Annotation

Легендарная сага о приключениях Мередит Джентри завершается…

Чем закончится путь отважной принцессы Сумеречного двора фейри?

Сумеет ли она вырваться из искусственных сетей лжи и интриг, соблазна и магии, которой снова и снова пытаются опутать ее коварные враги?

Успеет ли подарить миру фейри законного наследника Сумеречного престола – и кого изберет в его отцы?

А самое главное – когда и как решит Мередит не дающий ей покою вопрос: какому миру она все-таки принадлежит?

Эльфийка по рождению, она считает своим не мир народа Старшей крови, но мир смертных.

Однако и узы, связывающие ее с народом Холмов, тесны и почти неразрывны…

Лорел Гамильтон

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая 

Глава девятая 

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая 

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая 

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая 

Глава тридцать вторая 

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая 

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая 

Глава тридцать седьмая 

Глава тридцать восьмая 

Глава тридцать девятая 

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая 

Глава сорок седьмая 

Глава сорок восьмая 

notes

1

2

3

4

Лорел Гамильтон
Глоток мрака

Мне мнится: с пасмурным челом

Хожу в покое я пустом,

В котором прежде я бывал,

Где я веселый пировал;

Но уж огни погашены,

Гирлянды сняты со стены,

Давно разъехались друзья,

И в нем один остался я.

Томас Мур (Национальные песни, 1818)

Джонатану, который идет со мной по пустым покоям и зажигает огни по пути.

Глава первая

Ища спасения, люди приходят в больницу, но что могут врачи? Наложить заплаты да сшить по швам, но не сделать, как было. Кошмарное пробуждение в страшном месте им не отменить, не сделать бывшее не бывшим. Меня изнасиловали, и ни добрый доктор, ни милая дама из «Группы защиты жертв сексуального насилия» этого изменить не могут. Пусть я этого не помню из-за примененных дядюшкой чар, но есть факты – следы, обнаруженные при медицинском осмотре, и данные анализов.

Часто думают, что настоящая эльфийская принцесса должна жить как в сказке, но сказки только кончаются хорошо, а пока рассказ не окончен, какой только жути не случится! Рапунцель помните? Ее принца ослепила ведьма – глаза выцарапала. В конце сказки Рапунцель вылечила его своими волшебными слезами, но это же только в конце сказки! Золушка жила не лучше рабыни, а Белоснежку четырежды едва не убила злая королева. Все помнят ядовитое яблочко, но был же еще и охотник, и заколдованный кушак, и отравленный гребень. Возьмите любую старую сказку и убедитесь, что для ее героини описанное время – настоящий ужас и кошмар.

Я – принцесса Мередит Ник-Эссус, наследница верховного трона страны фейри, и сказка моя в самой середине. До пресловутого «долго и счастливо», если оно вообще будет, мне еще семь верст и все лесом.

Сейчас я лежу на больничной койке в уютной одиночной палате очень хорошей больницы. В акушерском отделении – потому что я беременна, но не от моего сумасшедшего дядюшки. Я была беременна до того, как он меня похитил, беременна близнецами от мужчин, которых я люблю. Они рисковали всем, чтобы спасти меня от Тараниса. Теперь я в безопасности, меня защищает один из величайших воинов в истории фейри – Дойл, называвшийся прежде Мраком Королевы. Теперь он мой Мрак. Он стоит у окна, глядя в ночную тьму, настолько разбавленную огнями больничной парковки, что чернота его волос и кожи кажется куда темней черноты за окном. Обычных темных очков на нем сейчас нет – но глаза у него так же черны, как их стекла. Единственное светлое пятно в полумраке палаты – это блики на серебряных колечках, окаймляющих изящный изгиб уха вплоть до заостренной верхушки, выдающей смешанную кровь. Да, как и я сама, Дойл не чистокровный сидхе, а полукровка.

Сверкнул на свету бриллиант в мочке уха: Дойл повернул голову, словно почувствовав мой взгляд. Наверное, на самом деле почувствовал: он был придворным убийцей на службе у королевы добрую тысячу лет до того, как я родилась.

Он шагнул ко мне, и шевельнулись черным плащом волосы до пят. Одет он был в больничную зеленую пижаму – взамен одеяла, в которое его укутали в машине «скорой помощи». Дойл отправился спасать меня к Золотому двору, преобразившись в черную собаку. Меняя облик, он лишается всего, что на нем есть – и одежды, и оружия, но, как ни странно, не сережек. Многочисленные колечки в ушах и серьга в соске остаются, когда он возвращается в человеческий облик – может быть потому, что они с Дойлом нераздельны.

Дойл подошел к кровати и взял меня за свободную руку – в другой торчала капельница, потому что привезли меня обезвоженную и в состоянии шока. Не будь я беременна, меня бы еще и не так накачали лекарствами. Я бы на любые согласилась и сейчас, только бы они заставили меня забыть. Забыть не только о том, что сделал со мной собственный дядя, но и о том, что мы лишились Холода.

Я сжала руку Дойла – в его большой черной руке моя ладонь казалась очень маленькой и белой. Рядом с ним, рядом со мной должен стоять еще один страж. Но Холод, наш Убийственный Холод ушел. Он не умер... то есть не умер в точном смысле слова – но потерян для нас. Дойл умеет принимать облик нескольких животных и возвращаться к истинной форме, а Холод способностями оборотня не обладал, но первозданная магия, залившая наше поместье в Лос-Анджелесе, переменила его. Он стал белым оленем и умчался в открывшуюся дверь – в уголок страны фейри, вряд ли существовавший до его преображения.

Впервые за века страна фейри не сокращается, а растет. Я, знатная дама верховного двора, беременна близнецами – а ведь после моего рождения детей не появлялось ни у кого из придворных. Мы вымираем... А может быть, уже нет. Может быть, мы вновь обретем силу. Только зачем мне сила? Что толку мне в возвращении древней магии, в росте волшебной страны? Зачем мне это все, если Холод теперь – лесная тварь с чувствами и разумом лесной твари?

От мысли, что я ношу его дитя, которое он никогда не увидит и не узнает, у меня теснило грудь. Я сжимала руку Дойла, не в силах поднять на него глаза – я не знала, что он в них увидит, не могла уже понять собственных чувств. Я люблю Дойла, по-настоящему люблю, но Холода я люблю тоже, и так радостно было думать, что оба они – отцы моих детей!

Дойл заговорил низким глубоким голосом, льющимся патокой или темным медом, густым и сладким, только в словах его ничего сладкого не было:

– Я убью Тараниса.

– Нет.

Я уже об этом думала. Я знала, что Дойл это сделает: стоит мне пожелать, и он пойдет убивать Тараниса. И почти наверняка убьет. Но я не могла допустить, чтобы мой возлюбленный, чтобы будущий король убил Короля Света и Иллюзий, короля противоборствующего двора. Между нами сейчас нет войны, и убийства не простят даже те сидхе Благого двора, что считают Тараниса безумцем или негодяем. Дуэль – куда ни шло, но не убийство. Дойл вправе вызвать короля на поединок, об этом я тоже подумала. И даже повертела в голове эту мысль – но я видела, на что способна рука власти Тараниса. Он владеет рукой света, способной сжечь плоть, и совсем недавно едва не убил Дойла.

Руками Дойла я мстить не буду. Я не могу рисковать потерять и его тоже.

– Я капитан твоей стражи. Даже по должности я обязан отомстить за твою и за свою честь.

– Ты говоришь о дуэли?

– Да. Он не заслуживает чести защищаться с оружием в руках, но если я просто его убью, начнется война между дворами. Этого мы допустить не можем.

– Да, – отозвалась я. – Не можем.

Я посмотрела ему в глаза. Он свободной рукой коснулся моего лица:

– У тебя глаза светятся в темноте, Мередит. Светятся зелеными и золотыми кольцами. Тебе не скрыть свои чувства.

– Я хочу его смерти, это правда, но уничтожать из-за него нашу страну? Нет. Я не допущу, чтобы нас выгнали из Соединенных Штатов из-за моей поруганной чести. В договоре, по которому наш народ уже три века живет здесь, есть всего два пункта, нарушение которых влечет наше изгнание: мы не должны затевать междоусобных войн на американской земле и не должны позволять людям поклоняться нам как богам.

– Я знаю, Мередит. Его подписывали при мне.

Я улыбнулась, и тут же подумала – как странно, что я еще могу улыбаться. Улыбка увяла, но я решила, что ее появление обнадеживает.

– Ты и подписание Великой Хартии застал.

– Хартия Вольностей – дело людское. Нас она не касается.

Я сжала его руку:

– Просто к слову пришлось.

Он улыбнулся и кивнул.

– Туго соображаю, слишком перенервничал.

– Я тоже, – сказала я.

Открылась дверь у него за спиной. На пороге показались двое – высокий и низенький. Шолто, Царь Слуа, Властелин Всего, Что Проходит Между, ростом не уступает Дойлу, и волосы у него так же спадают гладкой завесой до пят, только не черные, а белокурые, а кожа лунно-белого цвета, как у меня. Глаза у Шолто трех оттенков желтого и золотого – собрали цвета осенних листьев с трех разных деревьев и оправили в золото. Глаза у него поистине прекрасны, а красотой лица он не уступит ни одному сидхе любого из дворов, кроме ушедшего от нас Холода. Футболка и джинсы, надетые ради маскировки, когда он отправился меня спасать, облегали тело такое же прекрасное, как лицо, но я знала, что это иллюзия – по крайней мере частично. Спереди у него от верхних ребер и ниже росли щупальца: мать Шолто принадлежала к высшей аристократии сидхе, зато отец был одним из ночных летунов слуа, составляющих последнюю Дикую охоту страны фейри. То есть она была последней до пробуждения древней магии: к нам снова возвращаются существа из легенд, и одной Богине известно, что уже ожило и что еще оживет.

Если Шолто не надевал плащ или пиджак, под которыми щупальца не разглядеть, он скрывал их с помощью магии – гламора. К чему пугать медсестричек? Он всю жизнь совершенствовал умение скрывать свои особенности, и так его отшлифовал, что рискнул отправиться меня спасать. А выйти против Короля Света и Иллюзий, защищаясь одной лишь иллюзией – поступок смелый.

Шолто мне улыбался – такую улыбку я у него видела только один раз: когда в машине «Скорой» он взял меня за руку и сообщил, что знает о своем отцовстве. Это известие смягчило всегдашнюю жесткость его красивого лица – он буквально переродился.

А Рис был серьезен. При росте в пять футов шесть дюймов он самый низкорослый из знакомых мне чистокровных сидхе. Кожа у него лунно-белая, как у Шолто или у Холода, или у меня. Фальшивой бороды и усов, которые он нацепил, спускаясь в холм Благих, на нем уже не было. В Лос-Анджелесе мы с ним работали в детективном агентстве, и ему всегда нравилось переодеваться и гримироваться, да и получалось это у него лучше, чем наводить иллюзии. Впрочем, скрывать с помощью иллюзии отсутствие одного глаза он умеет. Правый глаз у него трехцветно-синий и по красоте не уступит глазам ни одного сидхе, но на месте левого – только белые шрамы. На людях Рис обычно носит повязку, но сегодня он был без нее, и мне это понравилось. Сегодня мне хотелось, чтобы лица моих стражей ничего не скрывало.

Дойл подвинулся, чтобы Шолто мог целомудренно поцеловать меня в щеку. Шолто не входит в число моих постоянных любовников. Мы всего раз были вместе, но, как давно известно, одного раза бывает достаточно. Он стал отцом – хотя бы отчасти – ребенка, которого я ношу, но привыкнуть друг к другу мы не успели: разве привыкнешь за одно свидание? Надо сказать, для одного свидания там событий было через край, и все же мы еще мало знали друг друга.

К кровати подошел Рис, встал в ногах. Спадавшие до пояса белые кудри он собрал в хвост, в гармонии с джинсами и футболкой. И он не улыбался, что на него не похоже. Когда-то его звали Кромм Круах, а еще раньше он был божеством смерти. Он не сказал, каким именно, хотя почва для догадок у меня имелась. Но Рис утверждает, что Кромм Круах – бог достаточно могущественный, и других титулов ему не надо.

– Кто пошлет ему вызов? – спросил Рис.

– Мередит мне запретила, – сказал Дойл.

– А, отлично, – обрадовался Рис. – Значит, пошлю я.

– Нет, – тут же вмешалась я. – И вообще, ты же боялся Тараниса?

– Боялся. Может, и сейчас боюсь, но такое с рук спускать нельзя, Мерри.

– Почему? Из-за твоей уязвленной гордости?

Он укоризненно на меня глянул:

– Ты меня знаешь лучше.

– Тогда его вызову я, – сказал Шолто.

– Нет, – повторила я. – Никто его не вызовет на дуэль и вообще не попытается его убить.

На меня уставились все трое. Дойл и Рис меня хорошо знали и поняли, что у меня есть план. Шолто меня знал меньше и просто разозлился.

– Принцесса, такое оскорбление нельзя оставлять безнаказанным. Он должен за него ответить!

– Согласна. Но поскольку он прибег к помощи закона людей, обвиняя Риса, Галена и Аблойка в изнасиловании своей подданной, мы поступим так же. Получим образец его ДНК и обвиним его в изнасиловании.

– И что, его посадят в тюрьму для смертных? – фыркнул Шолто. – Даже если он подчинится приговору, слишком малой будет кара за его преступление.

– Да, малой. Но в рамках закона мы можем добиться только ее.

– Закона людей? – уточнил Шолто.

– Да, закона людей, – кивнула я.

– По нашим законам, – сказал Дойл, – мы вправе вызвать его на поединок и убить.

– Что меня вполне устраивает, – поддержал Рис.

– Изнасиловали меня, а не вас. И я, а не вы, стану королевой, если мы не дадим нашим врагам меня убить. Я, а не вы, решу, как будет наказан Таранис. – Голос у меня на последних словах слишком поднялся; пришлось прерваться и сделать пару глубоких вдохов.

Лицо Дойла осталось непроницаемым.

– Ты что-то задумала, моя принцесса. Ты уже просчитываешь, как обратить это нам на пользу.

– На пользу нашему двору. Неблагой двор, наш двор, веками очерняли в людских глазах. Если нам удастся добиться публичного судебного процесса над королем Благого двора по обвинению в изнасиловании, мы наконец убедим людей, что не мы вечные злодеи.

– Речь королевы, – сказал Дойл.

– Речь политика, – откликнулся Шолто, и комплиментом это не прозвучало.

Я наградила его соответствующим взглядом.

– Ты ведь тоже правитель. Ты правишь народом своего отца. И что, ты обречешь свое царство на гибель, лишь бы отомстить?

Тут он отвернулся; на лбу появилась морщинка, выдававшая его гнев. Но как бы ни был обидчив Шолто, с Холодом ему не сравниться – вот кто дал бы ему сто очков вперед.

Рис шагнул ближе, тронул меня за руку – за ту, в которой не было иглы.

– Я бы сразился за тебя с королем, Мерри. Ты это знаешь.

Я взяла его за руку и взглянула прямо в трижды-синий глаз.

– Я больше никого не хочу терять, Рис. С меня довольно.

– Холод не умер, – сказал он.

– Он теперь белый олень. И мне сказали, что он может остаться оленем на сотню лет, а мне тридцать три и я смертная. До ста тридцати трех мне не дожить. Он может вернуться в прежний облик, но для меня будет слишком поздно. – В глазах у меня жгло, горло сжалось, и слова с трудом протискивались сквозь гортань. – Он никогда не возьмет на руки своего ребенка, не станет ему настоящим отцом. Ребенок вырастет до того, как у Холода появятся руки, способные его держать, и рот, способный говорить о любви и отцовстве.

Я откинулась на подушки и дала волю слезам – цеплялась за руку Риса и плакала.

Дойл встал рядом с Рисом и прижал ладонь к моей щеке.

– Если бы он знал, что ты так будешь по нему горевать, он бы боролся сильнее.

Я сморгнула слезы и посмотрела в черные глаза:

– О чем ты говоришь?

– Мы оба видели одинаковый сон, Мередит. Мы знали, что одному из нас придется пожертвовать собой ради возрождения мощи волшебной страны. Один и тот же сон одновременно.

Я уперлась в него сверлящим взглядом:

– И никто из вас мне не сказал?

Лучше злиться, чем плакать.

– А что бы ты сделала? Бесполезно спорить с выбором богов. Но жертва должна быть осознанной и добровольной, сон это ясно говорил. Если бы Холод знал, что ты о нем станешь горевать больше, он бы сильней противился, и тогда ушел бы я.

Я покачала головой и забрала у него руку.

– Разве ты не понимаешь? Если бы в зверя превратился ты, если бы я потеряла тебя, я бы плакала точно так же.

Рис сжал мои пальцы:

– Ни Дойл, ни Холод не понимали, что они оба, вдвоем, а не по одному – лидеры гонки.

Я выдернула руку из его ладони и сердито на него воззрилась, радуясь собственной злости: она была куда приятней всех других моих теперешних чувств.

– Дураки вы все! Как вы не понимаете, что я буду страдать по каждому из вас? Что среди близких мне нет ни одного, кого я могла бы потерять, кем могла бы рискнуть? Вы что, вообще ничего не понимаете?!

Я на них орала, и это было куда лучше, чем рыдать.

Дверь снова открылась, и появилась медсестра, а за ней по пятам – врач в белом халате. Врача я уже видела. Доктор Мейсон – педиатр, одна из лучших в штате, а может, и в стране: это мне настойчиво втолковывал присланный теткой адвокат.

Интересно, что адвоката она прислала смертного, а не кого-то из придворных. Никто из нас не мог понять, что стоит за ее решением, но я подозревала, что она судила по себе: у тетушки есть обыкновение убивать горевестников. Нанять нового смертного адвоката проблем не составляет, а бессмертных фейри слишком мало – так что она послала того, кого легче заменить. Впрочем, адвокат совершенно определенно заявил, что королева в восторге от моей беременности и сделает все мыслимое и немыслимое, чтобы я ее доносила. Включая оплату услуг врача.

Доктор Мейсон сердито глянула на стражей:

– Я просила не волновать ее, господа. Это не шутки.

Тем временем медсестра – кряжистая женщина с забранными в хвост темными волосами – проверила мониторы и захлопотала надо мной.

На голове у Мейсон была широкая черная повязка, резко выделяющаяся на фоне золотистых волос и подчеркивающая (для меня, по крайней мере), что это не природный их цвет. Чуть выше меня, она совсем не казалась коротышкой, наседая на моих стражей. В поле своего неудовольствия она сумела включить и Риса с Дойлом у кровати, и Шолто в углу возле стула.

– Если вы будете расстраивать мою пациентку, вам придется покинуть помещение.

– Мы не вправе оставить ее одну, доктор, – пробасил Дойл.

– Я наш разговор помню, а вот вы, видимо, забыли. Разве я вам не говорила, что ей необходим отдых, и ее ни в коем случае нельзя волновать?

«Разговаривали» они явно где-то за дверью, потому что я ничего такого не слышала.

– Что-то не так с малышами? – спросила я, вдруг испугавшись. Лучше бы я продолжала злиться.

– Нет, ваше высочество, они вполне... – тут была едва заметная пауза, – здоровы.

– Вы что-то недоговариваете, – сказала я.

Врач с медсестрой переглянулись, и взгляд их мне не понравился. Доктор Мейсон подошла к кровати, встав напротив мужчин.

– Я просто беспокоюсь о вас, как беспокоилась бы о любой пациентке с двойней.

– Я беременна, а не больна, доктор Мейсон.

Пульс у меня зачастил, что тут же отразилось на мониторах. Мне стало понятно, почему мониторов вокруг больше обычного: если с моей беременностью что-то пойдет не так, у больницы будут неприятности. Найти особу выше меня по положению не так-то просто, и врачи побаивались. К тому же доставили меня в состоянии шока, с низким давлением, с пониженными жизненными показателями, с холодной на ощупь кожей. Надо было убедиться, что сердцебиение не замедлится и прочие показатели не упадут еще больше. Но теперь мониторы фиксировали мою нервозность.

– Доктор, говорите начистоту. Ваша запинка меня напугала.

Она покосилась на Дойла, тот коротко кивнул. Мне это совсем не понравилось.

– Ему вы уже сказали?

– Отвлечь вас не удастся? – спросила она.

– Нет.

– Наверное, сделаем вечером еще одно УЗИ.

– Это моя первая беременность, доктор, но от подруг в Лос-Анджелесе я слышала, что на ранних стадиях беременности УЗИ так часто не делают. Мне сделали уже три. Что не так с детьми?

– Клянусь, что с вашими близнецами все хорошо. Насколько можно судить по УЗИ и анализам, вы здоровы и находитесь в начале нормальной беременности. Двойня несколько осложняет беременность и для матери, и для врача, – тут она улыбнулась. – Но ваши близнецы выглядят отлично. Клянусь.

– Будьте осторожней, когда произносите при мне слово «клянусь». Я принцесса фейри, а вы буквально ручаетесь своим словом. Думать не хочу, что случится, если ваша клятва окажется ложной.

– Вы мне угрожаете? – Она выпрямилась во весь рост и сжала в кулаках свисавшие с шеи концы стетоскопа.

– Нет, доктор, предостерегаю. Рядом со мной творится магия, порой даже в мире людей. Я просто хочу, чтобы вы и все другие люди, кто обо мне заботится, понимали, что даже случайные ваши слова могут произвести очень своеобразное воздействие, если сказаны поблизости от меня.

– Хотите сказать, если я чего-то пожелаю вслух, желание исполнится?

Я улыбнулась:

– Фейри не выполняют желания, доктор. Во всяком случае, мы не из тех фейри.

Она слегка смутилась.

– Я не хотела...

– Не страшно, – перебила я. – Но если вам случится дать слово и его нарушить, за вами может погнаться Дикая охота или начнут преследовать неудачи. Я не знаю, сколько магии увязалось за мной из волшебной страны, и не хочу, чтобы она случайно кого-нибудь зацепила.

– Я слышала, что вы потеряли... возлюбленного. Я вам сочувствую, хотя поняла я, если честно, немного.

– Да и мы не все понимаем, – сказал Дойл. – Дикую магию не зря называют дикой.

Доктор кивнула, словно поняла его слова, и кажется, собралась уходить.

– Доктор, – позвала я. – Вам действительно нужно еще одно УЗИ?

Она с улыбкой повернулась.

– А нельзя мне попытаться уйти, не ответив?

– Конечно, можно, но вряд ли это меня к вам расположит. У меня уже осталась в памяти заметочка из-за того, что вы с Дойлом поговорили прежде, чем со мной.

– Вы сладко спали, и ваша тетя предложила мне поговорить с капитаном Дойлом.

– А по счетам платит она, – договорила я за нее.

Доктор возмутилась:

– Она ваша королева и, если честно, я еще не поняла, как следует реагировать на ее просьбы.

Я улыбнулась – язвительно даже по собственным ощущениям.

– Если ее слова показались вам просьбой, доктор, то она была с вами крайне любезна. Она – королева, и власть ее над нашим двором абсолютна. Абсолютные монархи ни о чем не просят.

Доктор снова ухватилась за стетоскоп. Видно, привычка у нее такая, когда она нервничает.

– Пусть так. Как бы то ни было, она хотела, чтобы я обсудила положение дел с главным... – она подбирала слово, – мужчиной вашей жизни.

Я посмотрела на Дойла, не отошедшего от моей кровати.

– Королева Андаис назвала вам Дойла как главного мужчину в моей жизни?

– Она спросила, кто является отцом ваших детей. Разумеется, я пока не в силах ответить на ее вопрос. Я сказала ей, что проводить сейчас амниоцентез – значит усиливать риск для беременности. Но капитан Дойл с полной уверенностью заявил, что он один из отцов.

Я кивнула.

– Да, как и Рис, и лорд Шолто.

Врач удивленно моргнула:

– У вас двойня, а не тройня, принцесса Мередит.

Я повернулась к ней:

– Я знаю отцов моих детей.

– Но вы...

Дойл вмешался в разговор:

– Она не то имеет в виду, доктор. Поверьте, пожалуйста, оба близнеца имеют несколько генетических отцов. Я не одинок.

– Как вы можете с такой уверенностью утверждать невозможные вещи?

– Богиня послала мне видение.

Она хотела возразить, но проглотила слова. Перейдя на другую сторону палаты к аппарату УЗИ, оставленному после предыдущего осмотра, она надела перчатки; то же самое сделала медсестра. Они вытащили флакон с липким гелем – холоднющим, как я уже знала по опыту.

Доктор Мейсон даже не поинтересовалась, не хочу ли я, чтобы мужчины вышли – она быстро сообразила, что на мой взгляд все они имеют право здесь находиться. Не хватало только Галена: Дойл отослал его с каким-то поручением, пока я спала. Сквозь сон я слышала, как они о чем-то поговорили тихо, и Гален ушел. Я не подумала спросить, куда и зачем. Я доверяла Дойлу.

Медики подняли на мне рубашку, намазали живот холодным голубым гелем. Доктор Мейсон стала водить по животу продолговатым датчиком – на мониторе появилась размытая картинка. Я уже достаточно к ней пригляделась, чтобы различить два пятнышка, две тени – маленькие, как игрушечные. Только быстрое трепыхание сердечек подсказывало, что это такое.

– Вот видите, с ними все в полном порядке.

– А зачем тогда столько раз смотреть? – спросила я.

– Честно?

– Да, пожалуйста.

– Потому что вы – принцесса Мередит Ник-Эссус. Я прикрываю задницу. – Она улыбнулась, и я улыбнулась ей в ответ.

– Действительно честно со стороны врача.

– Стараюсь, – сказала она.

Медсестра вытерла мне живот салфеткой и почистила датчик, пока мы с доктором глядели друг другу в глаза.

– Нас репортеры уже достали, выуживая подробности. За мной пристально следит не только королева. – Она опять схватилась за стетоскоп.

– Прошу прощения, что мой статус так осложняет жизнь вам и вашим помощникам.

– Вы только ведите себя как идеальная пациентка, принцесса. Утром поговорим, а сейчас поспите или хотя бы полежите спокойно.

– Я постараюсь.

Доктор едва не улыбнулась, но в глазах сохранилась настороженность – она не слишком мне поверила.

– Что ж, на большее мне рассчитывать не приходится, но... – Она повернулась к стражам. – Смотрите у меня, пациентку не волновать! – И она погрозила им пальцем.

– Она принцесса, – сказал Шолто из своего угла, – и будущая королева. Если она поднимает неудобные темы, что нам делать?

Доктор кивнула, опять потянув за стетоскоп.

– Я имела беседу с королевой Андаис, так что ваши трудности мне понятны. Постарайтесь заставить ее отдохнуть, разговаривать ей не стоит. Сегодня она получила свою долю потрясений, и я бы предпочла, чтобы она поспала.

– Сделаем все, что в наших силах, – ответил Дойл.

Она улыбнулась, но тревога из глаз не ушла.

– Ловлю вас на слове. Отдыхайте. – Она наставила на меня палец, словно этот колдовской жест заставит меня подчиниться. Потом она вышла из палаты и медсестра вышла за ней следом.

– Куда ты отослал Галена? – спросила я.

– На розыски одной особы, которая, как мне представляется, может нам помочь.

– Что это за особа и откуда она? Ты не отправил его в одиночку в волшебную страну?

– Нет. – Дойл взял мое лицо в ладони. – Я не стану рисковать нашим зеленым рыцарем. Он один из отцов и станет королем.

– А как это будет выглядеть, кстати? – спросил Рис.

– Да, – присоединился к нему Шолто. – Как мы все сможем стать королями?

– Думаю, дело в том, что королевой будет Мерри, – ответил Дойл.

– Это не ответ, – сказал Шолто.

– Других ответов у нас пока нет, – сказал Дойл. Я посмотрела в его черные глаза и увидела разноцветные огоньки – отблески нездешнего мира.

– Ты меня зачаровываешь, – догадалась я.

– Тебе нужно отдохнуть, ради детей, которых ты носишь. Позволь мне помочь тебе.

– Ты хочешь зачаровать меня с моего же разрешения? – спросила я тихо.

– Да.

– Не разрешаю.

Он наклонился ко мне; огоньки в глазах разгорелись радужными искрами.

– Ты мне веришь, Мередит?

– Да.

– Тогда позволь мне тебя усыпить. Клянусь, что ты проснешься куда бодрее, чем сейчас, а все проблемы будут еще дожидаться твоего решения.

– Ты не станешь решать без меня ничего важного? Обещаешь?

– Обещаю, – сказал он и поцеловал меня.

Он меня поцеловал, и вдруг перед глазами у меня остались только мрак и разноцветные огни. Словно вокруг летняя ночь, где горят светлячки – только светлячки красные, зеленые, золотые и... Я уснула.

Глава вторая

Проснулась я навстречу солнечному свету и улыбке Галена. На свету его волосы ярко зеленели, окружали голову зеленым ореолом, так что даже в белизне его кожи проступил зеленый оттенок, заметный обычно только когда он надевал зеленую рубашку. У него одного из всех моих мужчин волосы короткие; единственная уступка традициям – тонкая косичка, перекинутая сейчас через плечо и стелющаяся по кровати. Мне поначалу жалко было его остриженных волос, но сейчас я воспринимала прическу просто как особенность Галена. Он был для меня просто Галеном с моих четырнадцати лет, когда я впервые попросила отца выдать меня за него замуж. Только годы спустя я поняла, почему отец отказал. Гален, мой славный Гален, неспособен был на интриги, увертки и дипломатию. А в высшем свете фейри это необходимость.

Но он пошел искать меня в Благом дворе, потому что он, как и я, умело пользовался тонким гламором. Мы оба умели изменять свою внешность под чужим взглядом, позволяя другим видеть только те перемены, которые нам хотелось показать. Это волшебство осталось в арсенале у фейри, когда другие, более значимые таланты исчезли.

Я потянулась к Галену рукой, но помешала капельница. Он наклонился и нежно поцеловал меня в губы. Впервые с тех пор, как меня привезли в больницу, мужчина целовал меня в губы. Ощущение было не то чтобы странным, но приятным. Может, другие стражи боялись меня целовать по-настоящему? Боялись напомнить мне, что со мной сделал мой дядя?

– Мне больше нравится, когда ты улыбаешься, – сказал Гален.

Я улыбнулась ему: он не первый десяток лет знал, как заставить меня улыбнуться. Нежно, словно бабочка крылом, он прикоснулся к моей щеке. Я вздрогнула, но не от страха. Он улыбнулся шире, и я невольно припомнила, почему когда-то предпочитала его всем другим.

– Уже лучше, но здесь со мной пришел кое-кто, кто сумеет надолго удержать твою улыбку.

Он подвинулся, и я разглядела у него за спиной фигурку намного меньшую: Ба на целый фут ниже Галена.

У нее длинные волнистые волосы моей матери, все еще сочного каштанового цвета, хотя ей уже несколько сотен лет. Глаза у нее карие, яркие и традиционно красивые. А вот остальное совсем не так традиционно. Лицо у нее брауни, а не человека, то есть у нее нет носа. Ноздри есть, а больше ничего. И губ почти нет, отчего ее лицо напоминает череп. И коричневая морщинистая кожа не от возраста такая, это просто наследие брауни. Глаза, возможно, тоже достались ей от моей прабабушки-брауни, но волосы наверняка от прадеда. Он был шотландский фермер, а фермеры не заказывают портретов: только по отдельным чертам матери, тети и бабушки я могла судить о своих человеческих предках.

