруг валялся целыми кучами, достаточно руку протянуть. И пока Степан с Василием охотились, он успел не только углей нажечь, но и воду на кулеш вскипятить.

— А где пленница? — перво-наперво поинтересовался Небаба, бросая к костру две упитанные заячьи тушки. — Неужто на волю отпустил? Что-то ты, атаман, слишком сердобольный. Надо было у нее об орде разузнать. Все нашим подмога…

— Да прекрати ты, Степан, меня атаманом величать, — сморгнул Тарас. — И вообще, с чего так на девку взъелся? Мы все басурман ненавидим, но воинов. Бабы-то их причем?

— А ты знаешь, почему в нашей деревне так голодно было, что меня родные со двора выставили? — вскинулся тот. — Нет? Потому что летом басурмане все хлеба пожгли и скотину угнали. И в отряде, который деревню разорял, тоже шаманка, небось, была. Может, та же самая?

— Нет, брат Небаба… — заступился за пленницу Куница. — Она в ту пору, наверно, еще и ходить не умела. Агукала в люльке, да слюни пускала…

— Чего на атамана насел, недоуч… — проворчал за спиной Степана, как обычно, совершенно неслышно подошедший Василий. — Внимательнее надо вокруг смотреть. В речке она плещется. Наверное, за всю прошлую жизнь враз отмыться решила. А ты, если не хочешь перед ней телешом светить, давай — наколдуй нам чего-нито из одежды. И не тяни, слышишь — запела, значит, скоро к костру возвратиться… А голосок у девицы ничего, звонкий… а главное — веселый. Судя по всему, не слишком сладко ей в орде жилось, если в плену петь охота пришла.

— Вот, вот, — чертыхнулся Степан. — Самое время посудачить о тяжелой жизни шаманок в ордынских кибитках. Вы оба окончательно сбрендили с этой девицей. И если с моим побратимом все понятно, он завсегда добросердечный был, то от тебя — тайный опричник, я подобного не ожидал. Неужто так по сердцу пришлась басурманка чумазая?

При этом он по-хозяйски выбрал из переметной сумы какую-то одежду, пошептал над ней и бросил в сторону опричника богатые, бархатные шаровары.

— Хватит с тебя…

— Гм… — вместо того, чтоб обидится и ответить столь же запальчиво, Василий задумчиво почесал подбородок. — Ведь и в самом деле, братцы, тенькнуло что-то в душе. Даже странно… Да тебе, Степан, что за беда? У Тараса Ребекка имеется, у тебя — Аревик. А мне — век что ли бобылем куковать? Незадача, однако… — и прибавил. — Только она теперь совсем не чумазая. А волосы — чисто лучи солнечные…

— Это ты с небес разглядел? — уел Небаба.

— Нет, сейчас вижу…

Побратимы дружно проследили за восторженным взглядом Василия и увидели неспешно приближавшуюся от реки пленницу.

Перехваченная в поясе, ловко сплетенным из трав перевяслом, слишком большая рубаха казака не висела на ней бесформенным балахоном, а дивным образом ухитрялась подчеркнуть тонкий стан и стройные бедра девушки. Отмытые до цвета спелой соломы длинные и пышные волосы, она уложила в толстую косу, которую не спрятала за спиной, а умышленно перебросила вперед, натягивая ее тяжестью одежду на грудях. От чего те казались гораздо больше и привлекательнее. А туго затянутая на талии ткань, не только подчеркивала изумительную тонкость, но и позволила еще выше приподнять подол и обнажить круглые коленки юной прелестницы.

Да уж, теперь и у самого яростного злопыхателя и женоненавистника не повернулся бы язык назвать ее замарашкой. К костру подходила настоящая красавица, прекрасно знающая себе цену, а также хорошо изучившая слабости мужчин и умеющая привлечь к себе их внимание.

Довольная произведенным впечатлением, Галия остановилась, не доходя нескольких шагов до кострища, и поклонилась Тарасу.

— Что прикажешь, атаман? Твоя верная раба ждет указаний от господина и повелителя.

Голос у басурманки был подобен журчащему ручью, и не требовалось никаких дополнительных чар, чтобы трое парней на время онемели. И если б шаманка захотела изменить своему слову, более подходящего момента и искать не стоило. Сейчас воины находились полностью в ее власти.

Галия обвела их чуть торжествующим взглядом, а потом вдруг неожиданно покраснела и прыснула в кулачок, глядя на важно подбоченившегося Орлова.

Ее смешок в первую очередь вывел из оцепенения Небабу. Он вдруг хлопнул себя по лбу ладонью и быстро повернулся к девушке боком.

— Вот дурень, — прошептал удрученно. — М-да, неловко получилось. Не мог сразу сообразить, что она тоже должна уметь сквозь морок видеть. Гм, — потер задумчиво переносицу. — А и пусть, и поделом… Если понравится, значит, так тому и быть… И никакой конфуз не помеха.

— Чего ты там шепчешь? — опомнился и Куница. — Уж не заклинание от сглаза и приворота?

— Нет, не обращай внимания… — ответил тот, бочком подбираясь к чересседельной суме и поспешно вытряхивая из нее запасные шаровары побратима. — Займись лучше ужином. Я — искупнуться пойду. Тоже хочу быть чистым и красивым…

— Ну, для этого одной воды мало… — отомстил за прошлые нападки Василий. И Степан, уже хотевший предупредить опричника о случившейся неувязке, сплюнул и ушел к речке.

— Прикажешь дичь испечь? — подошла ближе к костру Галия.

— Э, нет! — подсуетившийся опричник ловко оттер девушку плечом в сторонку, при этом не отказывая себе в удовольствии, будто ненароком, подержаться за гибкий стан. — Женщины умеют хорошо стряпать только у печки. А к дичи особый подход и умение надобны. Я сам…

Девушка бросила украдкой взгляд на пышные шаровары мужчины и опять смущенно хихикнула.

Куница успел заметить ее замешательство, но, не увидев в одежде Василия ничего постыдного, только пожал плечами.

— Тогда, если у тебя нет для меня других поручений, можно я чуток седло подправлю? — огорошила Галия Куницу неожиданной просьбой.

— Седло? А что с ним не так?

— Гложет…

— Вот кони капризные пошли… — проворчал возвращающийся Степан, отходивший в сторонку только для того, чтоб сменить штаны, созданные колдовством, на настоящую одежду. — Одного жжет, другой — что-то натирает… Лично мне, к слову сказать, совершенно ничего не мешало.

— Сравнил свою спину, на которую три мешка зерна уместить можно, и девичьи плечики, — встал на защиту басурманки Василий.

