Annotation

Записки председателя счетной палаты Первого Съезда народных депутатов РСФСР.

Ю. С. Сидоренко

notes

1

Ю. С. Сидоренко
От потрясенного Кремля до…

Всю жизнь охотятся на поляне, где в детстве видели куропатку

М. Полторанин

Ну не верь, но хоть помысли

Ф. Достоевский

События, которые описаны в этой книге, представляют, на мой взгляд, большой исторический и общественный интерес. Может быть поэтому определенное значение приобретает и личность автора. И здесь я могу позволить себе дать характеристику этому человеку, поскольку знаю его как врача, хирурга, ученого, а самое главное, как человека. Юрий Сергеевич Сидоренко — доктор медицинских наук, профессор, заслуженный изобретатель РСФСР, директор крупнейшего в республике научно-исследовательского онкологического института. Им выполнено более пятнадцати тысяч сложных хирургических операций, опубликовано свыше двухсот пятидесяти научных работ, получено более семидесяти авторских свидетельств на изобретения. Целый ряд операций, хирургических инструментов и методов лечения носят его имя. Большая занятость и огромная продуктивность не исчерпывают полной характеристики автора этой книги. Юрий Сергеевич — человек несомненно разносторонний, его характер полифоничен. Он увлекается литературой, живописью, музыкой, при этом является тонким психологом, обаятельным собеседником. Но самое главное — он, безусловно, порядочный, честный человек, и эти качества сегодня следует выделить особенно. Ему можно верить.

Профессор Ю. Я. Грицман

Записки председателя счетной палаты

Я пишу эти записки срочно, едва вернувшись со съезда, пока ощущения, образы, слова и поступки свежи, ибо последующие события, как правило, отодвигают первые впечатления на второй план, что-то уходит, что-то деформируется, и так или иначе происходит своеобразная аберрация авторского зрения. Между тем события, в которых я участвовал волею случая, поистине судьбоносны для России, да и не только для этой страны.

С момента избрания меня председателем Счетной комиссии я сам обозначил себе такую модель поведения, в рамках которой я должен был быть только слушателем, но уже никак не оратором. И, более того, уже сам рисунок моего поведения в этой гуще противоречий определял мою беспристрастность и безусловную объективность. Эту роль я выполнил до конца, но роботом при этом не стал. Я, как и все депутаты съезда, очень остро воспринимал происходящие здесь события, и, не имея возможности внешне выразить свои чувства, с обостренной сосредоточенностью анализировал происходящее. По ходу своей работы я сталкивался со всеми без исключения группами, направлениями и течениями. В силу моей вынужденной нейтральности, ограниченной чисто «технологической» миссией, я имел как бы особенный статус среди всех участников съезда, и поэтому ко мне обращались представители самых различных противоборствующих сил, откровенно излагая свои воззрения.

Итак, протокольные истины, человеческие страсти, глубинные течения, состоявшиеся и несостоявшиеся конфликты, победы, поражения, патовые ситуации — все это и многое другое представляет большой исторический интерес, которым я тороплюсь поделиться с читателем.

Обстановка, которая сложилась в преддверии Первого Съезда народных депутатов РСФСР, была парадоксальна и непредсказуема. Это случилось потому, что на фоне нарастающей гласности в обществе произошла быстрая политизация масс. Причем движение общественного сознания происходило главным образом влево, в сторону радикального переустройства общественной и государственной жизни. В этих условиях так называемые правые силы стремительно теряли традиционную «всенародную» поддержку. Когда по всему фронту открываются вдруг объективные реалии, вряд ли можно рассчитывать на массовую поддержку пресловутых привилегий, на защиту архитекторов Чернобыля и Арала, на любовь и уважение к политическим, экономическим и социальным банкротам. И действительно, рейтинг соответствующих правых сил неуклонно падает.

И в этих обстоятельствах те люди, которые вчера еще пели «Вышли мы все из народа…» и которые определяли в качестве высшей аттестации народных артистов, народных врачей, народных контролеров, для которых народный суд являлся эталоном высокой справедливости, а самые преданные союзники назывались народными демократами, отношение к этому прилагательному вдруг изменили самым неслыханным образом. Впрочем, торжественное слово «народный» разжаловать официально просто невозможно, поэтому его заменили незнакомым латинским термином «популизм» с явно отрицательным звучанием, хотя природа этого понятия, конечно же, не изменилась. «Vox populi, vox dei» — Голос народа, глас божий.

Итак, настроения в народе, которые связаны с антиаппаратным видением ситуации, удобно определить латинским термином «популизм», а к русскому языку и знакомому слову «народный» можно вернуться для того, чтобы декларировать неразрывную связь с народом.

Но декларации такого рода не отражают действительного положения вещей, которое на самом деле достаточно парадоксально: с одной стороны, низкий рейтинг среди населения, с другой — высокое представительство в депутатском корпусе России. Именно это обстоятельство формировало специфическое чувство непредсказуемости. Всем было непонятно, как будут складываться равнодействующие столь противоречивых сил в стране и на съезде. Явно неадекватная презентация в депутатском корпусе вызывала сомнения в отношении любых законодательных актов, связанных с обновлением России. Но самая главная тревога была связана с именем Бориса Николаевича Ельцина. Подавляющая поддержка Ельцина населением страны входила в антагонистическое противоречие с той композицией политических сил, которая сложилась на съезде.

В такой обстановке съезд начал свою работу, а я, волею случая, стал председателем Счетной комиссии. На мои плечи легла огромная историческая ответственность, связанная с первичным становлением демократического процесса на особо важном участке, где окончательно формировались важнейшие для России решения. В этих обстоятельствах явно недостаточно было бы ограничиться лишь элементами формализованной аккуратности, проявив только добросовестность и трудолюбие. Задача оказалась намного сложнее и шире: требовалось создать надежный механизм, с помощью которого эти категории могли быть действительно претворены в жизнь. Читателю понятно, что речь идет не только о технологии счета, ибо Счетная комиссия — это сорок восемь человек, каждый из которых является яростным носителем собственных нравственных ценностей, политических симпатий и антипатий. Так были возможны самые различные осложнения в виде групповых и индивидуальных протестов, связанных с различным толкованием формы и содержания избирательного процесса, духа и буквы наших совместных протоколов.

По существу я столкнулся с той же самой задачей, которая в несоизмеримо расширенном виде стоит сегодня перед руководителями нашей страны. Мне было необходимо создать действующие механизмы из элементов, радикально противоположных друг другу, с таким расчетом, чтобы на нашем чрезвычайно важном участке парламентской работы получить рабочее взаимодействие на основе понимания существующих реалий и чтобы противоборствующих объединял здравый смысл. Это было непременным условием еще и потому, что сама технология нашей работы оказалась чрезвычайно трудоемкой, требовала максимального напряжения физических и нравственных сил, по существу полной отдачи. В этих, я бы сказал экстремальных, обстоятельствах конфликтные ситуации, если бы они возникли, могли бы не только затормозить, но, я уверен, полностью парализовать работу Счетной комиссии, а значит, и всю деятельность Российского съезда.

Разумеется, я не берусь утверждать, что работа комиссии всегда протекала на уровне отлаженного и хорошо смазанного механизма. При том раскладе сил и той ситуации, о которых я уже упомянул, естественно возникали сбои, недоразумения и конфликты, о которых я расскажу ниже.

Таким образом, в своих записях мне придется наряду с протокольным отчетом о деятельности первой Счетной комиссии Первого Съезда российских депутатов рассказать еще и о психологических проблемах, нравственных переживаниях и реминисценциях, связанных с работой в комиссии.

Избрание председателя Счетной комиссии оказалось делом не только непростым, но и драматичным. Первое заседание комиссии сразу же началось с конфронтации на местном, локальном уровне. При этом старые механизмы столкнулись с принципиально новыми реалиями. Так, на учредительном заседании Счетной комиссии появились никем не приглашенные представители бывшего Президиума и в доброй старой манере сами предложили кандидатуру председателя Счетной комиссии («Есть такое мнение…»). Но этот привычно тривиальный ход вызвал неожиданную для инициаторов реакцию. Подозрительные и подозревающие друг друга депутаты, естественно, предположили какую-то каверзу, и при голосовании эта кандидатура была отвергнута единодушно. Более того, на голосование был поставлен вопрос об удалении из зала заседаний неприглашенных советчиков. В дальнейшем комиссия избрала собственный Президиум, который повел собрание. Теперь члены Счетной комиссии сами выдвинули в список для тайного голосования на председателя Счетной комиссии свои кандидатуры, но ни одна из кандидатур не получила требуемого количества голосов. Второй тур голосования также закончился безрезультатно. Данная ситуация возникла потому, что депутаты съезда на фоне длительной конфронтации, усугубленной председательствующим, принесли сюда, на это суженное заседание, обостренные политические чувства своих группировок. И в каждой новой кандидатуре большинство могло увидеть предполагаемого апологета противоборствующей стороны, тем более, что люди не знали друг друга, и в этой неизвестности подозрения зарождались очень легко. Таким образом сложилась тупиковая ситуация, после нескольких туров голосования ставшая очевидной всем.

И здесь опять встал старый российский вопрос: «Что делать?» И тогда один из членов комиссии совершенно неожиданно для меня назвал мою фамилию. Это свое предложение он аргументировал просто: «Сидоренко — врач, хирург, профессор, директор института. Ему можно довериться, а значит, и доверить руководство Счетной комиссией». Это предложение не встретило возражений, и даже не были выдвинуты альтернативные кандидатуры. Тайное голосование закончилось утверждением меня в должности председателя Счетной комиссии Первого Съезда народных депутатов РСФСР.

Слово произнесено, решение принято, и я приступаю к исполнению своих обязанностей. Произношу краткую инаугурационную речь. Напоминаю присутствующим, что мы находимся в самом центре России, в Грановитой палате Кремля, где противоборствующие бояре сумели все же во время оно преодолеть внутренние разногласия во имя России, объединились и выбрали себе Государя. И еще я сказал, что сам приехал сюда с Дона, где согласно вековым традициям при выборе атамана говорят своим избранникам все, что думают о них, безо всякого стеснения и страха. Но когда уже выбрали, бьют шапками об землю и обещают единство и послушание.

Как я уже говорил, мое выдвижение и молниеносное избрание были для меня совершенно неожиданными. Естественно, в тот момент, когда я стал председателем комиссии, у меня не было никаких планов, связанных с организацией ее работы. Поэтому все члены комиссии разошлись, а я остался наедине с самим собой и задумался над тем, как мне работать с этим совершенно неизвестным мне коллективом. Впрочем, коллектив еще и не состоялся, поскольку люди мало знали друг друга, им еще предстояло сработаться. Более того, они были разобщены групповыми интересами. Такая ситуация могла легко привести к серьезным последствиям, которые немедленно перенеслись бы в большой зал заседаний, ушли бы на страницы газет, на экраны телевизоров. А ведь достаточно одной малой искры, чтобы вызвать протест, особое мнение, подорвать доверие к работе Счетной комиссии, а значит, заблокировать работу съезда как раз тогда, когда вся Россия исступленно ждет результатов.

Что делать, как организовать этих людей? Все, что я знаю, и все, что делал до сих пор, в этой ситуации не годится. Ораторское искусство — его и без того в избытке здесь, да и в моем положении проявить его негде. Профессиональное мастерство, которым я привлекаю к себе людей, в этой среде никому неизвестно. Воздействие интеллектом, эмоциями требует времени, которого нет. Итак, к какой бы сфере человеческой деятельности я ни обращался, я нигде не находил рационального решения. И тогда из глубины сознания и памяти приходит библейское изречение: «Господи, дай мне душевный покой, чтобы принимать то, чего я не могу изменить, мужество — изменять то, что могу, и мудрость — всегда отличать одно от другого».

Итак, я принимаю то, что не могу изменить. Я принимаю их всех вне зависимости от их политических воззрений, симпатий и антипатий, принимаю так, как если бы все они были моими близкими и родными людьми. Я принимаю их, а значит, и могу надеяться, что они примут меня. Я проявляю мужество, и оно заключается в том, что главную ответственность беру на себя — и все неудачи, и все конфликты, и все поражения, если они будут, и самую тяжелую черновую работу — тоже на себя. А теперь, с этой позиции, я изменяю то, что могу изменить. Я формирую такую систему, при которой безусловно и наглядно исключаются недоверие, сомнение и ложное толкование нашей работы.

Конкретно это выглядело следующим образом. Прежде всего был использован важный принцип, согласно которому организационные действия комиссии никогда не оговаривались заранее, а определялись на основе свободной дискуссии непосредственно перед самым началом работы. Таким образом, никто, и даже я сам, не знали заранее характера наших мероприятий, и это обстоятельство не только исключало возможность каких-либо нежелательных действий со стороны, но и устраняло любую предварительную утечку информации. Принцип свободной дискуссии по организационным вопросам был определен так, что любые, даже неоправданные, сомнения или претензии немедленно удовлетворялись с таким расчетом, чтобы к моменту окончания работы ни один из присутствующих не мог почувствовать свою ущемленность или заподозрить что-то неладное.

И, наконец, распределение членов комиссии во времени и пространстве было организовано таким образом, чтобы весь процесс голосования и подсчета бюллетеней визуально контролировался представителями различных групп одновременно. Конкретно это выглядело так.

После получения из Секретариата списка фамилий для тайного голосования немедленно начиналось изготовление бюллетеней. Процедура эта отнюдь не рутинная, к тому же и с изрядным подтекстом. По опыту собственной избирательной кампании мне хорошо известно, как в неблаговидных целях молниеносно и параллельно можно изготовить аналогичные бланки, или по второму варианту их можно на той же машине изготовить в большем количестве, чем необходимо. Разумеется, подобные опасения разделяли многие члены комиссии с позиций собственных, групповых и партийных. Необходимо было пресечь подобные попытки и исключить любые подозрения на этот счет у противоборствующих групп.

Имея в виду это обстоятельство, я предложил такую систему, в реализации которой практически принимали участие все члены комиссии. Для этого в самом начале первый официальный бюллетень с фамилиями кандидатов в единственном экземпляре печатался в типографии Кремля. После чего комиссия в порядке свободного обсуждения определяла тех своих представителей, которые должны были выехать вместе со мной в другую типографию за пределы Кремля для изготовления необходимого количества бюллетеней. Эта группа, которая сопровождала меня, обычно состояла из семи-десяти человек и включала представителей различных политических группировок. Туда и обратно нас сопровождали наряды милиции. В типографии мы выбирали машину, на которой должны были печатать бюллетени, а также в порядке свободного обсуждения определяли формат, шрифт и цвет бюллетеня. Изготовленный в Кремле единственный бюллетень закладывался в машину в качестве первичного источника информации, на основе которой производилась распечатка тысячи шестидесяти бюллетеней, но уже другого цвета, формата и другим шрифтом. Распечатка проверялась двумя путями: во-первых, полученные бюллетени тщательно пересчитывались, и во-вторых, сама машина давала сигнал окончания программы. На этом этапе из машины вынимался первичный экземпляр бланка бюллетеня, изготовленного в Кремлевской типографии, производился контрольный пуск машины, которая теперь выдавала чистые бланки без текста.

Все отпечатанные бюллетени укладывались в конверты строго по количеству голосующих за тем или иным столом (83, 84, 97, 99, 100, 99, 99, 100, 100, 100, 99), конверты опечатывались, на каждом из них ставились подписи присутствующих, затем члены Счетной комиссии и технический персонал покидали помещение, которое опечатывалось до момента завершения голосования.

По возвращении в Грановитую палату в присутствии всех членов Счетной комиссии на основе свободной дискуссии определялись те люди, которые должны были немедленно фломастером или шариковой ручкой расписаться на обратной стороне бюллетеней (таких подписей на каждом бланке было три или четыре). Состав, за исключением председателя, постоянно менялся от голосования к голосованию, а само подписывание происходило под визуальным контролем всех остальных членов комиссии. Подписанные бюллетени вновь тщательно пересчитывались и опять помещались в соответствующие конверты, которые опечатывались, а на конвертах проставлялись подписи ответственных лиц.

Далее определялись члены комиссии, которые должны были сидеть за тем или иным столом по три человека, выдавая бюллетени для голосования (всего столов одиннадцать). Система предусматривала сменяемость от голосования к голосованию также и этих людей.

Другие члены комиссии находились рядом с урнами и наблюдали за тем, чтобы каждый голосующий мог воспользоваться своим правом только один раз. Третьи смотрели за тем, чтобы в кабинах всегда была шариковая ручка и чтобы в них на момент голосования находился только один народный депутат. Строгая скрупулезность этой системы, пожалуй, уже понятна читателю. И я позволю себе сейчас остановиться на глубинных подтекстах, связанных с ее формированием.

Здесь нужно представить себе, что члены Счетной комиссии собрались в Грановитую палату из общего, кипящего страстями и катаклизмами зала. У каждого своя политическая страсть, собственная пронзительная литургия. И как мне было ни вспомнить, анализируя ситуацию, рассуждения известного философа Лема о соотношении литургии и технологии. Лем, между прочим, высказывался в том смысле, что высокий конструктивизм технологии возможен лишь при очищении ее от литургии, значение которой в свою очередь нельзя недооценивать, но которая должна существовать отдельно от технологического процесса, ни в коем случае не переплетаясь с ним.

Впрочем, у меня было слишком мало времени, да и обстоятельства не те, чтобы дидактически развивать эту мысль членам Счетной комиссии. Я думал о том, что механизм голосования и технология выборов в силу только своей конструкции должны автоматически исключить нежелательные в данном случае литургические наслоения. При этом я использовал психологические аспекты, которые способствовали реализации моей идеи. Самый простой прием, так сказать механический, заключался в том, что представители противоборствующих групп при их правильной расстановке получали возможность жестко контролировать друг друга. Соединенные напрямую плюсы и минусы нейтрализовали опасный заряд, формируя нейтральную равнодействующую, которая надежно цементировала разработанную процедуру.

Опыт работы показал однако, что существует и другой психологический фактор, который можно было эффективно использовать. Дело в том, что представители противоборствующих сторон (одни — сознательно, другие — интуитивно) обычно ощущали себя носителями окончательной истины, которая при объективной и честной оценке должна была бы неизбежно одержать решительную победу. Таким образом, строгая и честная организация выборов как бы обеспечивала каждому защиту его подлинных интересов.

Впрочем, эти психологические факторы были подкреплены дополнительными организационными мероприятиями, которые в совокупности своей сформировали своеобразный замок, непреодолимое, на мой взгляд, препятствие любым и всяческим злоупотреблениям. Для того, чтобы исключить любые искажения, связанные с хищением бюллетеней или их дополнительным пополнением в момент подсчета голосов, чтобы предупредить вычеркивание фамилий или нарочитую порчу бюллетеней, мы организовали дело так, чтобы бюллетени из урны не высыпались на стол разом, а вынимались каждый в отдельности, и доступ к изъятию бюллетеней имел только один человек — председатель комиссии. И эти действия одного человека надежно контролировались группой визуального контроля и всеми сидящими в зале.

Процедура подсчета заключалась в следующем. Два члена Счетной комиссии подносили урну к председателю. Проверялись наличие и сохранность пломбы, после чего производилось вскрытие урны. Далее каждый бюллетень вынимался из урны отдельно, зачитывалась громко невычеркнутая из бюллетеня фамилия, и бюллетень демонстрировался группе визуального контроля, после чего передавался секретарю, которая на глазах у присутствующих опускала его в специальный ящик, на котором большими буквами была написана фамилия соответствующего кандидата. При этом группа визуального контроля и другие члены комиссии регистрировали результаты, проставляя палочки напротив фамилий кандидатов, списки которых были заготовлены заранее для каждого члена комиссии. Таким же образом вскрывалась и обсчитывалась каждая урна. Группа визуального контроля наблюдала за действиями председателя, тщательно сопоставляя его информацию с подлинным содержанием бюллетеня, а также контролировала секретаря в том смысле, чтобы бюллетень действительно попал в соответствующий ящик.

Следуя демократической традиции, которая сформировалась в процессе работы Счетной комиссии, группа визуального контроля, естественно, определялась на основе свободной дискуссии и так, чтобы состав ее представителей отражал различные группировки. От голосования к голосованию она менялась.

Таким образом, рациональное сочетание абстрактных психологических факторов и четких организационных мероприятий позволило сформировать такую целостную систему, которая дала возможность не только исключить злоупотребления и технические погрешности, но и предупредить саму вероятность двусмысленного толкования и сомнений, связанных с результатами нашей деятельности.

Между тем события на съезде разворачивались своим чередом. И в этом плане большой интерес представляют те психологические факторы, которые оказали влияние на делегатов съезда при избрании Председателя Верховного Совета России. В этом ряду прежде всего следует упомянуть демонстрацию по сей день еще малоизвестного документального кинофильма Станислава Говорухина «Так жить нельзя». Талантливый режиссер сумел развернуть чудовищную картину развала многовековых нравственных устоев России, едва ли не тотальное уничтожение ее природы и совершенно потрясающую и в той же мере очевидную бессмыслицу государственной жизни страны.

Внешняя цензура в стране сегодня практически ослаблена, но автор преодолел внутреннего цензора. Фундаментально и страстно он разрушил до основания привычные стереотипы мышления. Показал не только горе, страдания и несчастья, но и обнажил политические истины, не пощадив такие даже категории, как партия и Ленин. Пересказать фильм невозможно, и что бы я ни говорил о фильме, все равно получится бледная копия. Скажу только, что необоримое дыхание правды и боли было настолько всеобъемлющим, что в равной степени поразило всех присутствующих. И на какое-то мгновение, казалось, объединило весь зал, но только на мгновение.

Когда автор и режиссер вышел к публике, политическое разделение зала уже четко определило его специфическую реакцию. Примерно половина делегатов аплодировала стоя, остальные сидели молча, отрешенно и как бы даже оглушенно, возможно, переживая увиденное. Но когда эта вторая половина пришла в себя, они встали и покинули зал. Впрочем, и среди них не было полной однородности. У некоторых прорывались истерические возгласы, и кое-кто из них и встал бы аплодировать, но твердо сидящие товарищи рядом, да еще, возможно, рангом повыше, в конце концов удержали их на месте, Поистине, их сила в единстве.

В кино я бываю, к сожалению, очень редко, и на протяжении последних лет своей жизни у меня выработалась привычка наблюдать не только за тем, что происходит на экране, но и за лицами сидящих в зале людей. И в данном случае я с огромным и болезненным интересом оглядывался в зал. Впрочем, эта тема настолько глубокая и обширная, что в скоротечных заметках ее выразить просто невозможно. Со временем я надеюсь восполнить этот пробел.

Но вернусь непосредственно к съезду. Мне хотелось бы оценить этот кинофильм с точки зрения размежевания делегатов. Да, объединения не получилось. Произошло подлинное размежевание. И хотя в последующем, по крайней мере на съезде, комментарии вслух почти не звучали, внутреннее ощущение принадлежности к тому или иному лагерю определенно присутствовало и укреплялось. Левые обрели уверенность в правоте своих действий и, что очень немаловажно в наших условиях, ощутили свободу в ее реальном выражении. Правые узнали, а многие, я уверен, даже впервые в жизни почувствовали угрозу своему положению, хоть она и не носила характер личный, персонально направленный… С чисто прагматической точки зрения этот кинофильм, как мне кажется, не прибавил голосов левому кандидату, но зато он четко консолидировал тех, которые эти голоса отдадут.

В иной, совершенно духовной тональности следует рассматривать посещение делегатами могилы академика Сахарова. Об этом решении стало известно к самому концу рабочего дня, и ни у кого не оставалось ни времени, ни возможности выйти за пределы Кремлевского Дворца, промчаться по улицам Москвы и где-нибудь найти цветы. Между тем автобусы уже ждали, и депутатский корпус почти в полном составе вышел на улицу. И здесь случилось чудо: сотни москвичей ожидали делегатов, и у каждого в руках — охапки цветов. Каждому из нас они давали цветы для Сахарова, и еще они просили нас помнить, во имя чего жил Сахаров, поклониться не только его памяти, но и его совести, и не ошибиться…

Вот так с цветами мы проехали от Москвы тридцать километров и попали на запущенное, совсем непарадное кладбище. И гид, который нас вел, не мог даже сразу найти его могилу. Но потом увидели мы свечение вдали — это были зажженные свечи, а на могиле лежали живые цветы, и каждый, проходя это место, уходил в себя и что-то, быть может, уносил с собой, какую-то частицу. Это были духовный взлет, нравственное обогащение, что-то такое, чего нельзя учесть и обозначить.

И все же, анализируя ретроспективно этот день, я думаю, что у многих депутатов возникло такое особенное состояние души, что уже независимо от партийной принадлежности и устоявшегося стереотипа, от малой лишь дополнительной причины могло произойти смещение в сторону чистой совести. Нужна была еще одна капля для того, чтобы произошла окончательная кристаллизация в этом плане. Нужна была еще одна капля, и она действительно капнула, что называется, вовремя, в нужный момент. Название ей «тайная вечеря».

Состоялась она далеко не в соответствии с библейскими текстами, а просто, по-нашему, собрали вечером и тайно (отсюда и название «тайная вечеря») правых депутатов строго по спискам, то есть людей самых что ни на есть надежных и проверенных на Старой площади для дискуссии-инструктажа. В дружеском кругу и накоротке еще раз были оговорены пресловутые цифры, отражающие число сторонников и противников Ельцина, и вопрос был ясен и опять-таки прост. Нужна консолидация голосов правых депутатов, и Ельцин будет надежно забаллотирован. А что касается левых депутатов и их возможного влияния на исход голосования, то один из присутствующих на «тайной вечере» уверенно успокоил свой президиум: «Не волнуйтесь, товарищи, у нас все схвачено».

Но это была явная ошибка по той непростой причине, что все схватить принципиально невозможно, ибо есть такие вещи, которые ухватить нельзя или, по крайней мере, нежелательно, поскольку они разрушаются от механического захвата. Противоположные взгляды на вещи именно в этом пункте как раз и отражают ментальность, манеру и способ мышления.

Руками ешьте даже суп,
Но с музыкой беда такая,
Чтоб Вам не оторвало рук,
Не трожьте музыку руками.

Разрушение, вызванное механическим захватом, подтвердилось уже через несколько часов. Часть правых и колеблющихся депутатов была глубоко шокирована самим фактом и процедурой «тайной вечери». Теперь они не только собирались голосовать за Ельцина, изменив свое первоначальное решение (некоторые из них на первых двух турах голосовали против Бориса Николаевича), но еще и участвовать в коллективном протесте, и, разумеется, нашелся влиятельный журналист, который уже был готов ударить в колокол.

Между тем в соответствии с регламентом Счетной комиссии мы должны были начать работу на следующий день в шесть утра и, как это уже было не раз, напечатать сигнальный бюллетень в Кремлевской типографии, затем с группой депутатов из Счетной комиссии в сопровождении милиции выехать в типографию Совмина, отпечатать там нужное число бюллетеней и завершить всю подготовку с таким расчетом, чтобы в десять часов утра, к моменту начала работы съезда, быть готовыми к процедуре голосования.

Учитывая этот сценарий, упомянутый журналист явился ночью ко мне в номер. Он рассказал о возмущении части правых и колеблющихся депутатов, о всеобщем негодовании левого крыла депутатского корпуса, и в связи с возникшей ситуацией настоятельно просил меня воздержаться от подготовки Счетной комиссии к голосованию, чтобы дать время для разворачивания мощного протеста. Однако у меня была собственная оценка происходящего, и я сказал журналисту, что сценарий работы Счетной комиссии не будет изменен. Я не сомневался, что любой скандализованный протест может сыграть ту же роль, что и «тайная вечеря», с противоположным, разумеется, знаком. У меня возникла убежденность, что именно завтрашний день в условиях сложившейся ситуации может принести победу левому кандидату.

Со своей стороны, я полагал, что любая акция протеста объективно может лишь повредить Борису Николаевичу. Таким образом, конфликт был улажен в зародыше и голосование следующего дня должно было определить дальнейшее историческое развитие России.

Ликвидация локального конфликта на съезде, однако, ничуть не сняла колоссального политического напряжения в стране. В этой обстановке важнейшим фактором, который повлиял на расклад голосов, явилось поведение Бориса Николаевича Ельцина. Претендент, за которым закрепилась (а может быть, закрепили) слава жесткого политика, проявил необходимую для государственного деятеля гибкость. Он твердо декларировал идею консенсуса, объявив о возможности создания Согласительной комиссии. Его выступления стали значительно более сбалансированными, при этом ему и его штабу удалось точно определить кардинальные пункты всеобщего согласия, как например, идея суверенитета России, которая находила поддержку со стороны различных противоборствующих групп.

И, наконец, на мой взгляд, было еще одно очень важное обстоятельство. На Учредительном съезде Российских коммунистов известный калмыцкий поэт и страдалец Давид Кугультинов вспомнил мудрую пословицу своего народа: «Чем увидеть сто лиц, лучше запомнить одно имя». Таким именем для огромных масс населения Российской Федерации было имя Ельцина. Такой факт народного признания, безусловно, оказывал мощное психологическое давление на депутатов, которые как бы то ни было и называются, и считают себя народными депутатами, то есть от народа.