Бабушка подошла к постели и накрыла ладонью мою руку.

– Дитятко мое, что ж с тобой сделали? – В глазах у нее блестели непролитые слезы.

Другой рукой я накрыла ее руку, легшую поверх капельницы.

– Не плачь, Ба, не надо.

– Почему? – спросила она.

– Потому что я тогда тоже расплачусь.

Она громко втянула воздух и быстро кивнула.

– Верно, Мерри. Если ты держишься, то и я могу.

У меня защипало в глазах и горло вдруг сжалось. Иррациональное чувство, но почему-то мне было надежнее рядом с этой маленькой женщиной, чем под защитой своих стражей. Они готовы были отдать за меня жизнь, числились среди лучших воинов обоих дворов, но в безопасности я себя не чувствовала. А сейчас, рядом с Ба, вновь появилось детское чувство защищенности, словно ничего по-настоящему дурного не может со мной произойти, пока она здесь. Ох, было бы так на самом деле.

– Король поплатится за свое злодейство, Мерри, моя тебе клятва.

Слезы отступили под наплывом откровенного страха. Я крепко сжала ее руку:

– Я своим стражам запретила его убивать или вызывать на поединок. И ты тоже, Ба, оставь Благой двор в покое.

– Я тебе не гвардеец, дитя, мною не покомандуешь.

На лице у нее появилось хорошо мне знакомое выражение, упрямо прищурились глаза, решительно приподнялись плечи. Неудачно получится, если она упрется на этом месте.

– Я не командую, но если ты погибнешь, пытаясь защитить мою честь, мне это вряд ли поможет. – Я приподнялась, взяла ее за плечо. – Ну пожалуйста, Ба! Я не вынесу, если лишусь тебя, да еще по моей собственной вине.

– Не твоя то вина, Мерри. Виноват этот мерзавец король.

Я замотала головой, почти сев на кровати – со всеми прикрепленными ко мне трубками и проводами.

– Ба, прошу, пообещай мне, что не наделаешь глупостей. Ты мне нужна будешь – как я без тебя с детьми управлюсь?

Со смягчившимся лицом она потрепала меня по руке.

– Двойняшки, значит? Как и у меня?

– Говорят, близнецы рождаются через поколение. Похоже, правда, – сказала я. Открылась дверь, снова вошли врач и медсестра.

– Я же просила вас, господа телохранители, не волновать принцессу, – со всей строгостью сказала доктор Мейсон.

– Ох, это я виновата, – сказала Ба. – Прошу прощения, доктор, но я ее бабушка и расстроена немного тем, что случилось.

Доктор, должно быть, уже встречалась с Ба, потому что не стала на нее коситься украдкой, как обычно делают люди. Просто поглядела укоризненно и погрозила пальцем:

– Не важно, кто виноват. Видите, как показатели мониторов скачут во все стороны? Если это не прекратится, все уйдете отсюда.

– Мы уже объясняли, доктор, – вмешался Дойл. – Принцесса постоянно должна быть под охраной.

– За дверью дежурит полицейский и ваши люди тоже.

– Ей нельзя оставаться одной. – Это уже Рис.

– Вы считаете, что сейчас ее высочеству реально что-то угрожает? Здесь, в больнице?

– Конечно, – ответил Рис.

– Да, – хором заявили Дойл и Шолто.

– Могущественный властитель, обладатель послушной и мощной магии, который изнасиловал свою племянницу, способен на все, – сказала Ба.

Доктор смутилась.

– Не имея образца ДНК его величества для сравнения, мы не можем быть уверены, что это его... – Она замялась.

– Сперма, – договорила я за нее.

Она кивнула и опять стиснула стетоскоп.

– Верно. Что мы обнаружили именно его сперму. Мы убедились, что два образца принадлежат мистеру Рису и пропавшему телохранителю Холоду, но пока не можем определить еще двоих доноров.

– Еще двоих? – переспросила Ба.

– Долго рассказывать, – сказала я. Потом до меня дошло: – А где вы взяли ДНК Холода?

– Капитан Дойл дал мне прядь его волос.

Поверх плеча Ба я посмотрела на Дойла.

– Как это у тебя с собой оказалась его прядь?

– Я рассказал тебе наш сон, Мередит.

– И что?

– Мы обменялись прядями волос, чтобы отдать их тебе на память. Он взял мою и отдал бы тебе, если бы избранным оказался я. Небольшую часть его локона я дал доктору для сравнения.

– Но где ты ее прятал, Дойл? У собак нет карманов.

– Отдал другому стражу на время. Тому, кто не ходил с нами к Золотому двору.

Из одной этой фразы было ясно, что он рассматривал возможность не вернуться. Мне от этого легче не стало. Да, мы все оттуда выбрались, но глубоко во мне угнездился страх. Страх потери.

– Кому же ты доверил такую ценность? – спросила я.

– Все, кому я доверяю, находятся в этой комнате, – сказал он голосом черным, как его кожа. Таким голосом говорила бы ночь, обрети она мужское обличье.

– Но значит, ты учитывал возможность неудачи, и потому отдал прядь волос кому-то, кого не брал с собой к Золотому двору.

Дойл шагнул к изножью кровати, но не очень близко к Ба. Он хорошо понимал, что после столетий в роли убийцы на службе королевы, ее Мрака, придворным рядом с ним неуютно. Мне понравилось, что он подумал о чувствах Ба, и он правильно сделал, что послал за ней Галена. Даже не знаю, нашелся бы среди моих стражей другой, кому бы она поверила. Остальных она воспринимала скорее как врагов.

Я вглядывалась в темное лицо, хотя знала, что ничем мне это не поможет. Когда-то он позволял себе проявлять чувства при мне, но потом я научилась читать по его лицу, и он стал за собой следить. Сейчас, если он того не захочет, я от разглядывания его лица не получу ничего, кроме эстетического удовольствия.

– Кому? – прямо спросила я.

– Оба локона я отдал Китто.

Я уставилась на него, даже не пытаясь скрыть изумление. Китто – единственный мужчина в моем окружении, кто еще ниже ростом, чем Ба. Четыре фута ровно, на одиннадцать дюймов ниже ее. Но кожа у него лунно-белая, как у меня, а тело – идеальная уменьшенная копия стража-сидхе, если не считать дорожки радужных чешуек вдоль позвоночника, маленьких втяжных клыков во рту и громадных глаз без белков – с вертикальным зрачком посреди синих озер радужки. Все это оставил ему в наследство папа-змеегоблин. А черные локоны, белая кожа и магия, пробудившаяся однажды в постели со мной – наследие со стороны матери. Но Китто не знал ни одного из своих родителей. Мать-сидхе бросила его умирать перед гоблинским холмом. Он спасся только потому, что новорожденного – по мнению гоблинов, ценивших плоть сидхе в кулинарном смысле, – и на один зуб не хватит. Китто отдали гоблинской женщине на выкорм – будто поросенка, которого откармливают к сочельнику. Но эта женщина его полюбила настолько, что оставила в живых и обращалась с ним как с гоблином, не как с мясной скотиной.

Прочие мои стражи не приняли Китто как равного себе. Он был откровенно слабее их, и хотя по настоянию Дойла занимался на тренажерах наравне с другими, так что под белой кожей понемногу нарастали мускулы, настоящим воином ему стать не светило.

Дойл ответил на написанный у меня на лице вопрос:

– Все, кому я доверяю больше, чем ему, пошли в холм Благих вместе со мной. А кто из оставшихся мог понять, что значат для тебя эти два локона, моя принцесса? Только тот, кто был с нами с самого начала. То есть кроме Китто – только Никка, а он хоть и лучше владеет мечом, но воля у него не сильней. К тому же Никка вскоре станет отцом, я не хочу вовлекать его в нашу битву.

– Это и его битва, – заметил Рис.

– Нет, – возразил Дойл.

– Если мы проиграем и Мерри не получит трон, наши враги убьют и его, и его нареченную, Бидди.

– Никто не посмеет тронуть женщину-сидхе с ребенком под сердцем! – возмутилась бабушка.

– Боюсь, что кое-кто из наших врагов посмеет, – сказал Рис.

– Согласен с Рисом, – кивнул Гален. – Кел предпочтет уничтожить страну фейри, чем потерять шанс наследовать трон.

Ба тронула его за руку:

– Ты стал циничным, мальчуган.

Гален ей улыбнулся, но в зеленых глазах осталась настороженность и едва ли не страдание:

– Поумнел.

Она повернулась ко мне.

– Представить страшно, что благородный сидхе так переполнен ненавистью. Пусть даже это Кел.

– Последнее, что я услышала от тетушки, это что мой кузен Кел строит планы сделать мне ребенка и править вместе со мной.

Бабушкино лицо выразило омерзение.

– Ты бы скорее сдохла!

– И вот теперь я беременна, и никак не от него. Рис с Галеном правы – он бы убил меня и сейчас, если бы смог.

– Если бы мог, он бы постарался убить тебя до рождения детей, – добавил Шолто.

– А тебе что за дело до моей Мерри, царь слуа? – Ба даже не пыталась скрыть подозрительность.

Шолто шагнул ближе, стал в ногах кровати. Он не вмешивался раньше, позволил другим стражам ласкать и утешать меня. Я была ему за это благодарна – мы все еще были друг для друга скорее знакомыми, чем друзьями.

– Я один из отцов ее детей.

Ба повернулась ко мне, глянула недовольно, едва ли не сердито.

– Слышала я такую сплетню, но не поверила.

Я кивнула:

– Это правда.

– Не может он быть царем слуа и королем Неблагих. На два трона одним задом не сядешь, – сердито сказала она. В голосе густо слышался простонародный акцент.

В другом случае я повела бы себя дипломатично, но время для дипломатии кончилось – в моем малом круге уж точно. Я беременна правнуками Ба, я много времени буду проводить в ее обществе. И мне не нужны свары между ней и Шолто на протяжении девяти месяцев, а то и дольше.

– Почему ты не рада, что Шолто – один из отцов?

Вопрос был не в меру прямой, любой сидхе счел бы его бестактным. Среди малых фейри этикет был почти так же строг.

– Всего день, как надеешься стать королевой, и уже грубишь своей старой бабушке?

– Я надеюсь, что ты будешь рядом со мной всю мою беременность, и не хочу, чтобы между тобой и моими любовниками были трения. Скажи мне, почему ты не любишь Шолто.

Ее прекрасные карие глаза приобрели совсем недружелюбное выражение.

– А думала ты хоть раз, чья рука нанесла удар, сгубивший твою прабабушку, мою мать?

– Она погибла в одной из последних больших войн между дворами...

– И кто же ее убил?

Я глянула на Шолто. Лицо его было обычной надменной маской, но в глазах отражалась стремительная работа мысли. Я не успела изучить его мимику так же хорошо, как Риса или Галена, но была почти уверена, что он с бешеной скоростью думает.

– Это ты убил мою прабабушку?

– В боях я убивал многих. Брауни сражались за Благой двор, а я был на другой стороне. И я, и мои подданные убивали брауни и других малых фейри, сражавшихся за Благих, но был ли среди моих жертв кто-то твоей крови, я не знаю.

– Еще того хлеще, – сказала Ба. – Ты ее убил и даже не заметил.

– Я убивал многих. Со временем лица сливаются, и трудно вспомнить, чем один убитый отличается от другого.

– Я видела, как она умерла от его руки, Мерри. Он сразил ее и пошел дальше, словно она пустое место. – Ее голос наполняло страдание, откровенная душевная мука – я никогда не слышала, чтобы моя бабушка так говорила.

– Что это была за война? – спросил Дойл, и его бас камнем упал в сгустившееся напряжение, словно в глубокий колодец.

– Третий призыв к оружию, – сказала Ба.

– Война, которая началась с того, что Андаис похвалилась, будто ее гончие лучше, чем у Тараниса, – сказал Дойл.

– И потому ее назвали Собачьей войной, – добавила я.

Он кивнул.

– Не знаю я, с чего она началась, та война. Король нам не говорил, зачем нам на нее идти, говорил только, что не пойти – это измена, а за измену казнят.

– А первая война называлась Свадебной, что интересно, – заметил Рис.

– Да, знаю, – поддержала я. – Андаис предложила Таранису заключить брак и объединить дворы, после того как ее муж погиб в поединке.

– Не могу припомнить, кто из них кого первым оскорбил, – сказал Дойл.

– Больше трех тысяч лет прошло, – хмыкнул Рис. – За такое время подробности могут стереться из памяти.

– Так что, все крупные войны фейри начинались по таким же глупым поводам? – спросила я.

– Большинство, – ответил Дойл.

– Грех гордыни, – сказала Ба.

Никто не возразил. Я не уверена была в том, что гордость такой уж грех – ведь мы не христиане, – но в обществе, где правитель имеет абсолютную власть над подданными, гордость может привести к ужасным последствиям. Ведь нельзя отказаться, нельзя спросить: «Ну не глупо ли вести народ на смерть из-за такой малости?». Нельзя, не рискуя тюрьмой или чем похуже. Это было верно для обоих дворов, кстати, хотя при Благом это «чем похуже» делалось тайно, что способствовало репутации двора. Андаис всегда предпочитала пытать и казнить открыто.

Я перевела взгляд на Шолто. Красивое лицо отражало неуверенность – то есть пытался он изобразить высокомерие, но в трехцветно-желтых глазах сквозила нерешительность. Был ли это страх? Возможно. Он мог думать, что я его прогоню за то, что три тысячи лет назад он убил мою прабабушку.

– Он нас рубил, как мясо, как мусор, загораживающий ему дорогу к месту большой драки! – сказала Ба с такой яростью, которой я от нее не слышала даже по отношению к мерзавцу из знати Благого двора, который был ее мужем.

– Шолто – отец одного из твоих правнуков. Наша любовь пробудила дикую магию. Наше слияние вернуло к жизни собак и других волшебных зверей, что появились теперь при дворах и у малых фейри.

Она ответила мне только взглядом – и столько в нем было горечи! Мне стало страшно. Моя нежная Ба, и столько ненависти!

– Языки болтали и об этом, только я не поверила.

– Клянусь тебе Всепоглощающей Тьмой, что это правда.

Она опешила.

– Не надо мне таких клятв, Мерри, дитятко. Тебе я верю.

– Я хочу, чтобы между нами не осталось неясного, Ба. Я тебя люблю, и мне грустно, что Шолто убил твою мать, мою прабабушку, у тебя на глазах, но он не только отец моего ребенка, он еще мой консорт, который помог мне вернуть многое из той магии, что возвращается сейчас. И мне, и волшебной стране он слишком нужен, чтобы как-нибудь случайно умереть от отравленного пирожка.

– Сидхе нельзя отравить, – сказала она.

– Ни одним природным ядом, это верно, но ты не первый десяток лет живешь среди людей. Ты отлично знаешь, что есть и яды, созданные людьми. От искусственных ядов сидхе не защищены, так мне говорил отец.

– Принц Эссус был мудр. Он был велик, особенно для знатного сидхе.

Слова ее звучали слишком жестко. Она говорила искренне – отца моего она любила как сына: мать меня терпеть не могла, а он любил, и еще он разрешил Ба жить с нами. Но гнев, сквозящий в голосе, не соответствовал словам, как будто хотела сказать она не то, что говорила.

– Это так, но не о его величии ты хочешь говорить, бабушка. Я вижу твой гнев, и он меня пугает. Это гнев, присущий всем фейри – того сорта гнев, когда жертвуют своей жизнью и жизнью тех, кто от тебя зависит, лишь бы удовлетворить жажду мести и успокоить оскорбленную гордость.

– Не равняй меня со знатными господами, Мерри. Я не из гордости злюсь, и месть, которой я жажду, правая.

– Пока я не буду уверена, что ты моя союзница и моя бабушка, а не горящая мщением дочь, я не могу позволить тебе оставаться рядом со мной.

Она оторопела.

– Я останусь с тобой и крошками, помогу, как помогла растить тебя.

Я покачала головой:

– Шолто мой любовник и отец одного из моих будущих детей. Более того, Ба, наше соитие вернуло в страну фейри магию. Я не подвергну его риску твоей мести, разве только ты поклянешься самой святой нашей клятвой, что не причинишь ему никакого вреда.

Она вглядывалась в мое лицо, словно искала в нем намек на шутку.

– Дитятко, не может быть, чтобы ты говорила всерьез. Не может такого быть, чтобы это чудовище тебе важнее было, чем я.

– Чудовище... – тихо повторила я.

– Он магией сидхе скрывает, что он еще больше чудовище, чем остальные!

– «Остальные» тоже чудовища?

Она показала на Дойла.

– Мрак убивает без жалости. Мать его была гончая Дикой охоты, а отец – пука, в собачьем обличье отымевший адскую суку. И как ты щенков не понесла! Все эти высокие лорды так выставляются, будто на них ни пятна, ни порока, а они точно так же уродливы, как мы. Только прячут уродство лучше, чем малый народец.

Я смотрела на воспитавшую меня женщину, не узнавая – она и правда в чем-то оказалась мне совершенно незнакомой. Я знала, что на дворы она затаила обиду – как и большинство малых фейри, – но я и не подозревала, что она разделяет такие предрассудки.

– Ты и против Дойла имеешь зуб? – спросила я.

– Когда я перебралась к вам, с вами были Гален и Баринтус. Против них я ничего не имею, но мне и не снилось, что ты сойдешься с Мраком. Ребенком ты его боялась.

– Я помню, – сказала я.

– А понимаешь ли ты, дитятко, кого послала бы королева убивать твоего отца, если это ее вина?

Ох.

– Дойл не убивал моего отца.

– Откуда тебе знать, Мерри? Он тебе так сказал?

– Дойл не стал бы действовать без прямого приказа королевы, а Андаис не такая хорошая актриса. Она не отдавала приказа убить своего брата, моего отца. Я видела ее гнев и ярость. Они были неподдельные.

– Она Эссуса не любила.

– Может быть, вся ее любовь сошлась на сыне, но и брат для нее много значил. Ей не понравилось, что он погиб от чьей-то руки. Возможно, гнев был вызван тем, что не она отдала приказ – не знаю. Но знаю, что приказа Андаис не отдавала, и что Дойл без приказа ничего бы делать не стал.

– Но стоило ей приказать, и он убил бы. Ты это знаешь, – сказала Ба.

– Конечно, – согласилась я настолько же ровным голосом, насколько ее голос стал резким.

– Он бы убил твоего отца по приказу королевы, и тебя убил бы.

– Он был Мраком королевы. Я это помню, Ба.

– А как тогда ты с ним спишь? Зная, сколько крови на его руках?

Я не знала, как сказать так, чтобы она поняла. Ее реакция застала меня врасплох. Мне это не нравилось, и не только из-за понятных причин, по которым внучке не нравится, что бабушка ненавидит ее будущего мужа. Мне не нравилось, что столько лет она сумела скрывать от меня такую горячую ненависть. Я невольно задумалась, чего же еще я не разглядела, что еще она скрыла от меня.

– Я могла бы просто ответить, что я его люблю, Ба, но по твоему лицу я вижу, что ты не поверишь. Ба, он теперь мой Мрак. Он убьет по моему приказу, не по чьему-то. Он один из величайших воинов сидхе за все времена, и он – мой. Моя крепкая правая рука, мой смертельный клинок, мой генерал. Ни в одном дворе ни один король не сделал бы меня более сильной королевой, чем сделает Дойл.

Эмоции сменялись у нее на лице так быстро, что мне не удавалось все их уловить. Наконец она сказала:

– Так ты пустила его в свою постель ради политики?

– Я пустила его в свою постель, потому что так приказала Королева Воздуха и Тьмы. Я и не помышляла, что мне удастся отобрать у нее Мрака.

– Почем ты знаешь, что он до сих пор не ее?

– Ба, – вмешался Гален. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Лучше не бывало. Хочу только, чтоб у Мерри глаза открылись.

– На что открылись? – спросил Гален с непонятной интонацией. Я невольно стала вглядываться в него, но он смотрел только на Ба. Так что и я на нее посмотрела. Глаза у нее слегка округлились, рот раскрыт, пульс частил. Это просто злость так проявляется, или с ней что-то не то?

– Им нельзя верить, ни единому!

– Кому, Ба? – спросил Гален. – Кому нельзя верить?

– Королевским воякам, дитятко. – Она опять повернулась ко мне. – Ты же с малолетства это знала. Ей надо увидеть правду.

Последнюю фразу она прошептала в сторону, и без всякого акцента. Странно. Она расстроена, и акцент скорее усиливаться должен, чем пропадать.

– Ты никого не видел, когда был у нее дома? – спросил у Галена Дойл. – Из любого двора?

Гален задумался, прежде чем ответить.

– Нет, не видел. – Слово «видел» он выделил голосом.

– Что с ней происходит? – тихонько спросила я.

– Ничего со мной не происходит, дитятко, – сказала Ба, но глаза у нее понемногу меняли выражение, как будто чары – если это были чары – брали над ней верх.

– Хетти, мы когда-то были друзьями, – сказал Рис, шагая вперед так, чтобы заслонить Дойла.

Она нахмурилась, словно не сразу его узнала.

– Это да, ты ни мне, ни кому из моих вреда не делал. Ты был верен себе самому в старые дни, и сражался на стороне света и грез. Ты был нам союзником, белый рыцарь. – Она схватила его за руку. – Как же ты оказался с ними?

Акцент пропал, ее голос казался почти незнакомым.

– Что с ней? – спросила я. Я потянулась к ней рукой, а она протянула руки ко мне, но Гален и Рис бросились между нами, чуть не сшибив друг друга с ног.

– Да что это?! – повторила я, уже волнуясь. Мониторы опять запищали. Если я не успокоюсь, сюда примчатся врачи и сестры. Люди в момент магической атаки – а похоже было, что это она и есть, – нам совершенно не нужны. Я старалась успокоиться, а моя бабушка пыталась пробиться ко мне мимо Риса и Галена, громко убеждая их и меня, что мы встали на сторону зла.

Голос Дойла прорезал шум:

– У нее что-то есть в волосах. То ли нитка, то ли чужой волос. Он светится.

– Вижу, – сказал Рис.

– А я нет, – сказал Гален.

Мне из-за их спин видно не было. Я видела только мечущиеся коричневые руки Ба, настойчиво тянущиеся ко мне.

Открылась дверь, впустив доктора Мейсон с двумя медсестрами.

– Да что же это здесь творится? – спросила она, по-настоящему выведенная из себя.

Я понимала, что она по-своему права, но не могла придумать, как ей объяснить. Это я из-за беременности так плохо стала соображать, или просто шок не прошел?

– Всем на выход. Я не шучу! – распорядилась доктор Мейсон, перекрывая крики Ба, все более и более пронзительные.

И тут стоявший на тумбочке стакан с водой медленно поднялся в воздух и повис дюймах в восьми над крышкой. Торчавшая в нем соломинка качнулась от движения, но стакан висел ровно. Как все брауни, Ба прекрасно владела левитацией. Именно таким способом она подавала нам на стол чай в фарфоровых чашках с самого раннего моего детства.

Стоявший там же на тумбочке светильник тоже начал подниматься. Прыгнул вверх кувшин с водой. Лампа взлетела на всю длину провода и повисла, слегка покачиваясь в воздухе, будто лодка у причала. Все было с виду безобидно, но почему же у меня сердце прыгало как бешеное, а пульс колотился где-то в горле? Да потому, что брауни не теряют контроль над своими способностями. Никогда не теряют. Зато богарты – сплошь и рядом. Что такое богарт? Взбесившийся брауни. Что я имею в виду? Ну, Дарт Вейдер – он все равно джедай, верно? А Люцифер? Христиане говорят, что он падший ангел, но то и дело забывают о том, что он – все равно ангел.

Доктор Мейсон опять мертвой хваткой стиснула стетоскоп.

– Я не знаю, что тут у вас происходит, но вижу, что это беспокоит мою пациентку. Так что либо вы немедленно все прекратите, либо я вызываю охрану или полицию и очищаю помещение силой. – Ее голос лишь чуть дрогнул от вида прыгающей лампы и парящего стакана.

– Ба, – сказал Гален громким в минутной тишине голосом.

Ба замолчала. В палате вообще стало слишком тихо – как перед грозой.

– Ба, – негромко позвала я. В голосе слышался страх, от которого частил мой пульс. – Ба, не надо, пожалуйста.

Гален с Рисом по-прежнему загораживали ее от меня, но я ее слышала и ощущала – чувствовала, как разливается по палате ее магия. Из кармана Мейсон выскользнул карандаш, она только ойкнула.

Рис сказал:

– Ты мне говорила как-то, Хетти, что Мег стала богартом по собственной слабости, потому, что дала волю своему гневу. Разве ты слабая, Хетти? Гнев тебе хозяин или ты хозяйка своему гневу?

Это были не только слова. В голосе его была сила, которая значила больше слов. Сила, своего рода магия, чувствовалась в словах, как чувствуется в ряби набегающих волн сила прилива. Волны могут быть совсем небольшими, но ты понимаешь, что за легкой пеной, клубящейся у ног, идет нечто куда более мощное, куда более свирепое. Так и голос Риса: в простых словах чувствовалось нечто, что заставляло их слушать и слушаться. С другим сидхе он бы себе такого фокуса не позволил, но Ба – не сидхе. Она старалась как могла, даже замуж вышла за сидхе королевской крови, но она осталась одной из меньших, и магия, не действующая на великих, могла подействовать на нее.

Со стороны того, кого она считала другом, это было и оскорбление, и отчаянная попытка – потому что если она не удастся, то Рис буквально посеет ветер. И я молилась Богине, чтобы мы не пожали бурю.

– Уходите, доктор, – сказал Дойл. – Уходите немедленно.

Она повернулась к двери, но оглянулась, уходя:

– Я вызываю полицию.

Рис не прекращал говорить с Ба, спокойным, рассудительным тоном.

Дойл сказал:

– Если полицейские не чародеи, они ничем не помогут.

Доктор Мейсон была уже у двери, когда прямо у ее головы просвистел кувшин и раскололся о стену – острый осколок пластмассы поранил ей щеку. Мейсон вскрикнула, Гален шагнул к ней, но нерешительно замер у подножия кровати, разрываясь между желанием прийти на помощь женщине и необходимостью оставаться рядом со мной. У Риса, Дойла и Шолто колебаний не возникло – они дружно шагнули к кровати. Наверное, они хотели просто меня прикрыть, но Ба отшатнулась в испуге. Теперь она была мне видна – Гален освободил обзор.

Она попятилась, сжала в кулаки опущенные руки. Карие глаза открылись так широко, что показались белки. Узкая грудь ходила ходуном, как после бега. Большое кресло, стоявшее в углу, взмыло в воздух.

– Нет, Ба! – крикнула я и потянулась к ней, словно моя бессильно протянутая рука могла сделать больше, чем слова. Я владела руками силы, но ни одну, ни вторую не хотела применять к своей бабушке.

Все мелкие предметы в комнате полетели к трем мужчинам у кровати. Полетели ко мне. Но я знала, что мелкие предметы – только дымовая завеса. Бросаешь мелочь для отвлечения, а потом бьешь крупным.

Я успела перевести дыхание и собралась крикнуть, предупредить, но Дойл навалился на меня, закрывая своим телом. Мир вдруг почернел – не от того, что я теряла сознание, а от водопада черных волос, накрывших мое лицо.

Доктор снова вскрикнула. Где-то у двери вопили незнакомые голоса, потом крикнул Рис:

– Шолто, нет!

Глава третья

Я безуспешно пыталась убрать с глаз волосы Дойла. К воплям и крикам присоединился звук бьющегося стекла и шум, похожий на шум ветра. Закричала Ба, и я с силой толкнула Дойла – мне надо было видеть, что происходит.

– Да что там, Дойл? – Я его толкнула опять, но это все равно что толкать стену. Пока он не захочет, он и не шелохнется. Я всю жизнь провела среди тех, кому сильно уступала физически, но сейчас вдруг с особой отчетливостью поняла, что мне с ними не сравняться, даже если я стану их королевой.

Наконец сквозь его волосы я разглядела кусочек потолка. Повернув голову, я отыскала взглядом Галена – он у двери закрывал собой доктора Мейсон. Вокруг валялось битое стекло и обломки чего-то деревянного. У двери уже с этой стороны стояли два копа в форме с пистолетами на изготовку, и по их лицам я догадалась, что может твориться на другой стороне палаты.

Ужас, совершенный ужас и потрясение были написаны у них на лицах. Оба подняли пистолеты, прицелились – так, словно их цель двигалась... двигалась быстро и беспорядочно, и величиной была больше всего, что я здесь видела, потому что целились они над головами даже самых высоких стражей.

Звук выстрелов взорвал крохотное помещение. Я на миг оглохла от выстрелов, а в следующий миг оторопела, увидев, во что они стреляли. К ним протянулись громадные щупальца, а следом налетели крылатые твари, черные, похожие на летучих мышей – если бывают мыши размером с невысокого человека и с пучком извивающихся щупалец посреди тела.

За окном что-то завизжало, но щупальца – некоторые в обхвате не тоньше человека – продолжали двигаться навстречу выстрелам. Пули у полиции свинцовые, они некоторых фейри могут ранить, но убить... Я такие щупальца уже видела – чтобы с ними совладать, их отрубить надо.

Щупальца хлестнули по полицейским и швырнули их в стену – стена вздрогнула. Щупальца поменьше перехватили пистолеты. Я ничего не имела против такого разоружения – попробуй тут объяснить людям-полицейским, что этот воплощенный кошмар на нашей стороне! Люди упорно верят, что добро всегда прекрасно, а зло – уродливо. А я успела убедиться, что частенько бывает наоборот.

Ночные летуны вплывали в окно черными воздушными скатами. У летунов есть ноги – хвататься за опору, когда сидят, но главные конечности у них – щупальца на животе. Сейчас они этими щупальцами забрали пистолеты у громадной твари. Ближайший ко мне летун повис на стене и маленьким щупальцем поставил пистолет на предохранитель. У летунов щупальца очень ловки и способны делать мелкую работу, недоступную для больших тварей.

Дойл надо мной шевельнулся. Повернув голову, он спросил:

– Рис, ты чары убрал?

– Да.

Дойл изогнулся посмотреть на полицейских, на врача, сжавшуюся в комок за надежной спиной Галена, и медленно поднялся, выпуская меня. Я чувствовала, как напряжены его мышцы, в любой момент готовые среагировать на опасность. Наконец он встал возле кровати, но напряжение в плечах и мышцах рук все еще было мне заметно.

Рис и Шолто вдвоем держали Ба, и приходилось им нелегко. Брауни могут в одиночку за ночь сжать поле и намолотить полный амбар зерна. И не все происходит с помощью телекинеза, немало делается просто за счет грубой силы.

Я видела, что она задала им работу, потому что Шолто держал ее не только двумя руками. Его отец был ночной летун, подобно разоружившим полицейских крылатым созданиям. Такие же щупальца, как у летунов, вырвались теперь на свободу из-под футболки, надетой Шолто, чтобы сойти за человека.

Его щупальца были белые, как все его тело, и перевиты жилками цвета золота и драгоценных камней. Они были даже красивы – как только привыкнешь к тому, что они вообще есть.

Ба привыкнуть не успела.

– Не смей меня этой гадостью трогать! – закричала она на Шолто. Руки у нее казались тонкими как спички, но когда она дернулась, Шолто и Рис пошатнулись.