— А ты умеешь? — привычно оставляя без внимания их перепалку, спросил Галию Куница.

— Отец, когда без ноги остался, шорничал в ауле. Сперва — для себя, потом и на заказ. Вот я и подсмотрела немного, покуда в колдовское учение не продали.

— Ну, взгляни. Мне то что… Сделаешь хуже чем было, самой же терпеть придется…

— Хуже не сделаю… — уверенно ответила девушка, поворачивая седло к свету. — Смотри сам, вокруг мастер шов вел — тонкой, просмоленной дратвой. А вот тут… — показала пальчиком, — кто-то впопыхах суровой ниткой сметывал. Можно сказать, не шил, а так только стянул покрепче, лишь бы держалось. Мужскому, непривычному к шитью, глазу это не слишком заметно, а любой шорник, или женщина враз бы заприметили. О, да тут, не просто ком — в подкладке что-то зашито. Или, все же, сама подкладка в комок сбилась… На ощупь мягкое, как ткань. Но мудрый Абу Али ибн Хазы говорил, что даже перышком можно протереть в камне дырку, если тереть достаточно упорно и долго… Разрешишь, атаман, шов вспороть?

— Так, так, так… — в следующее мгновение седло было вырвано из рук шаманки, поспешно вскочившим на ноги Степаном. — Дай сюда, я сам посмотрю! Други, если я не ошибаюсь, то мы нашли — именно то, что искали… И еще — думаю, пленной басурманке лучше не видеть нашу находку…

— Предлагаешь убить ее, из благодарности, за пусть и нечаянную, но такую важную помощь?

— Зачем, — удивился Степан. — Давайте завяжем ей глаза и отведем в сторону…

— Удивляюсь я тебе, друг чародей, — поморщился Куница. — А глупее ничего придумать не мог? Или ты вконец позабыл, что Галия шаманка, а в знании и магии — гораздо сильнее тебя… И видеть может не только глазами, и не только сквозь морок… О чем ты, как я погляжу, все же смог догадаться… — Тарас не двузначно указал взглядом на свои шаровары, надетые побратимом.

— Это вы о чем сейчас? — подозрительно посмотрел на Небабу Орлов. — Кто и что умеет?

— Не бери в голову, — поспешно отмахнулся тот. — Лучше подай нож, поглядим, что Тимофей Куница от чужих глаз под седалище упрятал?

Во время всего этого сумбурного разговора девушка только хлопала глазами, недоуменно поглядывая на мужчин, что так неожиданно разволновались из-за ее нехитрого желания поправить подкладку старого седла. Но услышав имя Тимофея, Галия охнула и непроизвольно шагнула в сторону Небабы.

— Что? — моментально среагировал, не сводивший с красавицы глаз, опричник. — Знаешь? Слышала?

— Это вы о реликвии?.. Той самой, что…

— А тебе откуда ведомо?

— Ну как же… — охотно объяснила шаманка. — Еще зимой возле всех шатров и кибиток глашатай прокричал, что того, кто найдет спрятанную казаком Тимофеем Куницей священную реликвию, султан осыплет золотом и назовет своим кровным братом.

— От молодцы, голомозгие. Видали, как в орде дело поставлено? — восхитился Орлов. — А нашим боярам лишь бы тайну сохранить… И вместо того, чтоб всем миром искать подаренную православному люду святыню, в секреты играются.

— Думаете, из-за чего в этом году за ясырем идет не два-три рода как обычно, а почти вся крымская орда сдвинулась со своих кочевий? — продолжила девушка. — Триста тысяч сабель! И еще пятьдесят тысяч отборнейших сипаев и янычар из самой Порты. Лучших воинов султана… Да, эдакая силища в считанные дни сметет все казацкие заслоны, перемелет в прах любое войско и наскоро собранное ополчение ляхов, а потом — юркими полусотнями разлетится по всему краю — и селение за селением, дом за домом перетрясет и обыщет каждый укромный уголок. Найдут реликвию или нет — я не знаю, но в том, что в здешних местах не останется ни одной живой души, можно не сомневаться.

— М-да, — вздохнул Куница. — Невеселую картину ты нам нарисовала, Галия. Не знаю даже спасибо тебе сказать, или сразу голову срубить…

— Так ведь в твоих руках и воле спасти свой народ, господин, — жарко зашептала та, буквально пожирая казака своими огромными глазищами. — Отдай находку султану и все останутся живы! Султан станет тебе кровным братом, а твоя родина — частью благословенной Порты. И больше никто и никогда не потревожит мирный сон подданных Великого султана.

— Хорошо поешь, птичка… — хмуро взглянул на нее Василий. — Да только, будь на то воля небес, архистратиг Михаил не стал бы вручать знамя русскому казаку, а отдал бы его сразу какому-то вашему мурзе. Нет, не бывать тому, чтоб православная святыня по доброй воле басурманам досталась.

— Ты не спеши столь громкими словами бросаться, опричник, — неодобрительно покивал Степан. — Что нам ведомо о божьем промысле? А может, он в том и состоит, чтобы навеки с ордой замирится? Ты-то, что думаешь, атаман?

— Да не похоже, как-то, — хмыкнул Куница. — На божью волю. Уж больно цена высока…

— Высока?! — воскликнул Небаба. — Сохранить сотни тысяч жизней и свободу в обмен на тряпку, хоть и небесную, ты называешь высокой ценой?

— В том-то и весь хосен, брат… — почесал затылок ведун. — Дядька Ицхак, мой тесть, легко объяснил бы тебе, такую простую вещь, что если существует кто-то, готовый сходу заплатить требуемое, то наверняка товар стоит гораздо дороже предложенной цены. А значит — стоит его придержать до ярмарки, когда все покупатели съедутся… И вообще, мы еще даже не знаем, что там спрятано, а уже до такие турусы развели… Чуть не передрались. Галия, вспаривай подкладку, да только гляди, не испорть вещь. Помни, что седло тебе спину тереть будет…

— Не беспокойся, атаман, — покорно поклонилась девушка, привычно складывая ладошки у груди, а потом протянула руки к Степану. Тот заворчал недовольно, но не стал прятать седло за спину, а, хоть и весьма неохотно, протянул его шаманке.

Ветерок на пригорке гулял все время, и поэтому никто не обратил внимания на уже давно возникшую на полянке небольшую пылевую воронку, обозначавшуюся шевелением травы и кружащейся над землей мелкой листвой. Но как только пальцы Небабы отпустили заветное седло, а руки девушки напряглись, готовясь принять вес кульбаки, мигом выросший в половину человеческого роста, вихрь метнулся между ними, подхватил седло и резво помчался прочь. С каждым мгновением увеличивая скорость.