Тысячи людей окружали гостиницу «Россия». Вся дорога от гостиницы до Кремлевского Дворца представляла собой сплошной живой коридор, и, конечно же, тысячи людей окружали Кремлевский Дворец, и все эти люди при помощи плакатов, призывов, обращений требовали избрания Ельцина. Многочисленные, стихийно возникающие митинги принимали яростные резолюции в пользу избрания Бориса Николаевича. Избиратели напоминали об этом своим депутатам, направляя сотни тысяч телеграмм в адрес съезда.

Впрочем, я видел одну телеграмму противоположного свойства. Она носила настолько комичный характер, что не рассказать о ней просто невозможно.

Уже после оглашения результатов голосования и законодательного оформления победы Ельцина я, как председатель Счетной комиссии, получил телеграмму от одного секретаря обкома партии, который сообщил, что, являясь депутатом, он не мог, однако, присутствовать на голосовании по уважительной причине, поскольку был занят на областной партийной конференции. Этот секретарь сообщил, что он своей телеграммой постфактум заявляет, что голосует против Ельцина, и на этом основании потребовал не увеличить число голосов, поданных против Ельцина, а почему-то вычесть один голос из числа, поданных за него…

В начале века кто-то из ведущих революционных философов в пылу партийных баталий заявил: «Если мы ошибаемся, то говорим: дважды два — пять, а если они ошибаются, то говорят: дважды два — чертова кочерга». Но кто мы, кто они? «Все смешалось в доме Облонских…»

Тем временем в ряде промышленных районов формировались ультимативные требования, связанные с возможностью забастовок и стачек. В этой обстановке наступил день решающего голосования.

Как и предполагалось, в шесть часов утра началась работа представителей Счетной комиссии: печатание сигнального экземпляра, определение размера, цвета бюллетеней, шрифта, распределение бюллетеней по столам и так далее. К десяти часам приготовления были закончены, и я официально заявил съезду, что Счетная комиссия к работе готова. Несмотря на огромное внутреннее напряжение, внешне голосование проходило относительно спокойно.

Председательствующий Василий Иванович Казаков настроен благодушно, в полной уверенности, что в результате проведенной накануне организационной работы и на основании имеющегося расклада сил левый кандидат сегодня не пройдет. И правая часть депутатского корпуса уверенно разделяет эту точку зрения. Им беспокоиться не о чем. Левые тоже внешне спокойны, но это спокойствие иного рода — спокойствие туго сжатой пружины, готовой в любой момент разжаться с огромной силой.

На процедуру голосования отводилось тридцать минут. Поскольку голосование в этот день оказалось историческим и судьбоносным, я вспоминаю все связанные с этим событием подробности. И сразу же хочу подчеркнуть, что никаких процедурных нарушений в этот день мы не отметили. Не было и замечаний в связи с поведением голосующих депутатов. Бюллетени за столами выдавались строго по предъявлении временного удостоверения. Подлинность фотографии депутата тщательно проверялась. В кабинах для голосования всегда находился только один избиратель, а перед кабинами не собирались группы людей, которые в последний момент могли бы оказать соответствующее давление. В урны каждый избиратель опускал только один бюллетень. Эта часть голосования прошла в общем спокойно.

Но подлинно драматические события развернулись в Грановитой палате, куда Счетная комиссия уединилась для подсчета голосов. Была вскрыта первая урна, и я громко начал называть фамилию невычеркнутого кандидата. Всего кандидатов было три. В бюллетенях они располагались следующим образом: Власов Александр Владимирович, Ельцин Борис Николаевич, Цой Валентин. С крайне обостренным интересом все члены Счетной комиссии ожидали результатов голосования. Ориентировочно о них можно было судить после вскрытия первой же избирательной урны. Мы понимали, что эти бюллетени представляют собой своеобразный репрезентативный массив, который даст нам относительное представление о всеобщих результатах подобно тому, как это делает институт Гэллапа накануне больших голосований, опрашивая определенную часть избирателей.

Сразу же напомню правила игры, формулу успеха. Кандидата можно назвать победителем, если он получает так называемое простое большинство голосов. Это означает половину от всех признанных Мандатной комиссией депутатов плюс один голос. Следует обратить внимание, что первичная точка отсчета идет от числа признанных депутатов, а не от числа голосующих. И действительно, в момент исторического голосования признанных депутатов было тысяча шестьдесят, а в голосовании приняло участие тысяча тридцать восемь. Разумеется, телеграфный голос, вернее глас издалека, уже описанного мной секретаря обкома я в протокол комиссии не занес.

Итак, результаты вскрытия первой урны — минус пять. «Минус пять», — прошептали одни, подразумевая кандидатуру Ельцина. Второй — минус два, третьей (общий результат) — плюс пять Ельцин. Столбик цифр. Он отражал не только чистую арифметику, но еще и глубокую психологию. Дело в том, что все члены комиссии — и правые, и левые — считали «только по Ельцину»: плюс девять Ельцин, минус пять Ельцин. И никому не пришло в голову сказать иначе: плюс пять Власов, минус девять Власов. Потому, что любая кандидатура, которая выставлялась против Ельцина, отчетливых, собственных голосов, как правило, не имела. Эти голоса воплощали в чистом виде антиельцинскую тенденцию. Они не были голосами за кого-то, а голосами против Ельцина.

Итак, нам оставалось вскрыть последнюю урну. И здесь громко заговорили члены комиссии: патовая ситуация, снова патовая ситуация, вновь патовая ситуация. И в самом деле, около пятидесяти процентов с небольшими отклонениями в ту или иную сторону содержалось в каждой из девяти урн. Но для того, чтобы получить искомую сумму — пятьсот тридцать один голос, — в последней, десятой, урне должно было бы быть бюллетеней в два раза больше, чем в каждой из предыдущих, и в этом удвоенном количестве девяносто пять процентов голосов должны были быть за Ельцина.

Но были ли у нас основания утверждать, что подобные количественный и качественный контрапункты могут быть связаны с последней, десятой, урной? Откровенно говоря, у меня были кое-какие надежды, связанные именно с этой урной. Не зря я определил ей место в финале.

Дело в том, что она стояла в зоне действия видеоаппаратуры. Я обратил внимание еще во время голосования, что около одной из урн скопилось большое количество видеотехники. Операторы ждали Ельцина, который должен был здесь голосовать. Поэтому сюда, может быть интуитивно, шли голосовать его сторонники. Большинство из них демонстративно несло открытый бюллетень, показывая операторам, за кого голосуют. В общем, у меня были определенные надежды, связанные с этой урной, но результаты превзошли все ожидания.

Я беспрерывно наклонялся и разгибался, вынимая бюллетени один за другим: Ельцин, Ельцин, Ельцин, Ельцин, Ельцин… Схлынувшее было напряжение опять возросло и достигло своего апогея. Это уже не патовая ситуация. Это прорыв. Это победа.

Пятьсот тридцать четыре голоса. Ельцин выиграл.

И в этот момент неожиданный и страшный удар, кажется, ниже пояса. Дайте опомниться, дайте понять. В процессе формирования протокола мы попадаем вдруг в неслыханную конституционную ловушку. Как я уже говорил, наша точка отсчета — это тысяча шестьдесят депутатов, зарегистрированных в избирательных округах. Таким образом, простое большинство составляет пятьсот тридцать один голос. Но согласно Конституции общее число депутатов в республике не тысяча шестьдесят, а тысяча шестьдесят восемь человек. Недостающие восемь депутатов еще не избраны по разным причинам. Но, с другой стороны, тысяча шестьдесят восемь депутатов являются подлинной цифрой отсчета, если твердо стать на юридическую, конституционную точку зрения. Так почему бы не стать? Так почему бы не твердо, если речь идет о таком кандидате, как Ельцин? И в этом втором варианте четко обозначается недобор в один голос — Ельцин не проходит…

Однако и эта новая ситуация в конечном итоге не могла изменить окончательный результат. Недостающий голос — пятьсот тридцать пятый! Ельцин все равно имел, но мы его оставили на последний момент для особого рассмотрения. В этом бланке имена и фамилии оппонентов были густо зачеркнуты, так что практически не было видно ни одной буквы. Что же касается фамилии Ельцина, то первые две буквы фамилии были как бы случайно перечеркнуты еле заметной линией. Линия прерывалась на мягком знаке. Весь вид бюллетеня говорил любому непредубежденному человеку, что данный депутат голосовал только за Ельцина и самое начальное движение его ручки было технической ошибкой, которую он тут же исправил, и с таким волнением и усердием, что следующую фамилию — Цой Валентин — буквально затер до дыр. Во всяком случае этот бюллетень требовал особого рассмотрения на Счетной комиссии.

Такое обсуждение состоялось, и состоялось первое голосование. Голоса, естественно, разделились по политическим симпатиям: половина — «за», половина — «против». Наша комиссия отражала соотношение сил на съезде.

Поскольку по этому вопросу возникла патовая ситуация уже внутри комиссии, я перед повторным голосованием выступил с разъяснением. Я сказал, что на ученых советах подобный бюллетень считается поданным «за», и попросил еще раз тщательно ознакомиться с бюллетенем каждого визуально, добавив в заключение, что, будучи абсолютно уверенным в характере этого бюллетеня, воспользуюсь правом второго дополнительного голоса, который имею как председатель комиссии. Так, исход голосования был все равно предрешен. Но я думаю, что не это арифметическое обстоятельство, как, впрочем, и при других голосованиях на съезде, сыграло свою решающую роль, а конечная победа здравого смысла, поскольку этот бюллетень, фотографию которого я здесь помещаю, действительно можно положить в корзину Ельцина. Впрочем, читатель может в этом убедиться самостоятельно. Интересно отметить, что именно в тот момент, когда это последнее голосование в узком кругу Счетной комиссии завершилось и пятьсот тридцать пятый бюллетень «за» обрел свое гражданство, в это самое мгновение конституционная ловушка не только раскрылась, а просто перестала существовать. И на всем остальном протяжении работы съезда уже ни у кого не возникало сомнение, что только тысяча шестьдесят зарегистрированных реально депутатов являются подлинной точкой отсчета при оформлении любых официальных документов.

Итак, выбор сделан, протокол оформлен. Я покидаю Грановитую палату, чтобы в Большом зале съезда огласить наконец имя всенародного избранника. За стенами Грановитой палаты меня ожидают десятки корреспондентов — отечественных и зарубежных. Я иду сквозь живой коридор. Они жадно, наперебой спрашивают: «Кто выиграл?» Они стараются это узнать. Я молчу. И тогда уже у самых дверей зала заседаний они пытаются узнать — есть ли победитель вообще, в принципе? Я отвечаю: победитель есть. И все разом, перегоняя друг друга, бросаются к Ельцину, окружают его и ждут моего последнего слова.

Я выхожу на трибуну, жестоким напряжением воли сдерживаю свои чувства. Впереди утверждение протокола, и я остаюсь бесстрастным, спокойным. В зале устанавливается тишина, напряжение которой кажется сильнее крика. Я зачитываю протокол:

«Глубокоуважаемый председатель! Глубокоуважаемые депутаты! Дорогие гости! Протокол Счетной комиссии Съезда народных депутатов РСФСР о результатах тайного голосования по выборам Председателя Верховного Совета РСФСР от 29 мая 1990 года. В соответствии с Временным регламентом Съезда народных депутатов и Верховного Совета РСФСР Счетная комиссия произвела подсчет голосов, поданных на выборах Председателя Верховного Совета РСФСР, и установила: в бюллетень для тайного голосования по выборам Председателя Верховного Совета РСФСР были внесены следующие кандидатуры народных депутатов РСФСР:

Власов Александр Владимирович,

Ельцин Борис Николаевич,

Цой Валентин.

Общее число народных депутатов РСФСР — 1060. Число народных депутатов РСФСР, получивших избирательные бюллетени — 1038. При вскрытии избирательных ящиков обнаружено 1038 бюллетеней. Недействительных бюллетеней — один. Поданные голоса распределились следующим образом:

— Власов Александр Владимирович

— „за“ — 467, „против“ — 570;

— Ельцин Борис Николаевич

— „за“ — 535, „против“…

В этом месте зал взрывается шквалом аплодисментов. Уже изготовившиеся заранее телеоператоры мгновенно выводят лицо Ельцина на экран крупным планом. Овация длится несколько минут. Я жду.

И в конце концов на фоне никак не затихающих аплодисментов, продолжаю чтение протокола: „против“ — 502…»

Но это уже залу неинтересно. И весь остальной текст тоже. И лишь в заключение, когда я официально провозглашаю: «Председателем Верховного Совета РСФСР избран народный депутат РСФСР Ельцин Борис Николаевич!», зал опять встречает эти слова залпом аплодисментов.

В самом конце своего краткого выступления я прошу депутатов съезда утвердить протокол Счетной комиссии. Протокол утверждается: «за» — 888, «против» — 45, «воздержались» — 11.

Депутаты встают все разом без различия политических пристрастий, и под гром аплодисментов Борис Николаевич направляется в Президиум.

Исторический момент произошел молниеносно. Председательствующий быстро уступил кресло, и законный Председатель Верховного Совета России возглавил съезд. И в этот момент я не только понял, но и почувствовал: назад пути нет. Я покинул трибуну и занял свое депутатское место в зале.

Между тем на трибуну с прощальными словами к съезду вышел теперь уже бывший председательствующий Василий Иванович Казаков. Он рассказал депутатам, что жизненный путь его был в общем нелегок, что начальство не любило его, потому что от природы он упрям, и этим объяснялось его поведение на съезде, которое определялось не какими-то внешними воздействиями и влияниями, а как бы чисто человеческими чертами характера. И, странное дело, его слушали с облегчением, аплодировали с радостью. На общей волне радостного удовлетворения этот человек, который до последнего момента вызывал острую неприязнь и раздражение депутатов, вдруг показался едва ли не симпатичным.

Впрочем, фигура Василия Ивановича Казакова, вернее, это явление, которое мы условно обозначаем именем и фамилией, представляется мне совсем не простым и неоднозначным. И на этом явлении есть смысл остановиться особо еще и для того, чтобы более основательно оценить значение той победы, которую одержал избранный Председатель Верховного Совета России, только что занявший свое место в Президиуме.

Итак, Василий Иванович Казаков — фигура, по крайней мере, с физической точки зрения, мощная, сбитая, одним словом, монолит — головашеяспина. Жесткое сцепление всех элементов стереотипа делало его не только работоспособным, но и роботоспособным. Силовые линии неслыханного напряжения зала буквально обтекали его. Пожалуй, это единственный в своем роде человек, который мог хоть как-то сохраниться в том абсолютно безнадежном положении, которое уготовили ему руководство и судьба.

Одним словом, выбор был сделан правильный по крайней мере с позиции тех, которые его выбирали, хотя с точки зрения официального статуса он не был выборным лицом. Василий Иванович являлся председателем Центральной избирательной комиссии, занимая, таким образом, пост, который определяется вышестоящими инстанциями. В соответствии с буквой Конституции он должен был только открыть съезд, немедленно уступив место избранному председателю. И задача временного председательствующего как раз и состояла в том, чтобы дальнейшая процедура работы съезда прошла по заранее составленному сценарию, который в соответствии со старыми добрыми традициями надежно сформировал аппарат. Надо признать, что он великолепно бился за воплощение этой идеи. И, видит Бог, не его вина, что это не получилось.

Итак, Василий Иванович Казаков во исполнение миссии, возложенной на него, представляет съезду хорошо продуманную и отлично обкатанную повестку дня. Внешне она выглядит солидно и просто. Впрочем, читатель может сам в этом убедиться:

ПРОЕКТ

Повестка дня Первого Съезда народных депутатов РСФСР:

1. Избрание Мандатной комиссии Съезда народных депутатов РСФСР.

2. О проекте временного регламента.

3. Избрание Председателя Верховного Совета РСФСР.

4. Избрание первого заместителя и заместителей Председателя Верховного Совета РСФСР.

5. Избрание Верховного Совета РСФСР.

6. О социально-экономическом положении РСФСР; программа предстоящей деятельности правительства РСФСР.

7. Утверждение Председателя Совета Министров РСФСР.

8. О суверенитете РСФСР в обновленной федерации союзных республик.

9. Об изменении и дополнении Конституции (Основного Закона) РСФСР в целях приведения ее в соответствие с Конституцией СССР. Об образовании Конституционной комиссии.

10. Утверждение председателя Комитета народного контроля РСФСР, председателя Верховного суда РСФСР, главного государственного арбитра РСФСР.

11. О разработке первоочередных законов РСФСР и поручениях Верховному Совету РСФСР.

12. Разное.

Эту повестку дня решительно поддерживало правое крыло депутатского корпуса. Левые депутаты считали подобный сценарий совершенно несостоятельным, поскольку избрание Председателя Верховного Совета РСФСР, его заместителей и формирование Верховного Совета согласно предложенной повестке дня предшествовали обсуждению социально-экономического положения РСФСР. Таким образом, жизненноважные решения, связанные с выбором руководства России, проводились как бы от чистого разума, без предварительного анализа существующего положения, за которое, естественно, несла ответственность аппаратная система. Но как раз отсутствие дебатов по этому поводу облегчало возможность оставить в руководстве прежний состав, если даже и не персонально, то во всяком случае по политическому признаку. Поэтому левые депутаты категорически настаивали на таком изменении повестки дня, которое предусматривало бы сначала доклад о социальном и экономическом положении России, а уже потом определяло выборы Председателя Верховного Совета. Левые рассчитывали, что объективная картина провала прежнего руководства станет преградой на пути аппаратных кандидатов и облегчит победу другим, радикально настроенным силам.

Кроме того, и это следует подчеркнуть особо, самая главная, приоритетная, по существу своему революционная, задача, которая стояла перед всеми депутатами, независимо от их принадлежности, была связана с суверенитетом России. Вот вопрос, который поистине объединял всех депутатов. Однако же в предложенной съезду повестке эта проблема была скромно припечатана к пункту об обновленной федерации союзных республик, причем оба эти вопроса должны были обсуждаться уже после законодательного утверждения Верховной власти России, которая по своему составу в рамках предлагаемой повестки дня мыслилась в качестве исключительно аппаратного образования. Внутренняя подоплека этой проблемы заключалась в том, что суверенитет России представлялся Центру достаточно острым решением, поскольку с точки зрения устоявшихся понятий отдельные республики являются составной и неделимой частью Союза, что в конечном итоге законодательно определяется абсолютным верховенством центральной власти.

С другой стороны, демократы считали, что Россия должна получить подлинный суверенитет, делегируя Центру лишь те права, которые сама сочтет необходимыми. Здесь, по мнению демократов, следовало бы определить юридический приоритет Российской Конституции и верховенство российских законов по отношению к общесоюзным. И эта проблема определяла другое видение союза республик, нерасторжимость которого обеспечивалась бы не принуждением, а добровольным согласием суверенных государств на взаимовыгодной основе.

Следовательно, в острейшей политической борьбе решалась проблема выделения (отдельным пунктом!) важнейшего принципиального вопроса о суверенитете России, а также вопроса о механизме народовластия и новом союзном договоре.

Впрочем, суверенитет России — проблема слишком грандиозная, слишком глобальная, чтобы рассматривать ее с позиций политических, тем более административных. Возникновение этой проблемы даже на уровне повестки дня, несомненно, предусматривало явное верховенство духовных ценностей над всеми остальными политическими факторами, мыслями, чувствами. И здесь я хотел бы рассказать об одном событии, которое оказало влияние на духовный статус депутатов. Речь идет о посещении выставки картин Ильи Глазунова.

Творчество этого замечательного мастера выражает мир, чуждый консерваторам духа, и более того это мир — отчаянно враждебный им. И столкновение с этим миром потрясло всех. А началось обычно — как всегда, на уровне очередного мероприятия.

В определенный час с заранее приобретенными билетами мы на автобусах почти в полном составе отправились в Манеж на встречу с картинами и, самое главное, с их автором. Выставка поразила нас своей грандиозностью, обилием великолепных шедевров, разом собранных в одно место. Посещение этой выставки народными депутатами России имело большой исторический смысл, потому что главная тема художника Глазунова — это Россия. Ее величие, ее история, страдания, бессмыслица недавнего прошлого и надежда на возрождение через духовные ценности. Произведения Глазунова — это, скорее, выражение духа России, а не ее плоти.

И естественным в этом смысле апофеозом была встреча с художником, который специально прибыл к нам — депутатам съезда, — чтобы не только услышать наше мнение о его творчестве, но и самому что-то сказать. Илья Глазунов выразил свою безграничную веру в обновление страны и народа, и эту свою веру он в определенной мере связал с новым депутатским корпусом. И, желая принять участие в этом процессе, по крайней мере на его парламентском уровне, художник в свойственной ему манере здесь же задумал грандиозное полотно.

Он предложил выразить возрождение России через лица депутатов, через образы новых людей в Российском парламенте. И как здесь не вспомнить заседание Государственного Совета, написанное Репиным, когда лица и образы членов этого высокого собрания в композиционной совокупности своей выражали крах Великой империи. Художник провидел катастрофу, в которой многие тогда еще сомневались.

А теперь другой гениальный художник провидит возрождение, в котором многие опять сомневаются… Но даже и этот провидец, смело заглядывая в будущее России, кажется не успел еще в бешеной суматохе разглядеть замечательный феномен сегодняшнего дня.

Да, картины Глазунова — прекрасная эпитафия жертвам насилия. И еще это обвинение палачам и надежда, как тоненькая свечечка в руках убиенного царевича. Однако же победителя в его произведениях нет, но в жизни он существует и, видит Бог, еще проявится на полотне русской жизни.

Впрочем, вернемся к повестке дня. Еще один острый вопрос, который требовал особого внимания депутатов, был связан с Комитетом народного контроля РСФСР. В предложенной Казаковым повестке дня он был изложен деликатно. В пункте десятом повестки значилось: «Утверждение председателя Комитета народного контроля РСФСР, председателя Верховного суда РСФСР, Главного государственного арбитра РСФСР». Сама формулировка сразу же ставила народный контроль в равное положение с Верховным судом и Государственным арбитражем, а по расположению в тексте даже определяла ему первое место — впереди этих обязательных атрибутов государственной власти. Таким образом, в замках предложенной повестки институт народного контроля уже признавался как бы законно утвержденным, и дело было лишь за председателем.

Но и этот пункт вызвал яростную оппозицию демократов, которые сразу же усомнились в необходимости и легитимации самого института народного контроля и настояли на выделении вопроса о Комитете народного контроля отдельным пунктом.

И, наконец, под давлением левого крыла депутатского корпуса были внесены принципиально новые пункты о средствах массовой информации РСФСР и о статусе народных депутатов России.

При всей, может быть, протокольной скромности своего звучания эти вопросы в наших российских условиях тоже носят характер чрезвычайный. Дело в том, что Россия до сего времени лишена собственного голоса. Все органы массовой информации подчинены Центральному Комитету КПСС, руководящие указания которого имеют решающее значение. У демократически выбранных Советов собственных печати, радио и телевидения нет. И это в стране, где на протяжении десятилетий население приучали и в известной мере приучили к фетишизму печатного слова, которое сознательно, а иной раз и подсознательно воспринималось как истина в последней инстанции. Газета выступила — что сделано? И не случайно родился известный анекдот: «В чем сходство между директором и мухой? — И муху, и директора можно убить газетой».

В этом же плане с позиций дальнейшей демократизации общественной и политической жизни следует рассматривать пункт о статусе народных депутатов РСФСР.

Новый статус необходимо было сформулировать так, чтобы окончательно и надежно вывести народного избранника из-под влияния и давления номенклатурной власти, сформировать и закрепить другое влияние со стороны избирателей, развязать руки депутатам, обеспечить возможность проводить и отстаивать интересы и волю своих избирателей. В более широком плане эта проблема находит свое отражение в пункте, посвященном механизму народовластия в республике.

Одним словом, дебаты по формированию повестки дня носили далеко не формальный характер. Они отражали ожесточенную политическую борьбу противоборствующих групп.

И Василий Иванович Казаков в полную меру своих сил и талантов пытался дирижировать этим фантастическим оркестром, чтобы звучала вполне определенная мелодия. Это была чрезвычайно тяжкая и по существу невыполнимая задача.

Атаки высоколобых интеллигентов Василий Иванович отбивал уверенно и просто. С первых же минут заседания съезда возник вопрос о правомочности его как председательствующего. Василий Иванович весомо доказывал, что по Конституции он должен передать свое место Председателю Верховного Совета. А поскольку именно эти, задающие ему вопросы депутаты и были инициаторами изменения повестки дня, то естественно, они и затягивали процесс передачи функций от председательствующего к Председателю. На предложение избрать временный Президиум из числа народных депутатов он реагировал еще проще: «Это предложение я не ставлю на голосование».

В таком ключе он вел собрание. На призыв депутатов внести, наконец, в зал знамя России отвечал спокойно: «Знамя на крыше». А когда несколько депутатов у себя на столиках поместили макеты старого Российского флага, потребовал вызвать коменданта Кремля, чтобы навести порядок. Как тут ни вспомнить легендарного матроса Железняка, разогнавшего в свое время Учредительное собрание.

Здесь следует подчеркнуть одну немаловажную психологическую деталь. Леворадикальные депутаты — в массе своей свободомыслящие интеллигенты — люди с тонкой или даже утонченной духовной структурой, сталкиваясь напрямую с подобным могучим монолитом, временами впадали в состояние транса, нервного перевозбуждения. Они и вели себя периодически так, как ведут себя люди на грани нервного истощения. И председательствующий в этой обстановке внешне даже выигрывал, оставаясь как бы невозмутимым и бесстрастным. В зале раздавались истерические крики: «Издевательство, над нами издеваются…» И тогда Василий Иванович невозмутимо звенел колокольчиком, призывая к порядку. Все это, однако, была лишь прелюдия к решающей битве.

Первое решительное сражение произошло в связи с предложением об отчетном докладе, посвященном социально-экономическому положению России, и последующими дебатами на эту тему. Председательствующему так удалось запутать очередность тех или иных поправок, что после нескольких дней заседаний логическая нить была окончательно утеряна, зато страсти накалились до последнего предела, и временами из-за общего шума ничего не было слышно. В результате этой яростной борьбы в конце концов сформировались две альтернативы: делать отчетный доклад или не делать его. И здесь Василий Иванович провел предварительную разведку боем. Он не просто поставил вопрос на голосование, но прежде поставил на голосование вопрос о том, нужно ли ставить этот вопрос на голосование, и по результатам уверенно определил, что демократы в любом случае окажутся в меньшинстве. Большинством голосов было решено вопрос на голосование не ставить.

Это обстоятельство вызвало громовой протест депутатов, которые просто не могли согласиться с бюрократической абракадаброй постановки вопроса о вопросе. И Василий Иванович, оценивший уже положение, теперь мог проявить либерализм, заранее зная, что вопрос не пройдет.

В этой ситуации демократы неожиданно объявили шах «королю» — потребовали поименного голосования. Внутренний мотив подобного предложения заключался в том, что часть депутатов могла бы почувствовать свою персональную ответственность перед избирателями и проголосовать за доклад о социально-экономическом положении России. Впрочем, и Василий Иванович прекрасно понимал ситуацию, связанную с последствиями поименного голосования.

В конце концов в результате ожесточенных стычек поименное голосование все же было проведено, и вопрос об отчетном докладе правительства был решен в соответствии с раскладом голосов: «за» — 495, «против» — 494.

Судьбоносное решение было принято большинством в один голос! Это был переломный момент в работе съезда. Левое крыло депутатского корпуса одержало, наконец, свою первую законодательную победу.

Последующий отчетный доклад, и в особенности развернувшиеся в связи с ним дебаты, психологически сомкнулись с коллизиями кинофильма «Так жить нельзя». И, кроме того, высветились чисто человеческие образы, их интеллектуальный и духовный потенциал, система мышления, и еще в какой-то мере невольно приоткрылись затаенные пружины и нити, определяющие их поведение. И на этом фоне совершенно иначе предстал самый главный вопрос о суверенитете России. Кроме того, определился важный технический, вернее психологический, прием — поименное голосование.

На этом витке снова возникали острые противоречия между залом и председательствующим. Впрочем, на данном этапе ожесточенной парламентской борьбы последний, как бы успокаивая зал, периодически шел на точно рассчитанные и взвешенные уступки, сопровождая их благодушными и демократическими жестами. При этом он представлял дело таким образом, как если бы эти примирительные жесты исходили от него лично, от его собственного понимания обстановки.