Двумя щупальцами из тех, что потолще, Шолто уперся в пол, и в следующий раз от рывка Ба пошатнулся только Рис. Шолто себе опору нашел – благодаря своим «излишествам». Щупальца – вовсе не декоративная деталь, не важно – жуткая или красивая, нет, это настоящие конечности, и, как все конечности, имеют применение.

Рис закричал, перекрывая вопли Ба, полицейских и общий шум:

– Хетти, тебя заколдовали!

Он рискнул отнять одну руку от ее хрупкого запястья. Я успела разглядеть у него в пальцах золотой проблеск, и тут Ба вывернулась из другой его руки. Держать брауни приходится двумя руками даже воинам сидхе. Особенно если не хочешь сделать этой брауни больно.

Ба взметнула вверх кулачок, и я думала, что она попадет как раз Рису в лицо, но Шолто успел щупальцем перехватить ее руку.

Она завопила громче, переходя на визг, и начала вырываться уже всерьез. К Шолто полетели мелкие предметы со всей комнаты. Когда в воздух поднялись осколки оконного стекла, Рис шлепнул ее по щеке.

Думаю, опешили все. Ба смотрела на Риса круглыми глазами. Он повторил ее имя, громко и отчетливо, вложив в голос столько силы, что он зазвенел громадным колоколом, отдаваясь эхом – человеческая речь так не звучит никогда.

Рис поднес к ее лицу золотую нить.

– Кто-то заплел ее тебе в волосы, Хетти. Это чары усиления чувств. Что бы ты ни чувствовала, они доведут твое чувство до крайности. Злость, ненависть, ярость, предубеждение против темного двора. Я мало кого знаю разумней тебя, Хетти. Почему же именно сегодня ты решила дать волю злости? – Он повел в сторону рукой с зажатой в пальцах золотой ниткой, и голова Ба повернулась вслед за ней. Ее взгляд уперся в меня на кровати. – Почему ты подвергла опасности свою внучку и правнуков, которых она носит под сердцем? Это не ты так решила, Хетти.

Она отвела взгляд от золотой нити и посмотрела на меня. В глазах у нее заблестели слезы.

– Прости меня, Мерри. Прости! А самое горькое, что я знаю, чьих рук это злодейство.

У дверей послышался шум.

Гален сказал:

– Шолто, щупальца раздавят полицейских.

Шолто посмотрел на кучу малу из щупалец и копов у стены с таким видом, словно забыл об их существовании.

– Если их выпустить, они начнут геройствовать – они же не поверят, что мы не злодеи. Мы слишком страшны на вид, чтобы люди не сочли нас злодеями.

Голос его звучал с горечью.

И правда, как нам разубедить полицейских? Как объяснить, что гигантские осьминожьи щупальца пытаются нас спасти, а опасность исходит от маленькой старушки?

– Отзови своего зверя, Шолто, – сказал Дойл.

– Тогда они либо кинутся к дверям за подмогой, либо достанут запасное оружие и убьют моего соратника. Они уже его ранили свинцовыми пулями.

Его соратника. Он называет соратником тварь со щупальцами толще меня. Странно, но я, выросшая под присмотром телохранителя – ночного летуна, не воспринимала эту громадину ни как сколько-нибудь разумное существо, ни как существо, наделенное полом. «Ранили его»... Это значит, что где-то может быть и «она». Я думала, что это то же самое создание, которое Шолто посылал в Лос-Анджелесе схватить меня, но может быть, тогда там была «девочка»? Ой. Может, у меня еще не прошел шок, но я просто не в состоянии была думать о той твари как о «девочке».

– Мне жаль, что твой зверь был ранен, когда вы всего лишь хотели защитить принцессу. – Аккуратно обойдя щупальца, Дойл пошел к висящим в них полицейским. – Прошу простить нас, господа, это недоразумение, – сказал он копам. – Щупальца, которые вас удерживают, пришли на помощь принцессе, а не с целью нанести ей вред. Когда их обладатель увидел вас с оружием в руках, он решил, что вы угрожаете ее высочеству, точно так же, как подумали бы вы, если бы сюда ворвались незнакомцы с оружием.

Копы переглянулись. Что они друг другу сказали взглядами, понять было сложно, поскольку лица у них после хватки щупалец были изрядно помятые. Но похоже было на что-то вроде: «Ты им веришь?».

Один из копов, чуть постарше, отважился сказать:

– Так вы говорите, что эта... эта штука на вашей стороне?

– Именно так, – сказал Дойл.

Я внесла свою лепту:

– Господа, это все равно что вы вошли бы в мою спальню и принялись стрелять в мою собаку, потому что она вас напугала.

Старший из полицейских сказал, отодвигая от своего горла кольца щупалец:

– Леди... то есть ваше высочество, это – не собака.

– Настоящую собаку в больницу не пустят, – сказала я.

Доктор Мейсон спросила, не вставая с пола, где она скорчилась за спиной Галена:

– А если мы разрешим вам привести собак, вы гарантируете, что это существо в наше здание никогда больше не войдет?

Дойл кивнул Галену, и тот понял намек. Гален помог доктору встать, но ее широко раскрытые глаза не отрывались от щупалец с зажатыми в них полицейскими... а может, от ночных летунов, повисших на стене как раз над головами копов. Так много всего интересного, что трудно понять, куда именно она смотрит.

– Я велю своим подданным оставаться у окна принцессы, – сказал Шолто, – пока мы не убедимся, что опасность миновала.

– То есть эти... То есть они тут все время будут за окном? – спросила доктор дрогнувшим голосом.

– Да, – сказал Шолто.

– Разве осмелится на меня кто-то напасть при такой охране? – спросила я, предоставив доктору самой решать, кого именно из присутствовавших здесь фейри я включаю в понятие «охраны».

Старший коп сказал:

– Нас никто не предупредил, что в вашей страже есть... – Он не нашел подходящего слова.

– Негуманоиды, – подсказал его напарник, нахмурившись, словно это определение звучало неверно даже на его слух, но лучшее он подыскать не попытался. Впрочем, не такое уж плохо он справился. Вполне подходящее определение, как ни странно.

– От нас не требуют информировать полицию обо всех предосторожностях, принятых ради безопасности ее высочества, – сказал Дойл.

– Раз уж мы стоим в охране, нам надо иметь список тех, кто на вашей стороне, – сказал старший коп.

Логично. Он явно оправился от нападения гигантских, лишенных тела щупалец и кошмарных крылатых созданий. Крутой коп. А может, просто коп. На этой работе не крутые не задерживаются. Судя по виду, десятилетнюю планку он уже перешагнул, так что ему крутости не занимать. Его молодой напарник все еще нервно поглядывал на летунов на потолке, но и он, кажется, набирался смелости от своего умудренного опытом наставника. Я такое видела, когда работала детективом в агентстве Грэя и имела контакты с полицией. Если напарники хорошо подобраны, старший придает младшему уверенности.

– Можно нам получить пистолеты обратно? – спросил младший коп.

Старший метнул в него взгляд, ясно говоривший, что выпрашивать назад свое оружие неприлично. У них явно припрятаны запасные, у старшего так наверняка. Инструкции пусть говорят что хотят, а я немного полицейских знала, кто не носил бы запасное оружие. Слишком часто от него зависит жизнь.

– Да, если вы обещаете больше не стрелять ни в кого из наших, – сказал Дойл.

– С той женщиной все в порядке? – спросил старший коп, указывая головой на Ба, которую все еще держал Шолто – и руками, и дополнительными конечностями, хотя я почти уверена была, что ни один из офицеров на руки Шолто и не глянул. На что угодно поспорю, что попроси их потом его описать, и они скажут только про щупальца. Полицейских учат наблюдать, но даже для людей в форме есть вещи, от которых взгляд оторвать невозможно.

Рис с улыбкой шагнул к нам.

– С ней все будет хорошо. Только чуточку магии применить.

Он улыбался невероятно радушно, да еще тратил гламор, пряча отсутствие глаза. Он очень старался выглядеть безобидным, а при виде шрамов люди нередко думают, что они не просто так у вас появились.

– Это что значит? – спросил старший коп. Уйти без объяснений он не желал. Он стоял тут вдвоем с зеленым напарником в окружении кошмарных, как ему казалось, тварей; у них отобрали оружие, и надо было дураком быть, чтобы не видеть физической силы Дойла и прочих находящихся в комнате мужчин, не говоря уж о дополнительных аксессуарах, которыми щеголял Шолто. Дураком полицейский не был. Но он смотрел на Ба и видел маленькую старушку, и не собирался уходить, не убедившись, что ей не причинят вреда. Я начинала понимать, как он продержался на своей работе больше десяти лет. И начинала понимать, почему он не дослужился до штатского костюма. Я бы на его месте давно бы уже сбежала и вызвала подмогу. Впрочем, я женщина, а женщины осторожней относятся к физической угрозе.

– Бабушка! – позвала я. Крайне редкий случай, чтобы я называла ее так. Она для меня всегда была просто Ба. Но сейчас мне надо было показать полицейским, что мы родственники.

Она посмотрела на меня страдальческими глазами.

– Мерри, дитятко, зови меня как всегда.

– Даже если ты не одобряешь мой вкус в выборе мужчин, Ба, это не дает тебе права крушить магией больничную палату.

– Меня околдовали, ты же видела.

– Так ли? – Голос у меня прозвучал холодновато, я не так уж была уверена на ее счет. – Чары рассчитаны были только на то, чтобы усиливать твои истинные чувства, Ба. Ты на самом деле ненавидишь Шолто и Дойла, а они – отцы моих детей. И никак этого не изменить.

– Вы хотите сказать, что эта ста... что эта леди заставила все здесь летать и биться? – недоверчиво спросил старший коп.

Ба попыталась высвободиться:

– Я снова в своем уме, Властитель Теней. Пусти меня.

– Поклянись. Поклянись Всепоглощающей Тьмой, что не станешь причинять вреда ни мне и никому, кто здесь стоит.

– Клянусь, что не сделаю вреда никому, кто здесь есть, в сей час, но не далее того, потому что ты – убийца моей матери.

– Убийца... – повторил старший коп.

– Он убил мою прабабушку примерно пятьсот лет назад, если я не промахнулась на век-другой.

– Промахнулась почти на двести лет, – сказал Рис. Он щедро улыбался полицейскому, но магией, способной повлиять на человека, его улыбка не обладала. Зато у кое-кого другого обладала. – Гален, ты не объяснишь все господам полицейским?

Гален не понял, почему его просят, но подошел к копам. Если ему не нравилось стоять прямо перед стаей ночных летунов, то он никак этого не показал. А значит, ничего неприятного он рядом с ними не испытывал – Гален не способен так хорошо скрывать свои чувства.

– Прошу простить нас за этот переполох, – сказал он рассудительно и дружелюбно. У него был природный дар вызывать расположение к себе. Мало кто из людей считает такой дар магической способностью, но очаровывать вовсе не просто. Я начинала замечать, что на людей талант Галена действует особенно хорошо. До некоторой степени ему поддавались и сидхе, и многие малые фейри. У Галена всегда была этакая харизма, гламор особого рода, но с тех пор, как все наши силы многократно возросли, его «очарование» вышло на уровень настоящей магии.

Лица полицейских разгладились прямо на глазах. Младший разулыбался до ушей. Я даже не слышала, что еще говорил им Гален, но и необходимости не было. Он уже понял, чего хотел от него Рис. Магия Галена сгладила углы, полицейские убрали оружие и ушли довольные, оставив ночных летунов нетопырями свисать с потолка, а щупальца извиваться в окне – будто трехмерную компьютерную заставку. Впрочем, магии Галена помогло и то обстоятельство, что Шолто отпустил Ба. Старший коп не сдался бы так легко, если бы продолжал думать, что она в опасности.

А, и еще Шолто убрал щупальца. Раньше ему для маскировки щупалец приходилось использовать гламор, причем настолько сильный, что даже прикасаясь к его груди и животу, щупалец было не ощутить. Просто гладкое, великолепное тело. Но когда вырвалась на свободу дикая магия – или была вызвана к существованию мной и Шолто, – он приобрел новые способности. Теперь его щупальца могли выглядеть рисунком на теле, крайне реалистичной татуировкой – они и были татуировкой! Но одной мыслью он мог снова превратить их в конечности. В чем-то это было похоже на наших с Галеном вытатуированных бабочек. Я была очень рада, когда они перестали шевелиться прямо в коже. Чувство было не из приятных.

Татуировки были у многих стражей, и у некоторых они могли оживать. К примеру, настоящая лоза начинала виться по телу. Настолько живых татуировок, как у Шолто, не было ни у кого, но ведь только его татуировка начинала существование как часть тела.

Обаяние Галена не действует, если человек видит перед собой что-то страшное, так что Шолто свои «лишние» части снова превратил в безобидную татуировку. Магия Галена по нашим меркам считается слабой, но бывает на редкость полезна в ситуациях, когда бесполезны более впечатляющие таланты.

Разобравшись с полицией, Гален повернулся к доктору. На нее подействовало еще лучше, потому что она была женщина, а он был прекрасен. Она сейчас пойдет к другим пациентам и лишь после второго или третьего сообразит, что не все нам сказала, что хотела сказать. Только тогда ей не захочется признаваться, что она все позабыла из-за одной милой улыбки. В чем прелесть слабой магии – это что люди обычно вообще ее не замечают: думают, что все дело в красоте Галена. Разве захочет серьезная женщина-врач признать, что ей так легко вскружить голову красивой мордочкой?

Когда мы остались наконец одни, без посторонних, все дружно повернулись к Ба. Общий вопрос задала я:

– Ты сказала, что знаешь, чьи это чары? Кто это был?

Ба смущенно уставилась в пол.

– Твоя кузина Кэйр. Она меня проведывать наезжает. Она мне тоже внучка, – добавила она, оправдываясь.

– Я помню, что я не единственная твоя внучка, Ба.

– Ты моему сердцу дороже всех, Мерри.

– Я не ревную, Ба. Но расскажи, как все вышло.

– Она такая была нежная, все ластилась, по волосам меня гладила, говорила – красивые какие! Смеялась, что рада хоть что-то красивое унаследовать.

Моя кузина Кэйр высока и стройна, фигурой настоящая сидхе – но лицом она выдалась в Ба: безносая, как брауни, и при гладкой белой коже, унаследованной от сидхе, лицо ее производило странное впечатление. Нос ей могли бы восстановить пластические хирурги, но она, как большинство сидхе, в человеческую медицину не верила.

– А она знала, что ты собираешься ко мне?

– Да.

– Но зачем ей желать мне вреда?

– Возможно, она не тебе желала вреда, – сказал Дойл.

– А как же?

– Тебе я бы никогда ничего дурного нарочно не сделала, но этих двух... – Ба ткнула пальцем себе за спину на Шолто и вперед на Дойла, – этих двух я б прикончила в охотку.

– Ты все еще этого хочешь? – негромко спросила я.

Она задумалась, потом сказала:

– Нет, убить не хочу. И царь слуа, и Мрак теперь твои, Мерри, а союзники они сильные. Я тебя такой силы не лишу.

– А то, что они отцы твоих правнуков, для тебя совсем не важно? – спросила я, глядя ей в глаза.

– Для меня ничего нет важнее, чем то, что ты в тяжести. – Она улыбнулась, и все лицо ее осветилось радостью. Эта улыбка озаряла все мое детство, я ее ценила всю жизнь. Подарив мне эту улыбку, Ба сказала: – А уж двойняшки – так хорошо, что поверить боюсь.

Она снова посерьезнела.

– Что такое, Ба? – спросила я.

– У тебя кровь брауни в жилах, дитятко, а теперь один твой ребенок родится с кровью слуа, да и у Мрака в крови чего только не намешано. – Она покосилась на ночных летунов, облепивших стены.

Я понимала ее тревогу. У меня внутри сейчас вызревал весьма многообещающий генетический коктейль. Я этому могла только радоваться, но Ба тревожилась, и это было мне совсем некстати.

Она вздрогнула, как от внезапного холода:

– Я теперь в тайны Золотого двора не вхожа, но догадываюсь, что Кэйр за такое дело предложили такое, чего ей страстно хочется. Она моей жизнью рискнула, выставив меня на этих двоих. – И она снова ткнула в них пальцем.

Подумав, я поняла, что она полностью права. Она вполне могла потрепать Дойла и Шолто, потому что они не хотели бы ее сильно травмировать – значит, могли промедлить. Но если бы она обратила агрессию на меня или начала бы им угрожать всерьез, им бы пришлось ответить в полную силу.

Я представила мою Ба в противостоянии с Дойлом и царем слуа, и похолодела. Наверное, мысли отразились у меня на лице, потому что Дойл отодвинулся от Ба подальше. Рис все еще не пускал ее к моей постели – точнее, стоял у нее на пути, да она и сама не пыталась подойти ко мне. Понимала, наверное, что стражи какое-то время будут осторожничать. И правильно, потому что чары иногда действуют даже после удаления их материального носителя. Пока чары Кэйр не изучены, никто не знает, что они могут сделать.

– Но ради чего она решилась бы рискнуть жизнью собственной бабушки? – изумленно спросил Гален.

– Я знаю, пожалуй, – сказал Дойл. – Я побывал при Золотом дворе в образе собаки. Адских гончих там считают пока просто собаками и говорить при них не стесняются.

– Ты что-нибудь слышал об этих чарах? – спросил Рис.

– Нет, о родственниках Мерри. – Дойл шагнул и взял меня за руку – это было приятно. – При дворе немало тех, кто из-за внешности Кэйр не хочет появления Мерри на троне. – Он поклонился Ба: – Мое мнение иное, но Золотой двор вторую твою внучку считает уродом, да и Мерри тоже, поскольку она слишком похожа на людей. Ее рост и округлости им нравятся не больше, чем лицо Кэйр.

– Самовлюбленные мерзавцы они, Благие, – сказала Ба. – Я среди них столько зим прожила, за принца их вышла, а все равно они мне не простили, что я похожа на брауни. Пошла бы я в отцовскую родню, в людей, они бы, может, лучше ко мне были. Но кровь брауни побила человеческую, и вот, больше ничего они не видят!

– Твои близнецы обе красавицы, и – кроме цвета глаз и волос – совершенные сидхе. Их считают своими, – заметил Дойл.

– Зато внучку ни одну не считают, – буркнула Ба.

– Верно, – согласился Дойл.

– А задумался ли кто-нибудь, что у всех отцов, кроме меня, кровь смешанная? – спросил Рис.

Он все еще держал на отлете руку с сияющей ниткой. И что нам с ней делать?

– Свое зовет свое, – сказала Ба.

– Благие разошлись во мнениях, – ответила я Рису. – Кто-то говорит, что раз я смогла помочь паре чистокровных сидхе завести ребенка, то за мной пойдут многие из обоих дворов. А другие уверены, что с моей помощью плодовитыми могут стать только смешанные пары, потому что моя собственная кровь недостаточно чиста.

Дойл поглаживал мне ладонь большим пальцем. Нервный жест, говоривший, что и сам он об этом задумывался. Как там сказала Ба? Свое зовет свое? Может быть, я не настолько сидхе, чтобы помочь чистокровным?

– У тебя кровь, Дойл? – спросил Гален. Шагнув к своему капитану, он дотронулся до его спины.

На пальцах остались красные капельки.

Глава четвертая

Дойл не поморщился, не вздрогнул.

– Всего лишь царапина.

– Но откуда?

– Я полагаю, стекло было покрыто каким-то искусственным материалом, – сказал Дойл.

– И поэтому осколок тебя порезал? – спросила я.

– Обычным стеклом я тоже могу порезаться, – ответил Дойл.

– Но не будь этого искусственного покрытия, ты бы уже исцелился?

– Да, ведь порез небольшой.

– Но получил ты его, закрывая собой Мерри, – сказала Ба очень ровным и почти потерявшим акцент голосом. Если она хотела, она могла говорить без акцента, хотя случалось такое нечасто.

– Да, – согласился Дойл, поворачиваясь к ней.

Она проглотила комок.

– У меня устойчивости к магии нужной нет, чтобы остаться при моей Мерри, верно я поняла?

– Против нас направлена магия сидхе, – сказал он.

Она кивнула, и на лице ее появилось выражение глубокого горя.

– Нельзя мне с тобой остаться, дитятко. Я не выстою против того, что меня заставят делать. Я потому из двора-то их ушла. Брауни там прислуга; пока нас не замечают, нам нечего бояться – но в политику брауни соваться не надо.

Я потянулась к ней рукой:

– Ба, прошу...

Рис встал у нее на пути:

– Не надо пока. Нам бы сначала разобраться с тем колдовством.

– Поклялась бы, что не сделаю плохо моей кровиночке, но когда б не Мра... Если б капитан Дойл не заслонил ее, то я б ее порезала вместо его спины.

– Что же такое предложили Кэйр? – ужаснулся Гален.

– Да то, сдается, что и мне предложили когдато, – сказала Ба.

– А что? – спросил Гален.

– Провести ночку, а если повезет затяжелеть, то выйти замуж за знатного Благого. Из них никто к Кэйр не притронется из страха, что ее... уродство испортит им породу. Я-то всего наполовину человек, к сидхе никаким боком не касаюсь. Служила при дворе, как прочие брауни. Но я глядела на Благих и загорелось мне с ними сравняться. Дура была, но своим девочкам я открыла дорогу в сиятельную компанию. Вот только Кэйр всегда оттирали в сторонку, потому что слишком она похожа на свою старую бабку.

– Ба, – сказала я. – Не так всё...

– Нет, детка, я знаю, что у меня за лицо, и знаю, что не всякий сидхе его полюбит. Я сама такого сидхе не нашла, но я ведь не сидхе. У меня в жилах кровь двора не бежит. Я просто брауни, которой повезло пробраться наверх. А Кэйр одна из них. Как ей тяжко, бедной, смотреть, как другие – с прекрасными их лицами – берут все то, что ей заказано.

– Я знаю, как это больно, когда двор тебя отвергает, – сказал Шолто, – из-за того, что ты недостаточно хорош для постели. Неблагие бежали от меня в страхе, что нарожают монстров.

Ба кивнула и наконец посмотрела ему в глаза.

– Я жалею, что столько тебе наговорила, Властитель Теней. Я лучше прочих понимать должна, как сидхе презирают тех, кого считают ниже себя.

Шолто кивнул.

– Королева звала меня «Моя Тварь». До встречи с Мерри я был уверен, что обречен стать Тварью, как Дойл стал Мраком.

Он улыбнулся мне с несколько преждевременной, на мой взгляд, интимностью. Как все же странно – забеременеть после одной-единственной ночи. Но с другой стороны, именно это и случилось ведь с моими родителями? Одна ночь утех, и мать оказалась в ловушке нежеланного брака. На целых семь лет, пока ей не разрешили развод.

– Правда твоя, дворы жестоки. Хотя мне думалось, что Темный двор поприветливей.

– Там больше допускается, – сказал Дойл, – но границы есть даже у Неблагих.

– Меня считали живым свидетельством упадка: раньше дети от смешанных союзов наследовали внешность сидхе, – подхватил Шолто.

– А то, что я смертная, сочли свидетельством грозящего сидхе вымирания, – добавила я.

– И теперь именно те двое, кто олицетворял страхи сидхе, возможно, станут нашим спасением, – сказал Дойл.

– Весьма иронично, – заметил Рис.

– Мне пора, дитятко, – сказала Ба.

– Позволь нам прежде разглядеть чары и снять с тебя их след, если он остался, – попросил Дойл.

Она посмотрела на него без особой симпатии.

– Я не буду к тебе прикасаться, – пообещал он. – Это могут сделать Рис и Гален.

Ба глубоко вздохнула, приподнялись и опустились узкие плечи. Потом посмотрела на Дойла смягчившимся, задумчивым взглядом.

– Верно, посмотреть вам надо, потому что вертится у меня мысль: не хочу я, чтобы вы меня трогали. Получается, заклятье застряло у меня в голове, рождая вот такие мысли. Они растут и множатся, затмевая ум и сердце.

Дойл кивнул, не выпуская мою руку:

– Правильно.

– Посмотри на те чары, Рис, – сказала Ба. – И избавь меня от них. А потом мне надо уйти, разве что вы придумаете, как меня обезопасить от такого колдовства.

– Мне жаль, Хетти...

Ба улыбнулась Рису и обратила ко мне невеселый взгляд.

– Это мне жалко, что не смогу помочь тебе деток выносить и обиходить.

– Мне тоже жаль, – сказала я со всей искренностью. Мысль, что она уйдет, ранила мне сердце.

Рис протянул сверкающую нить Дойлу:

– Мне бы хотелось знать твое мнение.

Дойл кивнул, сжал мне руку и подошел к Рису, обойдя кровать. Похоже, оба они не хотели открывать Ба прямой доступ ко мне. Простая осторожность, или чары и впрямь были настолько сильны?

Даже если это перестраховка, я не могла их винить, но мне хотелось по-доброму попрощаться с Ба. Хотелось к ней прикоснуться, особенно если до рождения детей я ее больше не увижу. Я испытала легкое потрясение при словах «до рождения детей» – мы так долго добивались зачатия, что я только и думала, как бы забеременеть, да еще – как остаться в живых. И совсем не думала о том, что будет значить моя беременность. Даже мысли не возникало о младенцах, о детях, о том, что они у меня появятся. Странное упущение.

– Ты так серьезно смотришь, дитятко, – сказала Ба.

Я вдруг вспомнила, как была маленькая, такая маленькая, что помещалась у нее на коленях, и она казалась большой. И мне было так спокойно и хорошо, и никто в целом мире не мог меня тронуть. Я так думала. Наверное, мне тогда еще не было шести – в шесть моя тетя Андаис, Королева Воздуха и Тьмы, попыталась меня утопить. Именно тогда, еще ребенком, я начала понимать, что значит быть смертной среди бессмертных. Ирония судьбы – будущее Неблагого двора растет теперь в моем теле, в моем смертном теле, которое, по мнению Андаис, вовсе не заслуживало жизни. Если бы я утонула, это бы значило, что я недостаточно сидхе, чтобы жить.

– Я только что поняла, что стану матерью.

– Станешь, конечно.

– Я не загадывала дальше беременности...

Ба мне улыбнулась.

– Можешь еще несколько месяцев не волноваться насчет материнства.

– Разве бывает когда-то столько времени впереди, чтобы не начинать волноваться? – вздохнула я.

К кровати – с другой стороны от Ба – подошел Шолто. Дойл с Рисом разглядывали нить, причем Дойл ее скорее нюхал, чем в руках вертел. Я уже видела эту его манеру обращения с магией, словно он мог по запаху выследить ее автора, как гончая находит владельца вещи.

Шолто взял меня за руку, и я увидела, как помрачнела Ба. Нехорошо это. Но я глянула в лицо Шолто и успокоилась. Я думала найти у него в лице высокомерие или злость, направленные на Ба. Думала, он взял меня за руку, только бы показать Ба, что она не в силах запретить ему ко мне прикасаться. Но лицо у него светилось нежностью, а взгляд предназначался мне одной.

Он улыбнулся мне с такой нежностью, которой я у него не видела никогда. Трехцветно-желтые глаза смотрели почти робко, как у влюбленного. Я в Шолто не была влюблена. Мы всего дважды были наедине, и оба раза нашу встречу прерывали насильственным вмешательством, причем не по моей и не по его вине. Мы друг друга толком и не знали, но он смотрел на меня так, словно во мне для него был целый мир, добрый и безопасный.

Мне стало неловко. Я опустила глаза, чтобы он не увидел, насколько иначе смотрю на него я. Не с любовью, потому что для меня любовь – это проведенное вместе время, общие дела и переживания. У нас с Шолто ничего этого еще не было. До чего же странно носить ребенка от мужчины и не быть в него влюбленной.

Чувствовала ли то же самое моя мать? Выйти замуж, провести с мужем – но не возлюбленным – ночь, и вдруг оказаться беременной от практически незнакомого мужчины? Пожалуй, впервые в жизни я ощутила определенное сочувствие к своей матери и поняла ее странное ко мне отношение.

Я любила своего отца, принца Эссуса, но вполне возможно, что отцом он был лучшим, чем мужем. Мне вдруг подумалось, что я ничего не знаю об отношениях отца и матери. Может, их вкусы в постели различались настолько, что они не смогли найти компромисса? В политике их убеждения были диаметрально противоположны.

Держа Шолто за руку, я почувствовала то позднее прозрение, когда выросший ребенок осознает, что может быть – всего лишь может быть, – его ненависть к одному из родителей не совсем справедлива. Не слишком приятно думать, что пострадавшей стороной была моя мать, а не отец, как я привыкла считать.

Я невольно взглянула на Шолто. Белокурые волосы начали выбиваться из хвоста, который он завязал, отправляясь спасать меня. С помощью гламора он придал им вид коротких, но иллюзия пропала – может быть, кто-то ее повредил, запутавшись в его спадавших почти до пят волосах. Белокурые пряди обрамляли непревзойденной красоты лицо – разве что Холода можно было считать еще лучшим образчиком мужской красоты. Я загнала вглубь мысль о Холоде и постаралась отдать Шолто должное. Щупальца разорвали его футболку, и теперь она лоскутами обрамляла грудь и живот. Обрывки ее еще были заткнуты под пояс джинсов, воротник и рукава остались нетронуты и удерживали всю конструкцию, но на груди и животе открылась бледная, красивая, идеальная кожа. Украшавшая ее от грудины до пояса джинсов татуировка походила на изображение морского анемона, выполненное из золота, слоновой кости и хрусталя, переливающееся по контурам розовым и голубым. Краски мягкие и нежные, словно внутренность морской раковины на солнечном свету. Одно из крупных щупалец изогнулось к правой стороне груди, почти дотянувшись до бледной тени соска – словно захваченное посреди движения. Не дала бы голову на отсечение, но я была уверена, что татуировка изменилась. Похоже было, как будто рисунок буквально создается щупальцами в тот миг, когда они застывают в двухмерной картинке, и точно передает их мгновенное положение.

Я знала, что стройные бедра Шолто и все прочее, скрытое джинсами, красиво и соразмерно, и он отлично умеет с этим всем управляться.

Он приподнял мою руку, глядя уже не с нежностью, а с задумчивостью.

– Ты как будто взвешиваешь и измеряешь меня, принцесса.

– Правильно делает, – проворчала Ба.

Не глядя на нее, я сказала:

– Он со мной говорит, Ба, не с тобой.

– И ты уже его сторону берешь, не мою?

Тут я повернулась к ней. В ее глазах горела злость и еще странная алчность – совсем не характерная для Ба, но, может быть, присущая моей кузине Кэйр. Если она вложила в чары свое желание чем-то обладать, ее зависть могла вылиться в магическую форму. Действующую исподволь, но настойчиво. Тоже похоже на мою кузину, если подумать. С магией часто так бывает – ее окрашивает личность чародея.

– Он мой любовник, отец моего ребенка, будущий муж и будущий король. Я веду себя так же, как все женщины в мире. Я приду в его постель, в его руки, мы станем супругами. Так устроен мир.

Ее лицо вспыхнуло глубокой ненавистью – выражение было как будто не ее. Я вцепилась в руку Шолто и поборола желание отползти дальше по кровати – потому что хоть передо мной стояла Ба, что-то в ней было чужое.

К нам шагнул Гален.

– Ты сама на себя не похожа, Ба. Что с тобой?