— Босоркун! — закричал Куница, прищуривший правый глаз и опознав нечисть. — Держите его!

Но и без команды атамана Василий уже взмахивал крыльями, взмывая над землей, а Небаба, в теле гепарда, несся следом за степным чертом, огромными прыжками. Даже Галия и та что-то шептала, протягивая вслед за быстро удаляющимся вихрем руки, и будто стряхивая воду с кончиков пальцев.

— Леший, помоги! — не придумав ничего лучшего, вспомнил о лесном знакомце Тарас. — Помоги поймать нечистого! Век благодарить буду!

— Извини, человек… — отозвался глухо лесной хозяин, словно сквозь толщу листьев, не показываясь на глаза. — Если бы реликвия помогала только людям супротив людей, я с радостью побегал бы с вихрем наперегонки. И хоть его еще никому и никогда поймать не удавалось, я попытался бы это сделать… Но, ты и меня пойми — дар архистратига и супротив нас огромную силу имеет. Тебе я верю, а как именно распорядится мощью реликвии тот, кому ты ее вручить хочешь? Или его наследник? Нет, Тарас… не помогу. В руках у нечисти она безвредна. Никому не поможет, но и не навредит. Уж не обессудь, ведун, но в таких делах — каждый о своем роду печется…

— Не цепляет… — бессильно опустила руки Галия и склонила голову. — Что-то гораздо сильнее меня закрыло его. Уходит шайтан… Казни меня, господин. Ибо нет мне прощения.

— Да ты-то тут с какого боку?.. — отмахнулся раздраженно Куница. — Делать мне больше нечего, как в дурной злости бабам головы рубить.

А в следующий момент, на поляну, роняя из пасти розовые хлопья пены, еле вполз взмыленный гепард, и рухнул со стоном ничком на землю, после чего отозвался слабым, запыхавшимся голосом Степана.

— Прости, брат… Упустил я его… Слишком уж быстр… чертушка оказался. Прости…

— Ага, теперь ты тоже предложи казнить себя, — рявкнул на него Тарас. — С ума все посходили… Надеюсь, хоть опричник умнее вас будет.

— Обязательно буду, — отозвался Василий, тяжело опускаясь у кострища. — Жизнь на царской службе ко всякому приучает. Хотя, можешь мне поверить, Иоанн Васильевич не преминул бы парочку голов с плеч снять. В назидание иным слугам… Не зря ж его — Грозным прозвали. Но, не все в нашей власти. Как сквозь землю провалился нечистый.

— У нас и так всего четыре головы в наличии. Пришлось бы, для острастки, сразу ополовинить ватагу. А с кем после совет держать? — вымучено улыбнулся Куница. — Делать-то что станем, братцы?

— Ты атаман, тебе и решать… — пожал плечами Степан и неожиданно обратился к девушке. — Галия, прикрой нас с Василием, хоть чем-нибудь, а? Видишь, одежда вся в негодность пришла. Нагишом неудобно, от важных мыслей отвлекает, а мой морок для тебя, что туман летний.

— Уже, — усмехаясь одними уголками губ, ответила девушка. И мужчины оказались облаченными в отличные шаровары и мягкие кожаные безрукавки.

— Спасибо, солнышко, — искренне поблагодарил ее Орлов, с удовольствием разглаживая руками новый наряд. — Все же, брат чародей, женщины в этом деле больше нашего понимают… Ну, так какие мысли будут, атаман? Куды бечь станем?

* * *

Истекающее жирком мясо издавало одуряющий аромат, но угрюмо супившиеся люди не обращали на него никакого внимания. И только после того, как в вечернем воздухе отчетливо пахнуло горелым мясом, единственная среди сидящих у костра хмурых путников, светловолосая девушка осторожно дотронулась до плеча одного из мужчин.

— Господин… Атаман… Тарас… Ужин совсем сгорит. Уснули вы все, что ли? Можно, я сниму дичь с жару? А то — голодными останемся.

От голоса девушки мужчина, названный атаманом, очнулся и переспросил:

— Что?

— Мясо пригорает… — повторила Галия.

— Нет, про сон…

— Уснули, говорю все, а мясо сгорает…

Куница перевел рассеянный взгляд на догорающий костер и окончательно пришел в себя.

— Так что ж ты сидишь? — ухватился за ближайший прут, с нанизанной на нем четвертью заячьей тушки и радостно заорал. — Эй, други! Очнитесь! Все не так плохо… Я же вам еще о своем последнем сне рассказать не успел.

— О чем? — быстро повернулся в его сторону белобрысый здоровяк. — Да, ты упоминал, что-то…

— Но, ведь мы реликвию уже нашли и у нас ее украли… — более равнодушно отнесся к словам товарища Василий. — Чем теперь поможет какой-то сон? Пусть даже самый вещий…

— Хватайте мясо, пока оно окончательно не превратилось в угли, и слушайте…

В голосе казака не осталось и следа от былого уныния. И заразившись его неожиданным задором, расшевелились и остальные.

По крайней мере мясо было спасено…

— Так вот… — начал Куница, когда первый голод был утолен и процесс поспешного поглощения пищи перешел в стадию неспешного и вдумчивого пережевывания. — В прошлую ночь мне вновь приснился отец… Теперь я точно знаю, что он жив, и прячется где-то неподалеку от того места, на котором небесный архистратиг вручил ему священную хоругвь. Думаю, нам следует не медля, разыскать его.

— Отыскать отца, дело святое, — согласился опричник. — Более того, это твой сыновний долг. Но… Не сочтите меня за тупого чурбана, чем это поможет нам в поисках похищенной реликвии?

— Точно не знаю, — искренне ответил Куница. — Вот только не верю я, что все так просто. Отец многое повидал, и житейской или военной смекалкой, смог бы многих за пояс заткнуть. А ведь он не мог не догадываться, что коль враги прознали о реликвии, то после известия о гибели Тимофея Куницы, в первую очередь станут приглядывать за его родней. Нет, он должен был что-то мудрее придумать, чем отослать небесную хоругвь домой, небрежно засунув ее в старую кульбаку. И так странно, что до сих никому пор не пришло в голову взять, да выпотрошить седло.

— Может, оттого и не пришло, — возразил Орлов, — что и другие, как ты, решили, будто это слишком просто и глупо.

— Ну, хорошо, пусть так. Но ведь все эти вещи могли попросту не попасть в Михайловку. Те самые товарищи отца, которым он доверил их доставку, могли и сами сгинуть. Мало ли какая беда поджидает человека в Диком Поле?