Неожиданно после перерыва за спиной у председательствующего появился флаг России, правда, в свернутом состоянии. «Вот видите, товарищи, — сказал Василий Иванович и улыбнулся по-доброму, — вы захотели флаг, так вот же он». Еще один нажим со стороны депутатов (атака местного значения) — флаг развернули. И снова Василий Иванович согласительно улыбнулся. Так же он дал возможность Секретариату занять место на фланге президиума. Вскоре на другом фланге заняла место редакционная комиссия, а в центр Президиума наконец-то прорвались помощники председательствующего из числа народных депутатов.

На языке военных сводок это могло бы прозвучать примерно так: «После упорных и ожесточенных боев наши войска овладели хорошо укрепленными позициями противника». На волне доброжелательных уступок Василий Иванович как бы набирал очки в зале, устанавливал как бы человеческие отношения, как бы напрашиваясь на сердечность. И в этом ключе он мог неожиданно с максимальным обаянием, на которое только был способен, сделать очень «демократическое», очень «совестливое» предложение, которое разом перечеркивало самые важные надежды демократов. И этот шаг председательствующего вызвал такой взрыв возмущения в зале, который едва не привел к революционному насильственному свержению Казакова.

Впрочем, этот потрясающий революционный взрыв, как и всякое революционное действие, имел свои глубокие корни и свою специфическую историю, которую я попытаюсь сейчас представить. Если говорить по порядку, то все началось за несколько дней до злополучного события, когда на пост Председателя Верховного Совета РСФСР было выдвинуто несколько кандидатов. После того, как некоторые из них, включая бывшего Председателя Совета Министров Власова, свои кандидатуры сняли, в списках для тайного голосования остались три кандидата: Ельцин, Морокин, Полозков. Итоги голосования на первом этапе выглядели следующим образом:

Ельцин Борис Николаевич — «за» — 497, «против» — 535; Морокин Владимир Иванович — «за» — 32, «против» — 1000; Полозков Иван Кузьмич — «за» — 473, «против» — 559.

Ни одна кандидатура не набрала простого большинства голосов. В повторном голосовании, согласно Конституции, участвовали два кандидата, набравшие наибольшее число голосов. Результат:

Ельцин Борис Николаевич — «за» — 503, «против» — 529;

Полозков Иван Кузьмич — «за» — 458, «против» — 574.

Первый тур голосования не определил Председателя Верховного Совета РСФСР. Началась подготовка ко второму туру. Предстояло новое выдвижение кандидатов. И здесь следует обратить внимание на одно чрезвычайно важное обстоятельство.

Дело в том, что демократические депутаты и по убеждению, и по самой природе своей могли голосовать только за одного кандидата — за Бориса Николаевича Ельцина, потому что только в его лице они и видели подлинного выразителя интересов народа и внутренне олицетворяли себя с народом, который в подавляющем своем большинстве был за Ельцина. Противоборствующая сторона опять-таки по природе своей выражала интересы аппарата, и с этой своей позиции голосовала не за какого-то конкретного депутата, а против Ельцина. В этом смысле любой правый кандидат был уже не столько личностью, сколько инструментом, который обеспечивал надежную блокировку демократических сил. Таким образом, правые депутаты имели большой набор (выбор) «инструментов», а левые — только одного кандидата. В этих условиях задача определялась однозначно и просто: заблокировать Ельцина, вывести его из игры. В такой обстановке начался второй тур голосования.

Оценивая события ретроспективно, сегодня можно достаточно четко увидеть технические подробности плана устранения Ельцина с большой политической сцены. В самом начале заседания председательствующий так повел дело, что в воздухе буквально повис вопрос: «А стоит ли вообще выдвигать тех кандидатов, которые на уже состоявшихся выборах дважды не получили необходимого большинства голосов?» И в этом плане он оперативно принял заявление Полозкова, который принципиально отказался от повторного выдвижения своей кандидатуры. Получив такой шанс, Василий Иванович в свою очередь задался вопросом: «А не имеет ли смысл и второму кандидату — Ельцину, поскольку его оппонент отказался, также снять свою кандидатуру?» Как только эти слова были произнесены, в зале раздался очень сильный протестующий шум, и, выловив паузу, Василий Иванович объяснил свое предложение чисто этическими мотивами.

И это уже были элементы новой режиссуры, ранее подработанной для определенной части зрителей. Впрочем, Борис Николаевич Ельцин отказался снять свою кандидатуру.

Но инцидент не был исчерпан. Были открыты шлюзы для самых различных выступлений, которые окончательно запутывали дело. В развернувшейся дискуссии раздавались голоса, предупреждающие съезд об очевидной безысходной ситуации, которая может сложиться при выдвижении явно несостоятельных кандидатов. Все это сводилось к всеобщему ощущению реальной угрозы срыва работы съезда, который может оказаться несостоятельным, и в этом случае даже не исключалась возможность повторных выборов депутатов.

На волне этих настроений в массе различных выступлений Василий Иванович мгновенно выловил нужное ему предложение. Смысл его заключался в том, чтобы запретить выдвижение тех кандидатов, которым съезд уже отказал в большинстве голосов на предыдущем туре голосования. Запрет предлагалось немедленно закрепить голосованием.

Сокрушительная буря возникла именно в тот момент, когда председательствующий из огромной массы предложений выбрал именно это и действительно попытался поставить его на голосование. Десятки разъяренных депутатов ринулись в Президиум. Тут же были отключены микрофоны, поэтому подробностей, связанных со словесным выражением этого конфликта, уловить было невозможно. Слышен был только рев.

Во всяком случае председательствующий держался довольно долго, примерно минут десять. И по ходу времени толпа прибывала. Депутаты уже стояли не только спереди, чтобы разговаривать с ним, но и со всех сторон, плотно смыкая кольцо. В конечном итоге создалось неслыханное положение, когда разгневанные депутаты вцепились в кресло председательствующего и готовы были вынести его тело вместе с креслом из зала.

В этот момент Василий Иванович все же дрогнул. Он включил микрофоны, и со дна этого громокипящего кубка прозвучал его трогательный умоляющий голос. Он согласился не ставить вопрос на голосование. Но разъяренную массу людей не так-то просто было остановить, и тогда окончательное успокоение внес Борис Николаевич Ельцин, который с трибуны призвал всех вернуться на свои места. Гроза разрядилась. Возбужденные депутаты покинули Президиум. Перемирие состоялось.

И здесь нужно отдать должное Василию Ивановичу. Он не потерял своего лица. В доброй старой манере он высказался в том смысле, что согласен с мнением депутатов, и почему бы не согласиться действительно? И весь ход его деятельности это как раз и подтверждает: и знамя было установлено, когда депутаты захотели, и Редакционная комиссия и Секретариат тоже вот были допущены, и далее в таком духе. И вообще, Василий Иванович, хоть и потерпел поражение, однако же внутренне не капитулировал. Ему нужно было потянуть время до перерыва, чтобы понять (узнать!), что делать дальше. А после перерыва в соответствии с новой партитурой он великолепно справился со своими дирижерскими обязанностями и в конце концов сделал так, что выборы Председателя Верховного Совета РСФСР в этот день не состоялись, ибо после захода солнца была намечена «тайная вечеря».

Технически он разыграл эту партию следующим образом. Неторопливо, даже вяло, выдвигались новые кандидатуры. Кандидаты излагали свои программы, и поскольку они не очень были к этому готовы, то времени, как назло, уходило мало. И тогда из Президиума стимулировали вопросы, которых тоже было немного, и время опять оставалось в запасе. И задача опять получалась нелегкая. Однако председательствующий сумел справиться и в этом случае, каждый раз умело натягивая время на кандидата. А когда список был уже сформирован, началась новая процедура. Кандидаты почему-то принялись снимать свои кандидатуры. В конечном итоге в списке осталось трое: Власов, Ельцин, Цой. Разумеется, Цой прекрасно понимал, что вряд ли он станет Председателем Верховного Совета РСФСР. Его участие в голосовании имело целью отвлечь некоторое количество голосов в той ситуации, когда каждый голос поистине не имел цены. Однако же Цой все равно вошел в историю и не только потому, что баллотировался на этот пост, но еще и потому, что в кулуарах съезда родилась крылатая фраза, самый короткий анекдот: «Цой — Президент России».

Так закончился этот день накануне решающего голосования, в результате которого Председателем Верховного Совета России стал Борис Николаевич Ельцин. И с этого момента закончилось двухнедельное регентство Василия Ивановича Казакова. Силой исторических событий его фигура была вынесена за скобки.

Между тем в процессе формирования этих записок я использовал образ нашего первого председательствующего, чтобы через его характер, поведение, слова и жесты и, наконец, через события, которые круто заворачивались вокруг этой колоритной фигуры, показать внутренние подоплеки, приоткрыть некоторые политические и психологические контексты. Теперь, когда эта очень удобная не только для аппарата, но и для автора фигура уже исчезла с большой политической сцены, мне придется продолжить анализ последующих событий не столько за счет их образного описания, сколько путем передачи тех или иных исторических фактов.

Впрочем, эти факты настолько интересны сами по себе и настолько раскалены, что, по-видимому, не нуждаются в какой-либо художественной окраске. И в этом плане для того, чтобы осмыслить значение исторической Декларации о суверенитете России и понять, почему эта проблема соседствует в регламенте с механизмом народовластия, мне придется специально остановиться на некоторых фактах и обстоятельствах, свидетелем которых я оказался на съезде.

Поворот в работе нашего собрания, а вернее исторический поворот в жизни Российского государства, наступил, когда Борис Николаевич Ельцин занял свое место в Президиуме. И сразу же перед ним встали классические вопросы русской жизни: «С чего начать? Что делать? Кто виноват?» Впрочем, последний вопрос с учетом нашего кровавого исторического опыта Борис Николаевич сознательно не поднимал, пожалуй, даже умышленно гасил любые эмоциональные всплески по этому поводу. Итак, с чего начать?

Первое законодательное, властное движение Председателя заключалось в том, что он всех так называемых гостей съезда вывел из зала заседаний и разместил на балконе. Эти гости в количестве более тысячи человек, находясь в зале, вели себя по-хозяйски, оказывая мощное психологическое давление на депутатов. Растворенные среди присутствующих, они умело формировали «общее настроение в зале». Теперь, представ перед общественностью изолированно и компактно, на балконе эти многочисленные гости разом потеряли свою силу и значение. В результате без каких-либо дополнительных организационных мер они в большинстве своем покинули зал заседаний.

Цепочку, связанную с этим фактом, следует, однако, продолжить. В этом плане необходимо проследить некоторые технические и психологические аспекты формирования и функционирования подлинного механизма власти сегодня. Люди, которые в конце концов покинули съезд, оказались на нем не случайно. Они были посланцами и действовали, как и Василий Иванович, по-видимому, не по собственной только инициативе. Кто же все-таки их послал? Кто власть и где она? Это нам предстоит узнать очень скоро. А пока мы ощущаем отдельные проявления ее жизнедеятельности.

Верховный Совет России, по крайней мере в прежнем его составе, во всяком случае не являлся средоточием власти. Это было видно хотя бы по тому, как плохо, с чисто технической точки зрения, был подготовлен съезд. Хозяин так не готовится. В самом деле, заседания проводились в зале, явно не приспособленном для такого большого форума, тогда как зал Кремлевского Дворца съездов пустовал. Депутатов туда не пустили, сославшись на то, что зал нуждается в ремонте. Это обстоятельство, однако, не помешало срочно привести зал в порядок, чтобы провести в нем Учредительный съезд коммунистов России. И вообще оборудование и оснащение этого съезда резко контрастировали с положением на Съезде народных депутатов, разумеется, не в пользу последнего. Поистине чувствовалось: «Своя рука — владыка». И ощущение подлинной власти, ее видение сразу же усилились с момента начала Учредительного съезда РКП.

Прежде всего опустели улицы, прилегающие к гостинице «Россия», в которой по соседству с нами разместились делегаты Российской компартии. Это было сделано при помощи многочисленных металлических рогаток и нарядов милиции. Они на несколько кварталов оттеснили москвичей от делегатов. Мы, народные депутаты России, как я уже говорил, шли сквозь толпу. Нам дарили цветы или жестко критиковали, мы слушали претензии и читали лозунги. А теперь вместе с делегатами Учредительного съезда РКП выходили на улицу и сразу же вспоминали слова Булгакова: «Пуста была аллея».

Я думаю, это было не только проявлением власти, но еще и стилем ее поведения. А стиль — это человек…

Властную руку (на загривке) почувствовали и наши связисты. Пресс-центр народных депутатов был стремительно выдворен в коридор. Переходы, соединяющие корпуса зданий, оказались вдруг перекрыты наглухо. Хозяева устраивались по-хозяйски. А переговорный центр для связи с избирателями, размещенный в цокольном этаже Кремлевского Дворца съездов, был просто аннексирован и передан в исключительное пользование делегатов Учредительного съезда коммунистов России.

На наш съезд, как я уже говорил, свободно проникали многочисленные гости, однако же народные депутаты, в том числе, разумеется, и коммунисты, не только не могли пройти в зал заседаний Российской Коммунистической партии, но даже проникнуть в служебные помещения, ибо все входы и выходы были надежно блокированы многочисленными сотрудниками КГБ и специальными магнитными ловушками, которые обычно устанавливают в аэропортах. И когда депутаты попытались все же посетить отторгнутый центр связи, их решительно остановили сотрудники госбезопасности. Значки народных депутатов и мандаты не производили никакого впечатления. Депутаты были обескуражены.

— Почему мы не можем пройти?

— Власть запретила.

— Но мы же как раз и являемся властью!

— Вы? Кто Вам сказал, что власть — это Вы?

— А кто же тогда власть?

— А власть — это те, которые приказывают нам.

— Кто же Вам приказывает?

— Нам приказывает партия, ее высший эшелон. А мы выполняем.

Слава Богу, наконец нашли. Вот она — истинная власть!

По-видимому, она — эта власть — трансформировалась у нас на протяжении десятилетий. При Сталине она была ярко персонифицирована:

«Сталин — наша слава боевая,
Сталин — наша юность и полет»

что в переводе на язык законодательный означало: Сталин это власть. Персонификация в значительной мере сохранилась при Хрущеве, хотя уже тогда она начала частично перемещаться в сторону анонимных чиновников в верхнем эшелоне партийных структур. И тот же процесс продолжался, очевидно, и при Брежневе. А сегодня по вопросу о власти мы получили четкий ответ от людей, которые знают ее в лицо. Главное содержание и определяющее настроение этой власти — служебный интерес. И все, что угрожает служебному интересу, уже представляет собой потенциальную опасность. В определенных условиях такую опасность может сформировать национальное самосознание и, уж во всяком случае, новые демократические механизмы народовластия.

Поэтому и Российский флаг долгое время оставался на крыше. И Председателя Верховного Совета (Верховную власть!) лишили возможности обратиться по телевидению к народам России. И повестка дня съезда была составлена таким образом, чтобы максимально сохранить власть аппарата. По этой же причине, с другой стороны, в боях и страданиях родилась иная повестка дня, важнейшим пунктом которой было принятие Декларации о суверенитете России.

Здесь следует подчеркнуть еще одно очень интересное и чрезвычайно важное обстоятельство. Эта Декларация прошла поистине подавляющим большинством голосов: «за» — 907, «против» — 13. И, на мой взгляд, дело не только в поименном голосовании, и не только в массированном давлении избирателей, которые сотнями тысяч телеграмм поддержали суверенитет и в ряде случаев даже угрожали отозвать своих избранников, если они эту идею не поддержат. По энтузиазму зала, по всеобщему возникшему вдруг чувству единения депутатов можно было понять и, уж во всяком случае, почувствовать, что суверенитет России является действительно объединяющей всех идеей, которая затрагивает самые глубинные струны человеческой натуры, перехлестывая жесткие рамки политических симпатий и антипатий. Пожалуй, это был единственный пункт, где удалось достичь не только внешнего, но и внутреннего согласия, чего, увы, нельзя сказать о других пунктах повестки дня. Во всяком случае, дыхание властных структур ощущалось непрерывно и в процессе избрания заместителей Председателя, и при формировании Верховного Совета, и при обсуждении вопроса об изменениях статей Конституции, и в спорах о разделении властей, особенно же при решении проблемы механизма народовластия.

Эти и другие, так остро поставленные, вопросы, казалось, не имеют никаких шансов на законодательное утверждение. Впереди новые страсти, новые вспышки, новые коллизии. И здесь логика повествования неизбежно приводит меня к анализу некоторых важных, на мой взгляд, психологических аспектов.

Будучи непосредственным участником событий, наблюдая и ощущая их изнутри, любой депутат, независимо от своих политических взглядов, так или иначе воспринимает неизбежность политических конфронтаций, возникающих стихийно, а иногда и организованно. У людей же посторонних, какими являются телезрители, читатели, наблюдатели, возникает недоумение или даже раздражение в связи с тем, что вопросы на съезде решаются очень медленно, по крайней мере на их взгляд, что вместо решения насущных, глобальных вопросов депутаты занимаются второстепенными или даже третьестепенными проблемами, формализуя, например, повестку дня, регламент или же составляя, шлифуя, отрабатывая текст той или иной статьи. Неискушенному наблюдателю эта работа представляется малопродуктивной, чуть ли не бессмысленной. Но особое возмущение в некоторых кругах вызывает именно накал страстей, а порой даже и яростная конфронтация, которую можно наблюдать на экране.

В массовом сознании на протяжении десятилетий сформировано представление о высших эшелонах власти как об эталоне рассудительности, благообразия и единодушия. Естественно, разрушение привычного стереотипа происходит болезненно. Впрочем, сложившийся стереотип массового сознания на самом деле отражал истинное положение вещей на уровне своей эпохи. В условиях однопартийного общества, основанного на единомыслии и единогласии, иначе и быть не могло.

Однако же стоило поэтам Константину Симонову и Самеду Вургуну выехать в Соединенные Штаты и оказаться в зале, где им пришлось выступать перед людьми с различными политическими взглядами, как привычный стереотип спокойной и чопорной процедуры сразу же оказался сломанным. И, вспоминая эту встречу, Симонов писал:

«Мне зал напоминал войну…»

Так, может быть, это плохо, когда в зале война? Может быть, лучше благостная тишина в зале?

Вспомним, однако, время, в которое писались эти строки. Время очередного разгула сталинского террора. Ахматова выразила его так:

Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад,
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.

Зато на солидных форумах, на уровне высоких представительств благостная тишина и чопорная процедура надежно скрадывали вопли истязуемых.

Эти мысли, эти ассоциации возникали у меня, когда я читал лозунги, критикующие наши заседания с позиций поверхностных и максималистских, когда читал подобные телеграммы в адрес съезда, когда встречался с людьми, которые наивно высказывали аналогичные претензии, И этот, в общем-то естественный в наших условиях, стереотип общественного сознания заставил меня еще раз внутренне проанализировать и оценить роль и значение парламента в жизни цивилизованного общества, опираясь в первую очередь, конечно, на собственную отечественную историю.

Не все источники нам сегодня доступны, однако же и того, что есть, достаточно, чтобы узнать, что заседания первого подлинно свободного Российского парламента — Учредительного собрания были бурными, и политические страсти порой перехлестывали через край. Но обратите внимание на хронологию: накаленные политические страсти выплеснулись на улицу тотчас же после разгона Учредительного собрания. Именно этот момент Маяковский синхронно характеризовал словами:

Тише, ораторы,
Ваше слово, товарищ маузер.
И в гущу бегущим грянь, парабеллум.

И тогда разъяренные массы людей (лучше бы разъяренные парламентарии!) схватились поистине в смертельной схватке гражданской войны:

Мы смело в бой пойдем
За власть Советов
И как один умрем
В борьбе за это.

И умирали, как один: в ожесточенных сражениях с Деникиным, Колчаком и Врангелем, на Перекопе, в подвалах белых контрразведок и красной ЧК, при подавлении крестьянских мятежей на Тамбовщине и знаменитого Кронштадтского мятежа.

Приговор прозвучал, мандолина поет,
И труба, как палач, наклонилась над ней,
Выпьем что ли, друзья, за 17-й год,
За оружие наше, за наших коней!

Продразверстка, тиф, холера, дизентерия, массовые расстрелы заложников с обеих сторон, неслыханное беззаконие и неслыханная разруха — все это привело к полной девальвации человеческой жизни и морали и послужило основанием для последующих репрессий, варварской по форме коллективизации, голода тридцать третьего года, который сопровождался одичанием и людоедством, знаменитого, поистине Тамерлановского, тридцать седьмого:

Народы, учитесь у Сталина жить,
Страну защищать и Отчизну любить.
Народы, собрав исполинские силы,
Громите врага, как батыр Ворошилов,
Храните страну от проклятых гадюк,
Как свято хранит ее сталинский друг.
Кого воспитали нам Ленин и Сталин,
Кто тверд и суров, словно отлит из стали,
Кто барсов отважней и зорче орлов?
Любимец народа — товарищ Ежов…

И еще — бессудное выселение целых народов, формирование зловещей империи концлагерей и потаенной системы психушек…

«Есть у революции начало,
нет у революции конца».

На этом фоне вновь возникает все тот же навязчивый традиционный русский вопрос: «Кто виноват?»

И звучит он совсем не академически. Но ответ на этот вопрос, увы, снова чреват насилием. Я убежден, что только дееспособный парламент, который может решать любые вопросы на демократическом уровне, только такой парламент в сочетании со свободной печатью и другими демократическими институтами станет плотиной на пути любого насилия.

Но, учитывая тот факт, что демократия в стране находится едва ли не в зародышевом состоянии, что пресса, радио и телевидение далеко не окончательно свободны, что механизмы народовластия только провозглашены, но далеко не реализованы и, учитывая расстановку сил в депутатском корпусе, сразу же можно себе представить, какой диапазон задач падает на плечи Председателя Верховного Совета. И что это за фигура такая, которая сможет объединить Антея и Геракла в одном лице?

Действительно, фигура парламентского лидера России приобретает сегодня поистине историческое значение. Все это говорит о том, что выход из положения может быть достигнут не при помощи лишь механического (формального) консенсуса, не при помощи арифметической равнодействующей, а на основе личности, единственной в своем роде, по крайней мере, на данный момент. Такая личность и должна возглавить российский парламент. И в этом плане Ельцину альтернативы нет.

Мне представляется, что фигуру Ельцина нужно рассматривать не только с точки зрения его личных качеств, но и в совокупности тех исторических и социальных обстоятельств, которые сегодня сложились вокруг его имени и в этом плане следует вернуться к рассмотрению результатов голосования при выборах председателя Верховного Совета России.

Полученные результаты, как мне кажется, нельзя рассматривать с учетом лишь небольшого перевеса, когда точкой отсчета служит так называемое простое большинство. Арифметический анализ с этой позиции дает Ельцину перевес лишь в четыре голоса. Но поскольку голосование носило соревновательный характер, так как в нем принимали участие три кандидата, логично было бы определить разрыв в количестве голосов по отношению к каждому кандидату. При таком подходе перевес Ельцина составляет уже не четыре, а шестьдесят восемь и пятьсот двадцать четыре голоса, соответственно. Итак, формальный перевес Ельцина даже с этой позиции уже налицо.

Однако механическое восприятие арифметических истин, как это нередко бывает, формирует лишь поверхностное мнение, исключая возможность глубинного диалектического анализа. В этом плане следует принять во внимание, что, как я уже говорил, подающие голос за Ельцина действительно голосовали за него лично, за личность, тогда как голосующие за его оппонентов в массе своей голосовали не столько за своего кандидата (кто бы он ни был — Полозков, Власов, Цой, Морокин), сколько против Ельцина. И в этом смысле сложилась интересная ситуация: с одной стороны, Ельцин как политический деятель и личность персонифицированная, а с другой стороны — система, аппарат, которым было важно, чтобы в этой борьбе победил человек их круга, их клана. Вот почему им было легко снимать свои кандидатуры, вновь выдвигать, опять снимать — в любом варианте. В этих обстоятельствах Ельцин фактически боролся не с живым персональным противником, а с аморфной системой, которая по мере необходимости выставляла того или иного кандидата. Личность против системы. И если такая личность смогла победить, то это означает, что она действительно незаурядная.

Собственно, слагаемые его победы и являются, по существу, слагаемыми его личности.

Сегодня он является кумиром для большинства россиян. Об этом свидетельствуют сотни тысяч телеграмм в адрес съезда, — страстные резолюции различных митингов, многочисленные демонстрации и призывы москвичей, свердловчан, ленинградцев и представителей других городов России. Для многих людей Ельцин стал надеждой, связанной с возрождением России, демократическим развитием общества, повышением экономического благосостояния, ликвидацией бюрократического аппарата. Этот список так же велик, как и число наших несчастий. Его можно продолжать до бесконечности, поэтому каждый надеется по-своему. Надеется на Ельцина, и, как говорил Гейне, «надежда лучше, чем сомнение». И это обстоятельство, уже само по себе, становится очень важным политическим фактором, который нельзя не использовать.

Но почему появилась эта надежда у людей? Как сформировался эффект Ельцина? Эта личность представляет собой интерес прежде всего потому, что Борис Николаевич перерос ту среду, в которой он жил, возвысился над ней. Но в отличие от тех, кто сегодня порой утверждает, что они все поняли «еще тогда» (однако же молчали!), он выступил против. Причем выступил не тогда, когда среда его отторгла, не обиженным и не в отместку, а в апогее своего высокого положения, достатка и власти. Выступил первым, не имея практически никаких шансов на победу, фатально обреченный на поражение. И возник, словно Феникс из пепла, хотя на всех заборах было написано: «Борис, ты не прав!»

Разумеется, такое возвращение по типу бумеранга, если бы оно базировалось только на пресловутых популистских мотивах, могло бы, носить характер кратковременной вспышки, красивого, но быстротечного фейерверка. Однако Ельцин умеет рационально и мудро использовать полученный им первичный политический капитал, целенаправленно и точно набирая очки. Он завязывает за рубежом полезные политические и экономические связи. На заработанные деньги завозит в Россию одноразовые шприцы, переводит полученные гонорары на борьбу со СПИДом. Он умеет быть в гуще людей — не подставных лиц, а тех, которые действительно заполняют улицы. Но все эти действия, конечно же, оказались бы мыльным пузырем, если бы не опирались на сильную и цельную натуру.

Я думаю, что независимо от политических пристрастий появление Ельцина на председательском месте как-то сразу, и в положительном плане, изменило общее настроение в зале.

Я бы сказал, что работа съезда стала более упорядоченной и в определенной мере более спокойной. И этому в немалой степени способствовало то обстоятельство, что с первых же шагов своей деятельности Борис Николаевич декларировал и претворил в жизнь важную идею консенсуса. Он выдвинул идею коалиционного правительства, которое бы включало представителей различных противоборствующих сторон. Факт, впрочем, достаточно тривиальный с точки зрения мировой парламентской практики, но в наших условиях на фоне традиционных максималистских стереотипов такой шаг представляется выражением принципиально нового мышления.

Для реализации этого плана по инициативе Ельцина была создана Согласительная комиссия, которая получила возможность предлагать Председателю список лиц для альтернативных выборов. Впрочем, создание такой комиссии — далеко не единственный шаг, предпринятый Борисом Николаевичем для консолидации депутатов, что, в свою очередь, способствовало нормальному кровообращению в организме съезда.

Вообще говоря, этот человек умеет воспринимать и анализировать настроение зала, и это качество не раз помогало ему находить выход из ситуаций, которые на первый взгляд казались совершенно безнадежными. Изменяя те или иные формулировки, организуя различные комиссии по ходу дела, изменяя даже сам способ принятия решений, он уверенно и неуклонно обеспечивал работу съезда. Он был похож на дирижера, умело управляющего оркестром, каждый музыкант которого играет собственную партию.

Впрочем, пора уже переходить к тому, что Солженицын называет документальной прозой, ибо при описании такой личности, как Борис Николаевич Ельцин, легко перейти на пафос. А пафос для восприятия еще хуже статистики.

Итак, заседание съезда продолжается. Теперь, когда новый председатель на капитанском мостике и корабль официально готов к плаванию, самое время остановиться на расстановке сил в депутатском корпусе, определить фронт размежевания, понять, кто есть кто. Для автора эта задача не представляется особенно сложной, потому что линии водораздела проложены четко, без каких-либо полутонов. Официально на съезде были зарегистрированы тридцать две группы, которые сформировались по социальным, политическим, профессиональным и другим признакам. Но главными силами, которые определяли накал страстей, принятие и непринятие решений, были «Демократическая Россия» и «Коммунисты России».

Группа «Демократическая Россия» образовалась еще на предвыборном этапе. Важно отметить, что перед съездом ее представители провели огромную созидательную работу. Они не только декларировали в своих программах суверенитет России, но и подробнейшим образом разработали относящиеся к суверенитету политические, экономические, юридические и другие аспекты. В связи с этим им пришлось также изменить или доработать соответствующие конституционные нормы. Были разработаны различные варианты механизма народовластия и ряд других основополагающих документов съезда. Одним словом, эти люди пришли на съезд, принципиально и технически готовые работать, спорить и созидать. Полезный груз, который они принесли с собой, был набран за счет огромного (и добровольного!) напряжения сил в сочетании с большим интеллектуальным потенциалом.