Она посмотрела на него, и взгляд ее смягчился – но тут та, другая, снова выглянула из карих круглых глаз. Ба немедленно опустила голову, словно знала, что иначе ей не спрятаться.

– А ты что чувствуешь, Гален, когда у тебя столько напарников?

Он улыбнулся, и его лицо осветилось настоящей радостью.

– Я хотел стать Мерри мужем с той поры, как она перестала быть подростком. И теперь буду, и ребенок у нас будет общий. – Он пожал плечами, развел руки. – Я и на половину не надеялся никогда. Что я могу чувствовать, кроме счастья?

– А ты разве не желаешь стать главным и единственным королем?

– Нет.

Ба подняла голову – другая недоуменно смотрела ее глазами, вся как на ладони.

– Любой хочет стать королем.

– Будь я у Мерри единственным, настал бы конец света, – сказал Гален просто. – Я не генерал и не политик. Я уступаю всем остальным.

– Ты на самом деле так думаешь! – поразилась она. Голос почти совсем не походил на голос Ба.

Я поддалась порыву подползти ближе к Шолто и Галену и убраться подальше от Ба с глазами незнакомки. С ней... В ней было что-то не то.

Незнакомый голос Ба сказал:

– Мы могли бы оставить ей тебя, и пусть будет королевой Неблагих. Нам ты угрозой не станешь.

– Угрозой кому? – спросил Дойл. Нить куда-то исчезла из его рук. То ли стражи ее уничтожили, то ли просто спрятали – я не заметила, слишком поглощена была странным состоянием Ба. Плохо, что не заметила, но мой мир вдруг сузился до незнакомки в глазах моей бабушки.

– Зато ты, Мрак, безусловно угроза.

Акцент пропал совсем. Голос четко и правильно выговаривал слова. Произносили их губы Ба, и потому они звучали немного похожими на ее речь, но голос – это не только губы и язык. В голос вкладывается частица личности. Слова, которые говорила сейчас Ба, не ей принадлежали.

Она взглянула на Шолто по другую сторону кровати.

– Отродье Теней и его слуа опасны тоже.

Отродье Теней. Так даже королева не часто решалась назвать его в глаза. А малые фейри, не исключая мою бабушку, никогда не рискнули бы так оскорбить царя слуа.

– Что с ней сделали? – тихо, почти шепотом спросила я, словно боялась громкой речью расплескать повисшее вокруг напряжение. Словно еще капля – и оно выльется в нечто кровавое, жуткое, неостановимое.

Ба повернулась к Дойлу и взмахнула рукой. Бывают мгновенья, когда все словно замирает. Кажется, будто в запасе у тебя целая вечность, а на деле – миллисекунды до реакции, до решения, жить тебе или смотреть, как кончается твоя жизнь.

Его реакцией стало размытое от скорости движение, которое мне не удалось проследить. Дойл метнулся темным пятном, а из руки Ба брызнула сила – сила, которой она никогда не обладала. Полыхнул добела раскаленный свет, и на миг комната осветилась с режущей глаза яркостью. Я видела попавшего в поток света Дойла, отводящего руку Ба, саму Ба – прочь от постели, прочь от меня. И я почти как в замедленной съемке увидела, как белый свет ударил по его телу. Тут же раздался визг от окна – свет докатился до гигантского подобия осьминога, так никуда и не ушедшего. Кровать дрогнула – это Гален бросился на меня сверху живым щитом. Я еще успела увидеть, как Шолто перепрыгнул через кровать, бросаясь в схватку, а потом весь мир сузился до рубашки Галена и его тела, сжавшегося в ожидании удара.

Глава пятая

Раздался вопль – крик такого безысходного отчаяния, что я толкнула Галена прочь. Мне необходимо было видеть. Дойл был бы неподвижен как стена, Гален сдвинулся, но не намного. Его тело было мягче, не такое непреклонное, но держало меня не хуже. Может, мне удалось бы его подвинуть, если бы я решилась сделать ему по-настоящему больно, но я больше никому не хотела причинять боль из тех, кто мне дорог.

Гален судорожно вздохнул.

Голос Риса сказал:

– Помоги нам, Богиня!

Я сильнее толкнула Галена:

– Да пусти же, дай мне посмотреть!

Он наклонился ко мне, вжался в волосы лицом:

– Не надо тебе смотреть.

Мой испуг перешел в панику.

– Пусти, или я тебя ударю! – закричала я.

– Пусти ее, Гален, – сказал Рис.

– Нет.

– Гален, встань. Мерри не ты. Она хочет видеть.

От этого тона панический страх сменился ледяным спокойствием, но оно было ненатуральное. Того рода спокойствие, когда ужас на время уходит в сторону, чтобы дать тебе возможность действовать.

Сопротивляясь каждым мускулом, Гален медленно подвинулся к другой стороне кровати, не к той, с которой он на меня упал. Он сдвинулся в сторону того зрелища, от которого хотел меня уберечь.

Сначала я увидела ночного летуна, саваном обернувшегося вокруг Ба. Ее насквозь пронизывал шип – такие прячутся в складках тела ночных летунов. Мне видны были острые зазубрины на шипе, и не надо было спрашивать, почему он – а это был он – не вынул шип. Если его вытаскивать, он разворотит рану. Но его и не отрежешь, как древко стрелы – это ведь часть тела летуна. Но почему он не выдернет шип и не покончит с делом?

Рука Ба протянулась в никуда. Она была еще жива.

Я села, собираясь встать, и никто меня не остановил. Это уже был дурной знак. Значит, вижу я далеко не все. Сидя я увидела больше. На полу, уставясь в потолок и время от времени моргая, лежал Дойл. Перед надетой на нем медицинской рубахи почернел, в прорехе виднелась обожженная до мяса плоть. Рядом на коленях стоял Рис, держа его за руку. Почему он не звал врачей? Нам нужен врач! Я надавила на кнопку вызова у кровати.

С постели я полуслезла, полусвалилась. Капельница потянула руку, и я вырвала иглу. По руке побежала струйка крови, но если боль и была, то я ее не почувствовала. Я присела на пол между Рисом и Дойлом и только тогда увидела Шолто. Он лежал дальше Дойла, рухнув на бок, волосы закрывали лицо, и я не видела, в сознании ли он, смотрит ли на меня или ему не до того. Остатки футболки, прежде обрамлявшие бледное совершенство его тела, теперь открывали взгляду черно-красное месиво. Но если Дойлу удар пришелся в живот, то Шолто – прямо в сердце.

В короткий миг стряслось столько, что я не в состоянии была все это осознать. Я опустилась на колени, застыв в нерешительности. Тихий стон привлек мое внимание к той, которая меня воспитала. Если и могу я кого-то назвать матерью, то только ее. Она смотрела на меня карими глазами, единственными глазами в мире, в которых светилась для меня материнская любовь. Вместе с моим отцом она вырастила меня. Я смотрела на нее, стоя на коленях – только так я могла теперь смотреть на нее снизу вверх, как в детстве.

Летун приоткрыл мясистые, как у ската, крылья, показывая, что шип прошел почти точно под сердцем. А может, даже его задел. Брауни убить нелегко, но рана слишком ужасна.

Она смотрела на меня, силясь дышать сквозь кинжальную боль. Я взяла ее руку и ощутила ответное пожатие – всегда такое крепкое, теперь оно едва чувствовалось, словно она хотела сжать мне руку, но не могла.

Я повернулась к Дойлу и взяла его руку тоже. Он прошептал:

– Я тебя подвел.

– Нет, еще нет, – качнула я головой. – Подведешь, если умрешь. Не смей умирать.

Рис перешел к Шолто, склонился, отыскивая пульс, а я держала за руки бабушку и любимого и ждала их смерти.

В такие минуты в голову приходят странные мысли. У меня в голове неотступно вертелась сцена, когда Квазимодо смотрит на мертвое тело воспитавшего его архидьякона на мостовой и на свою повешенную возлюбленную, и говорит: «Вот все, что я любил!».

Я запрокинула голову и закричала. Ни дети, ни корона, ничто на свете в этот миг не казалось мне достойным той платы, что я держала в обеих руках.

Вбежали медики. Засуетившись над ранеными, они попытались отобрать у меня руки Ба и Дойла, но я не могла разжать пальцы. Я боялась, что стоит мне отпустить их, как случится самое худшее. Самой было понятно, что это глупо, но сжимавшие мою руку пальцы Дойла стали для меня всем. А невесомые пальцы Ба были еще теплые, еще живые. Я боялась их отпустить.

Но ее рука судорожно сжалась. Я взглянула ей в лицо: глаза открылись слишком широко, дыхание нехорошее. Медики сняли ее с шипа, заставив летуна отодвинуться, и вместе с шипом из нее вышла жизнь.

Она качнулась ко мне, но ее перехватили чьи-то руки, оторвали от меня в попытке спасти. Я знала, что уже поздно. Может, удастся ненадолго вернуть пульс, вернуть дыхание – но не жизнь. Так бывает иногда в самом конце – разум и душа уже ушли, но тело еще не осознает смерти, не осознает конца.

Я повернулась к другому, чью руку держала. Дойл судорожно втянул воздух. Врачи оттащили его от меня, навтыкали иголок, уложили на каталку. Я встала, не желая отпускать его руку, но уже подбежала доктор Мейсон, оттаскивая меня прочь. Что-то она говорила, что-то о том, что мне нельзя волноваться. Почему врачи все время говорят что-то невообразимое? Не волноваться, шесть недель не вставать, снизить психологическую нагрузку, меньше работать... Не волноваться.

У меня отобрали руку Дойла. То, что его вообще смогли от меня оттащить, уже говорило много о его состоянии. Если бы ему не было так плохо, разве что смерть помешала бы ему остаться со мной.

Разве что смерть.

Я посмотрела на Шолто. Там стояла тележка реаниматоров. Врачи пытались запустить его сердце. Госпожа, помоги мне. Помоги нам всем, Богиня!

Над Ба тоже сгрудились врачи, пытаясь что-то делать, но раненых уже отсортировали: сначала Дойл, потом Шолто, только потом Ба. Меня должно было приободрить – и так оно и было – что первым увезли Дойла. Значит, его считают жизнеспособным.

Тело Шолто дернулось от разряда. Разговор я слышала только обрывками, но я увидела, как врач качнул головой: нет. Еще нет. Еще разряд, мощней – тело вздрогнуло сильнее, забилось на полу.

Гален с залитым слезами лицом попытался меня обнять, когда тело Ба накрыли простыней. Полицейские не знали, что им делать с летуном. Как нацепить наручники на столько щупалец сразу? Что делать с обугленной больничной палатой, когда все в один голос говорят, что виновата во всем погибшая женщина? Что делать, когда волшебство становится явью, и холодное железо обжигает плоть?

Доктора качали головами над Шолто. Он лежал ужасающе неподвижно. Помоги мне, Консорт. Помоги мне, Консорт! Помоги им помочь. Гален хотел прижать меня лицом к своей груди, не дать мне смотреть. Я его толкнула – сильней, чем хотела, он пошатнулся.

Я пошла к Шолто. Врачи пытались меня не пустить, что-то говорили, но Рис их удержал. Качнув головой, он что-то им сказал, я не расслышала что. Я опустилась на колени у тела Шолто.

У тела... Нет. Нет!

Ночные летуны – те, кого полицейские не пытались арестовать, – сгрудились возле меня и своего царя, накрыли его черным плащом, если у плаща бывают мышцы, и плоть, и бледные подобия лиц.

Щупальце потянулось к телу – потрогать. Я протянула руки летунам по обе стороны от меня – как тянешься за рукой друга, разделяющего твою потерю. Вокруг моих пальцев обвились щупальца, чуть сжали, утешая, насколько это возможно. И я закричала, на этот раз вслух:

– Помоги мне, Богиня! Помоги мне, Консорт!

Я чувствовала такой гнев, такую жгучую, страшную ярость, что сердце готово было взорваться, по коже побежал пот от жара моего гнева. Я убью Кэйр. За это я ее убью. Но потом. Сейчас, в эту минуту, мне важнее, чтобы выжил Царь.

Я посмотрела на стоящего рядом летуна – на его черные глаза, на бледный безгубый рот с острыми клыками. По бледной плоской щеке скользила слеза. Это их гнев, их ярость, их царь... Но... Он и мой король тоже, а я его королева и их царица.

Запахло розами. Богиня была рядом. Я молила о напутствии, и ответ пришел не в словах и не в видении. Мне пришло знание. Я просто знала, что делать и как. Я видела все извивы нужных чар, и знала, что если пришла в них нужда, то нет времени думать, не ждет ли на той стороне нечто ужасное. Волшебная страна ничем сегодня не могла бы ужаснуть меня больше, чем уже увиденным. Кошмары мне не страшны – я шагнула далеко за их пределы. Осталась только цель.

Я склонилась над Шолто; летуны сдвинули щупальца вверх, удерживая только мои запястья, а руки я возложила на тело их царя. Прежде я вершила волшебство сексом и жизнью, но в моих жилах течет не одна эта магия. Я Неблагая сидхе, и мне доступна магия смерти, а не только жизни. В смерти, как и в жизни, есть сила. Есть сила в том, что ранит, как и в том, что спасает.

На миг я подумала воспользоваться подсказанными чарами для Дойла, но это волшебство предназначалось только для слуа. Моему Мраку оно не поможет.

Когда-то Богиня дала мне выбор – оживить волшебную страну силой жизни или смерти, секса или крови. Я предпочла жизнь и секс крови и смерти. И вот сейчас, в залитой кровью Ба рубашке, я выбираю опять.

Я повернулась к Рису. Гален не сделает, что мне нужно, промедлит.

– Рис, принеси мне тело Ба.

Рису пришлось поспорить с докторами, Гален помог ему победить в этом споре. Рис принес тело и положил его поверх тела Шолто, словно знал, что я задумала.

Говорят, что у мертвых кровь не идет, но это неправда. У только что умерших идет. Умирает мозг, перестает биться сердце, но кровь какое-то время еще вытекает. Да, у мертвых идет кровь – недолго.

Ба казалась такой маленькой на теле Шолто. Ее кровь потекла по его бледной коже, по черным ожогам, оставленным рукой власти.

Я затылком чувствовала взгляды Галена и Риса. Слышала – смутно, без внимания, – возражения Галена. Они не имели значения. Ничто не имело значения, кроме магии.

Я положила руки в браслетах из щупалец поверх узкой груди Ба. Слезы обожгли глаза, пришлось сморгнуть их, чтобы видеть снова. Кожа у меня вспыхнула лунным светом – я призвала свою силу. Всю целиком. Если я способна быть истинной королевой волшебной страны, принцессой крови, то пусть я буду ею сегодня, сейчас. Дай мне силу, Богиня. Именем твоим молю.

Волосы вспыхнули так ярко, что боковым зрением я ловила их гранатовые отсветы, видела, как струятся алым огнем пряди по моей больничной рубашке. Глаза бросали зеленые и золотые блики. Летуны, что прикасались ко мне, засияли белым светом, сияние распространилось на весь их круг – все они засветились, будто сидхе, белым, лунно-ярким сиянием.

Тело Шолто начало светиться, точно тем же белым чистым светом, что и мы. Волосы мягко подернулись белым и желтым свечением, похожим на первые лучи зари в зимнем небе. И я услышала его первый вдох, рокочущий, алчный вдох восстающего из мертвых.

Его глаза распахнулись, уже горящие желтым и золотым огнем. Взгляд остановился на мне.

– Мерри, – прошептал он.

– Мой царь, – сказала я.

Взгляд переместился на сияющее кольцо летунов – они горели ярко-ярко, не уступая никакому сидхе.

– Моя царица, – отозвался Шолто.

– Ныне я клянусь отомстить за гибель своей бабушки. Убийцей родичей провозглашаю я Кэйр.

Он накрыл мою руку ладонью, и сияющие щупальца летунов накрепко связали наши руки.

– Услышано, – почти в один голос сказали летуны.

– Мерри! – крикнул Гален. – Не надо!

Но я поняла то, до чего не додумалась прежде. Когда Шолто призвал Дикую охоту вернуться в волшебную страну, он сделал это один, меня с ним не было. Я уже бежала прочь. Сегодня я не побегу. Мы призвали это волшебство вместе, собственной плотью, и оба мы во плоти поведем ее.

– Уберите людей, – приказала я звенящим от силы голосом, отдавшимся эхом, словно мы в громадной пещере стояли, а не в маленькой комнате.

Рис не стал тратить время на расспросы, и Галена заставил помогать. Я слышала, как он сказал: «Они с ума сойдут, если будут смотреть. Выводи их отсюда!».

Я склонилась к Шолто, сияющая плоть к сияющей плоти, и едва наши губы соприкоснулись, как вспыхнувший свет ослепил даже меня.

И в этом свете, в этом чистом, Благом свете, наружная стена вместе с разбитым окном начала таять. Она расплылась в этом свете, но не исчезла совсем – из белого холодного света соткались контуры. Неясные, странные силуэты со щупальцами, с клыками, с избытком конечностей. Но в прошлый раз они выходили из мрака и тьмы, а сейчас формировались из белизны и света. Кожа у них была белоснежной кожей сидхе, но контуры – именно те, которые должны быть у Дикой охоты слуа. Их назначение было поражать ужасом любого, кто их увидит, и лишать разума тех, кто слаб духом.

Шолто, я и летуны как одно существо повернулись к сияющему клубку кошмаров. Все, что видела я – блеск глаз, алебастровое свечение кожи, белое резкое сияние зубов. В мраморном блеске и твердости к жизни явились чудовищно прекрасные создания – в кружеве щупальцев, в топоте множества ног – так что глаз старался соединить их в одно огромное существо. Только упорно вглядываясь, можно было понять, что это не одно создание, а множество, все разные, все чудесно сложенные, наделенные мышцами и силой ради своего предназначения.

Потолок растаял, и к нам скользнули более крупные тени. Летуны отпустили мои запястья, позволив коснуться снабженного щупальцами создания, казавшегося мешаниной форм – настолько запутанной, такой древней, что даже под действием творящихся чар мой разум не в состоянии был воспринять его очертания. Магия хранила меня – иначе мой разум мог быть смят и раздавлен жутким видением тварей, льющихся с потолка. Но едва я коснулась сияющего существа, как оно изменилось.

Из клубка щупалец выплыла лошадь. Большая белая кобыла с горящими алым огнем глазами, с ноздрями, при каждом выдохе испускающими столбы пара. Громадные копыта выбивали из пола зеленые искры.

Шолто сел, держа в руках хрупкое тело. Ба казалась маленькой, как ребенок. Шолто протянул ее мне; его руки и грудь были залиты ее кровью. Мне встречались мужчины, которые не предложили бы мне сделать выбор, сами решили бы, что им делать. Но Шолто, видимо, понимал, что решение должно принадлежать мне.

Я коснулась лошадиной шеи: она была настоящая, теплая, пульсировала жизнью. Я прислонилась к плечу лошади – она была слишком высока, чтобы я забралась на нее без посторонней помощи. Кобыла обнюхала мои волосы, и я почувствовала, что в них что-то запуталось. Потрогав, я нащупала листья. Листья и ягоды, вплетенные в гранатовое сияние.

Шолто посмотрел на меня чуть расширенными глазами, не выпуская из рук тело женщины, которую я любила больше всех женщин в мире.

– Омела, – прошептал он. – У тебя в волосах омела.

Со мной однажды случилось такое в волшебной стране, но за ее пределами такого не бывало. За спинами светящихся ночных летунов я разглядела Риса и Галена – здесь остались только они. Гален закрывал глаза рукой, как делали мы все той ночью, что вернула магию слуа. Той ночью Дойл повторял: «Не смотри, Мерри, не смотри». Кольнуло воспоминание, как его уносили. Он где-то в этой же больнице, может быть борется за жизнь... Я едва не забыла о своей цели, но взгляд упал на извивающийся кошмар, и я вспомнила, что даже беглый взгляд на то, что клубилось тогда под потолком пещеры, нес безумие. Сейчас я спокойно смотрела прямо в середину сияющей клубящейся массы, понимая, что это первозданная магия. Зубастый кошмар – это то, как я себе ее представляю. Первозданная магия приобретает форму сперва в воображении смотрящего, и только потом наяву.

Не сводя глаз с волшебного клубка, я понимала, что пока не закончу объявленную охоту, не смогу отвлечься. Все равно что спустить лавину – придется мчаться с ней до самого конца. И только потом я смогу еще раз обнять Мрака. Я помолилась, чтобы Богиня сохранила его живым, пока магия не выпустит меня из своих объятий.

Рис смотрел на клубок с восторгом – он видел то же, что и я: красоту. Но он ведь был прежде богом войны и кровопролития, а до того – божеством смерти. Гален, мой славный Гален, к столь ужасному поприщу никогда не будет готов. Да, эта магия не для слабых сердцем. У меня сердце слабым не было; мне казалось, будто у меня вовсе нет сердца. Не знаю, что позволяет мне чувствовать, но я этого лишилась. Я смотрела на тело Ба и чувствовала внутри лишь ревущую пустоту. Я ничего не чувствовала, кроме жажды мщения, и эта жажда была самодовлеющим чувством, свободным от ненависти, гнева и скорби. Будто она сама по себе была силой, едва ли не живым существом.

Рис подошел к кольцу летунов, не сводя взгляда с извивающейся массы белого света и плывущих контуров. Остановившись на краю сияющего круга, он посмотрел на меня:

– Возьми меня с собой.

Шолто ответил за меня:

– Нынешней ночью у нее уже есть охотник.

– Куда уходит Мерри? – спросил Гален, не поднимая взгляд от пола. Он все еще не понял. Слишком он молод.

Я вдруг припомнила, что он чуть не на сотню лет старше меня, но Богиня шепнула у меня в голове: «Я старше всех». Я поняла. В эту минуту я была ею, а значит, лет мне хватало.

– Позаботься о ней, Гален, – попросила я.

Он поднял голову на мой голос и увидел лошадь с ее белой шкурой и пылающими глазами. И застыл изумленно, забыв об испуге. Как и я, он не успел застать времена, когда сидхе еще не лишились своих сияющих лошадей. До этой минуты нам оставались только рассказы о них.

Круг летунов расступился, и Рис с Галеном дружно потянулись руками вверх, словно заранее сговорились. Парящие над нами белые тени полетели к ним. Гален был выше, и его конь возник первым – такой же белый и чистый, как моя лошадь. Конь сверкнул глазами – они горели золотым, а не алым огнем, как у моей лошади. Пар из его ноздрей не валил, и искры от копыт летели золотые, как его глаза. Только по размерам и исходящему ощущению силы понятно было, что они с моей лошадью одной природы.

Под рукой Риса тоже возникла белая лошадь, но совершенно другая: то ли иллюзия это была, то ли обман глаз, но она то казалась совсем настоящей белой лошадью, то вдруг конским скелетом, как пресловутый конь смерти.

Поглаживая ее по морде, счастливый Рис что-то тихо говорил – по-валлийски, но на диалекте, который я почти не понимала. Уловила я только, что он счастлив ее видеть и что слишком долгим было ожидание.

Гален потрогал своего коня осторожно, словно ждал, что тот исчезнет. Он не исчез. Уткнувшись ему в плечо, конь тоненько, довольно заржал. Гален улыбнулся – невозможно было не улыбнуться в ответ.

Шолто протянул Галену тело Ба, и тот бережно принял ее на руки. Улыбка его пропала, на лице осталась только печаль. Я оставила его печалиться, оставила скорбеть за меня, потому что моей собственной скорби придется ждать; нынешняя ночь – для крови.

Тень с потолка дотянулась до плеча Шолто, словно не в силах была дождаться его прикосновения, как нетерпеливая любовница. Едва дотронувшись до Шолто, она преобразилась в белое сверкающее существо – как будто лошадь, но не совсем лошадь. Словно слили воедино большого белого жеребца и ночного летуна: слишком много ног, но на сильных плечах и шее только одна изящная голова. Глаза у нее были черны той же черной пустотой, что глаза летунов. А летуны вокруг начали петь. Да-да, петь, высокими, почти детскими голосами – так пели бы в небе летучие мыши, если бы умели. Я поняла, что моя магия преобразила Дикую охоту. Я не была ни слуа, ни чистокровной Неблагой, и хотя мы будем нести ужас и возмездие, мы полетим под пение летунов. Мы понесемся в небе, блистая, и пока не свершится месть, никто и ничто нас не остановит. В прошлый раз Шолто сделал ошибку, не дав охоте четкой цели, но сегодня мы эту ошибку не повторим. Я знаю, на кого мы охотимся, я объявила о ее преступлении вслух. Пока мы ее не загоним до смерти, ни одна сила в волшебной стране или в землях смертных не сумеет нам противостоять.

Шолто поднял меня и усадил на кобылу с горящими красным огнем глазами. Сел сам на многоногого жеребца. Песня летунов приобрела слова – распев столь древний, что я ощутила, как от одного его звука тают стены здания. Мир вокруг нас терял очертания, и я сказала ключевую фразу:

– Мы идем.

– Начинается охота, – подхватил Шолто.

– Летим! – сказала я и ударила босыми пятками в бока кобылы. Она прянула в черную пустоту ночи. Я должна была испугаться. Должна была не поверить, что лошадь без крыльев может лететь, но я знала, что она полетит. Я знала, кто мы – мы Дикая охота, мы грядем с неба.

Копыта лошади не столько рассекали воздух, сколько бежали по нему. На каждом шаге они одевались зеленым пламенем, словно пустой воздух был дорогой, различимой только для нее. Шолто мчался бок о бок со мной на многоногом жеребце, а вокруг неслись летуны, сияя и ведя свою песню. Но за нами, в нашем воздушном следе, мчалось то, отчего люди станут смотреть в сторону и прятаться в домах. Они не поймут, почему, просто не будут на нас смотреть. Подумают, что перекликается стая птиц или ветер завывает в небе.

Мы мчались в сиянии магии и белизны, и черные сны летели у нас за спиной.

Глава шестая

Лошадь подо мной мчалась вперед, копыта яростно пожирали расстояние. Мускулистая спина и грива, в которую я вцепилась руками, были настоящими, живыми, но остальное... остальное было как во сне. Возможно, ощущение нереальности всегда сопровождает влившегося в Дикую охоту, а может, сказалось потрясение. А еще возможно, что мой мозг таким образом просто защищал меня от зрелища, которое погубило бы мой смертный разум.

Шолто мчался рядом на своем бледном коне, волосы летели у царя за спиной сияющим плащом – белые с проблесками желтого, словно в них запутались солнечные лучики, словно жаркий желтый свет попался в ловушку их бледной прелести.

Февральский морозец сгущался вокруг нас, поглаживал мои голые руки и ноги, но пар изо рта не шел, кожа не зябла. Холод ощущался, но как будто не имел власти надо мной. Из ноздрей моей лошади валил дым, не пар. Мне припомнились рассказы о лошадях Дикой охоты, с огненными глазами и огненным дыханием преисподней, вырывавшимися из ноздрей и пасти. Мы могли бы ехать на тех самых – черных, дышащих пламенем и ужасом – лошадях, но что-то в моей магии преобразило охоту, и теперь она не столь инстинктивно вызывала ужас.

Если прямо на тебя мчатся черные огнедышащие лошади, никто не усомнится в их злобном намерении, но если кони белые, пусть даже глаза их пылают разноцветным пламенем, а из-под копыт выбиваются язычки зеленого огня, неужели вы сразу заподозрите недоброе – или замрете на миг, восхитившись их красотой? Мы летели в небе ожившим Млечным путем – если Млечный путь мог бы расцветиться красками и распасться на живые существа, способные лететь сквозь тьму.

Я оглянулась и увидела, что следом мчатся еще лошади без всадников, накатываясь на нас, словно морской прибой. И собаки бежали тоже, белые с рыжими пятнами, как обычные наши гончие, только глаза у них светились, да еще сложением они были потяжелей, чем те стройные псы, что пришли под мои руки всего несколько недель назад. Те больше напоминали грейхаундов, а эти – громадных мастифов, не считая масти. Они светились в темноте белыми призраками в мазках сияюще-рыжих пятен, словно на чистоту их шерсти пролили кровь.

В запахе роз и лесных трав ко мне пришло их название. Гончие Крови, вот кто они. Название бладхаундов тоже переводится как «гончие крови», но они получили свое имя не за кровожадность, а за то, что когда-то ими могли владеть только дворяне – люди благородной крови. А те псы, что мчались у нас по пятам, что вились вокруг лошадиных ног, имя получили совсем по другой причине. Они охотились только ради крови, добродушие бладхаундов и близко не было знакомо этой своре. Уверенность в этом наполнила меня свирепой радостью.

Следом за собаками и лошадьми в суете и мельтешении извивающихся тел и конечностей неслись другие существа – те, которые являются только в худших из кошмаров. Я вгляделась в толпу тварей, на которых прежде мне запрещали смотреть, чтобы один-единственный взгляд не лишил меня разума. Но те твари были черные и серые, а эти изливали жемчужное и бриллиантовое сияние – оно пылало в центре их стаи и летело следом. За нами несся светящийся шлейф, словно хвост кометы.

Я успела подумать: что будет, если мы попадем в объектив какого-нибудь телескопа? Какими мы покажемся человеческому глазу? Кометой, падающей звездой? Или астрономы не увидят ничего? Гламор не всегда действует как нужно на камеры и прочие технологические штучки. Я помолилась, чтобы мы не свели случайно с ума какого-нибудь бедолагу. Пусть спокойно смотрит в ночное небо. Пусть все, все живут спокойно и хорошо, кроме только одной особы. Я поняла вдруг, что только одного и хочу. Хочу, чтобы Кэйр смертью заплатила за смерть нашей с нею бабушки. То, что сделал со мной король, утратило значение. И вслед за этим я поняла, что стала истинной участницей охоты. Меня вела месть, которую я сама объявила. Мы загоним Кэйр и отомстим за убийство родича, а потом... потом будет видно.

Это туннельное зрение, эта узость мысли странно умиротворяли. Здесь не было места горю, или сомнениям, или другим интересам. И это успокаивало – на странный, социопатический манер. И даже это соображение меня не испугало. Мне доводилось слышать определение «орудие мести», но только сейчас я поняла, что оно значит.

Шолто протянул мне руку со своего скакуна, и я, помедлив, протянула руку ему, другой цепляясь за гриву своей лошади. Едва наши пальцы соприкоснулись, я немного пришла в себя. И поняла, в чем состоит истинная опасность для охотника – здесь рискуешь забыться. Можно забыть все, кроме праведной мести, и всю жизнь до конца вслушиваться в слова, что слетают с губ смертных – или бессмертных. Клятвопреступники, убийцы родичей, предатели... Как много тех, кого дулжно наказать! Такая жизнь куда проще, чем та, что я вела прежде. Вечно скакать, жить только разрушением, и не делать иного выбора. Всадников Дикой охоты часто считают пруклятыми, но мне теперь было ясно, что сами всадники, мчавшиеся в небе сотни лет назад, думали о себе по-другому. Они оставались с охотой, потому что так хотели, потому что мчаться в небе им нравилось больше, чем возвращаться домой.

Рука Шолто в моей руке напоминала, что у меня есть причины не дать охоте увлечь меня насовсем. Я впервые вспомнила о детях, которых я ношу, впервые с той минуты, как исчезли потолок и стены больничной палаты. Но мысль была отстраненной, она меня не напугала. Меня не пугало, что я могу погибнуть этой ночью и дети погибнут вместе со мной. Мне казалось, будто я неуязвима, и одновременно думалось – ничто, совершенно ничто не имеет значения по сравнению с местью.