— Значит, другого выбора не было. Пришлось рискнуть…

— Вот-вот… — кивнул Тарас в такт своим мыслям. — Собственно, к чему я и веду. Точно ничего не известно. И пока отец сам не расскажет, как все случилось с ним на самом деле, мы — можем только гадать.

— Хорошо, — согласился Небаба. — А ты знаешь, где именно искать то самое место? Видел во сне какие-то характерные приметы?

— Увы… Но, уверен — если найти кого-то из тех, кто были тогда вместе с ним, они нам его укажут.

— А этих где искать?

— Думаю, на Сечи, — пожал плечами Тарас. — Там точно либо их самих застанем, либо что-то важное разузнаем.

— Что ж… можно и на Сечь махнуть. Галия хоть и не покойный атаман, царствие ему небесное, но кобылка из нее ничуть не хуже Призрака получилась. За пару дён домчит. Как считаешь, девонька? Справишься? — Небаба чуть насмешливо легонько ткнул шаманку локтем в мягкий бочок. — В женском обличии тебе все равно в Кош дороги нет, а лошадкой — добро пожаловать.

— Если господин прикажет… — спокойно ответила та, одновременно на пару ударов сердца делая жилетку Степана совершенно прозрачной, а потом возвращая ей прежний вид. Мол, не забывайся чародей, кто тут правит бал… — Но, мне кажется, что пробираться на Запорожье нет резона.

— С чего бы это? — поинтересовался Тарас, с усмешкой поглядывая, на встревожено лапающего руками свою одежду здоровяка.

— Думаю, каждый, кто может держать в руках оружие и прознает о том, что орда двинулась к Хотинской крепости, поспешит под ее стены. Вот там вы и найдете всех, кого ищете.

— Приятно видеть, когда женщина не только красива, но и умна… — согласился с ее доводами Василий. — Разумное предположение. А главное, Хотин к нам не только гораздо ближе Запорожья, но и по пути… Не найдем нужных людей — поедем дальше.

— Вот и решили, — решительно плеснул себя по коленям Куница. — Сейчас давайте спать, а с рассветом, и двинемся, Богу помолясь… Странно, други, но я почему-то убежден, что у нечисти сегодня не возникло повода для веселья, — и вся эта запутанная история только начинается…

КОНЕЦ КНИГИ ПЕРВОЙ

ГЛОССАРИЙ

* УНИЯ — столь странная ситуация, когда ключи от православных храмов на территории правобережной Украины находились в руках евреев, сложилась после Люблянской унии, когда Сигизмундом ІІІ стала взиматься пошлина с церквей признавших главенство Рима.

Таким образом, в глазах селян виновником их бед оказывался не святейший Папа, издавший несравнимый ни с чем по изуверской хитрости указ, а — несчастный жид, которому всего лишь было поручено собирать деньги. Причем, арендную сумму коронная казна брала с него вперед, вместе с налогом на питейное заведение, совершенно не заботясь тем, как он сумеет их себе вернуть. И понятное дело, что евреи, люди иного вероисповедания, не видели греха в том, чтоб запирать церкви, требуя возвращения потраченных денег. В то время, как крестьяне никак не могли взять в толк — почему они должны платить корчмарю-еврею, за право молиться христианскому Богу.

* ЖИД — (в позднепраславянском *zidъ) — традиционное славянское обозначение евреев и иудеев. В старославянском и древнерусском языках служило нормативным этнонимом для иудеев. В том числе проживающих в Хазарском каганате и в Киевской Руси (в единственном числе употреблялась также форма жидовин). Позднее приобрело негативный оттенок и стало означать также скупых и корыстных людей. Заимствовано из лат. Judaeus — "иудей".

В результате реформаторской деятельности коммунистов, в современном русском языке, употребление слова "жид" стало носить бранный, презрительный и антисемитский характер — в то время как в западнославянских языках оно имеет изначальную и совершенно нейтральную окраску.

К примеру, в украинском языке слово "жид" было нормативным этнонимом для еврея до 30-х годов XX века, а на Западной Украине — и дольше, пока не приобрёло отрицательный смысл под влиянием русского языка. Н. Хрущев писал в своих мемуарах, что когда в 1939 году выступал перед евреями "освобождённой" Западной Украины, называя их, разумеется, "евреями", последние оскорблялись и объясняли ему, что их следует назвать не "евреями" (тогда именно это слово считалось бранным), а "жидами".

Вследствие влияния культуры СССР, в белорусском языке слово "жыд", ранее считавшееся допустимым, в настоящее время тоже не употребляется как нормативный этноним, заменяясь на яѓрэй.

Зато в польском "zyd", словацком "zid", чешском языках "zid", литовском "zydas", венгерском "zsido" этимологическое соответствие русскому слову жид означает как "еврей", так и "иудей" (иногда с орфографическим разграничением — в польском и чешском это слово пишется с большой буквы в этническом значении и с маленькой в религиозном), и не имеет негативного оттенка. Кстати, после создания коммунистической Польши в 1940-е годы была попытка под русским влиянием заменить польское слово "Zyd" на более "корректное", с точки зрения реформаторов — "Jewrej", однако она не имела успеха.

* КРЫЛОС (клирос) — в православной церкви место на возвышении перед иконостасом, на котором во время богослужения находятся певчие, чтецы и причётники, а также лица священного сана, если они не принимают участия в богослужении по своему сану, а лишь помогают в чтении и пении. Поставленные через епископскую хиротерию чтецы и иподиаконы считаются уже младшими клириками. Клиросы и поющие на них представляют хоры ангелов, воспевающие славу Божию.

Почти в каждом храме имеются два клироса (в некоторых храмах напротив алтаря есть балкон, на котором и находятся певчие с чтецами), правый и левый, оба на возвышенной предалтарной части храма. В "Церковном уставе" клиросом иногда называются и сами клирики или певцы с чтецами. Также клиросом может называться и хор певчих. Во многих православных служебниках употребляется слово "лик", что на церковно-славянском значит "хор".

Слово "клирос" имеет русскую просторечную форму "крылос" (очевидно в "народной этимологии" возводящуюся к слову крыло). При этом певчие-клирошане часто именуются крылошанами.