Противоборствующая группа родилась непосредственно на съезде без какой-либо предварительной подготовки, по существу как реакция на то принципиально новое положение, которое начало зарождаться в этом зале вопреки тому, что было жестко определено аппаратом. Правые депутаты не принесли на съезд каких-либо заранее разработанных программ и документов, впрочем, и по ходу заседаний они их тоже не представили. Можно ли, однако, ставить это в вину депутатам? Конечно же, нет. Иное дело — воспринять все то новое, что принесли на съезд другие, дополнить, доработать, предложить свои собственные альтернативные проекты. Но ведь ничего этого не было. Задача правых депутатов была проста и однозначна — надежно блокировать все предложения, которые представляли явную или тайную опасность для существования родных традиционных структур.

Именно данное обстоятельство следует подчеркнуть особо, потому что в этом противостоянии линию поведения правых депутатов определяла не поверхностная лишь амбиция и не личная досада ущемленных парламентариев, а чувства более глубинные, фундаментально-основательные.

Для того, чтобы выяснить, какие же именно чувства определяли поведение правых депутатов на съезде, есть смысл перечислить те вопросы, которые их стараниями удалось заблокировать. Это законодательное изменение волею съезда статей шестой и седьмой Конституции о руководящей роли партии. Это Законопроект о невозможности совмещения законодательной и исполнительной власти, а также руководящих партийных и советских должностей. Декрет о власти тоже оказался заблокированным, о деполитизации суда, прокуратуры, МВД, КГБ, армии, школы. Беглый перечень этих заблокированных законопроектов сразу же определяет политическое мышление и собственные интересы тех, кто эту блокаду осуществил.

Совершенно очевидно, что опыт всех без исключения цивилизованных государств наглядно иллюстрирует тот факт, что принятие указанных выше законопроектов в огромной степени нормализует работу государственной машины. Но, с другой стороны, принятие таких законов оттесняет партийный и частично государственный аппарат на политическую обочину.

Наблюдая вблизи некоторых депутатов из правого лагеря, у меня было ощущение, что не только реализация указанных законопроектов, но даже словесное обозначение их на трибуне съезда вызывало у этих людей потрясение едва ли не на клеточном уровне. И тогда интересы государственной машины как таковой начинали как бы отдаляться, а собственный клановый интерес и связанная с ним многолетняя традиция оказывались значительно ближе и требовали бескомпромиссной защиты.

Одним словом, результат голосования по этим принципиальным вопросам можно было легко предугадать. Впрочем, и списки поименных голосований документально подтверждают эту догадку.

Указанный принцип голосования прослеживался почти во всех случаях, хотя политическая мотивация не всегда лежала на поверхности. Так, при определении численности Верховного Совета России также возникли острые разногласия. В конечном итоге правое крыло не допустило какого-либо увеличения общей численности Верховного Совета. Для наблюдателей, не знакомых с политической подоплекой событий, эта арифметическая война казалась просто бессмысленной. На самом же деле за этим стоял четкий политический расчет, заранее спланированный аппаратом, поскольку минимальное число членов Верховного Совета потенциально обеспечивало в нем правое большинство.

В этом же плане серьезное сопротивление встретили Законопроекты о независимых российских печати, радио и телевидении. Кому мешают свободные средства массовой информации очевидно. И очевиден результат голосования по данному вопросу. В этом же ключе был заблокирован и ряд других документов. Успешные, если только это слово уместно в данном случае, блокировки правых депутатов отчетливо выявляют их собственные и клановые интересы, которые и определили их действительное поведение во время выборов.

Впрочем, был еще один механизм — регуляция извне. В связи с этим я вспоминаю старую ритуальную фразу, которая повторялась так часто, что ее подлинный смысл уже давно где-то затерялся. Звучит эта фраза так: «От имени и по поручению».

В данном случае от своего имени, от своего клана, от собственного интереса (об этом я уже говорил), но еще и по поручению. То есть речь идет о внешней регуляции, о дирижерской палочке, которая дает соответствующие указания, так сказать, поручает.

Одним словом, деятельность правых депутатов носила далеко не стихийный характер и была достаточно четко организована. Это обстоятельство позволяло им уверенно проводить различные целенаправленные действия, начиная от подачи из зала через микрофон и кончая стройным голосованием в соответствующем русле. Указанное обстоятельство, в частности, способствовало возникновению патовой ситуации при выборах заместителей Председателя Верховного Совета РСФСР.

С точки зрения логики и в соответствии с буквой Конституции Председатель должен сам выдвигать кандидатуры своих заместителей, поскольку он формирует свою команду. Однако, следуя духу консенсуса и выполняя собственные обещания, Борис Николаевич использовал кандидатуры, которые определила Согласительная комиссия. Разумеется, в числе кандидатов были и те люди, которых Председатель рассматривал в качестве своих оптимальных помощников.

В первом туре голосования эти кандидатуры не прошли. В дальнейшем по этому вопросу развернулась ожесточенная парламентская борьба. Правые депутаты требовали такой процедуры выдвижения, которая в общем обеспечивала бы их представителям оставшиеся еще вакантными должности заместителей Председателя Верховного Совета РСФСР, а в случае изменения процедуры, кстати в соответствии с Конституцией, угрожали обструкцией в самой вызывающей форме.

Здесь было бы нелишне напомнить, что в других случаях, когда речь шла, например, об изменениях в статьях шестой и седьмой, связанных с упразднением руководящей роли партии, правые депутаты не приняли соответствующие поправки, мотивируя неприкосновенностью, едва ли не святостью конституционного текста. Конституция в этом смысле не является Библией. Сегодня в условиях противоборства различных групп это лишь инструмент или даже оружие, которое можно развернуть в ту или иную сторону в зависимости от логики парламентской борьбы.

Возвращаясь к процедуре избрания заместителей Председателя Верховного Совета, следует подчеркнуть оригинальную ситуацию, которая сложилась на этот момент. Теперь Председателя Верховного Совета России лишали минимального простора для любого политического маневра не только угрозой блокировки вообще, но и в частности, отсекая от него неотъемлемое конституционное право. Фактически у председателя оставалось только место в Президиуме, и ничего больше. Подобное положение немецкие феодалы характеризовали следующими словами:

Ist der König absolut,

Wenn er unsre Wille tut.

Король правит только тогда,

Когда исполняет нашу волю

Этот старинный постулат практически, по крайней мере в сознании правых депутатов, выглядел следующим образом: поскольку Председатель обещал консенсус и Согласительную комиссию, то теперь уже на всех этапах голосования (до страшного суда!) он окончательно лишается своего конституционного права выдвигать заместителей даже из числа тех, которые определены на основе взаимного согласия, но исповедуют не их идеологию. В этом плане обструкция возникла справа именно в тот момент, когда на оставшиеся вакансии Председатель попытался выдвинуть кандидатов из согласительного списка, но по своему усмотрению. Таким образом, эта обструкция не только отнимала у Председателя его конституционное право, но и фактически нарушала соглашение о консенсусе. Все предложенные Председателем кандидатуры были начисто заблокированы, ни один из претендентов не набрал нужного количества голосов.

В этих условиях Ельцину было просто необходимо восстановить свой статус. Причем сделать это ему надлежало не только за счет твердой позиции, но и при помощи специального приема парламентской борьбы, опыт которой едва зарождался. Действуя в этом плане, Борис Николаевич прежде всего категорически настоял на своем конституционном праве выдвигать кандидатуры заместителей по собственному усмотрению, подчеркнув при этом, что пользоваться будет известным согласительным списком, а конфронтационные выкрики в зале и общий настрой противодействующей стороны ему удалось пресечь чисто психологически за счет собственных фундаментальных человеческих качеств.

На этом этапе Ельцин, выдвинув кандидатуры как бы авансом, к голосованию, однако, не приступил и перешел к рассмотрению других вопросов, которые в процессе обсуждения не вызвали большого противоборства. После их благополучного разрешения в успокоенном зале Борис Николаевич использовал прием, позволивший ему одержать победу там, где еще утром просматривался явный проигрыш.

Возвращаясь к проблеме голосования своих заместителей, которые были выдвинуты в начале заседания, Борис Николаевич Ельцин осветил вопрос в новом видении. Он снял кандидатуру Шахрая, учитывая, что этот кандидат баллотировался трижды и не получил нужного количества голосов. Кандидатуру Шахрая Борис Николаевич предложил рассмотреть в дальнейшем на уровне Согласительной комиссии, а за оставшуюся кандидатуру Хасбулатова предложил голосовать сейчас. Это предложение было обосновано тем, что принципиальных возражений против Хасбулатова никто не выразил и что баллотировался он всего один раз.

Психологически этот шаг со стороны Председателя обозначал уступку и подразумевал соответствующую уступку со стороны зала. Последующее голосование подтвердило это мудрое решение: примирение действительно состоялось. Кандидатура Хасбулатова получила необходимое количество голосов.

Впрочем, трудности, связанные с избранием заместителей Председателя Верховного Совета, парадоксальным образом затронули и нашу работу, так как депутаты противоборствующей стороны не только организовали вычеркивание неугодных им кандидатов, но и даже пытались посеять сомнение в чисто технической стороне дела, связанной с работой Счетной комиссии.

В соответствии с этим планом один из народных депутатов, демонстративно держа в руках два бюллетеня вместо одного, направился к избирательной урне. Его движение непрерывно снималось при помощи видеокамеры, которая крупным планом документировала явное нарушение процедуры голосования. В том случае, если бы этому депутату на самом деле удалось осуществить противоправное голосование, против Счетной комиссии было бы выдвинуто хорошо документированное обвинение. Вероятно, все закончилось бы не только вынесением вотума недоверия нашей комиссии, но и признанием всех предварительных результатов голосования сомнительными. Однако нам удалось предотвратить подобное развитие событий. Схваченный, что называется за руку, этот депутат объяснил свое поведение следующим образом. Два бюллетеня оказались у него в руках потому, что его товарищ, получив бюллетень, настолько торопился в аэропорт, что у него не хватило времени самостоятельно сделать еще несколько шагов к избирательной урне, и он попросил своего коллегу донести до Урны собственный бюллетень.

Этот случай был немедленно разобран на Счетной комиссии. После того, как было установлено, с какого стола получен бюллетень, комиссия тотчас же раскололась по политическому признаку. Ее правое крыло пришло к единодушному мнению, что имели место наша собственная оплошность, нарушение, которые мы должны признать и официально объявить об этом на съезде. Понятно, что такое заявление, безусловно, вызвало бы импичмент в адрес Счетной комиссии со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако мне уже было известно в результате расследования, что человек, пытавшийся воспользоваться сразу двумя бюллетенями, был вторым секретарем одного из обкомов партии. Причем другой бюллетень, который он пытался донести до избирательной урны, принадлежал его непосредственному начальнику — первому секретарю. Известно мне было и то, что бюллетень им был получен как раз с того стола, за которым сидели депутаты, формально называющие себя «анти». По условной классификации — крайне левые. Я спросил у правых депутатов — членов комиссии, могли ли по логике вещей крайне левые вопреки своим групповым интересам выдать лишний бюллетень правому кандидату. Другое дело, если бы они оказали подобную услугу левым… Пришлось согласиться, что такой вариант не выдерживает критики.

Но этим я не ограничился. Я поинтересовался, действительно ли улетел первый секретарь обкома, которому было так некогда. Он оказался в зале. Инцидент был исчерпан. В докладе о результатах голосования я сообщил об этом случае для того, чтобы предотвратить возможные провокации.

Таким образом, и на этапе подготовки, и на этапе голосования нам удалось обеспечить строгую, четкую и объективную процедуру, которая позволила определить истину, исключая умышленные и случайные искажения.

Теперь, когда я уже описал трудности, связанные с выборами заместителей, читатель легко может представить атмосферу и обстоятельства, связанные с избранием постоянно действующего Верховного Совета РСФСР, который состоит из двух Палат: Совета Республики и Совета Национальностей. Так как в силу ряда причин, на которых я остановлюсь ниже, выдвижение кандидатов носило явно недемократический характер, Председатель сделал попытку увеличить численность обеих Палат. Однако она не увенчалась успехом, поскольку правые депутаты, опираясь дополнительно на голоса представителей национальных меньшинств, высказали опасение в том смысле, что большой перевес в Совете Республики поставит население национальных окраин в зависимое положение от русского большинства. В ответ были выдвинуты встречные предложения, которые надежно гарантировали защиту национальных интересов автономных областей и республик. Предлагалось, в частности, наделить Совет Национальностей правом вето. Кроме того, предполагалось пополнить Совет Национальностей за счет представителей из территориальных округов.

Таким образом, расширение количественного состава Верховного Совета РСФСР имело своей целью лишь дальнейшую демократизацию этого органа. Выступать в открытую против демократизации, конечно же, невозможно. В этих условиях предпочтительнее стать на позицию мнимой защиты национальных интересов окраинных народов России. Мне представляется, однако, что подлинные интересы, заключенные в этом вопросе, должны иметь совершенно иную тональность, другое дыхание. Когда я вижу представителей автономных республик, автономных областей в ярких национальных костюмах, которыми они гордятся, когда я чувствую их глубокую сопричастность к собственной культуре, когда на трибуне съезда я вижу, как сильно и аргументированно они защищают свои национальные интересы, у меня субъективно появляется ощущение большой духовной силы этих людей. И здесь, мне кажется, есть чему и у кого поучиться.

В самом деле, представим себе, что в Москве, Ленинграде, Ростове-на-Дону или Самаре вдруг началась бы стихийная кампания по выселению татар или чеченцев. Так я думаю, что волна естественной солидарности всколыхнула бы народы национальных автономий. И здесь, на трибуне съезда, мы бы услышали и аргументированное возмущение, и нам назвали бы комплекс мероприятий для немедленного исправления возникшего положения, и мы — парламент России — вынесли бы конечно, соответствующее решение. И не было бы у нас задачи важнее. Но вот у самых стен Кремля стоят толпы русских беженцев. А другие, пока еще не беженцы, живут униженными, обиженными и оскорбленными. Им просто некуда бежать, не к кому обратиться. И единственное, на что мы оказались способными при виде их, так это собрать деньги из личных средств. Этих денег не хватило даже на один завтрак для всех…

И такое положение странным образом сочетается с устоявшимся по инерции представлением о роли и значении русского народа и русского человека на территории не только Российской Федерации, но и всей страны. Русского человека, которого по традиции считают главным хозяином страны и заботливым попечителем населяющих ее народов. На самом же деле русский человек не является ни хозяином, ни попечителем, потому что он в отличие от всех остальных народов страны юридически и фактически лишен всех атрибутов национальной жизни и власти. И даже провозглашение суверенитета Российской Советской Федеративной Социалистической Республики автоматически включает суверенитет автономных республик, краев и областей, каждая из которых, однако, имеет свою столицу, свое правительство и другие национальные институты. Но самая крупная республика — непосредственно Россия — ни собственной столицы, ни собственного правительства, ни даже собственной территории юридически не имеет, так как нет Русской республики. Из всех национальных институтов на сегодняшний день сформирована лишь Российская Коммунистическая партия. Но может ли туда обратиться русский беженец? Или русские, живущие в других республиках, и тем более за рубежом? Ведь партийная власть на местах традиционно отгородилась милицией и сложной пропускной системой даже от собственных подопечных коммунистов.

Эти и другие вопросы, так или иначе связанные с русским самосознанием, с формированием на этой основе административных органов, естественно, должны решаться на государственном уровне. Остается только надеяться, что это дело лишь недалекого будущего. А пока следует констатировать, что использование национальных лозунгов далеко не всегда соответствует подлинным интересам тех народов, от имени которых эти лозунги выдвигают.

Впрочем, указанную мысль можно иллюстрировать некоторыми весьма красноречивыми жестами. Ведь именно те люди, которые на местах провозглашают приоритет русского самосознания, здесь, в Кремлевском Дворце, яростно встретили появление русских национальных флагов, ничего общего не имеющих с царской символикой. Эти же люди запальчиво возражали против герба России, старинного Византийского знака, Византийского символа, которые утвердились задолго до появления царской династии. Или княжескую Русь они тоже зачислили в свои идеологические противники?

Но вернемся, однако, в зал заседаний съезда. С моего места, с позиции председателя Счетной комиссии, перед каждым голосованием, перед решением любого вопроса внутренне возникает ощущение безнадежной ситуации, потому что мой мозг продолжает считать. Это уже стало навязчивой привычкой. И тогда, если я говорю о себе лично, происходит какое-то внутреннее раздвоение: с одной стороны, бесстрастная считалка заранее определяет безысход, но, с другой стороны, на уровне эмоциональном, возникает большая надежда на благополучное разрешение болевых ситуаций. И в этом ключе по мере дальнейших обсуждений, голосований, заседаний, все в большей степени раскрывается характер Председателя, который, как бы по нарастающей, накладывает на зал отпечаток своей личности. И, помимо различных парламентских приемов, которые он формирует, огромное значение, на мой взгляд, приобретает его манера вести заседания. Сама фигура, излучающая фундаментальную уверенность, жесты, реплики, краткие выступления и даже тембр голоса. По-видимому, эти качества, в сочетании с биографией, а самое главное, его глубинное понимание проблем, которые стоят перед Россией, свобода, а может быть, освобождение от стереотипов мышления и поведения — все это обеспечило ему огромную поддержку среди населения, поддержку, которая дает ему столь необходимую уверенность в парламентской борьбе. Его манера вести заседание своеобразна: он быстро меняет тактику по мере необходимости. В том случае, если голосуется, например, проблема, которая вызывает однозначно положительную реакцию со стороны населения России, скажем, суверенитет республики, он с подачи демократических сил использует поименное голосование. И получает в результате неслыханное большинство голосов. Этот прием он использует и в других случаях, невзирая на заклинания некоторых в зале, которые прямо связывают поименное голосование с запугиванием народных депутатов (народом!). Продолжая действовать в этом же плане, Борис Николаевич предложил идею всенародного референдума. Реализация этой идеи позволила бы ему, и вероятно позволит, подключить к процессу голосования огромные массы россиян.

Помимо психологических глобальных аспектов, Председатель использовал также и приемы, которые я бы квалифицировал как чисто технические. Это предварительный зондаж настроения зала, например, когда при помощи пробных голосований появляется возможность оценки тех или иных результатов заранее.

И все же на фоне различных, уже описанных здесь событий и обстоятельств порой возникало ощущение, что данный вопрос, который сейчас обсуждается, именно этот вопрос никогда не будет решен. И тогда Председатель опять находил какие-то новые подходы. Так, например, Декрет о власти не был принят ни за основу, ни в целом. И тогда Борис Николаевич предложил голосовать в виде Постановления и по пунктам. Два пункта прошли, два пункта потерялись, но дело все же сдвинулось с мертвой точки.

Такой же трудный путь прошли шестая и седьмая статьи Конституции, окончательное решение по которым было оформлено в виде Постановления.

И после безвыходной ситуации, завершив все же решение проблемы, Ельцин обычно говорил с удовлетворением: «Хорошо, мы с вами продвинулись». И это его замечание по тону своему, по содержанию совсем не звучало победным возгласом, это была спокойная реплика Председателя, который ободрял своих коллег, как бы поздравлял их с завершением очередной трудной работы.

В процессе заседаний съезда неоднократно провозглашалась мысль, высказанная в свое время Андреем Дмитриевичем Сахаровым, который, трезво взвешивая предполагаемый состав Верховного Совета и имея в виду его возможно малую работоспособность, предложил считать Верховным Советом весь состав Съезда народных депутатов. Это предложение неоднократно ставилось на голосование, но старанием определенных сил не получило нужного количества голосов. Казалось бы, вопрос исчерпан. Однако Председатель сумел найти принципиально новый подход для решения этого зашедшего в тупик вопроса. Конкретно это решение было реализовано за счет предоставления права любому народному депутату по собственному заявлению постоянно работать в Верховном Совете. Аналогичным образом депутаты, которые формально не являются членами Верховного Совета, получили право быть избранными председателями соответствующих комитетов. Среди таких председателей, между прочим, оказалось несколько человек, кандидатуры которых явно не проходили на уровне описанных выше конфронтаций.

Как видит читатель, в процессе заседаний Съезда народных депутатов подводные рифы, потаенные мели, неожиданные ураганы и штормы возникали буквально на каждом шагу, и среди них еще не описанный мною феномен — отсутствие кворума. И именно такое положение сложилось: И, как мне представляется, совсем не случайно как раз в тот момент, когда обсуждался очень острый вопрос о народном контроле Российской Федерации. И хотя настроение в зале явно преобладало в пользу ликвидации этой организации, однако же обсуждение как таковое не могло состояться из-за отсутствия кворума.

В этих обстоятельствах Председатель был вынужден обратиться к Счетной комиссии с призывом временно прервать свою работу и явиться в зал заседаний, чтобы своим присутствием обеспечить необходимое для голосования число депутатов. Понимая важность и остроту проблемы, мною было принято решение прервать работу Счетной комиссии, обеспечить надежную сохранность документации и после голосования возобновить работу. Появление членов Счетной комиссии в корне изменило ситуацию, обеспечив юридический статус предстоящему голосованию.

Обсуждение вопроса было кратким. Интересно отметить, что Председатель, по сравнению с реакцией зала, занял позицию даже более либеральную. Однако предложенная им относительно умеренная в этих условиях резолюция не прошла. Необходимое число голосов получила резолюция, определяющая окончательную (с корнем!) ликвидацию этого крайне непопулярного учреждения. Решение, которое в начале работы нашего съезда казалось неосуществимым, прошло быстро и гладко. Народный контроль перестал существовать.

Здесь я хочу подчеркнуть, что, находясь в зале, я не чувствовал себя только лишь зрителем. По поводу судьбы народного контроля, правомерности его существования у меня было что сказать не только на основании академических обобщений, но и на основе собственного опыта. Я не выступил тогда лишь потому, что в моем выступлении, как я почувствовал, уже не было необходимости, общий настрой депутатов был очевиден, а я, как председатель Счетной комиссии, на все время работы съезда был вынужден писать свои выступления по тому или иному острому вопросу «в стол». Но велико желание у меня было нарушить добровольно взятые на себя ограничения, особенно в этом случае, когда речь шла о народном контроле. И здесь, наконец, я позволю себе снять маску бесстрастного счетовода.

Мое несостоявшееся выступление звучало бы следующим образом:

«Глубокоуважаемый Председатель Верховного Совета, уважаемые депутаты!

В регламенте нашего съезда вопрос о народном контроле подавляющим числом голосов присутствующих здесь депутатов выделен в специальный пункт повестки дня. Уже один этот факт с учетом разномыслия депутатов указывает на их общую серьезную озабоченность, связанную с деятельностью этого органа.

В самом деле, народный контроль с чисто юридической точки зрения является органом неконституционным, поскольку его деятельность не находит отражения ни в одной статье Конституции РСФСР. Я это связываю с тем, что статус народного контроля не только противоречит статусу правового государства, но и не укладывается на полях Конституции нашей республики.

В правовом государстве существование народного контроля — совершенно немыслимый факт, ибо, согласно традициям и практике цивилизованного общества, контроль могут осуществлять только специальные учреждения и организации, такие, например, как прокуратура, суд. Эти структуры в процессе своей многовековой истории выработали всеобъемлющие процессуальные правовые нормы, которые обеспечивают их эффективную деятельность, не нарушая при этом гарантированных законом прав граждан.

В этих учреждениях, и мне даже странно говорить об этом, работают сотрудники, имеющие специальное правовое образование. И невозможно себе представить, чтобы следствие и правосудие осуществляли некомпетентные пришельцы. И, конечно, невозможно себе представить суд без защиты, а судью и прокурора — в одном лице. Разумеется, правоохранительные структуры со всем своим формальным юридическим статусом все же могут быть умышленно деформированы, и мы были свидетелями знаменитых сталинских процессов, когда приговор был уже известен заранее, а судья, прокурор и защитник лишь тонко играли разученные роли. Но, обратите внимание, даже в те страшные времена они были вынуждены эти роли играть, то есть сохраняли видимость процессуальных норм, хотя бы видимость! И даже зловещая тройка как бы подразумевала, как бы намекала на существование прокурора, защитника и судьи. Таким образом, в интересах политического обмана и оболванивания осуществлялось манипулирование процессуальными нормами.

Что же касается ныне существующего народного контроля, то даже подобная манипуляция на его уровне просто невозможна. Во-первых, потому что основная масса народных контролеров, как правило, не имеет юридического образования, и во-вторых, потому что в этой грандиозной организации просто отсутствует, как я уже говорил, защитник, а прокурор и судья совмещены в одном лице.

Следует заметить, что действия органов юстиции опираются на законы, разработанные учеными, и на практику столетий. Эти законы известны, по крайней мере с ними можно ознакомиться. Действия народного контроля базируются не на законах, а на инструкциях, основания для которых и авторы которых неизвестны. Процессуальные нормы вообще не входят в понятие народного контроля.

Практика цивилизованных государств показывает, что в определенных случаях и для определенных целей к решению судьбы человека могут быть привлечены частные граждане, не имеющие юридического образования. Единственный тому пример — суд присяжных. Но институт присяжных заседателей формируется для целей, диаметрально противоположных тем, которые преследует народный контроль. При решении судьбоносных вопросов личности человеческие качества уважаемых людей используются для дополнительного противовеса в пользу обвиняемого. А народный контроль несет исключительно обвинительную функцию. Если контролер возвращается на базу без учиненного разрушения и разгрома, то он, по традиции этого учреждения, считается плохим работником. Председатель областного народного контроля на инструктаже внушает рядовым контролерам: „Если при разговоре с руководителем вы начинаете его понимать, значит вам не место в народном контроле“. Такое сочетание некомпетентности, обвинительного уклона и громоздкости аппарата привело на практике к формированию своеобразного ордена контролеров, связанных по иерархии железной исполнительной дисциплиной и отгороженных от закона и общества полной безнаказанностью.

Если в суде даже отпетый преступник имеет возможность оправдаться на людях, то здесь, в Комитетах народного контроля, любые возражения и оправдания воспринимаются как неслыханная дерзость и покушение на честь ордена. Кто возражает и кто оправдывается должен быть наказан еще сильнее, еще беспощаднее. Причем это не только делается, но и в открытую провозглашается: „Нам возражать нельзя“. И эти их слова с замиранием, уже шепотом, повторяют окружающие, наставляя и подготавливая очередную жертву, наставляя как бы из дружеских соображений, чтобы уменьшить наказание.

Структура народного контроля такова, что она исключает обжалование его действий в какой бы то ни было инстанции. Он вынесен за рамки закона, а потому и действует вне этих рамок, то есть творит беззаконие. Да, этот орган помещается в логику застойного периода как важный инструмент административно-командной системы. И действительно, он использовался этой системой в качестве жестокой и многофакторной узды. Но в логику правового государства, в логику многоукладной экономики этот анахронизм, конечно, поместиться не может, потому что его деятельность направлена исключительно на соблюдение собственных должностных инструкций, которые с переходом на рыночное хозяйство полностью теряют свое значение и смысл, а вместе с ними теряет свое значение и народный контроль, в лучшем варианте. Но, более вероятно, в худшем варианте они будут обозначать свое присутствие на карте России, загоняя хозяйственных руководителей в знакомое им стойло застойных времен. Я призываю вычеркнуть эту организацию из жизни нашего общества!»

Таким был текст моего невысказанного выступления. И здесь я хочу подчеркнуть, что работа Счетной комиссии за исключением лишь единственного, приведенного в связи с данной ситуацией случая, всегда носила характер непрерывной процедуры. И эта непрерывность, вероятно, сказалась и на стиле моего нынешнего письма, которое, может быть, уже по привычке тоже носит характер непрерывного повествования, когда одна ассоциация тянет за собой другую, а образы и воспоминания тесно связаны как бы единой нитью. И в этом плане мое выступление по поводу проблемы народного контроля невольно вызывает воспоминания о других речах, также невысказанных. И некоторые из них я хочу привести здесь, конечно, не для того, чтобы предоставить себе слово, а в связи с тем, что решение этих вопросов или даже их обсуждение, на мой взгляд, не раскрывает полностью затрагиваемые проблемы. И в этом смысле мне хотелось бы заполнить сформировавшиеся ниши-пустоты в логической ткани повествования.