Мерный бег лошадей то подымал, то опускал наши соединенные руки. Шолто сжимал мою ладонь. Он смотрел на меня горящими золотисто-желтым огнем глазами, но и тревога светилась в них. Он был царем слуа – последней Дикой охоты в стране фейри. Он и раньше бывал охотником; может, его охота не была такой волшебной, но все равно он познал сладость мщения. Он знал простоту, что несет охота, ее соблазнительный шепот.

Рука Шолто и его взгляд отдернули меня от пропасти. Его прикосновение дало мне остаться собой. И какой-то частью своего существа я об этом пожалела – потому что с вернувшейся памятью вернулось горе. Ба, Холод, отец, ранение Дойла... столько смертей, столько потерь, и сколько будет еще впереди! Вот в чем истинный ужас любви: можно любить всем сердцем, всей душой – и потерять и сердце, и душу.

Мы устремились к земле потоком света, отбрасывая тени на землю под собой, словно огромный магический самолет. Но мы не коснулись земли, как сделал бы самолет, мы понеслись над ней на бреющем полете. Над верхушками деревьев, над полями. Звери бросились врассыпную с нашего пути. Я почувствовала, как дрогнули гончие, захотев пуститься следом, но Шолто сказал всего одно слово, и они остались с нами. Не за кроликами мы гонимся нынче.

Сверкнул белый блик, и кто-то куда крупнее кролика метнулся через поле. Белый олень убегал от нас, как все звери. Я едва не позвала его по имени, но если бы он на мой зов даже не повернул величественной, украшенной короной рогов головы, мое сердце разбилось бы еще раз. А потом он пропал во тьме, потерянный для меня так же верно, как Ба.

Показались холмы-ситхены, и мы помчались к ним. Если снаружи и ждала стража, то никто не показался. Неужели нас не заметили? Или слишком испугались и решили не привлекать к себе внимания?

Перед нами возвышался холм Благих. Я успела задуматься, как мы попадем внутрь. Я забыла, что настоящая охота, ведомая праведной целью, не знает преград. Мы полетели к холму, и наши кони и собаки даже не замедлили бег. Они знали, что путь откроется, и он открылся. Я успела ощутить наложенные на дверь чары и поняла, что кто-то внутри запечатал вход сильнейшим из доступных заклятий. Может, там ждали нападения со стороны нашего двора? Боялись, что королева отомстит за изнасилование своей племянницы? Я подумала об этом отстраненно, словно не о себе. Я видела, как разрушились чары – тем уголком чуть позади глаз, где рождаются видения. Только что чары горели золотом, и вдруг опали, словно лепестки огромного цветка, открывая нам путь к сердцевине. Сверкающие двери растворились, брызнув теплым желтым светом, и наше белое свечение влилось в золотой блеск. Мы были внутри. 

Глава седьмая

Мы влетели в большой зал, где всего несколько часов назад толпились репортеры, фотографы и полицейские. Сейчас там занимались уборкой брауни, левитируя столы и стулья и закручивая смерчиками мелкий мусор. Уборщики уставились на нас большими глазами, и на миг сердце у меня так сжалось, что я не могла вздохнуть. Неужели они нападут на нас, так же, как Ба? Но ни один из них не поднял руки, не швырнул в нас даже пыльной тряпкой. А в следующий миг мы уже пролетели дальше, и казавшаяся слишком маленькой для наших лошадей дверь стала вдруг как раз достаточно широкой. Ситхен, волшебный холм, подстраивался к нам.

Но за дверью нас ждала мощная стена из шипастых роз. Шипы размером с кинжал были направлены на нас, а розы цвели, наполняя воздух пьянящим ароматом. Красивый оборонительный рубеж – такой типичный для Благих!

Я ждала, что нам придется остановиться, но правая стена с каменным скрежетом отъехала в сторону. Ситхен расширил проход – и не на дюйм-другой, а на длину лошади, и прекрасные и смертельные лозы рухнули вниз, как самые обычные плетистые розы, лишенные вдруг опоры. Вся тяжелая масса шипов упала на пол, и в звенящей тишине, последовавшей за скрежетом камня, я расслышала вопли охраны, погребенной под колючим одеялом.

Из-под шипов густо и оранжево полыхнуло пламя, обдав нас жаром, но пламя преуспело не больше, чем недавний мороз. Я ощутила жар, но он меня не задел. Пламя рассыпалось бессильными искрами, отогнулось языками в стороны, в пустоту – словно само пламя предпочло отвернуть, чем ударить в нас.

Мы неслись сквозь цветные мраморные залы, украшенные серебром и золотом. Мне смутно помнилось, как тем же путем нес меня лорд Хью, когда со своими единомышленниками-придворными, желавшими видеть меня своей королевой, вызволил меня из опочивальни Тараниса. В том путешествии у меня было время рассмотреть эти залы, восхититься их красотой и подумать, что они не подходят божествам природы. Не должны деревья и цветы в наших холмах, сколь угодно прекрасные и восхитительные, быть сделаны из камня и металла. Они должны жить.

Впереди по коридору появились две шеренги стражей. В последнюю нашу встречу они были одеты в современные костюмы-тройки, чтобы не смущать людей-журналистов. Теперь же на них были мундиры – вот еще одна условность, которую Таранис свято соблюдал, в отличие от Андаис. Рубашки и штаны на стражах были всех цветов радуги, да и более современная расцветка встречалась, но поверх обычной одежды красовались накидки на манер мушкетерских – со стилизованным изображением пламени, горящего на красно-оранжевом фоне. И все контуры вышиты золотой нитью. Когда-то Таранису приносили жертвы, сжигая людей заживо. Не часто, но случалось. Мне всегда казалось интересным, что Таранис своим гербом выбрал огонь, а не молнию.

Стражи начали стрелять из луков, но стрелы отворачивали в сторону, словно под мощным порывом ветра, и попадали в стены, и близко не долетая до нас. Я заметила на некоторых лицах страх и снова ощутила вспышку свирепой радости.

Шолто поравнялся со мной – коридор оказался вдруг достаточно широким. У наших ног клубились псы, в спины нам дышали неоседланные лошади, и рвались вперед бесформенные создания, что вились и толкались у нас в арьергарде. Я ощутила, как раздался потолок – словно над нами теперь было небо, достаточно просторное, чтобы сияющие белизной слуа взнеслись над нами горой сверкающих кошмаров.

Кто-то из стражи побежал, не выдержав нервного напряжения. Двое упали на колени, повредившись рассудком. Остальные применили руки власти. Серебристые вспышки бессильно упали далеко от нас, разряд желтой молнии вильнул назад, как прежде огонь. Магия словно не могла нас коснуться. Цвета, формы, иллюзии, реальность – в нас швыряли все. Перед нами стояли великие воины Благого двора, они сражались в полную силу, но нам ничто не могло повредить. Даже замедлить наш бег не могло ничто.

Мы перепрыгнули цепь стражи, словно изгородь. Кто-то взмахнул мечом, который не светился магией. Меч резнул по ноге одного из наших псов, потекла кровь. От холодного железа в стране фейри защиты нет.

Раненая собака отпала от охоты, за ней повернула одна из лошадей без всадника. Я бы остановилась, наверное, но Шолто пришпорил коня, и моя лошадь прыгнула за ним. Когда мрамор стен в очередной раз поменял цвет – на розовый с золотыми прожилками, – к нам присоединился еще один всадник. Страж, который ранил собаку, сидел теперь на коне. Конь немного изменился: глаза его наполнились желтым светом, копыта оказались позолочены. Глаза коня были такие же желтые, как волосы всадника, а золото копыт перекликалось с цветом его глаз. Дэйси, припомнила я имя Благого. Дэйси Золотой. Зубами конь закусил шелковую с золотом уздечку. Стражу пришлось присоединиться к охоте за свою вину – за то, что сражался с нами, но его прикосновение изменило коня под стать всаднику. Такова первозданная магия: она все время ищет себе форму. Еще двое стражей сообразили, что повредить нам может только холодное железо – и присоединились к охоте. У одной лошади по белой коже бежали бледные сполохи – словно под кожей плыли и двигались пастельных цветов радуги. Вторая лошадь стала зеленой, взнузданной плющом. Плющ полз и колыхался, постепенно одевая всадника на спине лошади доспехами из живой зелени. Всадником бледной лошади был Турлок, а зеленой – Йоланд.

Я думала искать кузину в ее комнате или в дальних апартаментах, предназначенных для мелкой знати – для придворных без политического влияния или выпавших из милости короля. Но собаки привели нас к большим дверям, к большому тронному залу. Наверное, направляйся мы в любое другое место, стражи уже отстали бы, но мы летели к тронному залу, где скорее всего находился король – так что стража решила, что мы явились по душу Тараниса. Они бы ушли с дороги, не будь он королем, но клятва обязывала их защищать короля. А в присутствии Дикой охоты не стоит нарушать клятвы – слишком легко из защитника превратиться в новую добычу, если не побережешься. Впрочем, может быть, тут я ошибаюсь. Может быть, они видели в своем короле то, чего никогда не видела я. То, ради чего стоит сражаться и умирать. Может быть.

Но все же не сопротивление стражей остановило охоту в большом помещении перед дверями тронного зала. Нет, остановило нас само помещение. Точно как в передней палате Неблагого двора располагались последние рубежи обороны, так и здесь, при Благом дворе, была линия защиты. У Неблагих защитниками были живые розы, пронзавшие нежеланных гостей шипами и утаскивавшие их к кровавой смерти. Магия, очень похожая на ту стену шипов, что недавно пыталась нас остановить. Между магией наших дворов нет четкой границы, хотя обе стороны непременно станут это отрицать.

Но что же находится в передней у Благих?

Огромный дуб, разросшийся вширь и вверх – к потолку, переходившему в отдаленное мерцание неба, словно в ветвях громадного дерева навсегда запутался клочок дневного света. Умом понимаешь, что ты под землей, но высоко в кроне видны облака и проблески синевы. Бывает, что видишь что-то уголком глаз. Стоит посмотреть прямо – и оно исчезнет, но все же оно есть. Вот таким было это небо – было и не было.

Ствол дуба был такой большой, что обойти его и добраться до громадных драгоценных дверей тронного зала уже было делом немалой трудности. И все же это просто дерево. Почему же его выбрали последним средством обороны?

Мы влетели в переднюю палату на полном скаку, под вой наших гончих, со свитой из всадников, с кипением не-тварей позади, толкавшим нас вперед, будто топливо, а может – будто воля. Оно хотело найти себе применение – все то, что неслось следом за нами.

Листья дуба вспыхнули светом. Ярким, горячим солнечным светом, хлынувшим на нас потоком. Я подумала на миг, что он обожжет нас, как рука власти Тараниса или моей кузины, но свет оказался просто светом – настоящим солнечным светом. Жаркий солнечный день, сохраненный здесь навеки, ждал момента, чтобы вспыхнуть и окатить нас животворящим теплом.

Только что мы скакали по камню, и вдруг под копытами оказалась зеленая трава и высокие летние цветы задевали брюхо лошади. Неизменным остался только огромный дуб, распростерший ветви над лугом.

– Правь на дуб! – крикнул Шолто. – Он настоящий. Все остальное иллюзия.

Он говорил так уверенно, так убежденно, что у меня и тени сомнения не возникло. Я послала кобылу вперед, поравнявшись с Шолто. Прочие всадники, не вступая в спор, последовали за нами. Не знаю, поверили они Шолто, как и я, или у них просто не было выбора, как только следовать за главным охотником. Но мне это было не важно, главное – что мы едем вперед, и Шолто знает дорогу.

Конь Шолто ступил за ствол дуба, и словно раздернули занавес: в одно мгновение мы ехали по цветущему лугу, в другое – копыта зацокали по камню, и мы оказались у драгоценных дверей.

Многоногий скакун Шолто перед дверями встал на дыбы, словно дальше не было ходу. Мощная магия действительно в силах остановить охоту. Я знала, что этим дверям много лет, но не думала, что они – одна из древних реликвий, привезенных из прежней страны. Двери эти стояли на входе в тронный зал Благого двора еще в ту пору, когда мои человеческие предки жили в шатрах из звериных шкур.

Я понемногу подала лошадь вперед. Собаки скулили и скребли двери, их тонкие нетерпеливые голоса звучали слишком по-щенячьи, чтобы исходить из широких глоток белых мастифов. Наша добыча была там, за дверью.

Запахло розами, и я прошептала:

– Чего ты ждешь от меня, Богиня?

Ответ пришел не в словах. Я просто знала, что надо сделать. Повернув лошадь боком к дверям, я прижала к ним ладонь, обагренную кровью моей бабушки. Дерево пульсировало под пальцами в ритме, очень похожем на сердцебиение. По-настоящему древние артефакты приобретают подобие жизни – настолько сильна их магия, настолько мощные силы выковали их. А значит, некоторые предметы могут иметь свое мнение, могут делать собственный выбор – как зачарованное оружие порой само выбирает, в чьих руках сражаться, так и другие артефакты подчиняются чужой воле, лишь когда сочтут нужным.

Я коснулась окровавленной ладонью двери, прислушалась к почти живому пульсу и сказала:

– За кровь своей родни, за смерть единственной матери, которую я знала, я объявляю Кэйр убийцей родича. Дикая охота пришла за ней. Отведай кровь моей утраты и дай нам дорогу.

Двери издали звук, очень похожий на вздох – если только дерево и металл могут вздохнуть. И медленно отворились, открыв сектор блистающего зала.

Глава восьмая 

За дверью царил хаос цветов: желтые, красные, оранжевые тона, и над всеми цветами царило золото, заключая их в себя, как оправа заключает камень. Сам воздух искрился и сиял, словно в нем была рассеяна золотая пыль, каждый вдох был напоен золотом.

Золото вихрилось вокруг нас, взметенное быстрым бегом; оно сыпалось дождем, летело за нами, смешивалось с белым сиянием нашей магии, так что мы явились в сердце Благого двора серебряно-золотым видением.

Я успела увидеть, как рассеивается перед нами знать Золотого двора. Увидела Тараниса на громадном троне из золота и драгоценных каменьев – во всей силе его магии, властью иллюзии превращающей короля в существо, созданное из закатных красок и солнечного блеска. Придворные выстроились двумя шеренгами по сторонам зала, а малые троны казались россыпью сверкающих цветов, сделанных из серебра, золота и драгоценных камней. Волосы у придворных были всех цветов радуги, цвет одежды подобран в тон королевской согласно вкусам короля. Таранис любит цвета пламени и драгоценных камней, так что если двор Андаис выглядит толпой гостей на похоронах, то двор Тараниса похож на геенну огненную.

Я разглядела страх на красивом лице короля, но в следующий миг его стража сгрудилась вокруг трона. Слышались крики: «Он клятвопреступник!», «К королю! К королю!». Кто-то из блестящих придворных побежал к трону на помощь стражам, но другие постарались отодвинуться подальше от трона и предполагаемого центра битвы.

Краем глаза я заметила своего деда, Уара Свирепого – его голова и плечи неколебимо возвышались над разбегающейся толпой. Он был похож на мощное дерево посреди сверкающей реки. Глядя на него – высокого и сильного, до последнего дюйма бога войны – я поняла вдруг, что волосы достались мне от него. Я так редко его видела, что до сих пор этого не осознавала.

Вокруг нас смертельной радугой красок, огня, льда и бури ярилась магия. Стражи защищали своего короля – потому что ради кого же еще я могла привести Дикую охоту? Сколько преступлений, сколько предателей! Я снова ощутила желание навеки остаться главой Охоты. Так просто, никакой душевной боли – каждую ночь мчаться и искать свою жертву. Настолько проще той жизни, что я пыталась вести до сих пор!

Мою руку сжала другая рука, и я опомнилась. Я повернулась к обеспокоенному лицу Шолто, к внимательно вглядывающимся в меня желто-золотым глазам. Его прикосновение снова и снова приводило меня в себя, но одно то, что он знал, когда меня нужно оттаскивать от края, подсказало мне, что и сам он испытывает искушение. Уберечь другого от соблазна лучше всего сумеет тот, кто сам соблазну не чужд.

Вокруг нас бушевал магический шторм из сталкивающихся чар. По всему залу завивались смерчики, возникающие от соударения чар жара и холода. Слышались крики, вне сияющего круга нашей магии я видела бегущих. Кто-то бежал к трону на защиту короля, кто-то решил спасаться сам, остальные прижались к стенам или забрались под тяжелые столы. Мы смотрели на это все сквозь заиндевелое стекло одевшей нас магии.

Собаки наши не отвлеклись ни на миг, не обратили никакого внимания на бросаемые против нас чары. У них была лишь одна цель, одна добыча. Град заклинаний и порождаемые ими возмущения начали затухать. Стражи сообразили наконец, что трон нам не нужен. Мы целенаправленно двигались к дальней стороне зала. Псы пробрались под столами и сгрудились вокруг прильнувшей к стене фигурки.

Я ощутила, как напряглись подо мной мускулы лошади, и едва успела переместить вес вперед и схватиться покрепче за гриву, как она мощным рывком перепрыгнула через широкий стол.

Кобыла танцевала на мраморном полу, копыта выбивали зеленые искры, из ноздрей вместе с дымом выбивались язычки красного и зеленого пламени. Красное сияние в глазах превратилось в огонь, лизавший края глазниц.

Собаки прижали мою кузину к стене. Она вжалась в мрамор всем высоким тонким телом, словно ждала, что камень раздастся и откроет ей путь к побегу; оранжевое платье пламенело на фоне белой стены. Нет, не будет ей сегодня легких путей. И снова меня охватил прилив мстительной ярости, смешанной с глубоким удовлетворением. Лицо у Кэйр было красивое и бледное; будь у нее нормальные нос и губы – и она не уступила бы в привлекательности никому из придворных. В свое время я считала Кэйр по-настоящему красивой, потому что не расценивала ее недостатки как уродство. Я любила лицо Ба, и лицо Кэйр – комбинация лица Ба и черт сидхе, которые все были прекрасны, – не могло мне казаться иначе чем красивым. Но сама она так не считала, и дала мне понять – затрещинами, когда никто не видел, мелкими пакостями и уколами, – что терпеть меня не может. Я поняла, став постарше, в чем причина ее ненависти: она бы с радостью обменяла свое высокое тонкое тело на мое лицо. Она заставила меня думать, что быть маленькой и полногрудой очень плохо, но все ее мечты были о таком лице, как у меня, лице сидхе. А я в детстве попросту считала себя уродиной.

И вот она стоит, вжавшись в стену, глядя карими глазами нашей общей бабушки с такого похожего на бабушкино лица, а я хочу, чтобы она дрожала от страха. Хочу, чтобы она поняла, что натворила, и горько пожалела, а потом умерла в страхе. Не великодушно? А наплевать.

Кэйр смотрела на меня глазами моей Ба – глазами полными страха, а за страхом таилось понимание. Она знала, почему мы здесь.

Я подала лошадь вперед сквозь рычащую свору гончих. И потянулась к Кэйр руками в засохшей крови.

Она завопила и пыталась отдернуться, но громадные бело-рыжие псы шагнули ближе. В басовитых раскатах их рычания слышалась угроза, натянувшиеся губы открыли клыки, готовые терзать плоть.

Кэйр зажмурилась. Я наклонилась вперед, потянулась к идеально белой щеке. И едва ощутимо ее коснулась. Кэйр дернулась, будто я ее ударила. Засохшая, спекшаяся кровь на моих руках в одно мгновение превратилась в свежую. На идеальной скуле остался алый отпечаток моей ладони. Вся попавшая мне на рубашку и на руки кровь стала свежей и закапала на пол. Старые сказки о том, что жертва убийства снова кровоточит, если к ней прикоснется убийца, не на пустом месте возникли.

Я подняла вверх окровавленную руку, чтобы всем было видно, и крикнула:

– Убийцей родича я объявляю ее! Кровь ее жертвы ее обвиняет.

К кольцу собак шагнула моя тетя Элунед, мать Кэйр, протягивая ко мне белые руки:

– Мередит, племянница, я сестра твоей матери, а Кэйр моя дочь. Кого из родичей она убила, что ты приходишь сюда с такой свитой?

Я повернулась к ней, такой прекрасной. Они с моей матерью двойняшки, но не близнецы. Элунед выглядела чуть более как сидхе, чуть менее как человек. Одета она была в золото с ног до головы, и темно-красные волосы – точно как у меня и как у ее родного отца – сверкали искрами на фоне платья. Многолепестковые глаза – как у Тараниса, только цвет другой, чередующиеся оттенки зелени и золота. При взгляде на ее глаза ко мне пришло воспоминание – настолько острое, что пронзило меня от живота до головы. Я видела вблизи такие же глаза, только целиком зеленые – глаза Тараниса надо мной, смутно, словно во сне, только это был не сон.

Шолто коснулся моей руки – на этот раз едва ощутимо:

– Мередит...

Я покачала ему головой и протянула окровавленную руку к тете.

– Это кровь твоей матери и нашей бабушки, кровь Хетти.

– Что? Ты говоришь, что моя мать... умерла?

– Умерла у меня на руках.

– Но как?..

Я указала на свою кузину.

– Она наложила чары на Ба, чтобы сделать ее своим орудием. Она наделила ее своей рукой власти и заставила атаковать нас огнем. Мой Мрак теперь в больнице, раненный рукой власти, которой Ба никогда не обладала.

– Ты лжешь, – сказала моя кузина.

Собаки зарычали.

– Если бы это было ложью, я не смогла бы призвать охоту, не смогла бы объявить тебя убийцей родича. Охота собирается только ради праведной мести.

– Кровь ее жертвы на ней, – сказал Шолто.

Тетя Элунед выпрямилась во весь свой гордый рост:

– У тебя здесь голоса нет, Отродье Теней.

– Отродье в царской короне, в отличие от тебя, – ответил он не менее высокомерно и презрительно, чем она.

– Царь кошмаров, – съязвила Элунед.

Шолто рассмеялся. От смеха волосы его заиграли красками на свету – словно смех золотистым светом пролился на белизну его волос.

– Я покажу тебе, что такое кошмар, – сказал он с той злостью в голосе, что уже прошла стадию гнева и превратилась в холодную ярость. Гнев – это страсть, холодная ярость – это ненависть.

Не думаю, что его ненависть была направлена лично на мою тетку, нет, скорее – сразу на всех сидхе, что когда-либо ставили его ниже себя. Всего несколько коротких недель назад женщина-сидхе предложила ему поиграть в секс со связыванием. Но вместо обещанного секса пришли воины-сидхе и отрезали ему щупальца – отрубили все «лишнее». Та женщина сказала Шолто, что когда он исцелится и станет безупречным, она, может быть, и вправду с ним переспит.

Исходящая от Охоты магия чуть переменилась, стала... злее. Настал мой черед взять Шолто за руку и предостеречь. Я знала, что Охота может стать ловушкой, увлечь навсегда, но не понимала раньше, что зов Охоты может погубить и Охотника. Охоте нужен постоянный глава – ей не важно, будет это Охотник или Охотница. Охота вернулась к жизни и хотела, чтобы ее вели. Любое сильное чувство может дать ей ключи к душе. Я это уже испытала. А теперь увидела, что Шолто теряет осторожность. Я сжимала его руку, пока он на меня не взглянул. Кровь, так ярко запятнавшая щеку Кэйр, не оставила и следа на руке царя. Я пристально смотрела ему в глаза, пока не дождалась ответного взгляда, не гневного, а полного той мудрости, благодаря которой слуа сохранили автономию, в то время как другие малые дворы были поглощены.

Шолто нежно мне улыбнулся: такая улыбка появилась у него только сейчас, когда он узнал о своем будущем отцовстве.

– Не показать ли им, что они не лишили меня мужества?

Я знала, о чем он говорит, и кивнула с улыбкой. И, думаю, эта улыбка нас и спасла. Мы пережили миг понимания, никак не связанный с целями Охоты. Миг надежды, обоюдной нежности, дружбы – точно так же, как и любви.

Шолто хотел показать тете Элунед истинный кошмар: в ярости развернуть свои щупальца, напугать и ужаснуть ее. Но теперь он продемонстрирует себя лишь затем, чтобы доказать неудачу тех придворных, которые хотели его искалечить. Он остался цел. Нет, не просто цел. Он стал совершенным.

На глазах у всех татуировка, украшавшая его живот и грудь, приобрела объем и жизнь. Свет и розово-золотые краски заиграли на бледной коже, нежные пастельные переливы побежали по множеству шевелящихся щупалец. Они волновались и двигались, словно изящный морской анемон в волнах теплого течения. В последний свой визит к этому двору Шолто стыдился своего существа. Теперь – нет, и это чувствовалось.

Кто-то из дам завизжал, а моя тетя, несколько побледнев, сказала:

– Ты сам олицетворение кошмара, Отродье Теней.

Йоланд – черноволосый, на покрытой плющом лошади, – сказал:

– Она хочет отвлечь вас от своей дочери и ее вины.

Тетя повернулась к нему и спросила ошеломленно:

– Почему ты им помогаешь, Йоланд?

– Я честно служил своему королю и своей земле, но теперь меня захватила Охота, Элунед, и все переменилось. Я знаю, что Кэйр собственную бабушку превратила в ширму и западню. Как можно так поступать?! Неужели мы настолько лишились сердца, что убийство твоей матери ничего для тебя не значит, Элунед?

– Она мое единственное дитя, – возразила тетя не слишком уверенно.

– И убила твою единственную мать.

Она повернулась к дочери, так и стоявшей у стены в кольце белых мастифов, перед мордами наших лошадей.

– Почему, Кэйр?

Не «Как ты могла?», а просто «Почему?».

На лице Кэйр отразился новый страх. Не страх перед собаками, так тесно ее обступившими. Она едва ли не с отчаянием посмотрела на мать.

– Матушка...

– Почему? – повторила ее мать.

– Ты сама отрекалась от нее день за днем! Ты говорила, что она бестолковая брауни, бросившая свой двор.

– Это говорилось только для других придворных, Кэйр.

– Но ты и наедине не говорила мне ничего другого! И тетя Бесаба отзывалась о ней точно так же. Она предала наш двор, уйдя жить сперва к Неблагим, а потом к людям. На моей памяти ты всегда с этим соглашалась. Ты говорила, что мы навещаем ее только из приличия, а когда я подросла настолько, чтобы отказаться, мы перестали к ней ездить!

– Я навещала ее тайно, Кэйр.

– Но почему ты не сказала мне?

– Потому что сердце у тебя такое же холодное, как у моей сестры, а вожделения такие же горячие. Ты бы сочла мою любовь к матери слабостью.

– Это и была слабость!

Элунед качнула головой, на лице ее отразилась глубокая печаль. Она шагнула прочь от кольца собак, прочь от дочери. Повернулась к нам.

– Она умерла, зная, что ее погубила Кэйр?

– Да.

– Предательство родной внучки наверняка разбило ей сердце.

– Это знание мучило ее недолго, – сказала я. Не лучшее утешение, но другого у меня для нее не было. Я в эту ночь вела Дикую охоту и ничего не могла сказать кроме правды – доброй или суровой, все равно.

– Я не встану на твоем пути, племянница.

– Матушка! – потянулась к ней Кэйр.

Собаки шагнули к ней ближе, издавая низкое рычание, которое будто кралось вверх по позвоночнику и задевало самые глубины мозга. Стоит его услышать, и сразу ясно – добра не жди.

Кэйр снова крикнула:

– Матушка!

– Это была моя мать! – прокричала ей Элунед.

– А я твоя дочь.

Элунед в своем длинном золотистом платье шагнула прочь:

– У меня нет дочери.

Она ушла не оглянувшись. Сгрудившиеся у дверей придворные дали ей дорогу. Она не замедлила шаг, пока выложенные драгоценными камнями двери не закрылись за ее спиной. Она не захотела защищать от нас свою дочь, но и смотреть на ее казнь не желала. Не могу ее упрекнуть.

Кэйр в отчаянии огляделась вокруг.

– Лорд Финбар, помоги мне! – взмолилась она.

Большинство голов повернулось к столу в конце зала, где за стеной стражей и блистающих придворных скрывался король. Одним из защитников был лорд Финбар, высокий и красивый, с желтыми волосами почти человеческого оттенка. Только иномирно прекрасное лицо и ощущение силы говорили, что он больше, чем человек. Уар стоял немного в стороне, наблюдая разворачивающееся зрелище, брата он не прикрывал. Зато лорд Финбар врос в пол прямо перед монархом. Он был близок к королю, но ни с тетей моей, ни с кузиной не приятельствовал, насколько я знала. Почему она воззвала именно к нему?

Король был полностью скрыт сверкающей драгоценностями толпой, в которой стоял и Финбар. Может, короля уже давно здесь нет, а придворные просто отвлекают внимание. Но сейчас это было не важно. Важно было узнать, почему Кэйр просит помощи у высокого белокурого придворного, с которым никогда не водила дружбы.

Скульптурное, с четкими скулами лицо Финбара застыло в высокомерной гримасе, холодней которой мне видеть не приходилось. Я невольно вспомнила моего утраченного Холода – в минуты, когда он был испуган или донельзя смущен. Такое высокомерие – это маска.

Кэйр крикнула еще раз, с еще большим отчаянием:

– Лорд Финбар, ты обещал!

На этот раз он ответил.

– Девушка очевидно не в себе. Иначе разве бы она убила собственную прародительницу?

Голос его был так же чист и холоден, как бледные линии его щек. Слова источали уверенность и высокомерие, порожденные веками господства – не господства предков, а личного его господства. Бессмертие и знатность – вот рецепт высокомерия. И глупости.

– Что я слышу, Финбар?! – закричала Кэйр. – Ты обещал меня защитить. Ты поклялся!

– Она сошла с ума, – повторил он.

Шолто посмотрел на меня, и я поняла. Я заговорила – мои слова подхватило эхо. Сегодня меня окружала не только моя магия.

– Лорд Финбар, поклянись, что ты не обещал моей кузине ее защитить, и мы тебе поверим. Поверим, что она не в себе.

– Я тебе не отчитываюсь пока, Мередит.

– Не я, не Мередит требует твоей клятвы. Сегодня я возглавляю иной двор. И этой властью я прошу снова, Финбар. Дай клятву, что она лжет о твоем покровительстве, и не о чем станет говорить.

– Я не обязан клясться извращенной твари, что едет с тобой рядом.

Он назвал Шолто кличкой, которую дала ему Андаис. Это она звала царя Извращенной Тварью, а иногда просто Тварью. Приведите мне мою Тварь, говорила она. Шолто эту кличку терпеть не мог, но королеве не перечат.

Шолто подал вперед многоногого скакуна, вполне гармонировавшего с седоком. Мне показалось, что царь слуа потерял терпение, но голос Шолто оказался столь же ровным и надменным, как у Финбара.

– Откуда вельможе Благого двора известны прозвища, которыми Темная королева награждает своих стражей?

– У нас хватает шпионов, как и у вас.

Шолто кивнул. В волосах его мелькнул желтый блик – вот только во всем зале не было источника света такого оттенка, как тот, что играл в волосах царя.

– Что ж, нынче я не ее Тварь. Этой ночью я повелитель слуа и Охотник. Ты откажешь Охотнику в своей клятве?

– Ты не тот Охотник, – заявил Финбар.

Белокурый страж, присоединившийся к охоте, возразил:

– Мы выступили против охоты, и вот мы в ее рядах. Этой ночью они – охотники.