* КАРАБЕЛЯ — (польск. Karabela) — тип сабли, в частности имевший распространение среди польской шляхты в XV–XVIII веках. Основным отличием карабели является рукоять в форме "орлиной головы", с загнутым вниз набалдашником. Эфес характеризовался обычной сабельной крестовиной с шаровидными утолщениями на концах, протообразцы которых известны ещё с XII–XIII века. Такой тип не является исключительно польским. Похожие сабли применялись в разных странах — включая Русь, Молдавию, Балканы, Кавказ. На Польшу этот тип, вероятно, попал из Турции. Польские карабели отличались конструкцией рукояти, что делало их удобными для фехтования и круговых ударов. В других же странах такие сабли использовались, преимущественно, конницей. Нередко атрибутами польской знати были декоративные, богато украшенные карабели.

* ЭКЗОРЦИЗМ — процедура изгнания бесов и других сверхъестественных существ из одержимого ими человека с помощью молитв и обрядов. Представления об экзорцизме имеют древнюю историю и являются составной частью системы верований во многих религиях и культах.

* МОРГЕНШТЕРН — (нем. Morgenstern — "Утренняя звезда") — бронзовый шар с ввинченными в него стальными шипами. Использовался в качестве навершия палиц или кистеней. Такое навершие сильно увеличивало вес оружия — только боевая (ударная) часть моргенштерна весила более одного килограмма, и оказывала сильное психологическое воздействие на противника, своим устрашающим видом. Наибольшее распространение получил цепной моргенштерн, в котором шипастый шар соединялся с рукоятью посредством железной цепи. Это оружие отличалось особой тяжестью ранений, наносимых противнику, но было слишком неудобно для ношения. Кроме того, шипы моргенштерна мешали точному попаданию в намеченную цель, цепляясь за близкие предметы, и довольно часто прочно застревали в щитах или доспехах. В основном использовалось как дополнительное вооружение.

Моргенштерном также часто называлась шипастая дубина либо булава с шипастым навершием.

* ЧАМБУЛ — (тур. czapul — отряд) — мобильный отряд татарской конницы, что удалялся от главного табора (коша) и совершал неожиданные нападения на мирное население с целью грабежа. С награбленным добром чамбул возвращался к кошу, от которого вместо прибывшего отряда отправлялся следующий отряд. Таким образом, постепенно все татарское войско, не останавливая движения, собиралось вместе возле главных сил. В связи с наличием скота и пленных (ясыря) отступление становилось медленным, и мобильные отряды (чамбулы) успевали делать по несколько налетов за поход, что существенно повышало эффективность нападения.

* НЕЖИТЬ — все, что не живет человеком, что живет без души, но в виде человека. Нежить — особый разряд духов, это не пришельцы с того мира, не мертвецы, не привидения, не морока и не чертовщина. Знается с Нежитью знахарь. Есть поверье, что у нежити своего обличия нет, она ходит в личинах.

* БАТАНУШКА (БАТАН) — синоним Домового. Происхождение слова "Батан", идет от смысла понятия "бати-отца", либо понятия "братан" т. е. неродного брата.

* БЕРЕГИНИ — охраняли дом, благополучие различных мест и видов природы. Слово "Берегиня" произошло от понятий оберегать, помогать странствующему, плывущему, терпящему бедствие — добраться до берега. Воздушные девы, оберегающие людей от упырей. Берегини живут возле дома и оберегают его обитателей от злых духов. Весёлые, шаловливые и привлекательные создания, поющие чарующие песни восхитительными голосами. Ранним летом при луне они кружатся в хороводах на берегах водоемов. Где бегали и резвились берегини, там трава растёт гуще и зеленее, а в поле хлеб родится обильнее.

* БЕСИЦЫ-ТРЯСАВИЦЫ — духи болезней, считались "дщерями Ирода царя" и изображались в виде голых женщин дьявольского обличья с крыльями. Имена их соответствуют функциям: Трясея, Огнея, Ледея (насылает озноб), Гнетея (ложится на ребра и утробу), Грынуша или Хрипуша (ложится на грудь и выходит харканьем), Глухея (голову ломит и уши закладывает), Ломея (кости и тело ломит), Пухнея, Желтея (насылает желтуху), Коркуша (насылает корчи), Глядея (спать не дает, ума лишает), Невея (поймает человека — не жить ему).

* БОЛОТНЯК — русский дух болота, живет там с женой и детьми. Жена его Болотница, дева, утопшая в болоте. Болотняк — родич Водяного и Лешего. Он выглядит как седой старик с широким, желтоватым лицом. Обернувшись монахом, обходит и заводит путника, завлекает его в трясину. Любит гулять по берегу, пугать людей проходящих через болото, то резкими звуками, то вздохами, выдувает воздух водяными пузырями, громко причмокивает.

* БОЛОТНИЦА — русский род Нежити, родная сестра русалкам, Водянице, только живет она на болоте, в белоснежном цветке кувшинки с котел величиной. Она неописуемо прекрасна, бесстыдна и прельстительна, а в цветке сидит, чтобы спрятать от человека свои гусиные ноги с перепонками. Завидев человека, Болотница начинает горько плакать, так, что всякому хочется ее утешить, но стоит сделать к ней один шаг по болотине, как злодейка набросится, задушит в объятиях и утащит в топь, в пучину. Болотницы могут насылать на поля сокрушительные бури, проливные дожди, разрушительный град; похищать у заснувших без молитвы женщин нитки, холсты и полотна.

* БОРОВИЧКИ — маленькие старички, вершка в два, хозяева грибов, под ними и живут.

* БОСОРКУН — русский горный дух, ветрянник, который вздымает сильный ветер, и летает с ним незримо. Кто пытается его поймать, того он убивает силой ветра. Босоркун вызывает засуху, навевает на людей и скотину болезни — поветрия.

* БРОДНИЦЫ — у древних славян духи охранительницы бродов, миловидные девушки с длинными волосами. По преданиям, бродницы живут вместе с бобрами в тихих заводях. Они охраняют броды, сделанные из хвороста, подправляют их, стерегут. Когда же враг тайком подбирается — бродницы незаметно разрушают брод, направляя неприятеля в топь или в омут.

* ВАМПИР — славянский сказочный мертвец, оживленный своими низшими принципами и сохраняющий нечто вроде жизни в себе, выходящий по ночам из могилы, зачаровывая своих жертв, высасывает у них кровь. Буквально "сосущий кровь". С энергетической точки зрения различают Вампиров солнечных и лунных. Энергетический вампиризм, как явление Был постоянным спутником человека. Человек, имеющий недостаток собственной энергии может сознательно или несознательно подпитываться ею от других людей. Вампиризм — это болезнь. Исследования доказали, что кровь Вампира отличается от крови здоровых людей своей жидкокристаллической структурой. Он же Вурдалак.