Впрочем, дело не только в этом. Оценивая сам факт восприятия съезда, я прихожу к выводу, что независимо от точки зрения накал борьбы воспринимался тем меньше, чем дальше находился человек от описываемых событий. И в этом плане те люди, которые по природе своей нелюбопытны или имеют принципиально другие интересы в жизни, кто не следил за бурными судьбоносными событиями, которые происходили в Кремле, по радио, по телевидению, кто не интересовался даже прессой, тот, естественно, не имел и не имеет никакого представления о происходивших событиях. Тот, кто интересовался работой съезда в рамках газетных сообщений, получал лишь в очищенном виде, скорее, формализованную информацию и, естественно, не мог ощутить накала парламентских страстей. Значительно больший объем информации был у тех, кто пользовался радио и особенно телевидением. И, наконец, самую большую информацию, конечно же, имели непосредственные участники событий — народные депутаты. К этому, почти исчерпывающему объему информации я, как председатель Счетной комиссии, в силу своего положения имел возможность ознакомиться с некоторыми деталями, пусть небольшими, но из разряда тех, о которых принято говорить, что в капле воды отражается солнце. Я видел не только вспышки конфронтаций в зале, которые носили словесный шумовой характер, когда взаимное противоборство все же имело вид ограниченных во времени всплесков, а не перманентного действия. И в наступившей вдруг тишине могло показаться, что произошла, наконец, релаксация, расслабление, а то и сближение противоборствующих сторон. Но сама манера голосования, эта потаенная процедура, обнаруживала иные чувства, когда одни депутаты голосовали открытыми бюллетенями, демонстративно показывая своего кандидата, а другие сворачивали бюллетень многократно. И здесь угадывались опасные «ножницы» между содеянным только что актом и его возможной общественной оценкой. И такой формальный даже процесс, как зачеркивание фамилий, становился в ряде случаев проявлением злобного чувства. Было ощущение, что бумага буквально дымится под фломастером, затертая до дыр. Так в детстве «замулюкивали» глаза врагов народа в учебниках. И все это вместе с различными дополнительными надписями выявляло еще один, уже невидимый виток опасной конфронтации.

В сочетании с внешними проявлениями противоборства и теми событиями, которые происходили за стенами Кремля и далее по всей стране, эта дополнительная информация усиливала чувство и без того острой тревоги. И в этой ситуации я был особенно удручен тем обстоятельством, что в силу своего положения я фактически не имел возможности выступить на тему, которая представлялась мне самой важной — о примирении сторон и принципе консенсуса уже не только на уровне съезда, но и во всей стране. В контексте выборов правительства РСФСР эта моя опять невысказанная речь звучит следующим образом:

«Глубокоуважаемый Председатель, уважаемые депутаты!

Выражая волю тех, кто определил мое место в этом зале, мне хотелось бы заявить, что правительство России я вижу не через призму той или иной индивидуальности, хотя и это обстоятельство, конечно, очень важно, но еще важнее те основополагающие идеи, которые будут заложены в деятельность этого правительства.

Я тщательно изучил программы, представленные кандидатами. Они составлены так, чтобы казаться привлекательными или достаточно привлекательными по крайней мере в первом чтении. Но возникает ощущение, что в этих текстах имеются середина и конец, но нет начала. Именно это обстоятельство, на мой взгляд, является источником трений не только в этом зале, но и в обществе.

И пусть не обольщают нас дружеские рукопожатия в финале так называемых контрвью на голубом экране. Их апологеты за пределами телестудии к рукопожатию, увы, не готовы, наоборот, и все более популярной становится песня „Предчувствие гражданской войны“. Здесь, в этой точке, по-видимому, и лежит начало, которого не хватает в программах уважаемых претендентов.

России необходим прежде всего гражданский мир, ибо гражданская война, как мы сегодня чувствуем, не закончилась на Перекопе, и на Тихом океане мы не закончили свой поход. Эта война продолжается до сих пор. В разное время она принимала формы голода, лишений, сталинских репрессий, государственной лжи, беспрецедентных экономических, политических и нравственных деформаций и привела в конечном итоге к многократному расслоению общества по самым разным признакам: социальным, партийным, национальным, имущественным, этническим и другим. Фронтов, пожалуй что, и прибавилось, и все это есть логическое продолжение гражданской войны, которую мы на самом деле не выиграли, хоть и не проиграли. И сегодня застарелая враждебность, разогретая кровью новых конфликтов, на фоне экономического кризиса готова разразиться следующим витком откровенного насилия.

Независимо от интерпретации сказанного, а каждый, по-видимому, найдет свое объяснение и установит свою последовательность событий, фактическое положение дел настоятельно требует снять наконец извечный вопрос: „Кто виноват?“ Ибо виноватые всегда найдутся, а значит, будут судьи и палачи. Причем палачи, как показал наш опыт, еще и обгоняют судей. Поэтому я считаю необходимым в торжественной форме заключить мирный договор гражданской войны на взаимоприемлемых условиях. Совместно со всеми без исключения политическими силами России необходимо сформировать всеобщий консенсус, который и должен быть торжественно провозглашен как мирный договор гражданской войны. И тогда этот договор станет первичной точкой отсчета дальнейшего политического и экономического развития страны.

Таким образом, речь идет не о капитуляции того или иного идеологического течения, а лишь о юридическом оформлении уже сложившегося в стране положения для того, чтобы придать существующему разномыслию и естественным противоречиям мнений характер цивилизованных отношений.

Прошедшие годы вывели на сцену новые поколения, которые не участвовали в устрашающих событиях прошлого, им нечего делить, их путь — это путь не мщения, а сотрудничества. Формулой мирного договора является возвращение потомкам тех, кто испытал на деле воплощение лозунга „Грабь награбленное“, их юридических прав. Это обстоятельство сразу сформирует кредит доверия у молодых хозяев России, которые сегодня не испытывают уверенности в завтрашнем дне и поэтому не торопятся принять деятельное участие в экономическом возрождении страны.

Это еще и приглашение в Верховный Совет в качестве наблюдателей демократически избранных за рубежом представителей Русских общин и землячеств. Таким образом, русские люди, вынужденные жить за пределами Отечества, могут быть приобщены не только к экономической, но и к политической жизни России, к ее духовному возрождению.

Глубокоуважаемые депутаты! Точки зрения, разделяющие нас, разномыслие депутатов и разномыслие в обществе — на самом деле не наша беда, а наше богатство. И умение не растерять это богатство, умение бережно собрать его, рассыпанное однажды, и при этом не обжечь себе руки — это и есть прерогатива того правительства, которое я хотел бы видеть здесь. Это правительство, на мой взгляд, должно выполнить следующее:

Все русские люди, которые покинули Россию в силу политических или военных конфликтов, а также их потомки должны получить право на гражданство, и в этом плане следует разработать Закон о возвращении.

Это Закон о земле, который предусматривает не только характер землепользования, но и предварительное, я подчеркиваю предварительное, формирование административно-правовых механизмов защиты индивидуального землепользователя. Для создания индивидуального сектора в сельском хозяйстве сформировать в каждом регионе специальный земельный фонд для свободной продажи, аренды или даже безвозмездной передачи в вечное пользование. Этот фонд должен формироваться за счет нерентабельно используемых земель.

Сегодняшнее развитие России определило высокий уровень политического плюрализма, который, однако, не опирается на плюрализм экономический. Эти „ножницы“ уже сами по себе опасны. Экономический и политический плюрализм следует привести во взаимное соответствие. В условиях доминирующей монополии государственной собственности это означает ее сбалансированное уменьшение за счет нарастания пока еще мизерной личной собственности, которая только и может сформировать рынок не на словах, а на деле. Это означает в свою очередь, что правительство должно законодательно обеспечить продажу или аренду предприятий бытового обслуживания частным лицам и коллективам с одновременной ликвидацией соответствующего управленческого аппарата. Должна быть разрешена передача в частную собственность жилья, причем бесплатно, всем тем, кто проработал двадцать пять и более лет на производстве, с правом выкупа сверхнормативной жилплощади.

Все мероприятия, связанные с обновлением России, имеют своей целью не только повышение материального уровня ее граждан, но и усиление духовного потенциала — основного фактора укоренения ее жителей в родную почву. Это цель, которая ведет человека и не дает ему сбиться с праведного пути. Это способ одолеть апатию, безысходность, безынициативность. Это путь, который, наконец, определяется понятной целью. Человек может стать земледельцем и сделать плодоносным свое поле, он может стать владельцем или совладельцем бытового предприятия и там проявить сноровку, он может, работая в государственном учреждении, приобрести квартиру в частное пользование и тем обрести минимальную экономическую независимость. И весь этот прагматический набор в конечном итоге формирует мощный духовный потенциал, определяет жизненные цели и, таким образом, обеспечивает фундаментальное право каждого человека на будущее.

Именно в этих условиях по мере накопления индивидуальных духовных ценностей только и возможен естественный переход к более высоким общественным интересам на основе складывающегося в стране политического плюрализма.

Таким образом, общественно-политическая концепция власти должна обеспечить разумное удовлетворение экономических, политических и моральных интересов каждого члена общества.

Сегодня уже очевидно для всех, что рыночная экономика является по существу единственным инструментом возрождения экономической жизни России. Но рынок не может существовать в условиях монопольной государственной собственности, и уже по самой природе своей он предполагает наличие многоукладного хозяйства, с формированием законодательно оформленного частного сектора. В этом плане никаких трудностей не возникнет, по-видимому, у тех кто будет экономически и политически реабилитирован, и, разумеется, у тех, кто имеет достаточные наличные средства. Однако эти люди составляют явное меньшинство, которое при отсутствии государственного регулирования получит в условиях рынка нарастающую, а может быть, и неограниченную экономическую и политическую власть. И это обстоятельство чревато таким расслоением общества, которое само по себе может привести к социальному взрыву. В данных условиях требуются особенная мудрость и гибкость законодательной и исполнительной властей, которые всей своей деятельностью должны предотвратить подобное развитие событий.

В этом плане мне представляется целесообразным сформировать такую систему, при которой люди, вынужденные находиться в скверной роли „экономических рабов“ государства, в процессе становления и развития рынка законодательно получили бы причитающуюся им долю в виде участка земли, если они работали в сельском хозяйстве, или акций предприятий, на которых они работали. Таким образом, все слои общества независимо от своего материального положения должны получить равную степень экономической независимости, хотя возможности ее использования будут, конечно, разными.

Что касается стиля работы правительства, то это должны быть люди, прежде всего не скованные догмой, энергичные и гибкие, способные на мгновенные решения и компромиссы в зависимости от обстоятельств, способные выполнить собственные решения в оговоренные ими сроки и своевременно отчитаться о сделанном. Но самое важное требование заключается в том, что правительство, которое не справилось с собственной программой, обязательно должно уйти в отставку».

Изложенные здесь мысли вызывают у меня ассоциацию еще с одним психологическим контрапунктом, который имеет отношение к работе Счетной комиссии. Анализируя результаты голосования различных кандидатур на пост Председателя Верховного Совета РСФСР, я убедился, что Ельцин, хотя и обгоняет своих оппонентов, однако же явно не добирает относительного количества голосов, необходимых ему для победы: четыреста девяносто семь голосов в первом туре, пятьсот три во втором, а необходимо набрать пятьсот тридцать один голос. Имея в виду распределение голосов в этом зале, мне представилось, что тот отрицательный баланс, который имеет место, просто не позволит при прочих равных условиях увеличить число голосов, поданных за Бориса Николаевича. В самом деле, что бы могло обеспечить прирост голосов? Повторение программы кандидата? Но ее уже слышали. Варианты защиты этой программы, элементы ее защиты — логические, эмоциональные? Все это было уже. И очередное повторение этих уже произнесенных истин вряд ли могло изменить положение. На какое же чудо (которое, кстати, и произошло) оставалось надеяться?

В этой ситуации мне представилось, что принципиально необходимы новый голос, новое видение проблемы. И в этом смысле моя точка зрения, которая сформировалась не только на уровне собственных симпатий и антипатий, но и за счет чрезвычайно живого общения с этим залом, со всеми без исключения присутствующими здесь депутатами, такая точка зрения, тем более высказанная председателем Счетной комиссии, могла бы оказать влияние на некоторых колеблющихся депутатов. Кстати, у меня было основание рассчитывать на эту группу депутатов, поскольку анализ бюллетеней показал, что таких колеблющихся депутатов в зале было семьдесят два человека. С учетом психологии предполагаемой аудитории я подготовил следующее выступление.

«Глубокоуважаемый председатель, глубокоуважаемые депутаты и гости съезда! События, происходящие в этом зале, отражают в определенной степени политическую обстановку, которая сложилась в стране. Ожесточенные столкновения различных фракций, групп, а может быть, и партий по существу составили главную доминанту этого съезда, как бы наглядно демонстрируя различные грани раскола в обществе. Для многих, а может быть, даже для всех уже очевидно, что сам факт ожесточенной конфронтации становится настолько важным, что даже само существо обсуждаемых кризисных проблем как бы отходит на второй план. Непримиримость противоборствующих сторон в условиях обостряющегося экономического кризиса на фоне малого демократического опыта сама по себе может привести к таким тяжелейшим последствиям, по сравнению с которыми просто бледнеют сегодняшние экономические неурядицы. И в этих обстоятельствах и с одной, и с другой, и с третьей, и еще с каких-либо сторон раздаются призывы к консолидации сил на здоровой основе. Такие призывы поистине наивны, поскольку их инициаторы и провозглашатели неуступчиво считают свою собственную позицию подлинно или даже единственно здоровой.

Обращаясь к богатейшему опыту традиционно демократических сообществ и стран, мы приходим к выводу, что, когда те или иные группы политиков не могут добиться законодательного превосходства, им приходится вступать в отношения на основе взаимных уступок. В случае же угрозы общенародного бедствия радикально противоположные течения объединяются в правительства национального спасения. Такой широкий и плодотворный политический компромисс с трудом воспринимается нашими противоборцами, потому что на протяжении десятилетий нам внушали и, к сожалению, внушили, что разномыслие является источником неслыханных бедствий. Парадоксально, что носителями этой идеи в нашем зале являются не только сторонники традиционных методов управления, но и те, кто полагает себя свободомыслящими демократами. Но разномыслие является не источником бедствий, а наоборот — источником возвышения и материального благосостояния наций. В демократических странах отработаны законы и традиции, которые позволяют использовать различные точки зрения, различновидение не во вред, а во благо.

При выборе Председателя Верховного Совета России, я думаю, нужно учитывать следующее. В условиях быстро нарастающего экономического кризиса, когда идеалы зачастую разрушены и возможность непредсказуемых событий очень велика, следует таким образом консолидировать наши усилия, вне зависимости от групповых и партийных интересов, чтобы по крайней мере снять то политическое напряжение, которое связано с самим фактом выбора Председателя, с его личностью. Мы все, здесь присутствующие независимо от своих политических симпатий и антипатий должны выбрать такого Председателя Верховного Совета, одно появление которого на политической сцене уменьшило бы социальное напряжение в России и в других республиках Союза. Это должен быть тот человек, который пользуется наибольшим авторитетом не только в этом зале, но и далеко за его пределами. Если нам удастся в определенной мере усилить стабилизацию в обществе таким образом, то уже одно это будет служить достаточным оправданием работы депутатского корпуса.

Вновь избранный Председатель Верховного Совета, как мне представляется, должен, опираясь на краткосрочный кредит доверия у населения, реализовать свой мандат для того, чтобы провести такие радикальные изменения в пользу населения России, которые в короткие сроки приведут к значительному улучшению ее материального и духовного уровня. Председатель Верховного Совета должен органично сочетать интересы России с интересами Союза. В своей практической деятельности он должен умело и гибко использовать весь спектр политических течений в стране, имея в виду, что разномыслие в обществе на самом деле является источником его духовного и материального богатства при том условии, что различные конструктивные течения получат возможность, открыто соревнуясь, принести пользу всему обществу.

С другой стороны, Председателю Верховного Совета и депутатскому корпусу следует учитывать, что селекция политических симпатий и антипатий на государственном уровне чревата взрывом. Мы должны дать новому Председателю Верховного Совета и правительству тот минимальный срок, который они запросят для решения стоящих сегодня тяжелых и острых проблем.

Мы — депутатский корпус — будем, вернее должны, контролировать действия правительства, имея в виду конституционные нормы России. Мы сформируем, по-видимому, процедуру гласного отчета Председателя и правительства о своей деятельности и потребуем отставки правительства в случае провала программы.

Глубокоуважаемые депутаты съезда! Наша первоочередная задача сегодня заключается не в том, чтобы здесь, в этом зале, резко повысить урожайность полей. За все время нашей работы мы не изготовили для населения предметов первой необходимости, но работа, которую мы действительно обязаны сделать, это снизить уровень политической напряженности. Это наш долг, это наша ответственность, для этого мы находимся здесь.

Но статистические выкладки политической игры не исключают возможности патовой ситуации, как в шахматах, когда силы противников уравновесятся и выборы Председателя Верховного Совета будут блокированы. В этих условиях единственным выходом из положения окажется всенародный референдум, который, несомненно, определит своего избранника, и тогда нынешний депутатский корпус продемонстрирует народам России свою полную несостоятельность. Задумайтесь над этим. Благодарю за внимание.»

Это выступление не состоялось потому, что произошло чудо, уже описанное мною выше («тайная вечеря»), и связанные с ним события. По этому поводу я дважды сказал: «Слава Богу!». Во-первых, и это самое главное, состоялось избрание Ельцина, и во-вторых, уже не было необходимости выступать, и это обстоятельство сохранило столь необходимый мне нейтральный статус председателя Счетной комиссии.

Избрание Председателя Верховного Совета России предопределило дальнейшую, и на первый взгляд, спокойную фазу работы съезда, связанную с формированием Верховного Совета. Гладкое и спокойное течение выборов на этом этапе предполагалось потому, что эти выборы проходили по территориальным или национально-территориальным округам. Таким образом, каждая территория или национальный округ получали возможность в соответствии со своей квотой выдвинуть определенное число кандидатов в Верховный Совет. В этих условиях страсти как бы перемещались на локальный уровень, дробились по территориям, каждая из которых в результате предполагаемого консенсуса выдвигала своих кандидатов. На самом же деле консенсуса в большинстве случаев не было, ибо во главе группы территориальных депутатов, естественно, стояли так называемые первые лица, в зависимости от которых находились остальные депутаты, расположенные ниже по рангу. По существу сложилась едва ли не идеальная аппаратная ситуация, когда партийные или советские руководители, уверенно чувствуя себя в своем собственном узком кругу, фактически получили возможность руководить выдвижением кандидатов. Разумеется, эта схема носила не абсолютный, а скорее приближенный характер, ибо в некоторых депутациях, например, по городам Москве, Ленинграду и другим, преобладание демократов было очевидным. В некоторых, не столь многочисленных, депутациях расстановка сил позволяла все же избежать прямого диктата со стороны первых лиц и сформировать список депутатов на основании взаимных соглашений. И все же основная тенденция отражала руководящую аппаратную мысль.

Это сразу же стало понятным Председателю, когда он получил предварительные списки кандидатов в Верховный Совет республики. Желая каким-то образом разбавить густую номенклатуру, Борис Николаевич начал поиск таких законодательных решений, которые позволили бы дополнить эти списки свежим притоком претендентов.

На фоне этих поисков прозвучали предложения из зала, связанные с выдвижением дополнительных кандидатов, но уже не по территориальным или национально-территориальным округам, а непосредственно от тех или иных групп, которые к этому времени не только сложились на съезде, но уже были зарегистрированы. Однако выдвижение от групп не было предусмотрено регламентом, что, впрочем, можно было легко обойти за счет предусмотренной процедуры самовыдвижения.

Этот процесс самовыдвижения вдруг принял лавинообразный характер, причем размеры и скорость движения этой лавины фактически превзошли не только ожидания, но и технические возможности, связанные с попыткой как-то упорядочить этот процесс.

Впрочем, еще прежде чем возникли технические трудности, произошла целая серия политических взрывов на уровне депутаций и групп. Появление новых кандидатов в согласованных ранее списках фактически перечеркнуло все договоренности, достигнутые до сего момента на региональных уровнях. И, естественно, это обстоятельство вызвало большую политическую нестабильность внутри территориальных депутаций. А в целом каждый депутат, столкнувшись с огромным количеством претендентов, по существу полностью потерял ориентировку. В этих обстоятельствах мне представилось, что сбитые с толку и дезориентированные депутаты в конце концов заблокируют процесс выборов в Верховный Совет. Но процедуру нельзя было прервать, она должна была продолжаться, и тогда технические трудности, которые обрушились на Счетную комиссию, поистине показались необозримыми и непреодолимыми.

Формирование бюллетений — простое дело — превратилось в довольно сложное мероприятие, поскольку бюллетень был представлен уже не единичным листком, как раньше, а целой книжкой с многочисленными фамилиями, которые нужно было формально разместить по депутациям, обозначить квоту (хоть для какой-то ориентировки) и еще позаботиться о том, чтобы листы не распадались, чтобы каждый бюллетень абсолютно точно повторял вид всего тиража. И если, например, при формировании многолистажного бюллетеня его листы сшивались скрепками, то эти скрепки должны были быть расположены совершенно одинаково во всех абсолютно бюллетенях, ибо в противном случае возникало обоснованное подозрение, что бюллетень как бы заранее помечен, и это же относилось ко всем остальным техническим подробностям, связанным с формированием бюллетеней. Ни к одному издателю, даже на уровне самых роскошных и престижных произведений, подобных требований никто не предъявлял никогда, а ведь у нас для всего этого было очень мало времени.

Следующая трудность не только показалась, но и оказалась совершенно неопреодолимой. Речь идет о кабинах для тайного голосования. Использование таких кабин в данной ситуации, когда, по моим предварительным расчетам, каждому депутату потребовалось бы от тридцати минут до двух часов для того, чтобы разобраться с большим и непонятным списком кандидатов, поистине привело бы к тромбозу кровеносной системы съезда.

Следующая трудность заключалась в подсчете голосов. Многофакторный обсчет каждого депутата, а также сравнительный пересчет по депутациям обусловил необходимость обработать цифровой материал с колоссальным объемом — как я уже говорил выше — порядка 5 млн. дат. Причем, согласно незыблемым правилам Счетной комиссии, любые арифметические и другие действия должны были производиться только вручную, категорически исключалось использование какой-бы то ни было вычислительной аппаратуры, поскольку любая машина может сделать ошибку, а человек, на пределе ответственности, по крайней мере, не имеет на это права. И не зря, как мне кажется, именно в это время, в момент наивысшего напряжения нашей комиссии, в центральной печати была опубликована информация о расстреле всех членов Счетной комиссии в сталинское время. Причем приговор был обусловлен неправильным подсчетом голосов.

Разумеется, никакой прямой аналогии эта информация с деятельностью нашей Счетной комиссии не имела, и ничего подобного нам, естественно, не могло угрожать в любом случае в наше время. Но кто-то, может быть, в порядке шутливого намека размножил этот материал на ротопринте и вывесил его на видных местах. Впрочем, и без этого мы все время чувствовали колоссальный груз ответственности, и в то же время значение нашей работы подчеркивалось теми возможностями, которые предоставлялись нам по ходу исполнения своих обязанностей.

И, наконец, заключительная трудность может показаться на первый взгляд совершенно парадоксальной. Речь идет об оглашении результатов. В обычных условиях процедура составления отчетного документа, который подлежит оглашению, занимает немного времени, но в данном случае на это потребовалось свыше пяти часов, и еще несколько часов я стоял на трибуне для того, чтобы довести содержание документа до сведения Президиума и депутатов съезда.

Во времени эти действия распределились следующим образом:

обсуждение кандидатур для внесения в список тайного голосования — день;

формирование и изготовление бюллетеней — ночь;

процедура голосования — день;

подсчет голосов — ночь;

подготовка протокола Счетной комиссии и его оглашение съезду — день.

Так закончилась эта работа по крайней мере для нас, для Счетной комиссии, а чем же она обернулась для российского парламента, каким результатом?

Результат, на мой взгляд, оказался более чем скромным. Правда, в актив можно было бы записать формирование Совета Национальностей, что в общем и не вызывало сомнений, поскольку число кандидатов соответствовало квоте. Но Совет Республики оказался неукомплектованным, и поскольку депутаты в этой Палате не могли в массе своей составить кворум, Верховный Совет в целом фактически не состоялся.

Мне хотелось бы глубже проанализировать создавшееся положение. Прежде всего отмечу, что самые различные организационные аспекты Верховного Совета в прошлом практически никого не интересовали, потому что они не имели никакого реального значения и смысла. Верховный Совет совсем еще недавно представлял собой лишь своеобразную ширму, в глубокой тени которой за пределами общественного мнения принимались подлинные решения, которые затем и утверждались «верховным» органом власти, обязательно единогласно и в обстановке величайшего энтузиазма и подъема. Теперь, когда российский парламент формируется Съездом народных депутатов, при всех его огрехах, но все же на демократической основе, мы оказались просто неподготовленными к созданию таких организационных структур, которые бы обеспечили собранию народных депутатов устойчивую нормальную работу в новых условиях. И тогда многим из нас вольно или невольно (скорее, невольно!) пришлось сыграть роль Колумба.

Имея в виду, например, мой собственный опыт, хочу здесь напомнить читателям, что порядок крайне ответственной работы Счетной комиссии мне пришлось срочно импровизировать, а в некоторых случаях в связи с быстро меняющейся ситуацией формировать новые варианты модели. Так произошло, например, и в данном случае при голосовании в Верховный Совет России, когда экстремальная ситуация фактически заставила изменить порядок голосования, впрочем, об этом я еще скажу ниже. А пока мне хотелось бы предложить свой анализ.

Отсутствие демократических традиций привело, как мне представляется, к решению превратить депутатов, которым народ уже оказал свое доверие, не столько в законодателей, сколько в выборщиков других депутатов, которые только и станут главными законодателями, то есть постоянными членами Верховного Совета России, в то время как их выборщики — остальные народные депутаты — разъедутся по своим местам. Демократические парламенты такой процедуры и такого статуса не знают. Невозможно себе представить, например, чтобы в Британском парламенте или Американском сенате был сформирован какой-то чрезвычайный орган, суженное совещание, который от имени и по поручению (опять эта фраза!) всех остальных депутатов взял бы на себя ответственность за деятельность парламента, в то время как остальным депутатам только и осталось бы утверждать или не утверждать решение чрезвычайного органа, голосуя периодически на съездах, и то лишь в том случае, если вопрос окажется внесенным в повестку дня.

Дискутируя на эту тему, иные депутаты в резкой форме возражали против разделения депутатского корпуса на главных и неглавных, полемически заостряя свои определения высказываниями о делении депутатов по сортам (первого и второго сортов). Впрочем, даже самим ораторам в этот момент казалось очевидным, что подобные заявления произносятся в пылу полемического задора. Каково же было всеобщее удивление, когда эти мысли, высказанные в столь острой полемической форме, поразительным образом воплотились в жизнь.

Это случилось тогда, когда вновь избранные члены Верховного Совета, вчера еще равные с другими народными депутатами, теперь вдруг потребовали удалить своих вчерашних коллег из зала заседаний Верховного Совета как элементов то ли недостойных, то ли нежелательных с точки зрения их присутствия в этом зале. И в этих условиях уже ни у кого не вызвал удивления тот факт, что неофиты Верховного Совета категорически отказывались включить в Счетную комиссию тех народных депутатов, которые остались за бортом этого органа.

Эти строки не только формально, но и внутренне я пишу сложносочиненными предложениями со спокойной точкой на конце, безо всяких вопросительных и восклицательных знаков и многоточий, поскольку ко мне лично все эти события никакого отношения не имели. И все, о чем я здесь рассказываю, является наблюдениями поистине стороннего зрителя. А факт, достойный внимательного взгляда и обобщения, заключается в том, что мгновенно изменяющаяся ситуация мгновенно же вызывает расслоение, в данном случае на уровне народных депутатов РСФСР. Быстрота трансформации в первом чтении представляется комической, но с учетом фактора времени формирует важное политическое предостережение. Во всяком случае социальная и экономическая политика страны обязательно должна учитывать этот фактор. И, как мне представляется, следует принять определенные меры, которые бы предупреждали, по крайней мере сдерживали процесс расслоения общества и уж, во всяком случае, на уровне парламента.

И ведь мы — обыкновенные люди — должны сначала увидеть, услышать, пощупать нечто, чтобы осознать очевидную истину. А вот гений Сахарова предвидел заранее многое из того, с чем мы столкнулись сегодня. Поэтому Андрей Дмитриевич провозгласил: «Съезд — парламент». К сожалению, сахаровская формулировка не прошла, и тогда порочное нарушение порочного регламента привело к такой неслыханной неразберихе, которую едва удалось уладить за счет колоссального напряжения сил, а результат, как я уже сказал, оказался более чем скромным.

Возникшая неразбериха была обусловлена не только чисто арифметическим валом, но еще и той обстановкой всеобщей неосведомленности, которая возникла на фоне массовых самовыдвижений кандидатов. Вряд ли такое положение могло бы сложиться в устойчивом демократическом парламенте, члены которого имеют четко выраженную «политическую окраску», принадлежа к той или иной партии, или имеют статус независимых депутатов. Кроме того, европейские, например, парламентарии собираются на относительно длительные сроки, чтобы совместно работать, а не выбирать друг друга в более высокие инстанции. В процессе совместной парламентской деятельности они имеют возможность хорошо узнать друг друга. И вряд ли у них возникнет сакраментальный вопрос «Кто есть кто?» На Съезде же народных депутатов политическая приверженность была выражена недостаточно четко. Член партии, например, не обязательно входит в группу «Коммунисты России» и тем более поддерживает ее платформу. С другой стороны, можно встретить коммуниста (и это не такой уж редкий случай), который состоит в блоке «Демократическая Россия». То же самое относится к другим группам, столь широко представленным на съезде.