– Ты во власти колдовства, Дэйси, – сказал Финбар.

– Если Великая охота – колдовство, то я в его власти.

Кто-то из прочих придворных сказал:

– Да поручись ты словом, Финбар, что эта безумная лжет, и дело с концом!

На это Финбар ничего не ответил. Просто стоял и смотрел, красивый и надменный. Это последняя защита сидхе – красота и гордость. Мне никогда не хватало ни того, ни другого, чтобы освоить этот трюк.

– Не может он дать слово, – сказала Кэйр. – Иначе он солжет перед лицом Дикой охоты. И сам себя обречет.

Теперь она говорила со злостью. Как и я, она никогда не была так красива, чтобы позволить себе высокомерие истинных сидхе. Мы могли бы подружиться, если бы она так не отталкивала меня.

– Скажи нам, что он тебе пообещал, Кэйр, – предложила я.

– Он знал, что я могу подойти к ней достаточно близко, чтобы наложить на нее чары.

– Она лжет!

Это сказал не Финбар, а его сын Баррис.

– Нет, Баррис! – воскликнул Финбар.

К Баррису тут же повернулись несколько собак. Он стоял на другой стороне зала, он не побежал вместе с отцом защищать короля. Громадные псы стали красться к нему, рыча на басовых, угрожающих нотах.

– Когда-то лжецы были законной добычей Охоты, – сказал Шолто, улыбаясь. Улыбка была очень довольной.

Я снова тронула его за руку, напоминая, что не следует слишком радоваться власти. Охота – ловушка, и чем дольше мы ее ведем, тем сложнее об этом помнить.

Он пожал мне руку в ответ, кивнул и сказал:

– Хорошенько подумай, Баррис. Кэйр – лгунья, или она говорит правду?

– Я говорю правду, – заявила Кэйр. – Финбар сказал мне, что надо сделать, и пообещал, что, если я все выполню, он позволит мне и Баррису быть вместе. А если я забеременею – мы поженимся.

– Это правда, Баррис? – спросила я.

Баррис в ужасе глядел на крадущихся к нему белых псов. В их манере что-то живо напоминало охотящихся в саванне львов. Вряд ли Баррису нравилось играть роль газели.

– Отец... – сказал он, посмотрев на Финбара.

Лицо Финбара утратило надменность. Был бы он человеком, я бы сказала, что он кажется усталым, но ему не хватало морщин и кругов под красивыми глазами.

Собаки начали теснить Барриса к нам, щелкая зубами и подталкивая массивными боками. Баррис испуганно всхлипнул.

– Вечный твой идиотизм, – промолвил Финбар. Я не сомневалась, что это было сказано не нам.

– Я понимаю, что надеялась приобрести ты, Кэйр, но чего ожидал Финбар от гибели моих стражей?

– Он хотел лишить тебя самых опасных кандидатов в консорты.

– Зачем? – спросила я, ощущая странное спокойствие.

– Чтобы Благой двор мог тобой управлять, когда ты станешь королевой.

– Вы думали, что сумеете управлять Мередит в случае моей и Дойла смерти? – поинтересовался Шолто.

– Разумеется, – ответила она.

Шолто рассмеялся. Смех звучал одновременно весело и злобно, такой смех можно было бы назвать дьявольским.

– Они тебя не знают, Мередит.

– И никогда не знали, – сказала я.

– Вы на самом деле считали, будто Рис, Гален и Мистраль позволят вам влиять на Мередит?

– Рис и Гален – да, а вот Повелитель Бурь – нет, – сказала Кэйр.

– Помолчи, девица! – заговорил наконец Финбар. Это не было ни ложью, ни клятвой. Он мог ей приказывать или оскорблять ее без опаски.

– Ты меня предал, Финбар, и доказал, что слово твое ничего не стоит. Я тебе ничего не должна. – Она повернулась ко мне, протягивая над кольцом собак длинные изящные руки. – Я все тебе расскажу, Мередит, смилуйся! Об Убийственном Холоде позаботилась сама земля, но Мрака и Властителя Теней нужно было устранить.

– А почему вы пощадили Риса, Галена и Мистраля? – спросила я.

– Рис когда-то был лордом нашего двора. Он разумен и мы думали, что он вновь поведет себя разумно, если предложить ему вернуться к Золотому Трону.

Они не только меня не понимали.

– Сколько времени прошло с тех пор, как Рис покинул ваш двор?

Кэйр посмотрела на Риса.

– Восемь сотен лет или немного больше.

– Вам не приходило в голову, что за столько лет он мог измениться? – спросила я.

Выражения ее лица было достаточно: не приходило.

– Никто не откажется стать лордом Золотого двора, – сказала она, сама в это веря. Вера видна была в ее глазах, в полном искренности лице.

– А Гален?

– Он ничем нам не угрожает, и не могли же мы лишить тебя всех партнеров.

– Рада слышать, – съязвила я. Вряд ли она уловила сарказм. Не все придворные на это способны, как я давно уже выяснила.

– Так что с Мистралем? – спросил Шолто.

Быстрый обмен взглядами между Кэйр и Баррисом, а потом оба повернулись к Финбару. Тот не смотрел ни на кого. И лицо, и поза до последнего дюйма выражали полнейшую самодостаточность.

– Вы и ему подстроили ловушку? – спросил Шолто.

Молодые заговорщики нервно переглянулись. Финбар сохранял бесстрастие. Мне не понравилась ни одна, ни другая реакция. Я послала кобылу вперед, пока она не уперлась широкой грудью в мою кузину и Барриса. Собаки уже подогнали его к его несостоявшейся невесте.

– Вы подослали к Мистралю убийцу?

– Ты меня все равно убьешь, – сказала Кэйр.

– Верно, но Баррис нынче может спастись. Я объявила охоту на убийцу родича, а он нам не родня. – Я посмотрела на молодого придворного: – Хочешь пережить нынешнюю ночь, Баррис?

Он взглянул на меня, и в голубых глазах я разглядела слабость, которая и сделала его политическим трупом, к отчаянию Финбара. Он был не просто слаб характером, но еще и не умен. Сегодня ночью я дам ему шанс выжить, но будут и другие ночи. Могу головой поручиться.

– Молчи, – сказал Финбар.

– Король защитит тебя, отец, но я ему не нужен.

– Мрак ранен так тяжело, что не явился сюда вместе с ней. Рана должна быть смертельной. Властителя Теней мы упустили, но если Повелитель Бурь этой ночью умрет, мы получим свою награду.

– Если Мистраль этой ночью умрет, Баррис, ты последуешь за ним, и скоро. Это я тебе обещаю.

Лошадь подо мной неспокойно шевельнулась.

– Даже ты, Баррис, должен понимать, что значит подобное обещание в устах принцессы – всадницы Дикой охоты, – сказал Шолто.

Баррис нервно сглотнул и сказал:

– Если она его не выполнит, охота ее убьет.

– Да, – подтвердил Шолто. – Так что лучше тебе все сказать, пока еще есть время спасти Повелителя Бурь.

В глазах Барриса видно было слишком много белка вокруг голубых колец радужки – как у испуганной лошади. Один из псов боднул носом его ногу, и Баррис негромко вскрикнул – о любом другом сказали бы, что он взвизгнул, но сидхе Благого двора не визжат, когда собака толкает их в ногу.

– Вспомни, кто ты есть, Баррис, – бросил Финбар.

Баррис повернулся к отцу.

– Я помню, отец, но ты учил меня, что перед Дикой охотой все равны. Не ты ли называл ее великим уравнителем?

В голосе Барриса звучало горе, а может быть, разочарование. Страх начал таять под грузом лет. Лет, прожитых в сознании, что не оправдываешь надежд отца. Лет, когда приходилось изо всех сил притворяться не тем, кто ты есть – хоть ты и выглядел Благим сидхе до кончика ногтей.

Я смотрела на Барриса, который всегда лучился таким же надменным совершенством, как прочие сидхе. Мне никогда не удавалось заглянуть за эту идеально красивую маску. Что это – магия охоты дала мне новое зрение, или я просто была уверена, что если ты выглядишь истинным сидхе – высоким, тонким, совершенным, – то будешь счастлив и спокоен? Неужели я до сих пор верила, что в красоте спасение? Что будь я немного выше, тоньше, меньше похожа на человека и больше на сидхе – и моя жизнь была бы... идеальной?

Я смотрела в лицо Барриса, читая все его разочарование, всю горечь неудачи – потому что одной красоты оказалось недостаточно, чтобы завоевать сердце его отца. И чувствовала совершенно неожиданную жалость.

– Помоги нам спасти Мистраля – и останешься жить. Промолчи, дай ему умереть – и я тебе помочь не смогу, Баррис.

Шолто посмотрел на меня, стараясь не выдать удивления, но я поняла, что он расслышал в моем голосе нотку жалости, которой никак не ожидал. Его удивление было понятно: Баррис был соучастником убийства моей бабушки и попытки убийства моих любовников, будущих моих королей. Но не Баррис был виноват. Он только хотел услужить отцу, торгуя единственным своим товаром: чистой кровью и неестественно худощавой красотой.

Финбару нечего было предложить Кэйр, кроме бледной красоты собственного сына. Быть принятой знатью, получить чистокровного любовника, а возможно и мужа-сидхе – вот плата за жизнь Ба. Та же плата, за которую Ба столетия назад согласилась выйти за Уара Свирепого. Шанс выйти за сидхе Золотого двора – для полукровки брауни и человека единственный на тысячу.

– Говори, Баррис, или умрешь не в эту, так в другую ночь.

– Скажи им, – тонким от страха голосом сказала Кэйр. Значит, она не знала, что задумали сделать с Мистралем, знала только, что план существовал.

– Мы нашли сообщника, который выманит его на открытое место. Стрелы у лучников будут с железными наконечниками.

– Где это место? – спросил Шолто.

Баррис сказал. Он выдал все. Финбара во время рассказа держали несколько королевских стражников. Сам король и вправду исчез. Скрылся в безопасном месте. Стражники задержали Финбара не потому, что он пытался причинить мне вред, а потому, что его действия можно было принять за акт войны против Неблагого двора. При обоих дворах считалось преступным без прямого приказа короля или королевы предпринимать действия, которые могли развязать войну. Хотя в глубине души я была уверена, что Таранис его план одобрил, пусть и не прямо. В духе короля было вздохнуть, ни к кому не обращаясь: «Избавил бы меня кто-нибудь от этого неудобного типа», – и потом с чистой совестью клясться, что никому этого не поручал. Но Таранис – добыча для другого двора и другого дня.

Я хотела развернуть лошадь к дверям и мчаться на спасение Мистраля, но кобыла помотала головой. Она беспокойно загарцевала, но с места не сошла.

– Надо закончить здесь, иначе охота не двинется дальше, – сказал Шолто.

Я поняла лишь через секунду и повернулась к Кэйр, со всех сторон окруженной собаками, вжавшейся в стену. Можно было сделать псов своим орудием. Прикажи я – и они разорвали бы ее на куски. Но я сомневалась, что вынесу это зрелище, да и времени это займет больше. Нам нужен был способ побыстрее, ради Мистраля и ради моего собственного душевного спокойствия.

Шолто протянул мне костяное копье. Из воздуха оно появилось, что ли? Копье было царским атрибутом у слуа, но потерялось много веков назад, задолго до восшествия Шолто на трон. Копье и костяной кинжал, что тоже был в руке у Шолто, вернулись вместе с первозданной магией в тот раз, когда мы впервые занялись любовью.

Я взяла копье.

Кэйр закричала:

– Нет, Мередит, нет!

Я перехватила копье, ища баланс. Бросать его я не стану – места нет, да и нужды.

– Она умерла у меня на руках, Кэйр.

Кэйр протянула руки к кому-то за моей спиной.

– Дедушка, помоги мне!

Он ей ответил. Сказав именно то, что я ждала от него услышать:

– Дикую охоту не остановить. А у меня нет времени на слабаков.

Кэйр снова повернулась ко мне.

– Взгляни, что она с нами сделала, Мередит! Она нас обеих превратила в отверженных, в существа, которые никогда не будут приняты собственным народом.

– Дикая охота вершит мою месть, Богиня приходит в мир через меня, Консорт является мне в видениях – я сидхе!

Обеими руками я вонзила копье в ее узкую грудь. Ощутила скрежет наконечника о кость и толкнула копье еще на дюйм – наконечник пробил ее тело и вышел с другой стороны. Будь у нее больше мяса на костях, было бы труднее, но ей нечего было противопоставить этому оружию и силе моего горя.

Кэйр вытаращилась на меня, руки схватились за копье, но она уже ими толком не владела. Карие глаза удивленно смотрели на меня, словно она не могла поверить в происходящее. И я смотрела в ее глаза, копию глаз Ба, и видела, как уходит страх, сменяясь изумлением. Из безгубого рта потекла струйка крови. Кэйр хотела заговорить, но не смогла. Руки бессильно упали. Говорят, что когда человек умирает, меркнет свет – это не так. Меркнут глаза. То выражение глаз, что делает человека тем, кто он есть, – вот что меркнет и исчезает.

Я дернула копье обратно, прокрутив в ране – не для того, чтобы рана была тяжелее, просто чтобы высвободить его из чехла плоти и костей. И сразу же Кэйр начала оседать – мне оставалось только придержать копье, а ее тело свалилось с него под действием силы тяжести.

Глядя на окровавленное копье, я силилась почувствовать хоть что-нибудь. Потом подолом рубашки стерла кровь и вернула копье Шолто. При езде мне нужны обе руки.

Он взял копье, но сам наклонился и нежно меня поцеловал; щупальца тихонько погладили меня, словно успокаивающие ладони. Успокоиться я позволить себе не могла. Впереди много дел, а ночь на исходе.

Я уклонилась от предложенного мне утешения и объявила:

– Едем.

– Спасать твоего Повелителя Бурь, – сказал Шолто.

– Спасать будущее волшебной страны.

Я развернула кобылу, и теперь она легко подчинилась моей руке. Ударив лошадь пятками в бока, я бросила ее вперед в клубах зеленого пламени и дыма. Следом за мной понеслась Охота, сияя белизной полной луны, но то здесь, то там золото столового зала Благого двора будто впиталось в эту белизну, и блеск наш стал серебряно-золотым. Дед отдал мне салют, когда я проезжала мимо него. Я не ответила. Драгоценные двери отворились перед нами. Я шептала:

– О Богиня и Консорт, помогите мне, помогите нам успеть.

Мы проехали мимо громадного дуба, снова ощутив внезапное перемещение, но теперь вокруг не было летнего луга, не было иллюзии. Только что мы скакали по камню в коридорах Благого холма, и вот лошади бегут по траве ночи, окутавшей волшебные холмы.

Далеко впереди темноту прорезала молния. Ударившая не с неба в землю, а с земли в небо.

– Мистраль! – крикнула я.

Мы помчались к месту боя, поднимаясь над травой, возносясь в небеса, диким ветром и яростной кометой летя на помощь моему Повелителю Бурь.

Глава девятая 

Над землей сверкнула молния, высветив затемненную сцену. Как будто смотришь бой под стробоскоп – отрывки, позы, а цельной картины нет.

Мистраль на коленях, с вытянутой рукой; стрелы в полете, наконечники тускло блестят в раскаленном белом свете. Темные силуэты в лесу. Что-то небольшое движется по земле у Мистраля за спиной.

Я проследила полет стрел не глазами, а по реакции тела Мистраля, когда они ударили в него. Он споткнулся – если можно споткнуться, стоя на коленях. Медленно склонился вперед, упал на бок, опираясь на руку – только это не позволило ему упасть на землю. Он выстрелил молнией из другой руки, но разряд упал, далеко не долетев до леса: опалил землю, а нападающих не зацепил.

Я нагнулась к белому загривку кобылы. Там внизу лежал один из отцов детей, которых я ношу. Я не потеряю еще одного. Ни за что.

Шолто как будто понял мое состояние, он крикнул мне:

– Мы займемся лучниками. Ты иди к Мистралю.

Я не стала спорить. Мистраля утыкали холодным железом, если его спасать, надо торопиться. Мести я сейчас не хотела. Я хотела, чтобы Мистраль жил.

Он лежал на боку в мерзлой траве. Поднятый нами ветер разметал его волосы, развернул, срывая, плащ. Мистраль как будто и не заметил. Он вытянул руку к лесу, сверкнула молния. Мы были уже близко, мое ночное зрение пошло прахом. Когда свет погас, я оказалась в непроницаемой тьме.

Усидеть на спине у лошади, когда она из полета переходит в бег по земле – это искусство. Я этим искусством овладела не вполне, и меня здорово тряхнуло, когда под копытами захрустела трава. Пока зрение не восстановилось, мне пришлось оставаться в седле. Потом чернота перед глазами стала таять, и я разглядела тело Мистраля – ужасно неподвижное на черно-белой земле.

Единственным источником света было зеленое пламя из-под копыт моей лошади – похожее на огонь, который вспыхивает в ладонях у Дойла. Кстати, Дойла я бросила раненым. Если он пришел в сознание, то с ума сходит от беспокойства, но думать о всех бедах сразу нет сил. У него есть врачи, а у Мистраля – я одна. Я соскользнула с лошади, густой иней на траве холодил босые ноги. Вдруг стало холоднее. Лошадь сбросила мою руку и рванулась за остальными, а я поняла вдруг, что осталась одна. Месть совершилась, Кэйр мертва. Я стою рядом с Мистралем, а магия, что вела меня в эту ночь, ушла – унеслась вместе с Шолто и теми сидхе, которых мы захватили при Благом дворе. Слышался вдалеке лай гончих, видно было, как светятся они среди деревьев. Света хватило, чтобы я разглядела три силуэта, стреляющие в охотников – а потом на них налетели псы. Шолто не страдал моей чувствительностью – он натравил на них собак.

Я опустилась на колени на жесткую мерзлую траву. Кровь Мистраля растопила иней, и пропитавшаяся ею земля стала мягкой. Водопад серых волос скрывал его лицо; серых, не седых – он никогда не состарится, – серых, как грозовые тучи. Волосы были теплыми под рукой, когда я отвела их в сторону, отыскивая пульс на шее. На запястье я его никогда толком искать не умела, а сейчас, когда магия охоты схлынула, я слишком остро чувствовала, что на мне одна только тонкая рубашка, и руки уже начали дрожать.

Сперва я испугалась, что уже слишком поздно, но потом ощутила биение под дрожащими пальцами. Он был жив. Пока я не нащупала пульс, я не хотела даже смотреть на раны. Как будто их нет, если я не смотрю. Но теперь посмотреть придется. Надо увидеть, что с ним.

Широкие плечи, все его сильное тело было утыкано стрелами – их было пять. Странно, но ни одна не задела сердце. Единственное объяснение – что их ночное зрение так же пострадало от молний, как и мое. Не знаю, достала ли его рука власти хоть одного из напавших, но она сбила им прицел и спасла ему жизнь. Если мне удастся обеспечить ему медицинскую помощь, может быть, он не истечет кровью до смерти и не погибнет от проникшего в плоть холодного железа. Для существа из мира фейри оно бывает само по себе смертельно.

Охота все не кончалась, мои спутники были захвачены ее волшебством. Одна только я пробудилась от очарования. Я увидела Мистраля, и теперь его жизнь была для меня важнее, чем чья бы то ни было смерть. Может быть, это объясняет, почему в легендах о Дикой охоте куда чаще упоминаются мужчины. Женщины более практичны: жизнь для нас важнее, чем смерть.

Я стояла на коленях в странно теплой траве, согретой пролившейся на нее жизнью Мистраля. Корка инея растаяла, из земли торчало древко стрелы. Я осторожно вытащила его из промерзлого грунта – не хотела, чтобы оно сломалось. Древко было деревянное, так что лучники могли браться за него без опаски, но когда показался наконечник, худшие мои опасения подтвердились. Это был не современный металл. Холодное кованое железо – ничего хуже для фейри придумать нельзя.

Для меня, из-за примеси человеческой крови, железо не смертельнее любого другого металла. Я могла спокойно прикасаться к железному наконечнику, но меня убило бы и одно деревянное древко, а Мистраль эту рану и не заметил бы.

Даже будь стрелы обычными, пришлось бы помучиться, вынимая их без помощи врачей, но теперь еще и наконечники отравляли его. Каждую минуту пребывания в теле Мистраля они отправляли в его организм новую порцию смерти. Но если я стану их вытаскивать, они расширят раны. Проклятие, я не знала, что делать. Тоже мне, королева. Одно решение – и то принять не могу!

Я положила вытащенную из земли стрелу рядом с собой, руками взялась за Мистраля, прислонилась лбом к его плечу и взмолилась:

– Направь меня, Богиня. Что мне делать, как его спасти?

– Какая трогательная сцена! – сказал мужской голос.

Я вскочила на ноги. В темноте ночи стоял Онилвин. Он пару месяцев состоял в моей страже, но когда мы в последний раз ушли из страны фейри, он с нами не пошел. Надо сказать, он тогда был занят – помогал приструнить моего безумного кузена Кела, – но и после он не просил разрешения вернуться ко мне на службу. Он был в дружбе с Келом, а не со мной, и у меня всегда находились предлоги с ним не спать.

– Магия Дикой охоты так увлекает, – заговорил Онилвин, – что заставляет забывать о важных вещах. К примеру, что нельзя оставлять принцессу среди ночи одну и без охраны. Я бы так беспечен не был, ваше высочество.

Он отвесил низкий поклон, взмахнув плащом и уронив на лицо тяжелые волны волос. В темноте не было видно, но волосы у него густо-зеленые, а глаза цвета летней травы, с золотыми искорками вокруг зрачка. Он чуточку низковат и коренаст, сложен массивней, чем прочие стражи сидхе, – но не это не давало ему лечь в мою постель. Я его попросту не любила, как и он меня. В мою постель он стремился только потому, что иначе не мог прервать вынужденное воздержание. А, и еще ради шанса стать королем. Не будем забывать. У Онилвина амбиций столько, что он не забыл бы.

– Восхищаюсь твоим чувством долга, Онилвин. Свяжись с Неблагим холмом, скажи, чтобы прислали целителей, и помоги мне перенести Мистраля в тепло.

– А я должен это делать? – спросил он.

Он наклонился над нами – в теплом зимнем плаще, выбившийся локон играет у щеки под ветром, холодившим кожу. Я посмотрела ему в лицо – ветер как раз разогнал тучи, и лунного света хватило, чтобы ясно его разглядеть, – и от того, что я увидела, сердце прыгнуло к горлу.

Я вздрогнула, и не от холода. В глазах Онилвина читалась смерть. Смерть и глубокое удовлетворение, почти счастье.

– Онилвин, – сказала я. – Делай, как я велю. – Но голос выдал мой страх.

Он тихо засмеялся.

– Навряд ли.

Он откинул тяжелую полу плаща, видна стала рука, нашаривающая рукоять меча.

Я потянулась к траве за единственным оружием, которое у меня было – за стрелой, пряча движение за телом Мистраля. Но Онилвина надо ударить до того, как он вытащит меч. Настал миг, когда время будто останавливается – и ты как раз успеваешь увидеть приближение катастрофы, но не успеваешь ее предотвратить.

Я замахнулась левой – он отбил ее почти нежно. Но пока он глядел на мою пустую ладонь, я ударила стрелой снизу вверх и почувствовала, как она вонзается в плоть. Нажала сильней, и Онилвин дернулся и отпрыгнул прочь. Стрела осталась у него в ноге. Я всадила ее достаточно глубоко, чтобы он отступил.

Я из последних сил старалась не оглянуться туда, где светилась охота. До меня долетали приглушенные расстоянием крики – они были за мили от меня. Охоту было видно на плоской распаханной равнине, но расстояния здесь обманчивы. Все кажется ближе, чем есть на самом деле. Мне нельзя было оглядываться в поисках поддержки.

Онилвин выдернул стрелу из ноги.

– Стерва!

– Ты клялся меня охранять, Онилвин. Подумай, стоит ли нарушать клятвы в такую ночь?

Он бросил стрелу на землю и вытащил меч.

– Зови свою охоту. Даже на крыльях они не успеют к тебе вовремя.

И я произнесла роковые слова:

– Я называю тебя клятвопреступником, Онилвин. Объявляю тебя изменником и призываю Дикую охоту. Услышьте меня!

Я слышала визг лошадей и еще другие крики – словно те бесформенные твари обрели голоса. Они поворачивали, они придут, Шолто их приведет – но Онилвин уже шагал ко мне с мечом в руке. Помощь придет слишком поздно, если я не стану драться сама.

Единственная моя магия, поражающая на расстоянии, давалась ценой боли. Я не знала, как это отразится на детях, но если я умру – мы умрем все.

Действие руки крови не похоже на действие других рук власти – ни разряда энергии, ни огня, ни вспышки света. Я просто призываю ее в свою левую ладонь, а может, открываю ей невидимую дверь. Моя ладонь остается прежней на глаз и на ощупь, но для меня в ней открывается дверь – и действует рука крови.

Я призвала свою магию и взмолилась Богине, чтобы, спасая нас, я не убила двоих, живущих во мне. Кровь у меня в жилах словно превратилась в расплавленный металл – такой жар и такая боль, будто кровь вскипела и вот-вот проплавит кожу и хлынет вон. Но я уже знала, как обходиться с этой болью.

Крича, я вытянула левую ладонь к пустившемуся бежать Онилвину. Он сидхе, он почувствовал магию – а может, просто хотел опередить охоту.

Я метнула в него эту жгучую, бурлящую боль. Он пошатнулся, но снова шагнул вперед, и я закричала:

– Крови!

Рана от стрелы на бедре мгновенно раскрылась. Кожа разошлась, фонтаном брызнула кровь. Первоначальная рана не задела бедренную артерию – в этом месте, снизу на бедре, она проходит слишком глубоко, – но моя сила может из любой маленькой раны сделать большую. Один укол вблизи от большой артерии – и у меня есть шанс ее вскрыть.

Онилвин запнулся, зажал рану рукой, меч опустился острием вниз. Бывший страж глянул в небо у меня за головой, и я знала, что он увидел. Я силилась не оглянуться, потому что рука крови иногда перемещалась вслед за моим взглядом. Я хотела, чтобы кровь лилась у Онилвина, и больше ни у кого.

Он поднял руку, лаково блестящую от крови в лунном свете. Окатил меня полным ненависти взглядом, перехватил меч обеими руками и ринулся на меня, выкрикивая боевой клич.

А я выкрикнула свой:

– Кровь, теки!

Охота летела ко мне, но Онилвин с мечом был куда ближе. Вопрос был только в том, успею ли я выпустить из него кровь раньше, чем он перебежит этот клочок земли.

Глава десятая

Наставив на него левую руку, я закричала снова, бросила силу в его рану, разрывая ее еще шире. Онилвин споткнулся, но побежал опять, хромая, и был уже почти рядом со мной. Я молилась Богине и Консорту. Молила дать мне сил, чтобы спасти себя и своих детей.

Онилвин упал на колени на черную мерзлую землю. Попытался встать, но раненая нога его подвела, он упал на четвереньки, поливая кровью заиндевелую траву. Белизна инея исчезала под теплым потоком его крови.

Он пополз ко мне, подволакивая ногу за собой, словно перебитый хвост. Меч он сжимал в кулаке, слегка приподнимая острие над землей, чтобы не задевало предметы. На лице – неумолимость. В глазах – ничего, кроме решимости и ненависти.

Я хотела спросить, что я ему сделала такого, чтобы заслужить такую ненависть, но приходилось думать только о том, чтобы он истек кровью, прежде чем сможет всадить этот меч в меня и моих неродившихся детей.

Я уже даже не боялась. Все мои эмоции сосредоточились на левой ладони. Все собрались в одну мысль: сдохни. Я могла бы делать вид, что мне нужна только его кровь, но мне этого было мало. Мне нужна была смерть. Мне было нужно, чтобы он сдох.

Он был так близко, что я видела пленку пота у него на лице даже в свете луны. Не опуская руки, я крикнула:

– Умри! Умри, я велю!

Онилвин поднялся на коленях. Он качался, словно деревце на ветру, но все же сумел подняться над неподвижным телом Мистраля. И меч поднялся тоже.

Не опуская наставленной на него руки, я поползла, пятясь от блестящей полосы металла. Его рука упала, меч ударил в землю в том месте, где я только что была. Он сперва даже не понял, что не попал – злобно, словно рассекая плоть, вытащил меч из земли.

Я поднялась на ноги, все так же исторгая из него кровь, все так же убивая его.

Онилвин недоуменно глянул на землю, где он поразил мечом пустоту. Оперся рукой на тело Мистраля, прислонился к нему, другой рукой – с мечом – он бил в землю, но так, словно не понимал, что делает.

Он поднял ко мне голову, щурясь, словно в глазах у него все плыло.

– Кел говорил, ты ни на что не способна.

– Умри, Онилвин. Умри по моему слову и сдержи клятву.

Меч выпал из его пальцев.

– Если ты можешь пустить мне кровь, ты и спасти меня можешь.

– Ты хотел убить меня и моих нерожденных детей. С какой стати мне тебя спасать?

– Из милосердия, – сказал он. Взгляд у него начал уходить в сторону от того места, где я стояла.

Запахло розами. Слова, вылетевшие из моих губ, принадлежали не мне:

– Я темная богиня. Я разрушительница миров. Я тот лик луны, что не изливает света. Я могла прийти к тебе, Онилвин, светом, весной и жизнью, но ты призвал к себе зиму, а у снега милосердия нет. Есть только смерть.

– Ты ждешь ребенка, – сказал он, оседая на холодную землю. – Ты полна жизни.

Я коснулась живота правой рукой. Левую, повернутую к Онилвину, я не опускала ни на секунду.

– Богиня объемлет весь мир и все времена. Нет жизни без смерти, нет света без тьмы, нет страдания без надежды. Я Богиня, я – созидание и разрушение. Я колыбель жизни и я конец мира. Ты бы уничтожил меня, лорд Ясень, но не можешь.

Он смотрел на меня невидящими глазами. Потянулся ко мне рукой – не магией, он просто хотел до меня дотронуться, а может, дотронуться до чего-то иного. Я не уверена, что тянулся он ко мне, он что-то видел такое, до чего хотел дотянуться.

– Прости меня, – прошептал он.

– Я та ипостась Богини, которую ты нынче вызвал к жизни, лорд Ясень. Ты видишь прощение в ее лице?

– Нет, – прошептал он. Он оседал все ниже, пока щека его не коснулась земли, а тело не вытянулось рядом с Мистралем. Он вздрогнул и испустил последний долгий вздох. Онилвин, лорд Ясеневой рощи, умер как жил, окруженный врагами.

Глава одиннадцатая

Сначала я увидела в небе у себя за спиной белое зарево – будто вторая луна взошла, – а потом уже ощутила поднятый охотой ветер. Но я не отрывала взгляда от поверженного сидхе. Онилвин лежал без памяти и казался мертвым, но пока я не буду знать наверняка, я не отвернусь и не дам ему второго шанса меня убить.

Я слышала, как лошади, псы и другие твари опустились на мерзлую землю. Звук бегущих ног – и рядом со мной оказался Шолто. Он встал между мной и обмякшими телами, наставив копье, держа в руке обнаженный кинжал.

Я прислонилась к его спине, ощущая сильные мышцы сквозь подранную футболку. Как и я, он не был одет для морозной ночи. Магия заставляет забыть о житейских мелочах, пока не отступит, и ты не поймешь, что опять стала смертной... Ох, да, наверное, это только обо мне. Некоторые сидхе никогда не чувствуют холода.