* ВЕДЬМА — по старинным преданиям, женщина, продавшая душу чёрту. От прочих женщин отличается тем, что имеет маленький хвостик и владеет способностью летать по воздуху на помеле, кочерге, в ступе. Отправляется на свои тёмные дела непременно через печную трубу, может оборачиваться в разных животных, чаще всего в сороку, свинью, собаку и в жёлтую кошку. Вместе с месяцем стареет и молодеет. На Силу — 12 августа ведьмы обмирают, опившись молока.

Считалось, что свои сверхъестественные свойства обычная женщина могла вступив в любовную связь с бесом; либо она заключала договор с нечистой силой ради приобретения сверхъестественных способностей. Согласно Полесским свидетельствам, после дня Ивана Купалы ведьмы уже не могут вредить. Внешним признаком, отличавшим ведьму от обычных людей, сибиряки считали перевернутое отражение человека или предмета в ее зрачках. Это постоянное внимание к особенностям глаз или взгляда ведьмы характерно для многих славянских традиций. Поляки считали, что "чаровницу" можно узнать по воспаленным покрасневшим глазам, по слезящимся или "бегающим" глазам, по дикому взгляду.

* ВИЛЫ — женские духи, прекрасные девушки с распущенными волосами в легких одеждах, проживающие в горах. Вилы имеют крылья, они летают как птицы, владеют колодцами и озерами, способны "запирать" их. Если отнять у Вил крылья, они теряют способность летать и становятся простыми женщинами. Кто отнимет одежды у Вил, тому они подчиняются. К людям относятся дружелюбно, помогают обиженным и сиротам, умеют лечить, предсказывать будущее.

* ВИХРЬ-ЧЕРТ — русская нечистая сила, которая, увидев, что приближается гроза, бежит от нее подальше, чтобы его не поразила стрела Ильи-пророка (ранее — Перуна). Желающий его увидеть, как учат старики и старухи, должен, снявши крест и наклонившись, посмотреть между ног. Вихрь-Черт покажется в образе огромнейшего человека, машущего руками и бегущего сломя голову.

* ВОДЯНИЦА — жена водяного, утопленница из крещеных девушек, а потому и не принадлежит к нежити. Водяницы предпочитают лесные и мельничные омуты, но больше всего любят пади под мельницами, где быстрина мутит воду и вымывает ямы. Под мельничными колесами они собираются на ночлег вместе с водяными. Водяницы вредничают: рвут сети, портят жернова.

* ВОДЯНОЙ — в русской мифологии род Нежити, нечистый, бес, сидящий в омутах и бучалах, под мельницей. Ходит нагой или косматый, бородач, в тине, иногда с зеленой бородой. Водяной товарищ Лешему и Полевому, недруг Домовому, но злее всех их и ближе в родстве к нечистой силе. Он же Водяной Дедушка, Водяник.

* ВОЛКОДЛАК — в славянской мифологии человек, обладающий сверхъестественной способностью превращаться в волка. Считалось, что колдуны могли превратить в волков целые свадебные поезда. Имел много наименований: Вовкулак, Варкулак, Оборотень, позднее Вервольф. В христианских поверьях — слуга дьявола, который предводительствует стаями волков, оборачиваясь ночью в волка, и нападая на скот и людей.

* ДАНА — славянская богиня воды. Светлолицая девушка — река, журчащая свою жизнерадостную песню. Она и уставшего путника напоит, и рану воину омоет, и, поднявшись в небо, упадёт благодатным дождём на нивы. Почиталась как светлая и добрая богиня, дающая жизнь всему живому. От ее имени походит название Днепр (Данаприс). ДА ("вода") плюс НА ("неня"), означает "Вода — Мать". Припев песни "Дана, шиди риди, Дана" — "Дана, она творит, реку творит, Дана". Особые почести этой богине воздавались во время Купальских праздников.

* ДОМОВОЙ — в восточнославянской мифологии демонологический персонаж, дух дома. Представлялся в виде человека, часто на одно лицо с хозяином дома, или как небольшой старик с лицом, заросшим белыми волосами, и тому подобное. Тесно связан с представлениями о благодетельных предках, благополучием в доме.

От его отношения, доброжелательного или враждебного, зависело здоровье скота. При переезде в новый дом надлежало совершить особый ритуал, чтобы уговорить домового переехать вместе с хозяевами, которым в противном случае грозили беды.

Домовой сам по себе существо не общительное, но известно немало случаев, когда Он первым заговаривал с человеком. Голос у него не очень внятный — тихий и шелестящий, — но разобрать какие-то слова можно. Чаще всего говорят домовые по ночам, когда хотят что-нибудь предсказать хозяевам. Услышите голос — не бойтесь. Испугаетесь — домовой обидится и больше никогда с вами не заговорит. Лучше взять себя в руки и порасспросить его обо всём подробно. Существует много правил и примет по общению с домовыми.

К примеру:

— Домовой плачет — жди беды, смеётся — к счастью.

— Бывает, что посреди ночи наляжет домовой спящему человеку на грудь или начинает душить, так что не продохнуть. Бояться нечего — до смерти домовой никогда не задушит. А проснувшись от тяжести в груди, следует спросить: "К худу или к добру?" Если к добру — домовой погладит ладошкой. Если к худу — стукнет, щипнёт или за волосы дёрнет. Правда, бывали случаи, когда и прямо отвечал.

— Приближение порчи домовой чувствует заранее. Если, к примеру, к вам в гости зашел недобрый человек с черными мыслями, принеся с собой ворох черноты, зависти, то домовой начинает беспокоиться. Если хозяин квартиры не слышит нашептываний домового, то последний пускается на все чтобы обратить на себя внимание. У недоброго гостя может вырваться из рук кружка и разбиться, разлиться что-нибудь на скатерть. Иногда посуда бьется у самого хозяина — это тоже предупреждение.

* ДРЕМА — русский вечерний или ночной дух в образе доброй старушки с мягкими, ласковыми руками или в обличье маленького человечка с тихим, убаюкивающим голосом. В сумерках Дрема бродит под окнами, а когда темень сгущается, просачивается сквозь щели или проскальзывает в дверь. Дрема приходит к детям, закрывает им глаза, поправляет одеяло, гладит по волосам. Со взрослыми этот дух не так нежен и порой навевает кошмары.

* ЖЕРДЯЙ — русский нечистый, имеющий очень длинный рост и очень тоненький. Он шатается иногда по улицам, греет руки в трубе, заглядывает в окна и пугает людей. Это жалкий шатун, который осужден век, слоняться по свету без толку и смысла.