И когда все это пришло в движение, точнее в самовыдвижение, то сложилась такая ситуация, которую только и можно выразить словами: «Смешались в кучу кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в протяжный вой». И тогда на фоне внешних, чисто технических трудностей, которые буквально водопадом обрушились на Счетную комиссию, мне пришлось столкнуться еще и с ожесточенным сопротивлением со стороны некоторых групп по самым различным вопросам.

Перед началом голосования я, как председатель Счетной комиссии, объяснил депутатам технологию выборов в сложившихся экстремальных условиях. Поскольку использование кабин для тайного голосования в данной ситуации практически исключалось, я предложил сделать вынужденный «допуск свободы»: раздать депутатам бюллетени и предоставить им полную свободу на несколько часов, чтобы они имели возможность, во-первых, разобраться со списком фамилий кандидатов и, во-вторых, путем контактов, которые в этой обстановке уже не возбранялись, могли бы получить какую-то информацию о политических воззрениях и личностных качествах того или иного кандидата. Учитывая исключительность ситуации, я высказался за то, чтобы местопребывание голосующих не ограничивать стенами Кремлевского Дворца, а позволить им выйти за его пределы. Мое предложение не прошло. И тогда я несколько уменьшил пресловутый «допуск свободы»: депутаты могли получать необходимую информацию и работать над бюллетенями, не выходя из зала. Это предложение было принято. Для нас, членов Счетной комиссии, чрезвычайно важно было получить официальное признание того факта, что кабины для тайного голосования в данной ситуации не могли обеспечить проведение выборов.

Более интересным, однако, было столкновение по другому поводу. Я выступил с идеей жесткого голосования, которая заключалась в том, что бюллетени считались недействительными, если число незачеркнутых кандидатов превышало количество, установленное квотой. Это предложение вызвало противодействие у части демократов, которые увидели в нем механическое ограничение собственных прав. Мне хорошо было понятно, что идея любого ограничения просто не стыкуется с духовным настроем демократического крыла нашего корпуса. Но здесь, в этом пункте, заключен как раз интереснейший парадокс, на который следует обратить внимание.

Безбрежный океан демократии, не ограниченный берегами ответственности, неизбежно приводит к формализованному абсурду. Противоборствующим мне депутатам я нарисовал такую картину: что произойдет с теми кандидатами сверх квоты, которые наберут равное и достаточное число голосов для избрания в Верховный Совет? Вот где поистине начнется театр абсурда, ибо по закону мы будем обязаны провести их в Верховный Совет, и в то же время по закону не будет на это права. Впрочем, на свой недоуменный вопрос никакого ответа я не получил. Кстати, опасения мои не оправдались: такого сочетания голосов в нашей лотерее, к счастью, не получилось.

Но зато произошел непредвиденный и забавный случай. Это теперь, ретроспективно, он кажется забавным, а тогда ничего забавного не было. В калейдоскопе фамилий, поданных в Секретариат, затерялась случайно фамилия одного депутата, который сам выставил свою кандидатуру. И когда этот депутат по фамилии Казаков обнаружил «пропажу», а из всех присутствующих, будучи самовыдвиженцем, он только и мог это сделать, он совершенно естественно и вполне резонно заявил свой протест в Секретариат. Положение сложилось критическое. В этой ситуации, еще и подогретой большим нервным напряжением, выборы могли быть признаны недействительными. Оставалась последняя надежда, что в его территориальной депутации квота не будет заполнена выбранными депутатами. Тем больше было оснований для надежды, что в конце концов общий кворум в Верховном Совете не был набран (ведь никто не знал, за кого голосовать!). И можно было надеяться, что и в данном территориальном округе останутся свободные места неизбранных депутатов. Но бутерброд, как известно, падает маслом вниз: именно в этом территориальном округе так и получилось — все кандидаты оказались выбранными.

Сложившаяся ситуация побудила меня сделать специальное заявление. Я сказал, что на данном этапе вынужден опустить результаты голосования по территориальному округу, к которому принадлежит депутат Казаков, ибо он действительно выдвинул свою кандидатуру, причем Секретариат, как я выяснил, заложил его фамилию в машину для составления соответствующего списка. Но в списке депутата Казакова не оказалось — машина дала сбой. Она почему-то не приняла эту фамилию. Неизвестно почему? Может быть, здесь слишком много Казаковых? Зал разразился хохотом. Образ Василия Ивановича Казакова, нашего достопамятного председательствующего, как-то материализовался в коллективном сознании присутствующих. И этот неожиданный смех стал живительной разрядкой наэлектризованной и достаточно уставшей массы людей. В совершенно иной уже теперь психологической ситуации, на доброжелательной волне сочувствия и понимания, я предложил провести дополнительное электронное голосование по кандидатуре Казакова. И в том случае, если он получит более простой половины голосов, сравнить эти результаты с результатами его коллег по территориальному округу. Предложение, однако, не прошло: в зале продолжало доминировать убеждение, что тайное голосование не должно проводиться при помощи электронной техники. В конце концов конфликтная ситуация разрешилась, поскольку депутат Казаков снял свою кандидатуру.

Итак, локальный инцидент, угрожавший стать глобальным, был исчерпан. Однако отсутствие желанного кворума в Верховном Совете, как я уже говорил, практически парализовало работу этого еще неродившегося органа.

Одним из последствий создавшегося положения явился тот факт, что недействующий Верховный Совет, разумеется, не мог избрать Председателя Совета Министров, а мы, депутаты съезда, в свою очередь не имели возможности утвердить эту должность. Таким образом, предстоял новый тур выборов, и съезд продолжил свою работу.

В ходе дальнейших туров голосования установившаяся в связи с этими большими числами и неразберихой ситуация повторялась неоднократно, и на финале голосования депутаты были уже настолько вымотаны, что в конце концов согласились на электронное голосование. Подумать только, ведь совсем недавно из-за единичного случая депутата Казакова съезд единодушно отказался от электронной машины, а через несколько дней серьезнейшие туры голосований в Верховный Совет были из юрисдикции и ведения Счетной комиссии изъяты и переданы электронике. Вчера это казалось кощунством, сегодня стало реальностью. Во всяком случае Верховный Совет был избран, и появилась, наконец, долгожданная возможность сформировать правительство России.

Ну что ж, усталости, как не бывало. Второе дыхание как бы проснулось у депутатов и на этот раз опять обеспечило сильный всплеск политических конфронтаций, причем каждая группа, теперь уже на уровне Верховного Совета, стремилась вручить кормила исполнительной власти, конечно же, своему человеку. На гребне этой борьбы у меня, естественно, сложился текст выступления, продиктованный не только моим видением проблемы как депутата, но еще и как председателя Счетной комиссии, который особенно остро ощущает перипетии парламентских конфронтаций. Мне хотелось как-то переключить внимание депутатов, попытаться переориентировать их так, чтобы групповые и партийные интересы реализовались не столько в акте выбора премьер-министра, сколько в формировании всеобъемлющего и жесткого контроля за деятельностью его кабинета. Свою позицию я попытался выразить примерно следующим образом:

«Острое противостояние и противоборство различных групп депутатов, их стремление победить на выборах Председателя Верховного Совета России представляли собой естественную парламентную процедуру и в этом плане имели смысл, так как продемонстрировали всему миру демократический характер российского парламента. Но сегодня сложилась принципиально другая ситуация, которую следует серьезно осознать и быстро избавиться от инерции ожесточенного противоборства. Выбор сделан, Председателем Верховного Совета России стал Борис Николаевич Ельцин. Теперь позитивный ресурс разномыслия следует употребить на формирование всеобъемлющего механизма жесткого контроля со стороны Верховного Совета за деятельностью исполнительной власти. Такая постановка вопроса позволит использовать оппозицию в конструктивных целях на благо России.

В самом деле, если бы в этом зале в подавляющем большинстве находились бы лишь сторонники и апологеты Бориса Николаевича, несмотря даже на все заявления Председателя о недопустимости культа, этот культ все равно бы состоялся, пусть замешанный на чистом энтузиазме, на субъективном обожании, но все равно с непременным конечным результатом. И этот результат — нежелание видеть недостатки на фоне большого желания выпятить достижения. Наличие организованной оппозиции позволяет избежать такого развития событий.

Недостатки и просчеты исполнительной и законодательной власти оппозиция не пропустит и не простит. Таким образом, на Председателя Верховного Совета и его команду мы взваливаем громадное бремя ответственности. Это значит, что мы обязаны дать Председателю Верховного Совета и реальные возможности для реализации этой ответственности. Ибо если мы не дадим ему такой возможности, то любую несостоятельность он совершенно резонно оправдает тем, что мы, депутаты Верховного Совета, не позволили ему создать работоспособную структуру власти. И в этом случае Председатель Верховного Совета России будет прав, и население страны может согласиться с ним, ибо мы — депутаты в этих обстоятельствах действительно возьмем на себя ответственность за деятельность правительства вместо того, чтобы контролировать его. Так мы потеряем нравственный мандат на контроль за деятельностью правительства.

В цивилизованных странах с устоявшейся традицией демократии парламент давно уже научился формировать эффективную систему власти, исходя из естественного стремления руководителя страны иметь дееспособный кабинет, практическая работа которого проходила бы под знаком совместимости. Когда же традиционные парламенты отклоняют номинацию президента, это делается не по политическим, а по личностным соображениям (кандидат по чисто человеческим качествам или по фактам своей биографии не может соответствовать высокой должности). Впрочем, такие случаи достаточно редки, они носят характер исключений. Парламент в целом независимо от партийной принадлежности с тем большим основанием оставляет за собой право последующего жесткого контроля.

Почему же сейчас мы делаем главный акцент не на контроле за правительством, а на выборе определенного лица? Ведь мы выбираем не монарха самодержавного, а подотчетного нам человека. И здесь акцент следует сделать на разработке всеохватывающего механизма контроля. Но если даже этот механизм и будет разработан должным образом, то опять мы не сможем применить его к правительству, если сами, вопреки воле Председателя, этот кабинет сформируем.

Те, кто сегодня из соображений политического антагонизма не позволят Председателю создать кабинет по собственному усмотрению, завтра не смогут выступить с критикой этого кабинета. А те, кто в условиях противостояния выступят на защиту линии Председателя, завтра тоже не выступят с критикой по соображениям политической солидарности.

Следовательно, неумело используя разномыслие, мы приводим наш Верховный Совет в тупик. С другой стороны, избрав Председателя Верховного Совета, дав ему возможность иметь дееспособный по его разумению кабинет, мы юридически и нравственно оставляем за собой право жесткого и всеобъемлющего контроля, определяя сроки исполнения и объявляя вотум недоверия правительству в случае провала его программы.

Только так разномыслие будет введено в нормальное русло парламентской борьбы и станет важным стабилизирующим фактором».

И это мое выступление не состоялось, а тем временем в зале заседаний в результате различных поворотов избирательной борьбы на финишной дорожке к посту премьера оказались двое: Бочаров и Силаев. Бочаров представил программу восстановления российской экономики с интригующе конкретным названием «500 дней». И действительно, в его полновесной и очень сжатой, как пружина, программе буквально по дням были распределены всеохватывающие комплексные мероприятия, которые должны были бы буквально возродить российскую экономику.

Несмотря на столь привлекательную и тщательно разработанную программу Бочаров при голосовании проиграл, и тогда Борис Николаевич Ельцин в соответствии со своим конституционным правом предложил Силаева на безальтернативной основе. Психологически и политически это явно устраивало большинство депутатов Верховного Совета. Одни увидели в Силаеве представителя фундаментального учреждения, каким является Совет Министров СССР, и это обстоятельство умиротворило определенный спектр депутатского корпуса. Другие же усмотрели в биографии кандидата специфические черты характера и личности, связанные, например, с его едва ли не героическим сопротивлением тому или иному диктату. И другой спектр общественного мнения таким образом тоже был удовлетворен. Кандидат Силаев Иван Степанович стал премьер-министром России.

Чтобы окончательно отмести последние подозрения в его якобы личной несовместимости с Борисом Николаевичем Ельциным, Силаев тонко заметил, что единственное место, где он позволит себе оказывать сопротивление Председателю Верховного Совета, это теннисный корт. И эти, как бы невзначай сказанные слова, не только развеяли все сомнения, но и поразительным образом укрепили уверенность у всех присутствующих, равно как и у миллионов телезрителей, в том, что законодательная и исполнительная власть в России удачно соотносятся друг с другом.

Анализируя в более широком плане совместимость Председателя с его помощниками и связывая этот анализ с процессом формирования будущего правительства, я начинаю приходить к выводу, что некоторые копья (не все!) были поломаны зря. Ведь отчаянное стремление окружить Ельцина несовместимыми людьми по существу не увенчалось успехом. И дело, я полагаю, не только в том, что могучая фигура и личное обаяние Председателя растопили наружный ледок. Главная равнодействующая, определившая в конце концов сознание, — это общая, крайне напряженная работа, общая ответственность и взаимозависимость от результата. И вот именно общая ответственность представляется мне настолько важным, настолько фундаментальным, настолько выходящим за рамки групповых и партийных интересов обстоятельством, что у меня невольно появилось желание выразить свое мнение по этому вопросу:

«Если когда-то, впрочем, не в столь давние времена, затаившиеся интеллигенты были уверены, что развитие демократического механизма само по себе безусловно обеспечит экономический расцвет общества, то сегодня, к нашему всеобщему сожалению, целительная для души демократия никак не доберется до нашего быта и желудка. И тут опасность, в частности, еще и потому, что появляются настроения и силы, которые могут угрожать уже и самой демократии, провозглашая ее заложницей экономических неудач. Между тем демократия, естественно, сочетает в своем полном выражении не только свободу, которой мы пользуемся, но также и огромную ответственность, которая каким-то образом отодвинулась на самый дальний план.

Впрочем, безответственность зачастую была характерна и для прошлых лет, когда решения принимались либо под трубные гласы всеобщего ликования, либо келейно, многозначительно, по формуле „Есть такое мнение…“ Во всяком случае сегодня уже никак не найти архитекторов аральской катастрофы, инициаторов уничтожения рыбных запасов, организаторов беспрецедентных хранилищ для радиоактивных отходов, тех, кто перенасытил почву ядохимикатами, тех, кто примитивно, вульгаризаторски способствовал истреблению духовных ценностей народа.

Однако если даже и опубликовать имена конкретных разрушителей, то сам список этот, по-видимому, не будет иметь большого значения — не сделали бы одни, так сделали бы другие, не в именах суть. А дело в характерной для нашей эпохи общей безответственности, бесхозяйственности (хозяина нет!). Такое страшное наследие прошлого перекочевало в наше время, приняв, разумеется, другие формы и другую окраску. Модернизированная в духе эпохи безответственность выглядит следующим образом.

При обсуждении кандидатуры Председателя Совета Министров РСФСР различные группировки с противоречивыми интересами показали многочисленные оттенки общественного мнения, нередко по старой методологической привычке считая себя подлинным голосом народа, истиной в последнем выражении. Непривычному слуху избирателей, рожденному и воспитанному в единомыслии, слышатся в высшей степени аргументированные и эмоциональные выступления противоположного толка. И, конечно, эти же чувства в значительной мере переживает и наш молодой, едва оперившийся депутатский корпус. И вот здесь, в этом болезненном пункте, который многими воспринимается как точка отсчета, я хочу выразить свое мнение или даже свою позицию депутата. Работа съезда показала, что приоритеты постепенно сместились в сторону групповых (завтра в сторону партийных) интересов. Депутаты и общество призывались с разных сторон к консолидации „здоровых сил“, которые всегда представлял данный оратор. Обещания были превосходны, и каждая группа как бы уже заранее объявляла себя чемпионом, еще не будучи фаворитом. И ни слова о своей персональной ответственности, о сроках выполнения своих обещаний. Таким образом, демократия использовалась пока лишь для реализации свободы слова, в более широком смысле в части свободы вообще, но не в части парламентской и общенародной ответственности.

Принцип ответственности необходимо логически завершить. Это значит, что Председатель Совета Министров, который не только принял на себя бремя решения проблем, но еще и публично заявил, что он знает пути их решения и сумеет это сделать, и определил к тому же сроки свершений, должен регулярно и всенародно отчитываться о результатах своей деятельности. Провалился — объясни причины своих неудач, подай в отставку, предоставив возможность своим оппонентам сформировать и возглавить новое правительство. Такой порядок просто не позволит ему механически реализовать групповые (партийные) интересы в ущерб общегосударственным проблемам, поскольку главным смыслом его существования будет уже не групповой, а общенародный интерес, выраженный в результате правительственной деятельности. Результат — вот божество, которому должен поклоняться Председатель Совета Министров. А дело парламента, депутатского корпуса — внимательно контролировать и результаты деятельности правительства, и способы, при помощи которых эти результаты получены. Тогда демократия, гласность, плюрализм мнений не только обеспечат нам пленительное ощущение свободы, но и позволят рационально использовать законодательный механизм парламента для значительного повышения материального благосостояния народа».

В ракурсе своих рассуждений я хочу описать события, которые внутренне охарактеризовал как феномен Шахрая. С позиции председателя Счетной комиссии подчеркну, что на съезде было несколько пиков конфронтационной борьбы и почти всегда, кроме случая с Шахраем, четко вырисовывалась политическая личность кандидата. Поэтому конфронтацию было легко понять и объяснить. Тут же на первый план выступили другие моменты. Дело в том, что после избрания Председателя Верховного Совета противоборствующий лагерь яростно пытался провести на административные посты в Верховный Совет политически близких ему кандидатов. Это стремление можно было бы формально обозначить знаком плюс — плюс себе, в свою пользу. Но оно в конечном итоге обозначилось (в своем логическом завершении!) знаком минус — минус для Ельцина. И когда Борис Николаевич выдвинул крайне нужного и дорогого для его команды человека в плане чисто техническом, специалиста по «черновой» работе парламента, человека, который уже доказал свою высокую компетенцию, подготовив целый ряд важных документов для съезда и будущего парламента, и сумел их грамотно сопоставить с юридическими нормами, против последнего дружно голосовали правые депутаты. И это противодействие не заключало политической конфронтации, а скорее отражало принцип: «Мне грустно оттого, что весело тебе».

И действительно, Шахрай был лично нужен Председателю именно как профессионал, который глубоко и тонко разбирается в очень сложных юридических и организационных аспектах работы парламента. Именно поэтому Борис Николаевич выдвигал его кандидатуру трижды в разных вариантах на альтернативной и безальтернативной основах. И во всех случаях на гребне разогретых страстей нужного количества голосов этот кандидат не получал.

Тогда Ельцин решил отложить голосование, полагая, что со временем страсти могут утихнуть, а его, Председателя, бесстрастная и сбалансированная политика позволит приблизиться к общему единению депутатов, по крайней мере на уровне технических проблем. Этот расчет как будто бы начал оправдываться.

Дело в том, что по ходу целого ряда заседаний Ельцин твердо проводил взвешенную сбалансированную линию, не высказывая явных предпочтений и антипатий, справедливо распределяя время у микрофона, корректно пользуясь своими правами. Все это в общем соответствовало духу зарождавшегося консенсуса, заметно охлаждало страсти и ослабляло противоборство соответствующей части депутатского корпуса. Появилось какое-то ощущение общей цели, согласия, стремления к прагматическим результатам.

И тогда, оценив новую ситуацию, Борис Николаевич счел возможным обратиться к залу с просьбой понять его, почему он в четвертый раз ставит кандидатуру Шахрая на голосование. Учитывая, что против его личности, против его политических взглядов, его программы возражений практически не было, Председатель Верховного Совета подтвердил свое намерение выставить эту кандидатуру безальтернативно, ссылаясь на то, что Шахрай действительно является по существу единственным в своем роде специалистом в области организации и юрисдикции парламентской деятельности. И в этих условиях, подчеркнул Борис Николаевич, Шахрай просто необходим парламенту с точки зрения технологии его работы. И было такое ощущение, что подавляющее число депутатов благоприятно восприняло обращение и личную просьбу Председателя. И на этой волне у меня возникла уверенность в положительном исходе голосования.

Привычно и слаженно Счетная комиссия сделала необходимые приготовления, и я доложил Председателю о нашей готовности к работе. И здесь, мне кажется, произошла тактическая ошибка. Учитывая, что бюллетени были вскрыты и Счетная комиссия уже сидела за столами, необходимо было сделать перерыв для голосования, после чего продолжить работу в соответствии с повесткой дня. Но она была чрезвычайно острая. Речь шла об изменениях статей шестой и седьмой Конституции РСФСР — статей, регламентирующих руководящую и направляющую роль КПСС в обществе. Понятно, что их обсуждение вызывало огромный и болезненный интерес в зале, стране и за ее пределами.

Увлекшись этими острейшими проблемами, Борис Николаевич не смог прервать обсуждение и отложил голосование, которое было проведено по завершении дебатов. Но дискуссия на тему, острейшую в жизни съезда, вызвала такое ожесточение страстей, что от былой умиротворенности зала и следа не осталось. В этих обстоятельствах Шахрай, конечно, проигрывал заранее не как личность, не как политический деятель, а как заложник событий. Поэтому перед началом голосования я послал Ельцину записку: «Он проиграет, Вы их разозлили…». Я надеялся, что Борис Николаевич отложит голосование по той или иной причине. Будучи председателем Счетной комиссии, я особенно остро ощущал значение организационной работы, и фигура Шахрая представлялась мне крайне важной на этой шахматной доске.

Голосование, однако, состоялось в очень неблагоприятный момент, на острие страстей, когда многие депутаты, возбужденные знаком вопроса о руководящей роли партии, заранее объявляли с раздражением и вызовом, что будут голосовать против. И Шахрай нужного количества голосов, естественно, не получил.

Кстати (или, некстати!), изъятия статей шестой и седьмой Конституции, определяющих роль партии, также не удалось оформить в виде Закона. Эти положения были определены лишь Постановлениями съезда, которые в свою очередь обязывают Верховный Совет окончательно разработать соответствующие правовые нормы.

Что же касается самого Шахрая, то он, несмотря на все описанные здесь события, все же состоялся именно в той роли, которая соответствовала его интеллекту и эрудиции. Благодаря большой профессиональной работе, которую он проделал, целый ряд документов был своевременно подготовлен к началу работы Верховного Совета, что в немалой степени способствовало бесперебойной деятельности российского парламента.

История Шахрая не является, как мне кажется, частным случаем. Скорее, это важная иллюстрация или даже сигнал. Речь идет о том, что принцип, доведенный до абсурда, сметает личность. И снова мы становимся свидетелями того прискорбного и столь знакомого нам положения, когда человек во всем неповторимом его многообразии фактически становится заложником каких-то внешних событий и механически выносится за скобки. Но это произошло в данном случае на фоне временной вспышки политических страстей, и, таким образом, надежда не может быть потеряна окончательно, по крайней мере во времени. Другое дело, если подобные действия производятся на основании выдвинутого заранее принципа, и тогда соответствующие кандидатуры вообще не подлежат обсуждению. Ущербность такой постановки вопроса, как мне представляется, заключается, по-видимому, в том, что человек, заранее отторгнутый по принципу, заранее обречен на отчаяние. Таким образом, он органично становится врагом нарождающейся системы. А это в свою очередь препятствует формированию столь необходимого консенсуса в обществе.

И, наконец, в этих условиях может быть потерян значительный прагматический эффект, обусловленный механическим отторжением высококвалифицированных профессионалов.

В странах с устойчивыми демократическими институтами альтернативы разработаны давным давно. В гуманитарном плане каждый человек имеет равные возможности в свободной стране, но реализует их в зависимости от своего личного потенциала. Провозглашение и законодательное подтверждение этого правила как бы заранее снижает уровень конфронтации в обществе, законодательно предоставляя каждому его члену равные возможности для реализации своей личности.

Возвращаясь к предмету разговора, разумеется, можно, а иногда и нужно отказаться от той или иной кандидатуры, но не на основании заранее разработанного принципа, а с учетом потенциала личности кандидата. А с прагматической точки зрения указанный подход имеет огромное значение для создания корпуса профессионалов. И здесь опять уместно сослаться на опыт демократических стран, где политические лидеры и их непосредственное окружение могут меняться, но профессионалы, как правило, остаются именно в силу своих профессиональных качеств. Таким образом объективно складываются специфические обстоятельства, при которых каждый специалист ориентируется на свои профессиональные качества, а не хранит слепо преданность своему патрону, ибо только профессиональные качества гарантируют, что в случае смены руководства специалист останется на месте. В противном случае с уходом политического руководства исполнительный аппарат становится инородным, значит, его существование полностью определяется исключительно лишь данным руководством, и поэтому главная доминанта в этих обстоятельствах — это лишь слепое повиновение.

Но такой порочный круг в конечном итоге не пойдет на пользу и самому руководству, которое для достижения конечного результата нуждается в хорошо подготовленных профессионалах, а не только в слепых исполнителях.

Таким образом, тенденциозный подход, во имя политического удобства, представляет собой лишь иллюзию конструктивного решения. Но сегодня такой подход является выражением инерции прошлых лет, когда чрезмерный перекос в сторону конкретного конструктивизма, на фоне явного пренебрежения абстрактными и гуманитарными ценностями, приводил и уже окончательно привел к полной несостоятельности внешне привлекательных и надежных решений.

Более того, такое «наследственное» видение мира как бы отодвигает на периферию нашего сознания и зрения важнейшие события духовного порядка, которые при умелой интерпретации могли бы стать осязаемым и четким политическим фактором. И здесь следует упомянуть о том, что одновременно с работой Первого съезда народных депутатов, избранием главы Российского государства, формированием свободного российского парламента произошло еще одно важное для России событие — избрание Патриарха Московского и всея Руси Алексия Второго. Этот благоприятный шанс случайного исторического совпадения следовало, по-видимому, максимально использовать в интересах всеобщего духовного обновления и укрепления государственной власти, ибо православие от времен Сергия Радонежского и до наших дней традиционно связано с государственными интересами России.

Однако же эти события, вместо того, чтобы быть исторически объединены, оказались едва ли не разобщенными. И лишь тонкая формализованная нить в виде официального приветствия премьер-министра России Силаева избранному Патриарху оказалась единственным связующим звеном между церковной властью и властью мирской. Впрочем, со стороны Председателя Совета Министров, по крайней мере в рамках его протокола, этот жест можно считать корректным и достаточным.

В то же время мне представляется, что Борис Николаевич, и в силу своего официального положения главы государства, и с учетом огромной духовной поддержки со стороны населения его личности и его дела, просто должен был связать тесно свой образ с образом Патриарха, с духом православия. Это могло бы произойти следующим образом (если бы произошло). В момент провозглашения нового Патриарха России, для того, чтобы донести сверху, набатом, значение этого события, следовало бы срочно направить телеграмму от имени делегатов и, драматически прервав заседание съезда, лично отправиться к Патриарху, чтобы принять его благословение и поздравить с высочайшим саном. Крайняя необходимость такого шага и подобных шагов в будущем обусловлена еще и той зияющей пустотой, тем опасным вакуумом души, которые уже формируются на месте распада идеологии, вчера еще тотально инфильтрирующей эмоции и сознание на всю глубину живой ткани и живой мысли. Но природа, как известно, не терпит пустоты. От того, чем будут заполнены эти пустоты, зависит будущее России, а может быть и всего человечества. И это ощущение высокой ответственности должно стать обязательной прерогативой государственных руководителей, ибо в реестре государственных ценностей лежит не просто патриотизм, а патриотизм духовно-просветленный, и тогда не обойтись нам без ручьев вдохновляющей влаги, которую несет в силу самой природы своей русская православная вера, как впрочем и другие религии, которые в многонациональном Российском государстве приобщают свои народы к высоким духовным ценностям.

С точки же зрения чисто прагматической естественный и крепкий союз российского правительства и русской православной церкви является краеугольным камнем национального суверенитета. И сегодня, когда государственные институты в России еще не созданы, содружество власти и церкви приобретает не только нравственное, но и политическое значение. И то обстоятельство, что появление нового Патриарха произошло где-то на периферии нашего сознания, это обстоятельство говорит о том, что мы еще не готовы к целостному восприятию духовных ценностей, ибо «вышли мы все из народа»… («дети семьи трудовой»).

Возвращаясь к работе съезда, следует сказать, что на фоне острой конфронтационной борьбы, решая одни вопросы и откладывая другие, съезду в конечном итоге удалось принять целый ряд постановлений, которые как будто определили основные тенденции дальнейшего развития России. Вместе с тем осталось немало проблем, которые на данном этапе еще не нашли своего решения: одни были начисто забаллотированы, а другие обезличены исключением из них наиболее радикальных параграфов.