– Ты ранена? – спросил он.

– Нет, только замерзла.

Сказав это вслух, я будто дала себе разрешение откровенно дрожать. Я плотнее прижалась к теплой спине и обняла руками талию Шолто. Но обнаружила не только талию: щупальца принялись ласкать мои руки. Он меня трогал, держал и обнимал, как делал бы это руками, если бы они не были заняты оружием. У Шолто хватало «рук», чтобы обнимать меня и драться одновременно. Было время, когда вид щупалец так меня беспокоил, что я боялась не выдержать, но это мелочное беспокойство осталось далеко в прошлом. Щупальца были теплые, как будто кровеносные сосуды в них подходили близко к поверхности. Они вытянулись назад, обнимая меня крепче, удлиняясь, как никогда бы не могли, будь в них кости. Я никакого беспокойства теперь не чувствовала, только тепло.

Нас объехал Йоланд в пышном придворном наряде и с обнаженным мечом в руке. Что он там делал, я не видела, но услышала его голос:

– У зеленоволосого пульс едва различим.

– А что Мистраль? – спросил Шолто.

– То же самое.

– Мистраля надо доставить к целителям, – сказала я, кутаясь в тепло спины и других частей Шолто.

– А Онилвина? – спросил царь. Я так прижималась к его спине, что слова вибрацией отдавались в щеке.

Я вспомнила ненависть в глазах Онилвина, неумолимое лицо. Он хотел моей смерти. Если я подарю ему жизнь, это не изменит его решимости. Он сочтет это проявлением слабости.

– Он должен умереть.

Шолто оторопел; я это почувствовала – даже щупальца среагировали, попытались отдернуться, как отдергивают руку.

– Нам нужно сперва спросить королеву, Мередит.

– У слуа есть целители? – спросила я.

– Да.

– Тогда увези меня и Мистраля к себе. Мне надо в тепло, а ему нужно удалить из тела смертельный металл.

– Позволь нам увезти тебя в Благой двор, – предложил Йоланд.

Я засмеялась – смех вышел отнюдь не приятным.

– Без магии Дикой охоты, в таком виде я туда не пойду.

– Тогда в Неблагой, – сказал Шолто.

– Те, кого вы убили в лесу, были лордами Неблагого двора?

– Да, – ответил он.

– Значит, и там небезопасно. Увези меня в свое царство, Шолто.

– Сидхе более хрупки, чем народ слуа. Я не уверен, что наши целители окажут Повелителю Бурь лучшую помощь.

– Его нужно согреть и убрать из тела металл, а дальше только ждать. Но сейчас время не друг ни ему, ни нам. Убейте Онилвина. Переживем нынешнюю ночь – попросим аудиенции у королевы.

– Неужели ты всерьез требуешь положить конец жизни одного из сидхе? – поразился Турлок.

– Мои враги многочисленны, а друзья – нет. Первым я должна доказать, что напавшего на меня ждет неминуемая смерть, вторым – что у меня достаточно сил, чтобы править. – Плотнее прижавшись к Шолто, я сказала всю правду: – В глазах Онилвина я видела свою смерть и смерть своих нерожденных детей. Если я его пощажу, он увидит в этом слабость, а не милосердие. Я не хочу оставлять его у себя за спиной с такой яростной решимостью в глазах. Я беременна двойней. Стал бы ты рисковать судьбой первых детей сидхе со времен моего рождения из-за сантиментов?

– Дело не в сантиментах, прекрасная дама, – сказал Турлок.

– Принцесса, – поправил Шолто. – Ее высочество принцесса Мередит.

– Хорошо. Дело не в сантиментах, принцесса Мередит. Мне жаль терять еще одного лорда сидхе. Нас так мало осталось, принцесса. Даже испорченных, даже Неблагих кое-кто из нас считает драгоценными, потому что многие из них прежде гуляли золотыми коридорами нашего двора, пока не вышли из благоволения короля.

– Я помню, что многие из наших дам и господ были когда-то вашими, лорд Турлок. Но судьбы Онилвина это не меняет.

– Ты мне еще не королева, и этому приказу я не подчинюсь.

Шолто хотел возразить, но я стиснула руки у него на животе, и он понял намек и уступил мне слово.

– На твоем месте, лорд Турлок, я бы хорошо обдумала тот факт, что я справилась с лордом-сидхе в одиночку и безоружная.

– Это угроза? – спросил он.

– Это правда, – сказала я, предоставив ему понимать мои слова как пожелает.

– Сделай, что велено, – приказал Шолто. – Ты пока еще охотник, а я глава охоты.

– Только до рассвета, – сказал Турлок.

– Это мы станем свободны с рассветом, – возразила я. – А будешь ли свободен ты, или навеки будешь обречен мчаться с охотой – пока неизвестно.

– Что? – поразился он.

– Она права, – сказал лорд Дэйси. – Мы напали на охотников. Наказание может стать вечным.

– Только глава охоты может тебя освободить, – напомнил Шолто. – Так что лучше постарайся быть хорошим солдатом, Турлок.

Голос Шолто звучал холодно и очень уверенно. Но я была к нему достаточно близко, чтобы ощутить, как его сердце забилось быстрей. Сомневался он в том, что говорит, или в том, что сидхе послушается? Или был согласен с прочими сидхе, что Онилвина надо пощадить? Перспектива навеки остаться в рядах охоты могла заставить Благих напасть на нас. Магия охоты начала слабеть, я это чувствовала. Она растает еще до рассвета. Дело может кончиться еще одной дракой.

Нам нужны добровольные союзники, а не те, кого держат угрозы. Пока что жизнь Мистраля вытекает из тела, и я не стану его терять из-за проволочек и колебаний.

Я отстранилась от Шолто. Он секунду меня удерживал, потом щупальца, словно пальцы, нехотя скользнули по моим рукам, отпуская.

Шагнув от Шолто в сторону, я почувствовала, как промерзла земля – до того его магия защищала меня от холода. Я шла по ней босиком, а трое сидхе глядели на меня почти с испугом, как на нечто опасное. Не привыкла я видеть такое выражение на лицах благородных сидхе и не уверена, что мне оно нравится, зато оно полезно. За правителем идут по двум причинам: из любви и из страха; деньги в мире фейри не значат ничего. Я предпочитаю любовь, но сегодня мои враги показали мне, что их куда больше, чем я думала, и что заговорщиков слишком много и слишком разных, чтобы суметь переубедить их всех. А когда любовь и мягкое убеждение не действуют, остаются только страх и беспощадность.

Я положила руку на живот, пока еще совсем не изменившийся, но я уже слышала, как бьются сердечки, видела, как двигаются мои дети – волшебные, почти нереальные силуэты на ультразвуковом мониторе. Они жили внутри меня, и я должна была их защитить. Я искренне верила, что стоит мне забеременеть, и все сидхе поймут ценность этой жизни – не моей, а моих детей. Теперь я знаю, что ошибалась. Я не могу позволить себе мягкосердечие. Уклоняться от боя я больше не могу. Считается, что беременность делает женщин мягче, нежнее, но я именно теперь поняла, почему в стольких религиях есть богини – одновременно созидательницы и разрушительницы. Я забеременела совсем недавно, и уже с готовностью иду на то, что прежде заставило бы меня колебаться. Время колебаний кончилось.

Йоланд отодвинул Онилвина от Мистраля. Лорд Ясеней лежал на спине в мерзлой траве. Я подняла выпавший из его руки меч.

– Это холодное железо, благородные сидхе. Он намеревался пронзить им мое тело. Я возвращаю ему его клинок.

Подняв меч обеими руками, я взмолилась о силе – силе защитить себя и своих детей. Силе защитить отцов моих детей и тех, кого я люблю. С этой молитвой я вонзила клинок в тело Онилвина. Меч пробил тело как раз под грудиной. Я вытащила его, прорезав живот под ребрами и вонзила снова – прямо в сердце. Там я его и оставила – точно как Онилвин собирался сделать со мной.

Кровь у меня на руках, кровь пятнает белую рубашку.

– Скажите всем прочим сидхе, что я в тяжести. Я перекроена, я переродилась, и любые угрозы моим детям и моим королям будут встречены с предельной суровостью.

Я посмотрела на них и развела в стороны окровавленные ладони. Моя кожа начала светиться сквозь кровь. На меня снизошла сила, мне снова было тепло. Аромат роз заполнил воздух, с неба розовым дождем посыпались лепестки.

Прямо из воздуха возникла золотая чаша. Та самая чаша, которую много веков назад утратил Благой двор, парила передо мной. Она пришла ко мне, как копье и кинжал пришли к Шолто. Чаша появлялась и исчезала по собственной прихоти, и сейчас она спустилась в мои окровавленные руки и сияла волшебством, как всегда. Кровь и смерть – это не зло, это лишь часть жизни.

Лепестки наполнили чашу, и в своих мыслях я ощутила движение Богини. Встав на колени у неподвижного тела Мистраля, я погрузила пальцы в лепестки, а когда подняла руку, с пальцев капала жидкость, запахло вином. Я тронула вином его губы, и он застонал.

– Вынимайте стрелы, – сказала я.

Темноволосый сидхе, Йоланд, опустился рядом и повиновался.

Турлок сказал:

– Быть не может. Это не та чаша.

– Не верь глазам, поверь костям и шкуре, – сказал лорд Дэйси. – Не чувствуешь разве пульсацию магии?

Дэйси присоединился к Йоланду. Мистраль стонал, когда вытаскивали стрелы, руки судорожно сжимались от боли, но он хотя бы в сознание не приходил. Когда стрелы удалили, я тронула жидкостью из чаши каждую рану. Полностью они не исцелились, потому что были нанесены холодным железом, но частично закрылись, словно лечение началось несколько дней назад. Двое благородных сидхе стояли на коленях в мороз и смотрели, как чаша вершит волшебство. Помазав все до единой раны, я повернулась к коленопреклоненным сидхе. Шолто смотрел на нас стоя: чаша – это моя была магия, не его.

Я предложила наполненную лепестками чашу двоим сидхе, и они отпили из нее. На губах у них осталась жидкость разного цвета. Одна пахла элем, вторая – пивом. Турлок опустился на колени последним, на щеках у него блестели слезы.

– Да спасет нас Богиня.

– Она это делает, – сказала я и дала ему отпить. Запах стал сладким, мне незнакомым.

Из рассыпанных лепестков показались тонкие шипастые лозы – это розы росли и вились посреди зимнего холода. Мы стояли на коленях в окружении молодой поросли – совершенно зеленой и настоящей, как в летний день, а с неба начинал сыпаться снег.

– Идите к сидхе и скажите, что дикие розы вернулись.

– Я хотел бы носить твой знак, моя богиня, – попросил лорд Йоланд.

– Быть по сему, – сказала я.

Тонкая лоза обвила его запястье. Он поморщился – я поняла, что шипы кололи его. А в следующий миг живая лоза стала татуировкой на его запястье, столь же совершенной и изящной, как прежний живой стебелек. Йоланд неотрывно смотрел на знак, стирая кровь, оставшуюся на его белой коже.

– Королю это не понравится, – заметил Турлок.

– Я получил знак силы от сидхе королевской крови, – сказал Йоланд. – Турлок, неужели ты не понимаешь, что это значит?

– Это значит, что король ее убьет.

– Он думает, что я ношу его дитя, – сказала я. – Он не захочет моей смерти.

– Но как это возможно?

Я подняла чашу над головой и отпустила. Секунду она парила надо мной, а потом исчезла, пролив дождь из роз.

– Магия, – сказала я.

– Чаша пропала? – испуганно спросил Дэйси.

– Нет, – сказала я, и лорд Йоланд сказал одновременно со мной:

– Нет. Просто она всегда сама выбирает себе носителя. Она выбрала Мередит, и для меня это достаточная рекомендация, Дэйси. – Он потрогал свою свежую татуировку. – Я к твоим услугам, если понадоблюсь. Только позови, и я приду.

– У тебя теперь нет выбора, кроме как прийти, – буркнул Турлок.

– Позор тебе, что ты не попросил знака, – сказал Йоланд.

– Я хочу жить, – ответил Турлок.

– А я служить, – сказал Йоланд. – Идем, расскажем о том, что видели. Пора перестать скрываться. Богиня вернулась к нам, и ее власть снова ширится.

– Нам не поверят, – сказал Дэйси.

– Этому – поверят. – Йоланд поднял руку с татуировкой.

– Король тебя убьет, – сказал Дэйси.

– Если попробует, я постучусь в ворота слуа и уйду к царю Шолто и его даме, – сказал Йоланд.

– Уйдешь к слуа? – поразился Дэйси.

– О да, – сказал Йоланд.

Шолто взял Мистраля на руки.

– Приближается рассвет. Вернитесь к своему двору и расскажите, что велит Богиня. Мы поможем Повелителю Бурь.

Я взялась за обнаженный локоть Шолто, другую руку положила на ногу Мистраля. Чаша залечила раны Мистраля, но холодное железо для нас – яд. Пусть раны закрылись, но это не значит, что яд перестал делать свою смертельную работу.

Шолто будто прочитал мои мысли. Наклонившись ко мне, он прошептал:

– Ты сотворила чудо с чашей и остановила потерю крови, но холодное железо – коварное оружие, Мередит.

– Надо скорей отнести его к целителям, – сказала я.

– Я могу попасть в свое царство практически мгновенно, но не знаю, хватит ли вам сил выдержать этот путь.

Я чувствовала в теле Мистраля под моей рукой силу – пусть он без сознания, физическая сила осталась при нем.

– Спаси его, Шолто.

– Я Царь Слуа, Властелин Всего, Что Проходит Между. Некоторые из тварей Дикой охоты еще не приняли форму. Я ими воспользуюсь и попросту шагну в холм слуа.

– Действуй, – сказала я.

– Ты в магию охоты уже не вовлечена, Мередит.

Я оглядела остатки охоты в поле вокруг нас. Благие забрали своих скакунов и мчались к Золотому двору. Моей кобылы и многоногого жеребца Шолто нигде не было. От нашей кометы остался только извивающийся хвост – белый и светящийся, будто полная луна превратилась в щупальца и конечности, в глаза, части и члены, которых не может увидеть зрение, или точнее – не может объять разум. Мне твердили, что мой разум вскипит, если я увижу несформированную охоту – и когда-то это было правдой. Я помнила ужас, испытанный мной в первый раз, несколько недель назад. Но теперь я на них смотрела и знала, просто знала, что смогу придать тому, что вижу, любую форму. Это был первозданный хаос, начало всего сущего. Я могла привнести в него порядок и преобразовать в существа мира фейри. Сила Богини еще владела мной, и с ней я не боялась ничего.

– Не вижу, чего мне бояться. Веди их, но знай, что Богиня еще владеет мной, а она внесет порядок в их хаос.

– Лишь бы у тебя была защита, а что с ними произойдет, мне не важно, – сказал он. И он позвал – не словами, но я слышала зов, не ушами, а телом, словно по коже затрепетал чей-то нежный говор.

Сияющие остатки Дикой охоты сгрудились вокруг нас. Сотканное из живой плоти кольцо колыхалось и текло, будто вода – но даже это сравнение не совсем верно. Нет у меня ни слов, ни сравнений, чтобы передать ощущение, когда тебя несет первозданная магия, зачаток форм. Отец проследил, чтобы я была хорошо подкована в главных религиях людей. Я помню, как читала в Библии о сотворении мира – этак все казалось просто и спокойно: Бог говорит «жираф» – и жираф появляется точно в том виде, каким мы его знаем. Но сейчас, посреди неукрощенного хаоса, я понимала, что сотворение подобно любому акту рождения – все кувырком и никогда не знаешь наперед, что получится.

Меня коснулось чье-то щупальце – и вдруг вспыхнуло ярче, и из клубившегося кольца, заржав, выпала белая лошадь. Нечто очень похожее на руку потянулось ко мне, и я взяла эту почти-руку, и посмотрела в глаза, и ощутила заданный бесформенным существом вопрос: «Кем мне быть?».

Что сделали бы вы, задай вам кто-нибудь такой вопрос? Какая форма пришла бы вам на ум? Если б было время подумать... Но времени не было. Настал миг творения, а у богов сомнений не бывает. Я была сосудом Богини, но от меня оставалось достаточно, чтобы понять – я богиней никогда не стану. Слишком много у меня сомнений.

Почти-рука в моей ладони превратилась в когтистую лапу. Глаза, в которые я смотрела, оказались на голове, похожей на соколиную, но слишком она была белая и сияющая, и слишком много в ней было от рептилии, чтобы назвать ее птичьей. Когти оцарапали мне руку, когда существо вытаскивало лапу, моя кровь на белом-белом свету сверкала рубинами. Капли крови закружились в хороводе хаоса, и где бы они ни коснулись материи, она приобретала форму. Самая древняя магия восходит либо к крови, либо к земле. Земли у меня под руками не было – посреди водоворота плоти, костей и магии, – но кровь была.

Я поблагодарила этого... дракона за напоминание о том, для чего нужна кровь. Все новые существа обретали фантастические формы: кто-то из них существовал раньше в стране фейри, но другие были новыми. Некоторые встречались прежде только в книгах и сказках, не в реальности – во мне текла человеческая кровь и училась я в обычных школах. Я не видела многих из наших легендарных существ и не могла пожелать их возвращения. Мое воображение как будто перетряхнули в поисках образов: были среди них прекрасные, были и жуткие. Вот когда я пожалела о многодневных просмотрах фильмов ужасов, которые мы с друзьями устраивали в колледже: все эти твари тоже были здесь. Но некоторые из самых жутких созданий обращали ко мне полный сочувствия взгляд, улетая в ночь, а некоторые из вызывающих оторопь восторга существ смотрели безжалостными глазами – глазами тигра, которого ты растил, пока не понял вдруг, что он никогда не был ручным, а ты всегда был едой.

И ту мы оказались внутри холма слуа, окруженные сияющими остатками Дикой охоты, и обитатели холма уже готовились с нами драться.

– Целителя сюда! – закричал Шолто.

Толпа слуа замерла, они уставились на нас, будто внезапно оглохли и онемели. С потолка сорвались ночные летуны и вылетели в один из темных туннелей. Я понадеялась, что они полетели исполнять приказание своего царя. Но остальные оторопевшие от неожиданности слуа как будто еще не решили, что им делать.

Сияющее кольцо вокруг нас осело – как будто на колени встало, если только у этих существ были ноги и колени. Мне понятно было, чего они хотят. Они ждали напутствия, подсказки – чтобы выбрать себе облик и сущность.

Мы находились в Большом зале, как я поняла. Посередине у главного стола возвышался костяной, крытый шелком трон. Здесь двор собирался на обеды, а когда ожидался важный визит, столы убирали. Тронный зал в замках часто служит парадной столовой – будь то в стране фейри или за ее пределами.

Я сказала собравшимся слуа:

– Это дикая магия, она ждет, чтобы ей придали облик. Подойдите и дотроньтесь – они станут тем, что вам нужно или чего вы желаете.

Мне ответил кто-то высокий под капюшоном:

– Первозданная магия приобретает форму только под рукой сидхе.

– Когда-то магия повиновалась всем фейри. Некоторые из вас застали те времена.

Висящий на стене ночной летун заговорил, чуть пришепетывая, как было им свойственно:

– Ты не так стара, чтобы помнить, о чем говоришь.

– Ею движет Богиня, Дервил, – сказал Шолто.

По имени я поняла, что летун был женского пола – на глаз этого не определить.

Сияющее коленопреклоненное кольцо начало бледнеть.

– Неужели вы упустите такой шанс показать сидхе, что древнейшая магия знает руку слуа? – спросила я. – Подойдите, дотроньтесь, пока она не рассеялась. Призовите обратно то, что вы потеряли. Нынешней ночью я – Темная Богиня.

Я подняла руку – кровь еще сочилась.

– Дикая магия отведала моей крови. Она сияет белым светом – но это цвет Луны, и разве не она светит в ночных небесах?

Кто-то ступил вперед. Гетхин, в кричащей гавайской рубахе и шортах, правда шляпу он где-то бросил, и длинные ослиные уши открыто свисали к плечам. Он мне улыбнулся – полный рот острых клиновидных зубов на вполне человеческом лице. Он был среди тех, кто явился за мной в Лос-Анджелес в нашу первую встречу с Шолто. Среди слуа он был не из самых влиятельных, зато он был смел и дерзок, а сейчас это и было нужно.

Маленькой ладонью он коснулся сияющего силуэта – и словно чернила полились в сияющую воду от его руки. Там, где чернота сменяла свет, начал проступать облик. Свет и тьма перемешались и на миг зрение помутилось – словно магический занавес закрыл часть процесса от глаз. Когда туман рассеялся, перед нами стоял черный пони.

Гетхин засмеялся радостным кудахтающим смехом. Он обвил руками вздрагивающую шею, и пони радостно заржал, обнажив такие же острые, как у Гетхина, зубы, только существенно крупнее. Глаза блеснули красным, когда пони глянул на меня.

– Келпи[1], – прошептала я.

Гетхин расслышал, потому что сказал с улыбкой:

– Не-не, принцесса, он эх-ушге[2]. Это горская водяная лошадка, а злее горских сказок нигде не найдешь, ну разве что на границе[3].

Он снова обнял конька, и тот счастливо заржал, словно найдя любимого хозяина после долгой разлуки.

Тут и другие потянули вперед нетерпеливые руки. Появились мохнатые бурые существа – не то чтобы кони, но и не что-то другое. Они казались как будто незаконченными, но слуа при виде их кричали от радости. Появился огромный черный кабан со щупальцами вокруг рыла. Возникли черные псы, громадные и свирепые, со слишком большими для их морд глазами – живо напомнившими мне сказку Андерсена про собак с глазами как блюдца. Круглые глаза светились красным светом, а пасти были так широки, что не закрывались полностью, и языки свисали из-за острых клыков.

С потолка протянулось огромное щупальце – толщиной в человека. Подняв голову, я разглядела на потолке его обладателя. Эти щупальца я уже видела в больнице и раньше, в Лос-Анджелесе, но никогда не видела всю тварь целиком. Она полностью занимала свод потолка огромного зала, прицепившись к поверхности, почти как ночные летуны. Но щупальцами она не держалась: они были расставлены в стороны и свисали мясистыми сталактитами. Два огромных глаза смотрели на нас; увидев их, я подумала: «Будто чудовищный осьминог», но у осьминогов не бывает столько щупалец и столько мяса.

Длинное щупальце коснулось последней сияющей ленты магии, и та обернулась вдруг подобием многорукой твари – в человеческий рост. Все прочие создания были животными – собаки, лошади, свиньи. Но это без сомнения было детенышем того существа, что висело на потолке.

Существо с потолка издало радостный крик, эхом прокатившийся по залу: кто-то от него поморщился, но большинство улыбнулись. Огромные щупальца подхватили свою уменьшенную копию и подняли к потолку. Новое существо, для которого я не знала имени, прильнуло к большой твари и радостно повизгивало.

Шолто повернул ко мне лицо с дорожками слез:

– Она так долго была одна! Богиня все еще любит нас.

Я обняла его одной рукой, другой касаясь Мистраля.

– Богиня любит нас всех, Шолто.

– Слишком долго Богиню олицетворяла королева, Мередит, а она не любит никого.

Про себя я подумала: «Она любит Кела, своего сына», а вслух сказала только:

– Я люблю.

Он поцеловал меня в лоб с невероятной нежностью.

– Я уже забыл, что такое – быть любимым.

Сделать я могла только одно. Я поднялась на носочки и поцеловала его:

– Я тебе напомню.

Я вложила в выражение лица все то, что он хотел увидеть, но в глубине души меня не оставляла мысль – где же целители? Я намерена стать королевой, а это значит, что ни одного человека нельзя ценить больше, чем всех. И сейчас у меня был как раз такой случай. Я была счастлива счастьем Шолто, и еще больше радовалась счастью его народа и возвращению стольких потерь, но я хотела спасти Мистраля. Куда же пропали целители за всеми чудесами Богини?

Из туннеля вырвались в зал ночные летуны.

– Они ведут целителя, – сказал Шолто, будто прочитал мои опасения по лицу. Его радость была чуть омрачена сознанием, что он никогда не станет для меня одним-единственным. Я – королева, и моя верность, еще больше, чем у обычных людей, принадлежит многим.

Глава двенадцатая

Я думала, летуны приведут целителя-слуа, но пришедший с ними на вид был человеком – правда, с большим горбом на спине. Красивое улыбающееся лицо, короткие темные волосы. В руке черный докторский чемоданчик.

Я глянула на Шолто.

– Он человек, но пробыл с нами слишком долго, чтобы ступить на смертную почву.

Бывает, что люди попадают в страну фейри. Здесь они не старятся, но если они решат вернуться – все обманутые ими годы обрушатся на них в одночасье. Стоит провести в волшебной стране сколько-нибудь долгое время, и обратно уже не вернешься – по крайней мере оставшись человеком.

– Он был врачом еще до того, как пришел к нам, но в стране фейри прошел долгую учебу. Если ктото из наших целителей может вылечить Повелителя Бурь, то это он.

Вдруг я поняла, что уже довольно долго прикасаюсь к Мистралю только через одежду. Я шагнула так, чтобы заглянуть ему в лицо, и увиденное меня не утешило. Его обычно сияюще-белая кожа стала почти серой, под цвет волос. Многие сидхе, я в том числе, могут менять цвет кожи с помощью гламора, но этот мучнисто-серый цвет – не тот случай.

Неужели Богиня отвлекла меня потоком чудес, только чтобы я потеряла еще одного короля? Нет, конечно нет.

– Царь Шолто, принцесса Мередит, я счастлив служить вам, – сказал целитель. Но приветствие он произнес дежурно – карие глаза уже смотрели скорее на пациента, чем на нас, чему я была только рада.

Ухоженной рукой он проверил пульс у Мистраля. Красивое лицо было очень сосредоточенным, глаза приобрели отсутствующее выражение – он прислушивался к пульсу. Коснувшись одной из полузаживших ран, он спросил:

– Мой царь, эти раны заживила некая магия, но пациент все еще серьезно болен. Какое оружие нанесло ему раны?

– Стрелы с наконечниками из холодного железа, – сказал Шолто.

Врач поджал губы и быстро провел руками вдоль тела Мистраля.

– Мне нужно помещение, где я смогу оказать ему должный уход.

– Перенесем его в мои покои, – решил Шолто.

Врач опешил на секунду, но потом просто сказал:

– Как пожелает мой царь.

Он направился к тому же туннелю, из которого вышел.

– Следуй за врачом, Мередит, – предложил Шолто.

Я собиралась возразить, что не хочу покидать Мистраля, но что-то в лице Шолто заставило меня всего лишь кивнуть. Я пошла следом за врачом и только раз оглянулась – убедиться, что Шолто идет за нами с Мистралем на руках.

Шолто верно поступил. Нет никаких гарантий, что здесь, среди слуа, у меня не найдется врагов. Да, мы решили, что здесь безопасней, но и жители этого холма уже пытались меня убить. Просто мотив был другой. Ведьмы – натуральные, ночные ведьмы, – составлявшие прежде личную стражу Шолто, пытались убить меня из ревности. Ведьмы были для него не просто телохранительницами, как и мои стражи для меня. Они думали, что стоит Шолто отведать плотских утех с сидхе, и он забудет их. Впрочем, те ведьмы, что хотели меня убить, погибли сами. Двоих убила я, защищаясь, а одну – сам Шолто, спасая меня. Но при его дворе еще хватало тех, кто боялся, что общение со мной навеки изменит Шолто и отвратит его от слуа. Что моя магия превратит их царя в бледное подобие Благих сидхе. Тот же страх чувствовала моя тетя Андаис, Королева Воздуха и Тьмы, среди своих придворных.

Так что я шла за целителем, а Шолто за мной. Жизнь Мистраля висела на волоске, а нам приходилось заботиться о моей безопасности. Неужели так будет всегда? Неужели для меня никогда не будет покоя – ни внутри холмов, ни вдали от них?

Я помолилась Богине о безопасности, о напутствии и о Мистрале. Послышался легкий запах роз, а затем – запах пряных трав. Тимьян, мята и базилик – словно мы шли по рассыпанным стеблям, но пол не был ничем покрыт, я посмотрела. Этот холм больше всех других напоминал пещеру: сплошной голый камень, и туннели казались скорее вымыты водой, чем проложены вручную.

– Я чувствую запах пряностей и роз, – сказал Шолто у меня за спиной.

– Я тоже, – ответила я.

Туннель стал шире, показались двойные двери, а перед ними – две фигуры в плащах с капюшонами. Я подумала, что это ведьмы – стража Шолто, как раньше, но двое в плащах повернулись к нам, и я увидела, что это мужчины. Белокожие и мускулистые, они почти не уступали в росте самому Шолто, но лица у них были как будто сглажены, с безгубыми прорезями ртов и прищуренными овалами глаз, темными, как зев пещеры.

– Мои двоюродные братья, – представил Шолто. – Ивар и Чаттан.

Когда я в последний раз видела его со стражей, его охраняли двое дядьев, но оба они погибли, защищая его. Мне стало интересно, не приходятся ли эти двое сыновьями погибшим, но спрашивать я не стала. Не всегда стоит напоминать сыновьям, что ты (то есть я) присутствовал при гибели их отцов. Если рядом с тобой слишком часто кто-то погибает, в этом нередко видят твою вину. Именно эти смерти были не на моей совести, но если нельзя обвинить собственного кузена-царя, то почему бы не взвалить вину на меня?

Я их приветствовала, и мне ответили, весьма официально:

– Принцесса Мередит, мы рады, что вы почтили наш ситхен своим визитом.

Для слуа это было невероятно вежливо.

Я машинально продолжила в том же ключе; годы придворной жизни вырабатывают привычку.

– Для меня честь быть гостем слуа, мощной шуйцы Неблагого двора.

Мы вошли в дверь, а стражи переглянулись у нас за спиной. Один из них – не знаю, который, они казались слишком похожими, – сказал:

– Минули годы с тех пор, как королевские особы Неблагого двора называли слуа этим титулом.

Шолто понес Мистраля к большой кровати у дальней стены спальни. Я повернулась ответить стражу.

– Значит, годы прошли с тех пор, как Неблагой двор отдавал слуа должное. Я пришла сюда сегодня в поисках приюта и убежища, пришла к слуа, а не к Благим или Неблагим сидхе. Пришла, неся нерожденное дитя вашего царя, искать безопасности среди его народа.

– Так слухи верны? Ты носишь дитя Шолто?

– Да.

– Оставь их, Чаттан, – сказал второй страж, Ивар. – Им надо помочь раненому.

Чаттан поклонился и закрыл двери, но закрывая, смотрел на меня со значением. Я смотрела на него в ответ – этот взгляд был чем-то важен. Бывают мгновения, когда я чувствую поблизости не только магию, но и веяние судьбы. Я знала, что Чаттан важен для будущего, а может, не он сам, а тот короткий разговор, который между нами состоялся. Я это чувствовала, и пока двери не затворились, не могла оторваться и пойти к кровати посмотреть на Мистраля.

Шолто вместе с врачом сняли с него одежду. Я его помнила таким сильным, таким живым, а теперь он лежал на кровати будто мертвый. Грудь поднималась и опускалась, но дыхание было неглубоким, а кожа по-прежнему сохраняла нездоровый серый оттенок. Без одежды стало видно, какое множество ран испещрило его тело. Я успела насчитать семь, пока Шолто не подошел ко мне. Он схватил меня за руку, и отвел от кровати.