* ЖИВА — "дающая жизнь", богиня жизни, она воплощает жизненную силу и противостоит мифологическим воплощениям смерти. В правой руке держит яблоко, в левой — виноград. Жива является в образе кукушки. В начале мая ей приносят жертвы. Девушки чествуют кукушку — весеннюю вестницу: крестят её в лесу, кумятся между собою и завивают венки на берёзе.

* ЗЛЫДЕНЬ — в восточнославянской мифологии злые духи, которые, поселившись за печкой, остаются невидимыми и приносят дому несчастья. Злыдни имеют неопределенно — округлые очертания, либо это невидимые маленькие старики — нищие, либо они имеют вид старой, злой и противной женщины. Человек, у которого в доме поселились злыдни никогда не выберется из нищеты. Чтобы не занести в дом злыдней, нельзя мести веником от порога, а если мести пол к порогу, можно вымести злыдней из хаты. злыдней можно убить колом (как и другую нечистую силу), после чего следовало бросить их в трясину и заткнуть в злыдней кол, но если кол вытащить, злыдни вновь оживут.

* КИКИМОРА — в славянской мифологии род Домового женского рода, один из видов Нежити, дух сна и ночных привидений, которая по ночам прядет. Днем она сидит за печкой, а проказничает по ночам с веретеном, прялкой и вьюшкой. По поверьям, от сообщения Домового с Кикиморой, они имеют потомство и т. о. продолжают свой род. Кикимора враждебно настроена к мужчинам. Может вредить домашним животным, в частности — курам.

* КОСТРОМА — в восточнославянской мифологии — воплощение весны и плодородия. В обрядах проводов весны — это молодая женщина, закутанная в белые простыни, с дубовой веткой в руках, идущая в сопровождении хоровода. Делали также чучело Костромы из соломы и устраивали ритуальные похороны. Ритуал символизировал также возрождение природы. Хоронили Кострому в Духов день — первый понедельник после Троицы.

* КУМУШНИЦА — славянский злой дух. Нежить. Пробирается в дом через незащищенные пороги дверного проема и воздействует в основном на женщин, вызывая напрасные волнения и плохие мысли о близких людях, доводя иногда, до психического срыва. Для защиты от Кумушницы, над порогом затыкают серп, подвешивают пучки чертополоха и крапивы и произносят заговор в защиту дома.

* ЛАДА — богиня любви, покровительница браков, домашнего очага, богиня юности, красоты, плодородия. Сама женственность, нежная, певучая, русокосая; в белых одеждах — она и в Купальскую ночь в хороводе парня к милой подведёт; и падчерицу от злой мачехи под ветвями спрячет, когда та на встречу с дружком соберётся. В молодых семьях очаг поддерживает: вот-вот погаснет бывает, а Лада веточку подбросит, одеждами взмахнёт — разгорится очаг, теплом тронет сердца неразумных и снова лад в семье.

* ЛЕДАЩИЙ — ДУХ соломы, весь запухший от сна, с соломой в голове. Его никто никогда не видел, только слышно, как он зевает. Многие из нежити зимою спят, но ледащий в этом деле заводила. Разбудить его никто не может, кроме матушки-весны. Просыпается он всегда недовольный и с нетерпением ждет конца лета, чтобы опять крепко и сладко уснуть. Если летом кто услышит вздохи да зевоту, а живого существа рядом нет, — это ледащий

* ЛЕТАВИЦА — дух рассвета. Ночью летает или сидит где-нибудь на ветвях, приближает день. Чарует полуночников своей девичьей красой. Обута в красные сапоги, с помощью которых летает; они для неё, что крылья легкие, в них вся сила летавицы. Только тот, кто сможет заставить себя не смотреть на её сапоги или снимет их, не поддастся чарам летавицы. Если этот дух рассвета останется без сапог — управляй им как хочешь. Исчезает летавица с восходом солнца.

* ЛЕШИЙ, лесовик, лешак, боровик — воплощение леса как враждебной человеку части пространства. ЛЕШИЙ — хозяин леса и зверей, его представляют одетым в звериную шкуру, иногда со звериными атрибутами — рогами, копытами; ЛЕШИЙ может изменить свой рост — становиться ниже травы или выше деревьев; перегоняет стада зверей из одного леса в другой; ЛЕШИЙ может пугать людей своим смехом, увести ребенка, сбить с пути. Для защиты от ЛЕШЕГО уведенный им человек ничего не должен есть или должен носить с собой лутовку (очищенный от коры кусок липового дерева), перевернуть стельки у обуви и т. п.

* ЛУГОВИЧОК — русский дух лугов, маленький зеленый человечек в одежде из травы. Он помогает исподтишка людям во время сенокоса и считается дитятею Полевого. Бегает по лугам и ловит птиц в пищу своему родителю. Луговичок бывает очень сердитым, когда люди покос прозевают: гонит траву в буйный рост, и так заплетет ее, что ни срезать, ни разорвать, а то, сушит траву на корню.

* ЛЯРВА — астральное существо, порожденное нашими страстями и дурными чувствами, Будучи раз вызвана, Лярва живет полусознательно, стремясь к удовлетворению породившего ее желания. Чем сильнее и продолжительнее желание, породившее Лярву, тем она жизненнее. Жизнь Лярвы поддерживается нервной силой человека. Если человек избавился от такого желания, то Лярва может разрушиться.

* МАВКИ — в восточнославянской мифологии злые духи, часто смертоносные. В мавок превращаются умершие до крещения дети: имя мавка образовано от "навь" (навка), что означает воплощение смерти. Мавки бестелесны и не отражаются в воде, не имеют тени. Мавки и русалки не одно и то же, они имеют много различий. Если они еще сердятся на живых, то пытаются заманить их в скалы, бурные воды реки.

* МЕЖЕВИЧОК — брат Луговичка, сынок Полевого. Он такой же маленький, в одежде из травы, но не зеленый, а черный. Бегает по меже, охраняет ее, так же как брат, добывает пищу своему Родителю. Наказывает тех, кто нарушает межу, переходит ее незаконно. Устанавливает и поправляет вешки, помогает работающим хозяевам в поле. Но если находит спящего на меже человека, наваливается на него, шею травой заплетает и душит.

* МОРЕНА — богиня, связанная с воплощением смерти, с темнотой, болезнями, с сезонными ритуалами умирания и воскресения природы, иногда с ритуалами вызывания дождя. У южных славян это легкий летучий призрак зимы. А когда зима заканчивается, из прошлогодней соломы вяжут чучело Морены и топят (сжигают, разрывают на части) в честь будущего урожая.

* ОЗЕВА — состояние внезапно наступившего безразличия ко всему, лень, потягота. Происходит от сглаза или слов, сказанных кем-то в сердцах, с досадой, злобной ненавистью.