Но сказать, что бремя Председателя ограничивается лишь данными проблемами, — значит, ничего не сказать, ибо сказанное — лишь фраза, вырванная из контекста, поскольку главная трудность все-таки заключается в реализации уже принятых решений через существующую инфраструктуру власти на местах, так как она часто представлена старыми аппаратными системами, которые едва ли способны воспринять букву и дух новых законов. Упорная их приверженность застарелым догмам может быть проиллюстрирована, например, итогами голосования по оценке деятельности бывшего правительства России.

Несмотря на то, что в дебатах по этому поводу при помощи фактов и цифр была обнажена картина потрясающей разрухи, резко усиленная к тому же талантливым фильмом С. Говорухина «Так жить нельзя», ожесточенные столкновения все же возникли даже не вокруг самой оценки деятельности правительства, а лишь по вопросу о том, голосовать или не голосовать в принципе. Большинством голосов решение об оценке деятельности бывшего правительства России не было принято.

Итоги голосования по другим проблемам не менее красноречивы. Не прошла поправка к статье сто восемнадцатой Конституции (о совмещении должностей в обеих Палатах Верховного Совета). В этом случае, впрочем, четко проявляется не против чего голосовали, а кто голосовал: представители аппарата на местах, естественно, не пожелали освободиться от своих высоких кресел, не желая в то же время упустить законодательную власть в Верховном Совете. Поэтому они голосовали за явный нонсенс совмещения законодательной и исполнительной власти.

Эти же силы голосовали против приостановки действия статьи Конституции РСФСР, определяющей руководящую и направляющую роль партии в жизни общества. Здесь вопрос настолько очевиден, что комментарии излишни.

Таким же образом большинством голосов был забаллотирован Декрет о власти. И более, того, была забаллотирована попытка передачи этого Декрета на доработку в Верховный Совет. Из столь тяжелого положения, безвыходной, поистине патовой ситуации Борис Николаевич все же нашел хотя бы частичное решение, предложив постатейное обсуждение и голосование. В результате были забаллотированы статьи, исключающие властную функцию партии, после чего в укороченном виде Декрет о власти все же был принят в виде Постановления. И в данном случае мотивы голосования понятны, не вызывают сомнений.

Впрочем, аналогичная история произошла и с Постановлением «О механизме народовластия в РСФСР». И здесь для того, чтобы выйти из положения, пришлось прибегнуть к соответствующей редакции, после чего статьи вторую и третью Постановления все же удалось провести.

Следует подчеркнуть, что, выходя из безнадежных патовых ситуаций, Председатель великолепно использовал по крайней мере два приема. Об одном из них я уже говорил — это постатейное голосование документа, предварительно забаллотированного в целом, так сказать, чисто парламентский прием, шахматная партия. Второй прием носил характер более глубинного психологического воздействия. Речь идет о практике поименного голосования, которое демократическое меньшинство всегда может навязать — для этого достаточно лишь одной пятой голосов. Но поименное голосование — это выход на публику, среди которой рейтинг Ельцина чрезвычайно высок — восемьдесят четыре процента (выше любых партий, лиц или организаций). В этих условиях, естественно, формируется мощный психологический пресс извне. И здесь, в этом пункте, выявляются характерные для данного момента очень своеобразные «ножницы»: с одной стороны, подавляющее преобладание сторонников Ельцина в обществе, с другой — отсутствие их адекватной репрезентации в административных органах на местах и в депутатском корпусе. Уже сам этот дисбаланс, характерное неравновесие, определяет возможность использовать «внешний» фактор в парламентской деятельности. И в этом плане неоднократно применялось упомянутое выше поименное голосование. И таким же образом, по-видимому, на Верховном Совете будет сделана попытка разработать и принять Закон о всенародном референдуме.

Здесь я хотел бы подчеркнуть, что использование мощной всенародной поддержки должно осуществляться корректно, лишь в рамках строгой парламентской процедуры, ибо сегодня на уровне свободного российского парламента, слава Богу, устарели и не могут быть приемлемы слова Поэта:

Мы не забудем этот зал и эту скуку,
Мы поименно вспомним всех, кто поднял руку.

Впрочем, корректная парламентская процедура — этот единственный цивилизованный метод решения вопроса — должна использоваться не только на съезде и Верховном Совете, но также и на уровне местных, административных и общественных органов. И очевидно, что преодолеть так называемое сопротивление среды можно за счет активной деятельности народных депутатов России по месту жительства.

Для реализации этих целей на съезде был предложен Законопроект о статусе депутата.

Мне кажется целесообразным предусмотреть для народного депутата России законодательное право решающего голоса на уровне районного, городского и областного Советов по месту жительства. Такое право во всяком случае обеспечивает юридическое участие депутата республики в работе местных Советов. И это мероприятие приобретает особое значение в том случае, если руководитель области, города или района принципиально отражает и защищает позиции аппарата, которые с таким трудом формируются на уровне Верховного Совета и которые так необходимы государству и обществу.

Тут появляется еще одна фундаментальная проблема, связанная с подлинным представительством населения в своих выборных органах. И в этом смысле последние выборы народных депутатов, хотя и были самыми свободными за последние семьдесят лет, однако же их результаты нельзя признать строго объективными. Существующий избирательный Закон обеспечивает свободу выбора принципиально. Однако уровень технологии голосования значительно ниже уровня общих положений о свободе выборов. Конкретно, существующая технология избирательной кампании ставит кандидатов в неравное положение. Это неравенство особенно обостряется, если одна из сторон представлена власть имущим, влиятельным кандидатом, который может использовать свое служебное положение для бесконтрольной эксплуатации телеэкрана, радиоканалов, газетных площадей и различного рода печатной продукции. С другой стороны, «рядовые» кандидаты не только не имеют подобных возможностей, но сплошь и рядом, даже и умышленно, лишаются законных прав, связанных с освещением своей программы и личности в средствах массовой информации. Я это знаю и по собственному опыту, и по рассказам своих коллег, и по многочисленным публикациям.

Поскольку подобное явление носит универсальный характер и распространено повсеместно, считаю необходимым добавить в избирательный Закон специальное положение, которое издавна существует и записано в избирательные Законы демократических стран. Необходимо законодательно определить равные возможности использования средств массовой информации для всех зарегистрированных кандидатов. И с этой целью конкретно определить количество минут на телевидении и объем газетной информации, который должен быть использован каждым кандидатом. Превышение указанных лимитов должно расцениваться как нарушение избирательного Закона и немедленно пресекаться избирательной комиссией.

Необходимо Законом о выборах обеспечить кандидатам возможность посещать любой трудовой коллектив в момент рабочего перерыва, ибо я сам сталкивался с тем, что это было невозможно сделать. Мне отказывали иногда под благовидным предлогом, а иногда, и прямо объясняя истинную причину («Хозяин не велел»).

Чтобы хоть как-то ограничить злоупотребления при голосовании, следует:

запретить Законом безальтернативные выборы, поскольку, как показал опыт, эти выборы без выбора являются лазейкой для тех, кто опасается вступать в избирательную борьбу;

отказаться от обязательного набора более пятидесяти процентов голосов избирателей.

Последнее позволит избирательным комиссиям не «дотягивать» до пятидесяти процентов голосов от их общего числа. Ведь подобное «дотягивание» и есть чуть ли не узаконенная форма фальсификации, когда, например, один избиратель голосует не только за себя, но и за своих родственников и знакомых. Причем это нарушение не всегда носит характер «случайного» броска. При этом истинный результат голосования, естественно, теряется, поскольку пассивная часть населения не остается в своем естественном пассиве, а умышленно распределяется в ложной активности. Тот, кто держит в своих руках домовые комитеты, численный состав населения по участку и району, может манипулировать голосами по собственному усмотрению;

запретить, кому бы то ни было голосовать за кого бы то ни было.

Каждый избиратель голосует за себя и выражает только свое мнение.

Чтобы максимально вывести избирательные комиссии из-под контроля заинтересованных влиятельных лиц и учреждений и в большей степени сориентировать их работу на исполнение избирательного Закона, следует:

формировать избирательные комиссии не целенаправленно, а методом случайного слепого отбора (например, при помощи лотереи);

члены комиссии должны приносить присягу на верность избирательному Закону, неся уголовную ответственность в случае его нарушения;

члены избирательной комиссии не должны находиться в какой-либо зависимости от кандидатов, участвующих в избирательной кампании, ни по производственному, ни по территориальному, ни по какому-либо другому признаку.

В процессе выборов, как я убедился, чрезвычайно важно организовать надежный и непрерывный контроль за процедурой голосования, за правильным оформлением избирательных урн, процедурой их вскрытия, за подсчетом бюллетеней и оформлением соответствующего протокола с результатами голосования. Мне, председателю Счетной комиссии Первого Съезда народных депутатов РСФСР, указанные проблемы особенно близки и понятны. И сегодня на основании опыта уже сделанной работы я могу констатировать, что использованная нашей Счетной комиссией система действительно обеспечила получение объективных достоверных результатов голосования. Любые злоупотребления при этом фактически исключались. Таким образом, у меня есть все основания предложить апробированную нами (и уже описанную выше) систему в качестве эталона для законодательного оформления.

Перечисленные мероприятия в значительной мере ограничивают возможность манипуляции общественным мнением в процессе избирательной кампании и уменьшают степень вероятных злоупотреблений при голосовании и в работе Счетной комиссии. Разумеется, даже тщательно разработанные мероприятия, равно как и самые совершенные законы, не могут окончательно предотвратить нарушение законности. И в этом плане особое значение приобретает политическое и правовое воспитание, с одной стороны, а с другой стороны — рутинная оперативная деятельность правоохранительных органов, которые в свою очередь должны быть соответственно переориентированы от служения партии, клану или хозяину к службе в интересах общества. И здесь соответствующая «политическая» работа должна быть подкреплена фундаментальными организационными изменениями — изменениями, которые обеспечат надежную независимость правоохранительных органов и милиции от любого аппаратного вмешательства, от пресловутого телефонного права, которое якобы давно похоронено, но, к сожалению, не везде и не всегда.

Возвращаясь непосредственно к работе Съезда, добавлю, что поименное голосование и Закон о референдуме, который будет разработан, являются инструментами, вернее, приемами парламентской борьбы. Причем эти приемы применялись для того, чтобы принять соответствующий документ, по крайней мере дать ему хоть какой-то шанс на жизнь, пусть даже в укороченном виде, в рамках навязанной редакции. И в этом плане следует упомянуть еще один немаловажный инструмент парламентской борьбы, которым неоднократно пользовались на съезде, но в целях противоположных, с явно запретительным акцентом. Речь идет о преломлении тех или иных проблем через призму национального видения малых народов Российской Федерации. При этом можно было широко использовать или даже играть на обостренных национальных чувствах. В этом смысле представители малых народов, совершенно резонно защищая свои национальные интересы, определяли их в качестве самых главных, первоочередных и всеобщих, стоящих перед Съездом народных депутатов Российской Федерации. Опираясь на собственные государственные институты, представители малых народов получили возможность выступить в защиту своих интересов не только с точки зрения морали и нравственности, но и с позиций юридических, поскольку эти позиции фундаментально покоятся на четко сформированных уже государственных, правовых и даже географических данных.

В самом деле, любое национальное образование в рамках Российской Федерации имеет свои четко определенные границы, столицы, правительства и относящиеся к ним учреждения, призванные защищать статус отдельного гражданина, интересы народа в целом. Они имеют национально-государственную атрибутику. И вот, опираясь на этот серьезный законодательный фундамент, эти народы не только хотят, но и получают возможность в цивилизованной парламентской форме определять и защищать свои законные интересы.

Указанные обстоятельства в первом чтении представляются весьма привлекательными с точки зрения цивилизованного демократического общества и правового федеративного государства. Однако такое общество и такое государство, естественно, предполагают безусловное равенство всех сторон, в нашем случае — всех народов, населяющих Российскую Федерацию. Но на самом деле такого равенства нет. Дело в том, что русский народ, по странному стечению обстоятельств, по существу выпадает из этой формулы равноправия. Русские не имеют собственно Русской республики, столицы, они лишены государственного русского флага и гимна (впрочем, Российская Федерация своего гимна тоже не имеет). У русских нет своего правительства и собственных государственных учреждений, призванных законодательно защищать их национальные интересы.

В этом инерция старого мышления, согласно которому русские как бы подразумевались хозяевами страны, а Российская Федерация (но не Русская республика!) декларативно объявлялась «первой среди равных». Впрочем, для многих, по крайней мере для некоторых подобные рассуждения могут показаться чисто академическими упражнениями. Однако десятки тысяч русских беженцев, толпы несчастных людей, разом потерявших кров и пристанище, тысячи отчаянных писем от русских людей, проживающих на территориях автономных республик и областей (да-да, не из Азербайджана только или Узбекистана!), — все это наглядно подтверждает тот факт, что проблема носит далеко не академический характер. Чем же помочь этим людям? Чем заполнить государственный и административный вакуум?

Эти вопросы и обстоятельства предстали передо мной в особенно обостренном виде. По ходу выполнения моих обязанностей на Съезде я получил уникальную возможность свободно передвигаться в Большом Кремлевском дворце. Я почувствовал дыхание Грановитой палаты и Владимирского зала, испытал непередаваемое чувство от посещения Кремлевских покоев, где Иван Грозный встречался со своими боярами. Я видел высеченные золотом на белом мраморе Георгиевского зала имена кавалеров этого ордена и названия достойно увековеченных русских полков, проявивших храбрость при защите Отечества. И еще сохранившийся извечный герб России. И особое ощущение преемственности, когда последующие поколения, свято сохраняя память о предшественниках, тщательно и заботливо формируют благородную историческую традицию и память. В этом плане совершенно иначе воспринимаются символы древней Византии, привнесенные на Русь, в виде национального русского герба и знамени. Разумеется, эти символы отражают лишь национальную, а не классовую традицию. Их неприятие внутренне — лишь рефлексия пропаганды, поскольку они появились значительно раньше, чем те классы, которые впоследствии схлестнулись в ожесточенной гражданской войне. Впрочем, внутреннее восприятие этих нетленных духовных ценностей далеко неоднозначно.

Люди моего поколения на протяжении всей своей жизни слышали как бы два голоса. Один из них провозглашал:

Москва, как много в этом слове
Для сердца русского слилось,
Как много в нем отозвалось…

Другой отвечал запальчиво:

Москва не как русскому мне дорога,
А как огневое знамя…

И порой казалось, Что это лучше —

Без Россий, без Латвий —
Жить единым человечьим общежитием…

Но тогда вторгался другой голос:

Иль мало нас!
От Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля до стен недвижного
Китая,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля!

Кто заглушил этот второй голос?! Кто вынес за пределы бытия духовные ценности России? И кто, наконец, конкретно и мелко запретил вход в музейные покои Московского Кремля?

Впрочем, сегодня вряд ли стоит задаваться этими вопросами. Приходит другое. В наших конкретных исторических условиях, когда идеологический вакуум становится пропастью или окопом для противоборствующих сторон, национальные и духовные ценности приобретают особое значение. Именно они, заполняя нравственные провалы, могут способствовать возрождению столь необходимой сегодня русской государственности. И более того, они могут способствовать достижению подлинного гражданского мира и согласия. Недаром же с поразительным единодушием (907 против 13) голосовали все фракции съезда за суверенитет Российской Федерации. И Борис Николаевич Ельцин, учитывая результаты голосования и в еще большей степени ощущая настроение зала, выразился в том смысле, что проблемы, так или иначе связанные с российским суверенитетом, являются поистине объединительным началом. И этот духовный потенциал следует максимально использовать в процессе работы парламента.

Таким образом, как мне представляется, формирование Русской республики, по всей вероятности, может быть поддержано законодателями Верховного Совета. И в этом случае Федерация получит новый стимул и другое дыхание. Отношения между составляющими Российской Федерации будут определяться тогда республиканским договором, как, впрочем, и отношения суверенных республик в рамках Советского Союза.

С позиции интересов русского народа русские наравне с другими национальностями получат государственные и общественные институты, призванные защищать их права как в пределах, так и за пределами суверенного Русского государства с четко определенными, наконец, границами. И тогда Русская республика станет не только моральным, но и юридическим защитником всех русских людей, где бы они ни проживали. И национальные русские проблемы, как, впрочем, и проблемы других народов, будут равноправно решаться на межреспубликанских и межгосударственных уровнях. И в этих условиях большой дополнительный стимул получат факторы духовного возрождения России на основе ее традиционных исторических и культурных ценностей. И союз России с суверенными национальными образованиями в пределах Федерации приобретает форму взаимовыгодного нерасторжимого содружества.

Пожалуй, в столь детерминированном виде подобные рассуждения на съезде пока еще не прозвучали, однако общий дух и настроение большинства депутатов были ориентированы именно на это. И определенные законодательные шаги, связанные с формированием национального российского банка, российского телевидения, транспорта, Комитета национальной безопасности, Министерства иностранных дел, национального Министерства по делам связи и космоса, организацией Российской Академии — все это можно рассматривать как первые законодательные шаги в деле возрождения русской национальной государственности.

Таким образом, хоть и не ровно, и не просто, но в конечном итоге в этом вопросе, как, впрочем, и в ряде других просматривается явно созидательная тенденция — от хаоса, нуля и сплошной конфронтации, «когда казалось, что земля была пуста и нестройна, и тьма над бездною», — к относительному согласию. Как, впрочем, и должно быть в начале творения.

И в самом деле, в период временного правления председательствующего Казакова события и страсти носили совершенно хаотический характер. Поэтому все в общем представлялось непредсказуемым, ибо на фоне характерного противоборства известных политических сил периодически в острейшей, а иногда и в нелепой форме проявлялись вдруг неслыханные характеры отдельных личностей. И все это в сочетании с полным отсутствием даже начального парламентского опыта, непредсказуемо-предсказуемым поведением председательствующего, на фоне всеобщей взвинченности создавало впечатление какого-то броуновского движения поистине неуправляемых частиц.

Я вспоминаю ужасное ощущение, которое возникло у многих депутатов съезда, когда с трибуны неожиданно прозвучали страшные слова в адрес правительства Литвы. И многие присутствующие в зале сразу же почувствовали себя выброшенными в другое измерение, куда-то за колючую проволоку. Это мучительное ощущение стало совсем невыносимым, когда председательствующий Казаков поставил страшный текст на голосование. И тогда, выражая свой гневный протест против случившегося здесь, многие депутаты покинули зал.

Депутат Травкин пытался объяснить поведение своих возмущенных коллег, но успел только сказать, что эти их действия совсем не являются актом неуважения к съезду. А чем они являются на самом деле, он выразить так и не смог, потому что его затопали, зашикали, захлопали.

И такая же судьба постигла обаятельную интеллигентную женщину — Галину Старовойтову, которая, будучи историком, пыталась разъяснить залу значение и смысл национального русского флага. Эта попытка не увенчалась успехом. Ее тоже затопали, зашикали, захлопали. И действия эти находились в таком разительном контрасте с обликом женщины на трибуне, что даже председательствующий Василий Иванович Казаков обратил на это внимание и, увещевая зал, просил проявить уважение к женщине. Но зал оставался непреклонным, продолжая шумовую обструкцию.

Такая реакция зала была обусловлена громким (в смысле голосовых связок) политическим скандалом, который произошел накануне, когда несколько депутатов установили на своих столах трехцветные русские флажки. Эта акция вызвала, как я уже говорил, скандальное неприятие у определенной части депутатов, которые в содружестве с многочисленными гостями съезда громко кричали «позор!» и по установившейся уже традиции топали ногами. В конце концов инцидент был исчерпан, но остаточное волнение после скандала не улеглось.

Желая внести ясность в вопрос, который вызвал раздражение у определенных депутатов, Галина Старовойтова хотела, как мне представляется, разъяснить нейтральную с классовой точки зрения символику русского флага. Но любое упоминание на эту тему сразу же вызывало слепое и яростное сопротивление. Интересно отметить, что теперь они протестовали уже не против русского флага, а против академических знаний, связанных с возникновением и историческим смыслом этой символики, топали ногами на собственную свою историю, на знания, и конкретно еще — на женщину, которая пыталась их просветить.

Как далеко продвинулись мы от библейских времен: ведь Хам — сын Ноя, стал нарицательным оттого только, что не прикрыл наготы отца своего…

Впрочем, те же самые люди, которые только что топали на свой исторический флаг и на обаятельную интеллигентную женщину, в иных случаях все же проявляли достаточную толерантность. И хоть эти случаи носили характер казуистический, однако же относились к фаворитам определенной среды, к людям во всяком случае социально близким.

К числу казусных случаев, имевших место на съезде, следует отнести «раздумье» Мандатной комиссии, связанное с утверждением мандатов двух претендентов на пост Председателя Верховного Совета. Одному из них ставилось в вину то обстоятельство, что он, вопреки Конституции, является членом трех законодательных инстанций: областного Совета по месту жительства, Верховного Совета РСФСР и Верховного Совета СССР. Согласно существующим правовым нормам, комиссия могла подтвердить мандат депутата лишь во второй раз, но не в третий.

Таким образом, Мандатная комиссия, утвердив третий мандат депутата, явно нарушила Закон, и это обстоятельство сразу же стало предметом критического обсуждения на съезде.

Отвечая на критику, трехмандатный депутат пояснил, что от одного мандата — именно в Верховном Совете Союза — он не отказался вовремя лишь потому, что ожидал решения Мандатной комиссии, как бы резервируя за собой дополнительный мандат на всякий случай. Эта история не имела законодательных последствий, но определенную тень на чело указанного депутата все же наложила.

В другом случае народные депутаты подняли вопрос о жалобе, направленной против следующего претендента на пост Председателя Верховного Совета России. Здесь речь шла о методах предвыборной борьбы за мандат между этим депутатом и его оппонентом по избирательному округу. Оппонент требовал считать результаты выборов недействительными из-за крайне неравных условий предвыборной борьбы, когда один из кандидатов имел возможность пользоваться персональным самолетом, а другой ходил пешком и в этом смысле не мог угнаться за своим противником.

Впрочем, не только в этом. Радио, телевидение, печать — все это находилось в бесконтрольном распоряжении его противника, который более чем положительно подавался не только на территорию избирательного округа, но и на всю страну.

По этому вопросу также не было законодательных последствий, однако определенное настроение все же было сформировано, по крайней мере у части депутатов съезда.

Между тем театр абсурда продолжался. И потрясающая мизансцена по ходу этого представления развернулась в связи с обсуждением кандидатуры Бориса Николаевича Ельцина на пост Председателя Верховного Совета РСФСР. В процессе оглашения своей программы претендент упомянул о возможности отставки руководства на основе выраженного парламентом недоверия. При этом он употребил довольно широко известное английское слово «импичмент», которое после отставки президента Никсона получило международную известность. По крайней мере для большинства присутствующих было понятно значение этого слова, которое в русском переводе означает «процедура привлечения к ответственности высших должностных лиц».

Реакция на это выступление была и поразительной, и неожиданной. Выступая с едкой критикой в адрес Бориса Николаевича, один из депутатов в заключение своей речи торжественно объявил залу, что слово «импичмент» в переводе с английского означает «игривый мужчина». И хотя это словосочетание, даже если бы оно и соответствовало истине, никак не сочеталось по смыслу с текстом законодательных предложений претендента, по-видимому, оратор рассчитывал, что в общей суматохе зала на слух может зародиться ощущение какого-то легкомыслия, и образ претендента разом потеряет свою привлекательность.

Первое чувство, которое вызвало это заявление, было растерянность, и было даже непонятно, с какого бока собираться с мыслями. В конце концов, в зале находилось не англоязычное население. И даже те, кто считал себя владеющим английским языком, тоже засомневались в этот момент — а вдруг знакомое слово «импичмент» имеет еще одно, неизвестное до сих пор значение. И в памяти угрожающе возникли целые столбцы различных эквивалентов из англо-русского словаря, когда одно английское слово имеет подчас большое количество переводных значений. Причем эти значения иногда совершенно не связаны друг с другом по смыслу.

В конечном итоге в зале все же нашелся квалифицированный специалист, отлично владеющий языком, который дал точный перевод слову «импичмент». Что же касается «игривого» или «шаловливого мужчины», то эти слова по-английски звучат «плейбой». Таким образом справедливость восторжествовала, по крайней мере с точки зрения лексики.

Но политическая транскрипция этого скандального случая так и осталась тогда непроясненной. И для того, чтобы сделать попытку расшифровать это странное событие, придется все же опять вернуться к английскому языку («Мы все учились понемногу…»)

Разворачивая эту ситуацию, нетрудно понять, что звучание слов «импичмент» и «плейбой» совершенно различно.

С чем же можно спутать на слух первое слово? Какие английские слова оказались краплеными картами в этой игре?

Единственная возможность для данного случая — это использовать слово «импиш», что в переводе означает «едкий, злорадный; проказливый». И стоит к этому проказливому «импишу» добавить слово «мэн», что означает «мужчина», как сразу же получится искомое значение: «проказливый мужчина» — «импиш мэн». «Импиш мэн»— «проказливый мужчина», «импичмент» — «процедура привлечения к ответственности высоких должностных лиц». Смысловые значения совершенно различные, и совершенно разное написание, да и звучание в общем не совсем одинаковое, но чем-то похоже на слух. Так почему же не попробовать в русскоязычной аудитории? В случае с краплеными картами можно было бы сказать: «Вы шулер и подлец, и здесь я Вас отмечу, чтоб каждый почитал позором с Вами встречу». А что можно сказать в случае с краплеными словами?

Приведенные здесь отдельные события и факты при всей своей драматичности все же не могут передать полностью того странного ощущения, которое владело залом на протяжении первых двенадцати дней заседаний съезда. Почти все время в зале стоял гул, возникали немыслимые перепалки между залом и председательствующим, между самими депутатами. И все это действо подкреплялось могучим шумовым оформлением в исполнении многочисленных гостей съезда. И в эту обстановку как-то органично, если это слово можно здесь употребить, вписывались: «долой», «позор», «над нами издеваются», «из-де-ва-тельст-во»… И где флаг — в зале или на крыше? И наведет ли порядок комендант Кремля? Сумеет ли он направить депутатов единственно верным комендантским путем? И, право же, неэкзотическим представился на этом фоне апофеоз парламентской вакханалии с председательствующим, когда разъяренные депутаты пытались вместе с креслом вынести его из зала. И такая обстановка становилась привычной, начинала казаться даже обычной.

И поэтому, с точки зрения нервной нагрузки, приход Бориса Николаевича так или иначе вызвал внутреннее облегчение у одних и совершенно открытое проявление искреннего восторга у других. И хотя страсти в общем не утихли и в зале по-прежнему вспыхивали периодические конфронтации, однако же театр абсурда закончился. Теперь явно нелепые ситуации, если они возникали, уже не вписывались органично в атмосферу зала, наоборот, в таких случаях стихийно формировались отчужденность, ощущение чего-то (кого-то) «не нашего».

Так произошло в случае с телевидением, когда между депутатами съезда и руководством соответствующего Комитета возникло очень резкое столкновение. Впрочем, случай этот носил характер далеко не локальный. Уже тогда назревали забастовки шахтеров, обусловленные экономическими и политическими причинами. В связи с этим народные депутаты — представители Кузбасса — выступили с краткими эмоциональными обращениями в адрес Председателя Верховного Совета и просили его в качестве главы новой законодательной власти, а также используя свой авторитет национального лидера России, выступить со специальным обращением по радио и телевидению с тем, чтобы как-то смягчить обстановку, успокоить население и в частности шахтеров.

Съезд единодушно поддержал это предложение. Таким образом, последующее обращение Бориса Николаевича в Комитет по радиовещанию и телевидению носило не только характер единоличного предложения верховного главы Российского государства (чего само по себе было бы уже и достаточно), но еще явилось выражением коллективной воли российских парламентариев.

Никому, конечно, и в голову не могло прийти, что подобное обращение может быть проигнорировано. И действительно, руководство Комитета выразило согласие предоставить эфир, правда не в прямой трансляции, как было бы нужно с учетом общего положения и ранга выступающего.

Во всяком случае выступление Бориса Николаевича Ельцина было записано на пленку и при этом, естественно, согласовано и время выхода этой информации на экран, а затем появились первые признаки абсурда. Оказалось, что газеты не могут оперативно поместить объявление о выступлении главы Российского государства в связи с тем, что подобную информацию следует подавать в редакцию примерно за две недели до публикации. Но если информация принципиально требует предварительной обработки в течение двух недель, то каким же путем формируется выпуск последних известий, именно последних, а не двухнедельной давности?

Впрочем, когда нужно было показать явно сфабрикованную негативную информацию, то предварительные объявления следовали одно за другим, очень оперативно, без какой-либо задержки. Так или иначе, в данном случае сведения о времени выступления Председателя Верховного Совета России, за неимением других технических возможностей, распространялись изустно. Таким образом, народные депутаты, во всяком случае, получили соответствующую информацию, а представители возбужденных шахтерских районов сумели передать эту информацию по месту жительства.