* ПОЛЕВОЙ (ПОЛЕВИК) — в русской мифологии род Нежити, один из немногочисленных подвидов нечистой силы, что творит свои черные дела не ночью, а средь бела дня. Увидеть его непросто, движется он очень быстро, так что заметить его можно лишь по мельканию огненно-рыжей шерсти. Он низкоросл, с кривыми ногами, рожками и хвостом, увенчанным кисточкой. Если Полевик разозлится, то в пору сенокоса, у работника может быть солнечный удар. Полевик, в хорошем расположении духа, помогает сберечь свой дом — поле.

* ПОЛУДНИЦА (РЖАНИЦА) — славянский полевой дух, в частности — воплощение солнечного удара. Представлялась, в виде девушки в белом платье, с длинными волосами, или косматой старухи, появляющейся на поле, и преследующей тех, кто на нем работает. Любимое время её — полдень. В эту пору она загадывает встречным загадки и, если кто не отгадает, — может защекотать. Тех, кто работает в полдень, когда обычай да и сами природа требует делать перерыв, полудница наказывает. Видеть её удается редко кому — кого она наказала, предпочитает не хвастать, а молчать об этом.

* ПРИЗРАКИ — "Кладбищенский сторож" — призрак человека, которого первым похоронили на данном кладбище. Охраняет тела погребенных, на этом кладбище, от всяких посягательств и злых духов. "Оседлый" — призрак, появляющийся каждый раз, в одном и том же месте. Подобное может происходить где угодно. Своим происхождением, призрак обязан какому-либо трагическому событию, например — чьей-то смерти, произошедшей, на этом самом месте. Становится как бы "видимой памятью" этого события. "Висельник" — так называется призрак человека, повешенного, за совершенное им, преступление. По поверью — остаются на месте казни. "Перекрестный" — в старину — перекресток был излюбленным местом казни, где, призраки казненных и остаются после смерти. "Тени мертвых" — темные, неясные силуэты, в виде которых, души умерших являются живым. "Развеивающийся" — "оседлые" привидения часто со временем развеиваются и исчезают. Однако, существуют истории о призраках, встречающихся, в некоторых местах, по меньшей мере, 1600 лет. "Двойник" — точная копия живого человека. Предзнаменование грядущей беды. В русской мифологии — Безымень.

* ПРИЯ — богиня любви, брачного союза и плодородия. Молодая, спокойная женщина с гладко зачесанными длинными волосами. Почитается хозяйками как покровительница огорода. Женщины знали: если угождать Прие — траву полоть, поливать, прореживать, садить в нужных пропорциях, т. е. содержать огород в порядке — она обеспечит к столу осенью богатый урожай. А будет что подать к столу — и хозяин будет доволен, и в семье совет да любовь. Любимое время Прии — осень, когда столы ломятся от овощей, когда играют весёлые свадьбы.

* РУСАЛКА — дева вод, по иным преданиям, жена водяного. Это высокая, красивая девушка, живущая на дне водоема. Рыбьего хвоста русалка не имеет. Ночью она вместе с подругами плещется на поверхности воды, садится на мельничное колесо, ныряет. Прохожего дева вод может защекотать до смерти или увести с собой. Как правило, русалками становятся девушки, утопившиеся от несчастной любви или утопленные мачехами. Русалка может выйти замуж за человека, но брак этот всегда неудачен. Постепенно из Берегинь, Русалки стали превращаться в утопленниц и умерших не крещеных, детей. Считалось, что они всегда опасны для людей в русальную неделю (19 — 24 июля) перед Иваном Купалой, особенно в четверг (Перунов день).

* СТЕПОВОЙ — русский дух степи, степной хозяин. Замечают его по несущимся вихрям. Иногда он "показывается", и не к добру такое появление. В толпе вихрей появляется сивый высокий старик, с длинной пепельной бородой и развевающейся во все стороны копной волос. Покажется, погрозит старческой костлявой рукой — и скроется. Беда тому путнику, который, не благословясь, выедет из дому, да в полдень попадет на степную дорогу, где крутится пыльная толчея вихрей.

* СУСЕДКО — русский род Нежити, одна из разновидностей Домовых. Этот дух живет едва ли не в печи (на шестке), и прозван так, за свое охотное сожительство с людьми. Он очень маленький и его почти не видно. Муж Кикиморы. Он одет в огромную, не по росту, лохматую шапку. Суседко очень доброжелателен, и старается своевременно предупредить людей о надвигающихся бедах.

* УПЫРЬ — славянский перекидыш, перевертыш. Оборотень, бродящий по ночам ведьмаком, волком или пугачом, кровосос (вампир), которым становятся люди, рожденные от нечистой силы. Будущего Упыря можно узнать по двойным рядам зубов. Это также умерший, через гроб которого, перескочил Черт, в образе черной кошки, "заложный покойник" (самоубийца). Злые знахари по смерти бродят упырями, и чтобы угомонить их, разрывают могилу и пробивают труп осиновым колом.

* ШИШ — НЕЧИСТАЯ сила, живущая обычно на обочинах и играющая свадьбы свои, когда на проезжих дорогах вихри поднимаются столбом. К "шишам" посылают в гневе докучных или неприятных людей. "Хмельные шиши" бывают у допившихся до белой горячки: до чертиков. Голова шиша с кулачок, нос длинный и вертлявый — в точности шиш — или кукиш.

* ЯГА — изначально заботливая Берегиня, которая впоследствии, во времена христианства, превратилась в страшное, демоническое существо, которым пугали детей. Яга — огрубленное слово "Яшка". Яшей в славянских песнях называли ящура — некогда жившего на земле и исчезнувшего прародителя всего живого, отсюда название "ящур". Баба Яга изначально прародительница, очень древнее положительное существо, хранительница (если надо воинственная) рода, традиций, детей и домашнего (часто лесного) пространства.

* ИФРИТ — сверхъестественное существо в арабской и мусульманской культуре. Проклятые Аллахом, они служат Иблису (Сатане). Входят в класс джиннов ада. Ифриты известны своей силой и хитростью. Огромные крылатые существа из огня, мужского и женского пола, которые живут под землей. Они же — демоны (духи) огня.

* МАНГУСЫ — (мангасы) в эпосе монголов, бурят и близких им народов чудовища, способные похищать души людей. В сказках мангус иногда — небольшое черное подвижное существо, а иногда его описывают как гигантское чудовище, в утробе которого вмещаются проглоченные им стада животных и толпы людей. Мангусы не имеют имен, их обозначают описательными прозвищами, и судя по большинству описаний, это существа, похожие на драконов.