Надо сказать, что в данном случае, когда речь шла о человеке, который пользуется огромной популярностью среди населения, весть о его выступлении распространилась очень быстро, и многие люди приготовились слушать. Однако в назначенный день и в назначенный час выступление Бориса Николаевича Ельцина не состоялось, и это обстоятельство вызвало массовое возмущение как в зале, так и за его пределами. Причем возмущение усилилось, когда стало известно, что выступление главы Российского государства не состоялось по техническим причинам. В зале начался шторм. В адрес руководства Гостелерадио высказывались самые острые формулировки обвинения, тогда как самым благонадежным депутатам только что и осталось призывать зал к благоразумию и сдержанности. Одним словом, обвинение было всеобщим, и в зависимости от политического спектра присутствующих определялись лишь степень и форма его выражения.

В конечном итоге под давлением левых депутатов, которые в данном случае явно задавали тон, было предложено немедленно вызвать в зал заседаний съезда председателя Гостелерадио СССР и заслушать его разъяснения по этому вопросу.

Начались поиски председателя, которого почему-то не оказалось на месте. В конечном итоге объяснение состоялось. Отстаивая позицию Гостелерадио (и не только его!), руководитель этой организации пояснил, что в общем ничего особенного не произошло, что в практике телевизионной службы подобные случаи в принципе имеют место, и что присутствующей здесь аудитории не все понятно, поскольку они не специалисты, и что речь идет действительно всего лишь о технических причинах, и что политические мотивы к этой истории не имеют никакого отношения. На вопрос о том, почему решение об отмене заранее согласованной трансляции не было доведено до сведения Председателя Верховного Совета, был получен ответ в том смысле, что эта информация была передана секретарю, а секретарь передал еще куда-то, а в какое время все это произошло, он не помнит, и в текучке такое бывает, и в этом нет ничего особенного. И в таком примерно ключе следовали ответы и на другие вопросы. И опять возникло ощущение, что эта игра совершенно нелепая, как и в случае с импичментом. На этот раз, однако, ополчился весь зал.

Теперь, помимо заявлений чисто эмоциональных, последовали уже и вполне конкретные предложения: верховной властью народных депутатов просто снять с работы этого председателя. А один из его подчиненных из числа депутатов грамотно, с чисто технической точки зрения, проанализировав заявление своего начальника, официально объявил ему о своем недоверии. В результате такого дружного давления народных депутатов могучий председатель важнейшего в стране Комитета несколько сник, в его голосе появились дружелюбные нотки, и в этот момент он чем-то напомнил бывшего Василия Ивановича Казакова, который тоже смягчился после очередной попытки его свержения.

И действительно, выступление Бориса Николаевича Ельцина в этот же день было показано по телевидению без какой-бы то ни было волокиты, хоть и без предварительного объявления в печати.

Впрочем, на этом история не закончилась. Вскоре состоялось еще одно объяснение на эту же тему. Теперь в роли старшего товарища выступил народный депутат СССР, который просто и по-отечески объяснил нам, что наши подозрения и претензии несостоятельны. Аргументы и факты ему в этой ситуации, правда, не понадобились, но ощущение глубинной правоты возникало от характерной тональности его голоса и жеста, которые в совокупности своей являли картину необычайной откровенности.

И все это опять вызывает в памяти известную фразу Бюффона: «Стиль — это человек», однако же не в истинном ее выражении, а с определенной деформацией — «Этот человек — стиль». Действительно, есть полное ощущение и видение стиля, классическим выражением которого является оратор.

И другое его выступление на совершенно животрепещущую тему, связанную с привилегиями, также не запомнилось ни содержанием, ни формой, а запомнилось именно стилем. Без аргументов и фактов он так разгладил проблему, что сначала она потеряла свою деликатность и болезненность, истончилась, а потом и вовсе исчезла, как если бы ее и не было.

Впрочем, способность прятать, зашифровывать, скрывать, засекречивать, а в крайнем случае и нивелировать проблему — это характерная черта аппарата, и аппаратная мысль в этом плане поистине виртуозна. Им есть что скрывать, а по существу они должны скрывать все. И в частности, что касается речи, произнесенной нашим гостем, то ее смысл и значение для всех депутатов были очевидны. Во всяком случае этот эпизод не имел ощутимых последствий для работы Съезда народных депутатов, и в этом смысле его можно занести в реестр локальных нелепостей.

Впрочем, локальные недоразумения в любом случае можно уладить. По крайней мере такая возможность или такая тенденция четко проявились после избрания законного Председателя Верховного Совета. Другое дело, если недоразумение носит характер всеобщий и, покоясь на традиционных фундаментах, как бы изначально призвано разрушить еще непостроенное здание. К таким нелепостям относится, на мой взгляд, уже описанный выше принцип формирования Верховного Совета России, когда избранные народом депутаты становятся выборщиками подлинных законодателей. Таким образом они без ведома и согласия голосовавших за них людей фактически передают свой мандат другому лицу. И тогда происходит следующий виток нелепостей, связанный с регламентом.

При формировании правительства на министерские посты и на должности заместителей Председателя Совета Министров нередко избираются депутаты. Причем это не какие-нибудь «ординарные» народные депутаты, заседающие на уровне съезда. Это депутаты рангом повыше — действительные, так сказать, члены Верховного Совета. И теперь, если рассмотреть этот процесс с точки зрения его демократического развития, то получается по крайней мере двойная нелепость. Сначала избиратели наделили своим доверием депутата, потом уже сами депутаты как бы передоверили своим внутренним избранникам членство в Верховном Совете, и вот после такого двойного выбора окончательный избранник тут же отказывается от мандата ради того, чтобы стать министром. Но в этом случае было бы логично вести борьбу уже с самого начала за министерское кресло, а не за парламентское, то есть идти по линии профессиональной, а не по линии общественной.

Разумеется, такие варианты в отдельных случаях исключить нельзя. На мой взгляд, однако, в случае возникшей острой государственной необходимости только Председатель Верховного Совета может представлять народного депутата, тем более члена Верховного Совета, на должности, связанные с потерей депутатского мандата.

Одним словом, если даже говорить о проблемах, связанных только с работой Съезда народных депутатов, то можно представить себе широкий спектр задач, которые стоят перед Председателем Верховного Совета этого совершенно нового для России собрания. В прошлом, точнее совсем недавно, на Верховном Совете никаких разногласий не наблюдалось. Ораторы выступали в одном ключе, а решения принимались не только единогласно, но еще и единодушно, что называется от всей души. Все планировалось заранее до мелочей, и внешние связи с окружающим миром, населением великой страны носили характер каких-то радужных нитей, увешанных елочными игрушками.

Нынешний съезд — явление другого порядка, и страсти, которые здесь кипели, определялись столкновением подлинных интересов, которые были различны, поскольку общество, как выяснилось, не монолитно. И если одни депутаты, выражая свои интересы, говорили о большей степени независимости, свободы в экономике, в политике, в искусстве и культуре, то другие — по старой доброй традиции и привычке — строили свои выступления таким образом (и порой весьма драматически), чтобы получить больше благ из Центра.

Представители аграриев, например, говорили, что развитие колхозов и совхозов сдерживается ввиду огромных долгов государственному банку страны и просили снять эти экономические гири, простить долги. Представители различных организаций, территориальных образований ярко (а, главное, правдиво) живописали ужасное положение на местах и тоже просили помощи у Центра.

Иные просьбы звучали странно: рыбаки просили Центр выделить им рыбу, а ткачихи — отпустить полотна…

И такой характер выступлений в общем не случаен — это одно из проявлений массового сознания, когда Центр рассматривается ослепительной и верхней ступенькой иерархии, абсолютным распределителем поблажек. И если раньше, в условиях традиционного воспитания и привычного мировоззрения, никаких вопросов в связи с этим не возникало, то теперь, на фоне обострения чувства национального самосознания, сразу же обострился и политический эквивалент, который совсем еще недавно, загнанный в угол, презрительно назывался местничеством.

Разом взявшись за вычисления, не то что многие, но даже все обнаружили, доказали и показали друг другу неоспоримые документы, из которых следует, что данная область, регион, район, город непрерывно теряют огромное количество материально-технической продукции в пользу вышестоящих центров. И вдруг осенило — решение оказалось (показалось), как всегда, простым и надежным: если вывозить меньше и оставлять больше, то жить будет лучше, потому что больше — лучше, чем меньше. Но в этой простой и прелестной схеме есть несколько, к сожалению, изъянов.

Во-первых, если представить себе, что огромное количество материально-технических ресурсов тысячами ручейков и десятками мощных рек сливается, наконец, в какую-то грандиозную купель, то сосуд этот должен быть полон, и значит, где-то должно быть изобилие, но где? Такого места, по крайней мере у нас в России, нет.

Но куда же все это девается тогда? Я думаю, что огромная часть национального дохода просто омертвляется. А пути омертвления, как пути Господни, неисповедимы. На поверхности лежат лишь громадные проекты. Сколько стоило, например, уничтожить Аральское море — дело ведь непростое. А сколько стоит его восстановить? Впрочем, уничтожить грандиозные рыбные запасы Волги, Дона, Азовского моря ведь тоже было недешево. И расправа с тайгой и тундрой потянула немало средств. И в этом же ряду — нерентабельные промышленные гиганты — гордость пятилеток, и огромная внешняя помощь, и огромная же задолженность страны — и все это основано на политических расчетах, которые не состоялись, и на амбициях, которые не оправдались. И отчего же не простить долги своим колхозникам, если простили чужим? Но меняет ли это суть дела? А в чем она — суть?

Именно по этому вопросу и схлестнулись депутаты на съезде, ибо у каждого свое собственное видение сути. И здесь интересным рефреном прозвучало в речах некое слово, и слово это, надо сказать из прошлых времен, объясняло все сущее в жизни нашей, хоть и звучало совершенно абстрактно и абстрактно же произносилось — без точного порой адресата, а в бесконечность куда-то. Это слово — бесхозяйственность. Вот он — корень наших бед, и ведь каждый поймет — и «левый» и «правый». Но ведь смысл, смысл-то потерян, а слово русское, не импичмент какой-нибудь и не импиш мэн. А бесхозяйственность означает «без хозяина». Нельзя без хозяина, так жить нельзя!

Впрочем, вокруг этой главной политической фигуры — фигуры Хозяина и происходили самые отчаянные сражения на съезде. И если в этом плане отойти от конкретного перечисления соответствующих законопроектов, то в общем следует сказать, что политические симпатии и антипатии формировались вокруг соотношений свободного рынка и административного распределения. Вот, пожалуй, самый важный вопрос, самая главная проблема, которая и определит ход дальнейшего исторического развития России.

Впрочем, и эту важнейшую проблему нельзя рассматривать изолированно. В наших условиях переход от абстрактной, ничейной собственности к свободному рынку, от бесхозяйственности к хозяину может быть обеспечен только глубокими демократическими изменениями в обществе. И в этом смысле весь комплекс связанных здесь проблем находит свое отражение в платформе, которую предложила «Демократическая Россия». Свое личное отношение и свое видение этой платформы я изложил бы следующим образом:

«Платформа „Демократическая Россия“ радикальна. Это чрезвычайная платформа, выдвинутая в чрезвычайное время. Необходимость принятия и реализации этой платформы определяется тем обстоятельством, что никакие полумеры сегодня уже не могут вывести нас из тупика. По существу речь идет о двух параллельных процессах: во-первых, о полном и окончательном демонтаже административно-командной системы, и, во-вторых, о формировании принципиально новой для нашего общества экономической и политической инфраструктуры. Что касается первого процесса, то печальный опыт десятилетий показал, что даже самые, на первый взгляд, привлекательные изменения внутри существующей системы не приводят к желаемому результату, ибо реформы подобного рода привлекательны лишь с первого взгляда и принципиально носят поверхностный характер.

Сегодня сама жизнь ставит нас перед острой необходимостью глубоких и глубинных изменений, в основе которых лежит принцип личной заинтересованности. Именно этот принцип положен в основу фундаментальных Законов о земле, о собственности, о рынке. А демократическая трансформация общества, которая реализуется в Законах о свободе печати, о свободе слова, о свободе совести, является важнейшим и необходимым инструментом формирования рыночных инфраструктур. В этом плане и политическая демократия просто невозможна без экономической свободы. Но и экономическая свобода в свою очередь невозможна без демократических гарантий.

Острота нынешнего кризиса, на мой взгляд, как раз и обусловлена тем обстоятельством, что демократические преобразования в нашем обществе значительно обогнали процесс реконструкции нашего экономического базиса.

Но поскольку оба эти фактора тесно связаны между собой, их необходимо привести в соответствие, установить рациональное равновесие политических и экономических процессов. Каким путем и за счет чего?

Именно по этому вопросу сегодня наиболее яростно сталкиваются полярные точки зрения. Есть предложения притормозить или даже свергнуть демократические процессы таким образом, чтобы привести их в соответствие с уже существующими ныне экономическими механизмами. Сторонники этой точки зрения могут сослаться и ссылаются на то обстоятельство, что демократические изменения в обществе действительно деформируют, расшатывают или даже парализуют экономику страны. Однако речь идет о расшатывании, деформации и параличе существующих порочных механизмов управления, которые десятилетиями были ориентированы на иерархию команд.

В наших обстоятельствах не сворачивание демократического процесса до уровня обветшалых экономических механизмов, а, наоборот, радикальная реконструкция этих механизмов является правильным решением. Не порабощение и не притеснение духа до уровня чиновничьего руководства, а мобилизация естественных потенциалов производителя, безусловно, обеспечит значительный подъем производства и материального благосостояния.

Об этом говорит не только опыт высокоразвитых цивилизованных государств, но и некоторых стран третьего мира, где на фоне лишь едва зарождающейся демократии экономическая свобода позволила совершить поразительный рывок, который обеспечил этим странам мощное развитие промышленности и формирование высокоразвитого сельского хозяйства».

Разделяя взгляды демократической платформы и близко наблюдая самих демросовцев, их поведение, образ мышления, манеру общения, у меня сложилось впечатление, что эти люди, выражаясь старым штилем, благородные, идейные. Во всяком случае было видно, что собственная личность у них следовала за идеей, позади, а не наоборот. Независимо от ситуации — и тогда, когда они одерживали победу, и когда терпели поражение, они оставались в зале, политическую сцену во всяком случае не покидали.

В то же время и в этом же зале можно было видеть депутатов с несколько иной внутренней организацией. Они обычно проявляли очень высокую активность, выступали с яркими эмоциональными речами, предлагали свои программы, встречались с различными группами депутатов, разворачивали сильную и продуманную аргументацию, трепетно выказывали свою боль и сопричастность к страданиям России, ее бедам. И это были такие речи, которым поистине «без волнения внимать невозможно». Но, странное дело, едва проиграв на выборах, они разом теряли интерес ко всему происходящему в этом зале и в дальнейшем даже не присутствовали при обсуждении проблем, определяющих судьбу России. Такую ситуацию, например, можно было наблюдать в процессе выборов Председателя Верховного Совета. И это обстоятельство у всех депутатов съезда вызвало ощущение специфической неловкости.

Такое же чувство, но многократно усиленное, возникло у депутатов при посещении Кремлевской стены. Кстати, само слово «посещение» приобретает здесь особый смысл, ибо Кремлевская стена с захоронениями — это не то место, к которому можно подойти любому человеку в любое время по собственному желанию. Впрочем, не данное обстоятельство определяет чувства, связанные с посещением Кремлевской стены. Здесь, на необычном для кладбища месте, захоронены, очевидно, и необычные люди. А государственная торжественность саркофагов подчеркивает удельный вес усопших в истории государства, общества и конкретно — в этой стене. Хотя и на этом градация не заканчивается. Самые великие покойники захоронены непосредственно в могилах на Красной площади с торжественными монументами. На любом кладбище уместно вспомнить: «Спящий в гробе мирно спи, жизнью пользуйся живущий». Живущие действительно пользуются своим неотъемлемым правом на жизнь. И, пользуясь этим правом, они входят в острый нравственный конфликт с этим странно импровизированным кладбищем. Здесь, в граните, в вечной по замыслу святыне покоится прах главного прокурора ежовщины Андрея Януарьевича Вышинского, который, кстати, тоже имел свое представление на эту тему. «Бурьяном и чертополохом зарастут могилы презренных изменников Родины», — эти слова он говорил в лицо еще живым людям, сидящим на скамье подсудимых. Если бы, действительно, они были изменниками… Впрочем, дальнейшие комментарии излишни. Здесь же покоится человек, известный в народе под именем «серого кардинала»— Михаил Андреевич Суслов.

Ворошиловград переименован в Луганск, Жданов опять стал Мариуполем, Рыбинск — Рыбинском, то же самое случилось с городом Набережные Челны. И город Царицын, хоть и не вернул себе свое старое имя, однако же от приставки «Сталин» все же избавился.

В жизни многое меняется, а здесь, у Кремлевской стены, не изменилось ничего (а на кладбище все спокойненько…). Что же делать? Не можем же мы по примеру своих родителей, которые яростно зачеркивали, вернее, заштриховывали в своих учебниках портреты врагов народа, устроить аналогичное действо на этом месте: одних выковыривать из стены как «несостоявшихся покойников», а предположительно великих замуровывать на освободившиеся места?!

Кладбище на Красной площади с точки зрения цивилизованного общества выглядит достаточно странным. Но это обстоятельство еще не дает оснований устроить здесь перманентную ярмарку тщеславий: «В крови до пят мы бьемся с мертвецами, воскресшими для новых похорон».

Но если даже себе представить, что все захоронения в Кремлевской стене и на Красной площади действительно заслуживают благодарности потомков, то и в этом случае само место организации подобного кладбища выглядит абсурдно, ибо главная площадь России исторически никак не является кладбищем, это площадь народных торжеств. И сегодня торжества на этой площади продолжаются, только они вступают в противоречие с кладбищенской тишиной, которая символизирует обитель вечного покоя.

Но если все последующие захоронения были как-то внутренне согласованы с теми, которые сегодня покоятся в Кремлевской стене, ибо знали они, что согласно традиции их похоронят именно здесь, то сооружение Мавзолея Владимиру Ильичу Ленину не имело никакого отношения к воле и завещанию покойного вождя. Нигде — ни в официальных документах, ни в частных беседах Владимир Ильич никогда не высказывал подобных мыслей.

Для чего же было нужно воздвигать Мавзолей на Красной площади? По-видимому, для того, чтобы утвердить принцип тоталитарного государства — на основе святыни, но в собственной интерпретации главного архитектора. Впрочем, можно предположить даже, что в момент сооружения Мавзолея он мыслился как материальное воплощение духа, но грубое наложение прагматических интересов на духовные ценности привело к искажению этой идеи. Это выразилось в том, что самые радостные, самые веселые и шумные праздники проходят у места вечного покоя и молчаливого благоговения. Да и не только рядом, а и на самой могиле, на верхнем ее этаже.

Великий Мавзол создал одно из семи чудес света как средоточение вечной скорби, памяти и тишины. Испытали ли мы что-либо подобное, читая выбитые в граните имена на Кремлевской стене, обозревая мраморные бюсты Кремлевских могил? Все наши чувства заглушала растерянность, которая достигла своего апогея, когда мы посетили Мавзолей. Выразить словами это сегодня еще нельзя. Такое состояние души можно передать лишь устами Шекспира: «Слова солгут, молчанье скажет все».

Что же касается других архитектурных подробностей главной площади, то здесь слова уместны, и прежде всего следует сказать, что уже один факт перемещения исторических памятников по существу означает перемещение политических акцентов. Грубое совмещение утилитарного прагматического интереса с духовными ценностями народа явно бросается в глаза. Дорога к Храму (дорога к Храму!) Василия Блаженного перекрыта памятником Минину и Пожарскому. Так ли мыслилось и так ли было сделано изначально?

Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия воздвигла монумент в самом центре Красной площади. Главный памятник России стоял лицом к Кремлю, напротив Никольских и Спасских ворот. И не случайно. Через эти именно ворота в 1612 году народное ополчение, возглавляемое Мининым и Пожарским, с боем вошло в Кремль. Отсюда началось освобождение Москвы и России.

Тут бы и стоять великим сынам ее к с позиции исторической памяти, и с точки зрения архитектурной красоты.

Но утилитарный подход приводит к деформации, к искажению исторической памяти, а порой и просто к нелепице. В этом ключе были сооружены различные здания на территории Кремля. Особо выделяется Дворец съездов, который окончательно выпадает из четко сложившегося и торжественного исторического ансамбля. То же самое можно сказать и о гостинице «Россия», которая возникла на месте пленительных церквушек Замоскворечья. И в этом же скорбном списке кинотеатр «Россия», воздвигнутый на месте знаменитого народного памятника великому нашему поэту Александру Сергеевичу Пушкину. А памятник этот был построен на деньги, собранные по всей стране. Причем каждый имел право заплатить не более пяти копеек, чтобы все лично могли принять равное участие. Так можно ли разрушать такие исторические пейзажи? И самовольно переносить народный памятник великому Поэту, руководствуясь лишь сиюминутным прагматическим интересом? И даже собственные святыни в этих условиях граничат с явной нелепицей: Вертикальное кладбище Кремлевской стены неожиданно заканчивается двумя туалетами.

Эти и другие события, связанные с главной площадью России, разумеется, не носят характера изолированных проявлений. Многократно умноженные, они имеют место на всей территории великой страны и в совокупности своей уже не подтачивают, а фактически разрушают духовные ценности народа. Впрочем, сегодня это уже хорошо известно. Но есть обстоятельства еще более страшные.

Речь идет о массовом разрушении кладбищ, на месте которых устраиваются стадионы, фабрики, жилые дома или даже места для массовых гуляний — и никаких моральных препон. Татаро-монголы однако, беспощадно уничтожая и сжигая все на своем пути, останавливались перед кладбищами. И не потому, что щадили славянские святыни, а потому, что боялись ответного гнева, ненависти и мести. Сегодня же разрушение кладбищ зачастую происходит безболезненно и спокойно, не вызывая чувства массовой горечи, сожаления и протеста.

В своей предвыборной программе я уделил особое внимание этому вопросу. На пороге вечности человек должен иметь уверенность, что он не исчезнет из жизни бесследно, не затеряется в случайных номерах «индустриальных» кладбищ. В этом плане следует возвратиться к высоким гуманным традициям прошлого, когда места захоронения людей находились не в государственном секторе, а на попечительстве церкви и различных национальных общин, когда могилы родственников находились рядом, когда можно было их потомкам поклониться праху своих родителей и всей фамилии. И это протягивало духовную нить преемственности между поколениями, способствовало формированию фамильной гордости и чести.

Но где же место для этих ценностей сегодня? Как они могут формироваться, если кладбища находятся в руках чиновников, которые выписывают формуляры на право вечности? И тогда в местах вечного покоя поразительным и нелепым образом дублируется иерархия нашей сегодняшней жизни. Наиболее достойные с точки зрения руководящих органов получают право на «улучшенное» захоронение в пределах, например, Аллеи славы. Остальные — подавляющее большинство — как придется, вне зависимости от воли усопшего и его родственников. Такой заимствованный из жизни принцип распределения сразу же породил соответствующую иерархию закрытых распределителей. И в этом смысле торжественное захоронение в Кремлевской стене является по сути своей как бы продолжением кремлевского пайка, парадоксально сориентированного в сторону вечности. Ничего удивительного здесь нет, поскольку в рамках многолетних традиций, негласно и гласно, сформировалась в высшей степени разветвленная и многоступенчатая система самых различных пайков-привилегий. Это и обычные закрытые распределители, и специальные места отдыха, и особые больницы и поликлиники, и в высшей степени престижные институты для детей номенклатуры, исключение из личной судьбы таких трагедий, как Чернобыль и Афганистан, и еще дополнительная личная безопасность на высоком уровне, когда любые посягательства законодательно отсечены.

И дело не в том, что они — потребители в чистом виде, и нет смысла считать, сколько и где они потребляют, ибо не материальный урон в прямом исчислении здесь имеет значение, а моральный ущерб, нравственный распад, который на уровне руководящего звена приводит к таким разрушительным последствиям, к таким неслыханным потерям, рядом с которыми их собственное потребление просто ничтожно.

Но, слава Богу, именно сегодня впервые на политической сцене появилась фигура такого человека, который в массовом сознании отождествлен с самым острым неприятием системы номенклатурных распределителей по рангу. И это свое отношение Борис Николаевич Ельцин не только декларировал, следуя политической конъюнктуре, но и подтвердил конкретными действиями, всем ходом своей жизни.

Эти и другие качества, столь важные для популярности руководителя, еще далеко не исчерпывают феномена Ельцина. Владимир Высоцкий однажды выразил свою боль такими словами: «Когда я вижу сломанные крылья, нет жалости во мне, и неспроста». В случае с Ельциным «сломанные крылья» были предопределены как нечто очевидное, неизбежное, совершенно естественное в наших условиях. Однако же он выдержал, устоял и победил в конце концов.

И это обстоятельство было настолько невероятным, настолько несбыточным с точки зрения здравого смысла, что единственное объяснение, которое можно было дать всему этому, определялось одним только словом — «чудо». И действительно, слово «чудо» не сходило с уст миллионов людей, чудо стало осязаемым политическим фактором. И в этом измерении, когда один человек не только противостоит громадной тоталитарной системе, но еще и выходит победителем, в этом измерении Борис Николаевич Ельцин стоит в одном ряду с такими великими людьми, как Солженицын и Сахаров. В этом плане я хочу повторить мысль, высказанную выше: альтернативы Ельцину нет.

Что же касается Первого Съезда народных депутатов РСФСР, то значение его определяется прежде всего тем, что он состоялся. Впрочем, слово «состоялся» имеет в нашем русском языке два значения: это, во-первых, «был, имел место», во-вторых, «сбылся, свершился, оказался состоятельным». К счастью, оба эти смысла соответствуют результатам работы нашего съезда. В самом деле, сам факт демократического форума народных депутатов, свободные дискуссии, первый опыт настоящей парламентской жизни — все это уже никому никогда не зачеркнуть. Для миллионов людей, которые следили за работой съезда по телевидению, перипетии парламентской борьбы стали большой политической школой.

Съезд вдохнул надежду на возрождение России, на формирование ее государственности и, что самое главное, заложил основы ее экономического восстановления. Немаловажным результатом его работы была возросшая в значительной степени политизация общества.

Последнее обстоятельство я особенно остро почувствовал по возвращении домой, когда заседания съезда уже были окончены. Огромное количество самых острых вопросов посыпалось на меня со стороны тех людей, которые еще совсем недавно проявляли полную апатию к политической жизни страны. Кроме того, меня с порога захлестнула моя привычная жизнь хирурга, онколога, директора института.

Поздно вечером, просматривая в своем кабинете накопившиеся за время моего отсутствия бумаги, я услышал робкий стук в дверь. На пороге стояли два старых человека — муж и жена. Потертый пиджак старика украшали орденские колодки участника Отечественной войны. Дрожащими руками он поддерживал свою жену, которая едва держалась на ногах. Огромный живот, на фоне общей слабости, явно нарушал координацию ее движений. Эти люди обратились ко мне, потому что им было отказано в хирургическом вмешательстве по удалению опухоли, и не зря. Уверенности в том, что больная перенесет операцию, не было. Эти люди возлагали на меня свою последнюю надежду.

Учитывая тяжелое состояние больной, я госпитализировал ее немедленно, не дожидаясь начала следующего рабочего дня.

Впрочем, этот случай, говоря медицинским языком, оказался настолько тяжелым, что, несмотря даже на значительную клиническую базу института и большой опыт в этой области, исход казался непредсказуемым. Но опухоль есть опухоль, она не оставляет выбора хирургу. И я прооперировал эту женщину. Слава Богу, операция прошла удачно и послеоперационный период протекал на удивление гладко.

Но такова уж традиция нашей профессии, что «благополучные», выздоравливающие больные как бы уходят на периферию сознания, которое теперь переключается в сторону наиболее тяжелых. И я, действительно, переключился на новых больных, которые заполнили клинику института. Между тем прооперированная мною больная и ее муж перед самой выпиской опять появились у меня в кабинете. Они были веселы и счастливы. Они говорили наперебой: «Спасибо. Благодарю Вас… Низкий поклон Вам… Огромное Вам спасибо». И я отвечал в том смысле, что ничего особенного не произошло, что это наш долг — оперировать таких больных, дело обычное, и далее в таком роде. Тогда они взяли меня за руки, прижались ко мне, и я услышал: «Юрий Сергеевич, Юрий Сергеевич, спасибо Вам за Ельцина!»

………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………………

P. S. Этот последний диалог настолько невероятный, что мне придется указать имена и фамилии обоих и номер истории болезни этой женщины[1], разумеется, с ее разрешения, потому что все написанное здесь — не плод свободного воображения, а документальное повествование, изложенное мною — председателем Счетной комиссии Первого Съезда народных депутатов Российской Федерации.

notes

Примечания

1

Романова Нина Андреевна, история болезни № 7434/10

Романов Павел Титович