– Ты побледнела, моя принцесса. Присядь.

Я покачала головой.

– Это Мистраль ранен, не я.

Шолто взял обе мои руки в свои и заглянул мне в глаза. Он смотрел на меня испытующе, потом выпустил одну руку и потрогал мой лоб.

– У тебя кожа слишком холодная.

– Я долго была на морозе, Шолто.

Я попыталась посмотреть на кровать, высунувшись из-за Шолто.

– Мередит, если дойдет до выбора – велеть целителю заниматься тобой и детьми или спасать Мистраля, я выберу тебя и детей. Так что сядь и дай мне убедиться, что ты не впадаешь снова в шок. Мчаться с Дикой охотой – не самое обычное женское занятие, а беременная, будь то женщина или богиня, во главе охоты – дело неслыханное.

Я слышала, что он говорит, но в голове крутилась одна мысль – что Мистраль может умереть.

Шолто до боли сжал мою руку, так что я нахмурилась и попыталась освободиться.

– Ты делаешь мне больно, – сказала я.

– Я бы тебя встряхнул за плечи, но боюсь повредить детям. Мередит, мне нужно, чтобы ты подумала о себе, а мы тогда сможем думать о Мистрале. Ты меня понимаешь?

Он отпустил мою руку и заботливо довел за локоть до кресла, которое здесь, конечно, стояло все время. Я до этого момента будто не видела обстановку, я вообще видела только Мистраля, Шолто, да еще целителя, но и его уже смутно. Неужели у меня шок? Я снова впала в шок, как только ослабла магия? Или просто события этой ночи наконец навалились на меня?

Кресло, в которое меня усадил Шолто, было просторным. Подлокотники резного дерева отшлифованы годами прикосновений. Подушки – мягкие, перекинутая через спинку накидка – шелковая, темнопурпурная, цвета спелого винограда или самого темного вина. Я оглядела спальню: почти все ее убранство было выдержано в пурпурных и винно-красных тонах. Наверное, я ожидала черно-серых тонов, как в покоях королевы Андаис. Шолто так много времени проводил при дворе, стараясь во всем походить на Неблагих сидхе, что я просто решила, будто он и дом свой отделает в черных тонах придворной одежды. Но действительность не имела ничего общего с тем, что я воображала.

Среди пурпурного и винно-красного виднелись сполохи алого и лилового, проблески золота и мазки желтого, переплетенные с более темными цветами. Моя собственная квартира в Лос-Анджелесе была отделана в винно-красных и темно-розовых тонах. До сих пор мне не приходило в голову, что мой супруг, кем бы он ни был, может иметь свое мнение насчет декора интерьера. Я беременна близнецами, но понятия не имею, какие цвета любят их отцы, кроме разве что Галена. Что Гален любит зеленый, я знаю с детства. Но никто больше, даже Дойл и потерянный мной Холод, не успел рассказать мне о своих пристрастиях и вкусах в житейских мелочах. Любимые цвета, гладкое дерево или ковры и подушки – что они предпочитают? Я представления не имела. Мы жили от опасности к опасности, а в промежутках работали без продыха, чтобы свести концы с концами, у нас просто не было времени побеспокоиться о тех мелочах, которые обычно обсуждают влюбленные пары.

Я свои юные годы провела вместе с отцом в мире людей – американцев, если точнее, – так что имела понятие о том, как ведут себя супруги. Но у меня была та же проблема, что у всех королевских особ: мы пытаемся вести себя как обычные люди, но в конце концов понимаем, что это просто невозможно. Что положение, которое мы занимаем, всегда будет нас обязывать.

Передо мной возник Шолто с кубком в руках. Над кубком поднимался пар, распространяя густой, теплый и сладкий аромат. Я различила часть входящих в напиток специй, но не все.

– Глинтвейн. Но я не могу пить, я ведь беременна.

От кровати подал голос целитель:

– Вы видели, как слуга принес вино?

Я удивленно заморгала поверх плеча Шолто.

– Нет.

– Вам нужно что-нибудь принять, принцесса Мередит. У вас снова развивается шок, а сколько раз за ночь вы можете себе позволить впасть в шок, будучи беременной близнецами? На здоровье это состояние отражается плохо, и пусть вы происходите от божеств плодородия, что вам на пользу, но в ваших предках есть и люди, и брауни. И те, и другие не застрахованы от осложнений.

– Вы много знаете о брауни? – спросила я. Шолто в этот момент вкладывал кубок мне в руки. Мне пришлось держать гладкую деревянную посудину двумя руками.

– За время, проведенное у нас, Генри пришлось лечить многих из малых фейри, – пояснил Шолто. – Интерес к нашему разнообразию форм был одной из причин, что привели его к нам. Он надеялся многое узнать.

– Так вы помогали брауни при родах? – спросила я.

Шолто подтолкнул кубок к моим губам. Мои руки держали кубок, но не поднимали его. Я была странно расслаблена, все казалось каким-то не важным. Правы они. Мне нужно что-то принять.

– Да, – ответил доктор. – И заверяю вас, принцесса, что один бокал глинтвейна не повредит ни вам, ни вашим детям. Зато он поможет яснее мыслить и согреет вас после всех ужасов, которые вам довелось увидеть этой ночью.

Голос у него был очень добрый, а карие глаза полны искренности.

– Вы колдун, – поняла я.

– И хороший, не сомневайтесь. Но я на самом деле учился медицине и целитель я настоящий. Я из тех, кого нынешние люди зовут экстрасенсами. В мои времена мое колдовство вкупе с горбом на спине ставили меня в смертельную опасность – меня могли казнить за шашни с дьяволом.

– Прежним царем слуа, – сказала я.

Он кивнул.

– Меня заметили как-то ночью в компании слуа, и моя судьба в мире людей была решена. А теперь выпейте. Пейте и будьте здоровы.

В его словах слышалась не одна только доброта. В них была сила. Пейте и будьте здоровы. Я понимала, что в словах его есть магия и воля, а в вине – не только специи.

Шолто держал мне кубок, и с первым же глотком горячей пряной жидкости я почувствовала себя более собранной. От горла по всему телу приятной волной растеклось тепло. Словно я укуталась зимней ночью в любимый плед, в одной руке чашка горячего чая, в другой – любимая книжка, а на коленях устроил голову любимый мужчина. И все это заключалось в одном бокале горячего вина.

Я допила вино; к концу кубка Шолто уже не приходилось направлять мои руки.

– Лучше? – спросил врач.

– Намного.

Шолто забрал у меня кубок и поставил на поднос на столике у кресла. Тут даже торшер стоял, нависая над спинкой кресла. Торшер вполне современный, а значит, хотя бы в эту комнату проведено электричество. Как бы я ни скучала по волшебной стране в своей ссылке на Западном побережье, а увидеть лампу и знать, что я в любой момент могу включить ее одним нажатием кнопки, было очень утешительно. В последнее время магия вокруг была в таком изобилии, что некоторое количество простой человеческой техники создавало приятное разнообразие.

– Как вы полагаете, вы достаточно оправились, чтобы подойти к нам сюда? – спросил доктор.

Я подумала хорошенько, потом кивнула:

– Да.

– Не мог бы мой царь помочь принцессе подойти сюда? Мне нужна ее помощь.

Шолто помог мне встать. У меня закружилась голова, но его руки держали твердо – одна за руку, другая за талию. Комната перестала вертеться. Не знаю, вино было виновато, магия в вине, ночные события или то, что я ношу внутри себя две жизни. Я знаю, что будь я человеком – полностью человеком, – двойня сказывалась бы на состоянии организма. Но у меня ведь еще слишком ранняя стадия беременности?

Шолто подвел меня к кровати. Кровать стояла на помосте, но вели к ней не ступеньки, а пандус. Наверное, последний царь слуа не любил ступеньки. Чистокровные ночные летуны лестницами не пользуются – у них ноги по-другому устроены, так что пандус им удобнее. Впрочем, летуны по определению умеют летать, так что пандус, возможно, предназначался для кого-то из более древних царей.

Перед глазами кто-то щелкнул пальцами. Я вздрогнула и увидела прямо перед собой доктора.

– Вино должно было убрать эту рассеянность, – сказал он Шолто. – Не уверен, что принцесса будет в силах нам помочь.

Доктор Генри выглядел встревоженным, я чувствовала его беспокойство. Тут я поняла, что он проецирует эмоции. Если он умеет выбирать, какие эмоции передавать пациентам, то ему цены нет у постели больного.

– Что от нас нужно, Генри? – спросил Шолто.

– Я на каждую рану положил припарку. Часть яда они вытянут, но все жители холмов – существа волшебные. Чтобы жить, им нужна магия, в той же мере, как людям нужны вода и воздух. Я давно уже обнаружил, что холодное железо столь опасно для фейри потому, что оно убивает магию. Другими словами, железо в теле этого сидхе разрушает магию, которая поддерживает его жизнь. Нам нужно возместить его потери другой магией.

– Как мы это сделаем? – спросил Шолто.

– Ему нужна магия более высокого порядка, чем имеется в моем небогатом арсенале. Магия сидхе, каковым я никогда не буду.

В его словах было некоторое сожаление, но без горечи. Он давно смирился с тем, что ему не изменить своей природы.

– Но я не целитель, – сказал Шолто.

При этих словах вернулся запах роз и трав.

– Не целители нужны, Шолто, – ответила я. – Твой врач – прекрасный целитель.

Генри поклонился – неглубоко из-за больной спины, но поклон был не менее изящный, чем мне когда-либо случалось видеть.

– Вы крайне щедры в своей оценке, принцесса Мередит.

– Только честна.

Аромат роз усилился. Не тяжелый, приторный запах садовых роз, а легкий сладкий аромат шиповника. Травы оттеняли его теплым и густым запахом – словно стоишь посреди грядок пряных трав, обнесенных живой изгородью из шиповника, чтобы защитить их от потравы.

На стене у кровати возникла вмятина – словно на шкуре громадного зверя, которого отталкивают прочь. Когда движется ситхен Благого или Неблагого двора, уследить за движением не удается. Только что помещение было одной величины, в следующую секунду – больше или меньше, или просто сменилось другим. Но в холме слуа, похоже, виден весь процесс.

Темный камень растянулся будто резиновый, протягиваясь в темноту, что чернее любой ночи. Темно там было как в пещере или даже больше – это была тьма как в начале времен, до того, как возникли слово и свет, до того, как появилось что-то кроме тьмы. Люди забыли, что первой возникла тьма – не свет, не божественное слово, а тьма. Полная, совершенная, самодовлеющая и всеобъемлющая тьма.

Запах роз и трав был настолько натуральным, что я его чувствовала на языке, словно впивала в себя летний день.

Тьму прорезал рассвет. На отдаленном небосводе взошло солнце, ничего общего не имевшее с тем, что сияет в небесах над землей. И когда мягкий свет приобрел яркость, мы увидели сад. Я бы сказала даже – геометрический сад, плод кропотливого искусства посадки растений четкими плавными викторианскими линиями, но мои глаза никак не могли уловить рисунок. Как будто чем дольше вглядываешься в клумбы и вымощенные камнем дорожки, тем меньше порядка видит в них глаз. Геометрический сад, основанный на неевклидовой геометрии; фигуры, невозможные с точки зрения нормальной физики. С другой стороны, здесь и солнце сияет под землей, и сада этого не было минуту назад. Что в сравнении с этим значит несколько нестандартная геометрия?

Весь сад был обнесен живой изгородью. Была ли она секунду назад? Я ее не помнила, но и не помнила, чтобы ее не было. Просто оказалось, что она есть – кольцо кустов шиповника, точно как однажды мне представилось в видении. Видение тогда было странное, наполовину чудесное, наполовину – опасное чуть не до грани смерти. Я отогнала воспоминание о громадном кабане, едва не убившем меня, пока я не залила снег его кровью, потому что когда имеешь дело с магией созидания, мысли могут стать предметными в буквальном смысле.

Я стала думать об исцелении Мистраля. Подумала о моих будущих детях, о мужчине, что стоит рядом со мной. Я взяла Шолто за руку: он вздрогнул, поглядел на меня слишком большими глазами, но улыбнулся в ответ на мою улыбку.

– Отнесем его в сад, – сказала я.

Шолто кивнул и наклонился поднять еще не пришедшего в сознание Мистраля. Я оглянулась на доктора.

– Вы идете с нами, Генри?

Он покачал головой.

– Эта магия не для меня. Берите его, несите и спасайте. Я объясню всем, куда вы пошли.

– Я думаю, сад здесь и останется, Генри, – сказал Шолто.

– Увидим, – улыбнулся Генри, но в глазах у него отразилась печаль.

Я замечала такой взгляд у других людей, оставшихся жить в холмах, у тех, кто знает: никогда, никогда не стать им такими, как мы. Мы можем продлить их жизнь и молодость, но все равно они остаются людьми в стране, где живут не люди.

Я знаю, что такое быть смертной в стране бессмертных. Знаю, что значит стариться, когда другие остаются молодыми. Я отчасти человек, и в такие минуты, как эта, я вспоминаю, что это значит. Даже если я овладею самой мощной магией страны фейри, я все равно буду знать, что такое печаль и смертность.

Я поднялась на цыпочки и поцеловала Генри в щеку. Он удивился, но почувствовал себя польщенным.

– Спасибо, Генри.

– Для меня честь служить монархам этого двора, – ответил он, едва не прослезившись.

Когда я повернулась идти, он дотронулся до места, куда пришелся мой поцелуй, словно все еще его чувствовал.

Я шагнула к Шолто, который держал Мистраля на руках, словно тот ничего не весит, и держать его можно всю ночь напролет. Взяв Шолто за руку, я другой рукой коснулась нагой кожи Мистраля, и мы вошли в сад.

Глава тринадцатая

Плиты садовой дорожки шевелились под моими босыми ногами. Я вдруг вспомнила, что на ногах у меня порезы. Камень дорожки словно тянулся к ним.

Я крепче вцепилась в руку Шолто и посмотрела на то, по чему мы шли. Камень был почти черный, но в нем проступали изображения. Нечто похожее на части тел тех бесформенных созданий из Дикой охоты – и это были не просто изображения. Они тянулись к поверхности щупальцами и многочисленными ногами, словно могли до нас дотронуться. Казалось, что эти мелкие обрывки первозданной магии особенно интересуются моими порезами и царапинами.

Я дернулась, чуть не столкнув Шолто с дорожки.

– Что случилось? – спросил он.

– По-моему, камни дорожки кормятся кровью из моих порезов.

– Тогда мне нужно куда-то положить Повелителя Бурь и взять на руки тебя.

При этих словах центр садового орнамента вдруг разошелся прорезью, будто рот или будто пройма для рукава в сшитых кусках ткани.

Зашуршали растения, двигаясь с несвойственной нормальным растениям скоростью – сухой скользящий шорох, заставивший меня оглянуться. Порой растения движутся, когда возникает новый кусок волшебной страны, но растения могут и нападать. К примеру, розы в передней палате Неблагого холма однажды пустили мне кровь. Моя кровь их оживила, но все равно это было больно и страшно. Растения не умеют думать, даже если дать им способность двигаться. Растения не понимают мыслей и чувств животных. Наверное, обратное тоже верно, но я не собиралась вредить растениям в саду даже случайно – и не была уверена, что шуршащие и передвигающиеся растения станут так же заботиться о моей безопасности.

Обычно, когда магия Богини проявлялась так ярко, я чувствовала себя в безопасности, но в этом саду что-то заставляло меня нервничать. Может быть, ощущение шевелящихся под ногами камней, крошечными ртами припадающих к порезам у меня на ступнях. Может быть, сами клумбы, от которых кругом шла голова, если пытаться всматриваться в их рисунок.

Я оглянулась и обнаружила, что изгородь из шиповника полностью окружила сад. Хотя нет, в ней были ворота. Белые ворота из штакетника под изящно выгнутой деревянной аркой. Тут я разглядела изображения на светлом дереве и поняла, что это вовсе не дерево. Ворота были вырезаны из кости.

Теперь в центре сада, где камень и клумбы разъехались в стороны, оказались четыре невысоких деревца. Их у нас на глазах оплетали лозы, вминая древесину стволов извилистыми канавками, как будто всю жизнь на них росли. Лозы переплелись между кронами, соединив ветки в полог, кружевной сетью спустились вниз, под ними выросла трава, образуя мягкую подушку. Сад выращивал постель для Мистраля.

На возникшую кровать дождем просыпались цветочные лепестки – не одних только роз, как сыпались на меня, а всевозможных сортов и цветов. Из лепестков собрались четыре подушки, занявшие изголовье кровати, и одеяло, сползшее к ногам и приветливо откинувшее уголок.

Шолто вопросительно посмотрел на меня. Я ответила, что смогла:

– Твой ситхен готовит постель для нашего отдыха и для исцеления Мистраля.

– И для твоего исцеления, Мередит.

Я сжала его локоть:

– Для нашего исцеления.

Шолто пошел к кровати по расстелившейся траве – такой яркой, что она казалась слишком зеленой для травы. Едва я ступила на траву с дорожки, как поняла, что это тоже камни, только мелкие. Присмотрелась внимательней: это были изумруды. Они хрустели под ногами, но не резали и не ранили ноги. Не знаю, как описать ощущение от них. Как будто мы и правда шли по траве, только она росла, складываясь не из природного материала, а из драгоценных камней.

Шолто положил Мистраля посреди кровати. Он как будто знал, что нужно делать, чтобы исцелить стража. Нынешней ночью Божество говорило не только со мной.

Кровать оказалась такой высокой, что мне пришлось на нее не столько ложиться, сколько карабкаться. Лозы, образующие раму, изогнулись, подсаживая меня. Честно говоря, эта помощь слегка напрягала. Кровать – настоящее чудо, но мысль, что придется спать в окружении лиан, которые так легко двигаются, не очень радовала.

Шолто встал на колени с другой стороны от Мистраля.

– А для кого четвертая подушка?

Стоя на коленях на удивительно мягком матрасе из трав, лиан и лепестков, я глянула на подушки и начала уже говорить: «Не знаю», как на полуслове явилось имя.

– Для Дойла.

Шолто посмотрел на меня удивленно.

– Он в людской больнице за мили отсюда, окруженный металлом и техникой.

– Это верно, – сказала я, но еще не договорив, уже знала, что нам необходимо доставить сюда Дойла. Мы должны его спасти. Спасти? Я повторила это вслух: – Мы должны его спасти.

Шолто нахмурился:

– От чего спасти?

Меня пронзило страхом, как уже было прежде. Прозрение пришло не в словах, а в чувствах. Чувстве страха. Я испытывала такое дважды: один раз, когда на Галена напали убийцы, и второй – когда Баринтус, наш сильнейший союзник при Неблагом дворе, оказался мишенью заговора: наши враги хотели заставить королеву его убить.

Я крепко стиснула руку Шолто.

– Нет времени объяснять. Мистраль спокойно может остаться здесь, окруженный магией нашей страны. Мы вернемся и поделимся с ним своей магией, но сейчас жизнь Дойла висит на волоске. Я это чувствую, а такое чувство никогда меня не обманывало, Шолто.

Он не стал спорить – одно из качеств, которые я особенно в нем ценю. Цветочное одеяло укрыло Мистраля, скользнув вперед без помощи чьих-либо рук. Магия прикасалась ко всем нанесенным железом ранам – ничего лучшего мы сейчас не могли бы для него сделать.

Шолто повернулся ко мне. Тело Мистраля не мешало теперь взгляду, и щупальца казались своего рода одеждой – а больше на животе у него одежды не было.

– Как же мы успеем к Дойлу? – спросил он.

– Ты Властелин Всего, Что Проходит Между, Шолто. Ты провел нас когда-то туда, где поле граничит с лесом и где океан граничит с берегом. Не найдется ли в больнице места, которое лежит между?

Он задумался на миг, а потом кивнул.

– Жизнь и смерть. В больнице множество людей, которые держатся на грани между ними. Но для меня там слишком много металла и техники, Мередит. У меня нет смертной крови, что помогала бы творить мощную магию в таком окружении.

Я взяла его за руку, обхватив пальцы своими, куда меньшими.

– У меня есть.

Он нахмурился непонимающе:

– Но это моя магия, не твоя.

Я помолилась:

– Направь меня, Богиня. Укажи мне путь.

– Твои волосы! – ахнул Шолто. – В них опять появилась омела.

Я наклонила голову, нащупывая восковые зеленые листочки. На этот раз среди них оказались белые ягоды. Я подняла взгляд на Шолто: у него на голове появилась корона, сплетенная из душистых трав. Они цвели крошечными лиловыми, синими и белыми звездочками. Шолто поднял руку – и на пальце у него тоже свернулся живым кольцом зеленый росток. У нас на глазах он выпустил белый цветок – словно изящнейший из драгоценных камней.

Я ощутила движение на щиколотке и, приподняв рубашку, увидела ножной браслет из желтых и зеленых листьев лимонного чабреца. Все это, кроме омелы в моих волосах, мы с Шолто приобрели в первую нашу ночь любви. Омела осталась от ночи с другими моими мужчинами.

Над постелью поднялась лоза, похожая на зеленую шипастую змею. Она поползла к нашим соединенным рукам.

– Ну почему всякий раз шипы? – спросила я, но это был как раз тот случай, когда мои желания не изменили волшебную действительность.

Ответил мне Шолто:

– Потому что все по-настоящему ценное дается с болью.

Рука его в моей руке напряглась, лоза добралась до наших рук и закрутилась на запястьях. Шипы вонзились в кожу мелкими болезненными укусами. Лоза все теснее стягивала наши руки, все обильнее текли по коже струйки нашей крови, сливаясь вместе, смешиваясь. Боль была бы еще сильнее, но на нас пролился солнечный свет, и все затопил аромат роз и трав, согретых животворящим солнцем.

Лоза на наших запястьях покрылась цветами. Розовые бутоны усыпали ее, пряча боль, даря нам ощущения куда более интимные, чем любой искусственно составленный букет.

Я почувствовала, как шевельнулись волосы. Шолто сказал, наклонившись меня поцеловать:

– На тебе корона из омелы и белых роз.

Мы поцеловались, его ладонь с цветочным кольцом ласкала мое лицо. Потом чуть отстранились друг от друга – только чтобы обменяться словами.

– Нашей смешанной кровью, – начала я.

– Властью Богини, – отозвался он.

– Сольем нашу силу, – подхватила я.

– И наши владенья, – ответил он.

– Да будет так, – закончила я, и раздался звук, подобный звону огромного колокола, словно вселенная только и дожидалась этих наших слов. При мысли о том, что этот звон значит, можно было бы испугаться, можно было бы усомниться, но сейчас не было места ни для страхов, ни для сомнений. Были только глаза Шолто, глядящие в мои, его ладонь на моей щеке и наши руки, соединенные магией самой волшебной страны.

– Да будет так, – отозвался он. – А теперь пойдем спасать нашего Мрака.

Я уже путешествовала вместе с Шолто по местам, что лежат между, но еще ни разу не чувствовала, как распространяется вокруг его сила. Это оказалось странно похоже на ощущение, когда протягиваешь руку в темноту, пока не нащупаешь то, что хочешь, и не подтянешь к себе.

Только что мы были в сердце волшебной страны, и вдруг оказались в палате реанимации – в обществе врачей, медсестер, пищащих мониторов. На каталке лежал незнакомый мужчина, доктора пытались запустить его сердце.

Секунду все таращили на нас глаза, потом мы просто вышли за дверь, оставив их спасать того бедолагу, если им удастся.

– Где он, Мередит? – спросил Шолто.

Шолто привел нас сюда. Теперь дело за мной – надо найти Дойла вовремя.

Глава четырнадцатая

Я испугалась на миг, пока мы шли по коридору. Как я отыщу Дойла? Но в ответ на мою мысль запульсировал знак у меня на животе. Этот знак поначалу был живой бабочкой, но к счастью, превратился в татуировку. Если когда-нибудь я заведу личный флаг или герб, на нем непременно будет эта небольшая ночная бабочка с яркими нижними крыльями. Называется она тополевой ленточницей, а у народа – ночной возлюбленной. Она стала моим знаком, и некоторые мои стражи носят его на теле. Один из них – Дойл. Знак пульсировал, когда мы перемещались – как в игре в «холодно-горячо». Будь Дойл здоров, я просто его позвала бы, но сейчас я боялась. Если его раны опасны для жизни, то поднять его с постели и заставить идти ко мне – возможно, значило убить.

Так испытывать судьбу я не могла. Мы прошли через больницу, ведомые знаком на моем теле. Я все ждала, что кто-то закричит, показывая на нас пальцем, но все вели себя так, будто нас нет.

– Ты нас прячешь? – спросила я.

– Да.

– Мне никогда не удавалось отводить людям глаза, не погружая в транс.

– Я царь слуа, Мередит. Я могу войско в чистом поле спрятать – иначе от вида моей армии у людей, мимо которых мы идем, мозги вскипели бы.

Я глянула на вылизанный пол и увидела, что мы оставляем дорожку из капель крови. Рука, связанная с рукой Шолто, уже не болела, как будто я притерпелась, но кровь еще шла. Я видела капли отчетливо, но люди наступали на них совершенно спокойно, словно их не было.

Мы нарушили стерильность больницы. Не создаст ли наша кровь проблем? Так часто бывает с магией. Она решает задачу, но потом бывают непредвиденные последствия. Кровавый след – это не будет загрязнением?

Моя псевдотатуировка затрепетала крылышками по рубашке. Рисунок снова стал бабочкой, вмурованной в мое тело, будто вмерзшей в него ножками и тельцем, и только крылья остались бессильно биться на свободе. От этих ощущений у меня желудок сворачивался узлом – или так мне казалось. Во всяком случае, забившиеся крылья дали мне понять, что Дойл где-то наверху и нам нужно к лифту. Пульсацию расшифровывать было трудно, с крыльями стало понятней. Время у нас кончалось. В холмах я бы раздвинула материю реальности как занавес и нашла бы Дойла вмиг, но здесь реальность будет сопротивляться сильнее, пусть даже в моих жилах – и на полу на моих следах – есть человеческая кровь.

Лифт остановился на каком-то этаже – там нажали кнопку вызова, – ожидавший лифта врач не захотел войти, хотя нас он не видел. Шолто по-прежнему расчищал нам путь. Двери закрылись, и мы поехали дальше.

Новая остановка, но когда Шолто попытался выйти, бабочка так забила крыльями, словно хотела вырваться из моего тела, мне стало больно. Я втащила Шолто обратно, мы подождали, пока двери закроются. Поводив пальцем над кнопками, я нажала ту, которая вроде бы пришлась по вкусу бабочке.

Никогда еще я не прокладывала курс таким способом, к тому же в здании, набитом человеческой техникой. Бабочке здесь тоже приходилось трудно, но она – часть моего тела, а значит, неприродная среда не должна ослаблять ее магию. Приходилось верить, что вся моя магия будет здесь работать, и работать хорошо.

Лифт открылся, и бабочка потянула вперед. Я пошла туда, куда она рвалась. Ее лихорадочные движения заставили меня перейти на бег: мы были уже близко. Неужели мы бежим прямо в ловушку? Или раны Дойла вот-вот отнимут его у меня?

Шолто рысцой бежал рядом. Словно подслушав мои мысли, он сказал:

– Я могу скрывать нас от всех других фейри, пока мы не обратимся к ним напрямую.

– Я знаю только, что он в опасности, но не знаю, в какой, – сказала я.

– Я безоружен, – предупредил он.

– Наша магия здесь действует. Это не у всех фейри так.

– Рука власти, что ранила меня и Дойла, подействовала отлично.

Это верно. Но я возразила:

– Брауни всегда могли творить магию вблизи людей и их машин. Именно потому Кэйр и выбрала Ба. Чтобы здесь творить мощную магию, надо иметь кровь людей и брауни.

Меня скрутило болью. Бабочка словно вырваться пыталась вон из моей кожи. Только рука Шолто удержала меня на ногах. Я показала на дверь слева:

– Туда.

Он не спорил – только проверил, что я могу стоять самостоятельно, и взялся за дверную ручку. Гламор скрывал нас, но скрыть, что дверь открылась сама по себе, почти невозможно. Если хочешь оставаться незамеченным, приходится ждать, пока нужную тебе дверь откроет кто-нибудь другой. Но у нас не было времени: в голове у меня бился панический страх, а бабочка на животе готова была поломать себе крылья.

Врач, сестра и полицейский в углу – все дружно посмотрели на открывшуюся дверь. Я рванулась вперед, но Шолто меня удержал. Он был прав. Если мы не хотим себя выдать, надо войти потихоньку и дать двери закрыться самой. А иначе нас могут увидеть, несмотря на всю магию.

Но мне стоило всех моих сил не побежать к Дойлу через всю комнату. Он лежал на белых простынях – так неподвижно, что глаза отказывались верить. Вокруг – сплошные трубки и мониторы, в руки воткнуты иголки, приклеенные пластырем, и по трубкам в него бежали лекарства.

Я готовилась увидеть результат нападения, действие чар, но забыла главное: Дойл – создание волшебной страны. В нем нет ни капли смертной крови, ни даже крови брауни. Ничего, кроме самой древней магии фейри.

– Показатели по-прежнему падают, доктор, – сказала сестра.

Доктор отвел взгляд от закрывшейся двери и посмотрел в медицинскую карту Дойла.

– Все ожоги обработаны. Ему должно становиться лучше.

– Но не становится, – констатировала сестра.

– Вижу, – огрызнулся врач.

Полицейский все смотрел на дверь.

– Вы хотите сказать, что на капитана Дойла ктото воздействует смертельной магией?

– Не знаю, – сказал врач. – А я в незнании нечасто расписываюсь.

– Я знаю, – сказала я.

Все повернулись на мой голос, недоуменно хмурясь: они никого не видели. Будь это мой гламор, моя речь разбила бы чары и открыла нас взглядам, но магия Шолто была попрочней.

– Вы слышали, доктор? – спросила сестра.

– Не пойму.

– Я слышал, – сказал коп.

– Я могу его спасти, – сказала я.

– Кто здесь? – спросил коп, вскочив на ноги и нащупывая пистолет.

– Принцесса Мередит Ник-Эссус. Я пришла спасать капитана своей стражи.

– Покажитесь, – потребовал коп.

Шолто одновременно сделал две вещи: втянул щупальца, превратив их в татуировку, и сбросил гламор. Для людей в палате мы просто возникли из пустоты.

Коп начал поднимать пистолет, но остановился на полпути, заморгал и встряхнул головой, словно в глазах у него помутилось.

– Какие красивые, – сказала сестра, глядя на нас с неподдельным восторгом.

А врач испугался. Он пятился от нас, пока не наткнулся на кровать, и выставил карту Дойла, словно щит.

Я попыталась представить, какими мы им кажемся – в коронах из живых цветов, одетые магией Богини... нет, не получится. Мне никогда не увидеть то, что видят они.

Мы пошли к постели. Полицейский пришел в себя настолько, что попытался взять нас на мушку, но пистолет опять опустился к полу.

– Не могу, – сказал коп сдавленным голосом.

– Уберите от него иглы и трубки, – сказала я. – Вы пытаетесь лечить его, как людей, и этим убиваете.

– Но почему? – сумел произнести доктор.

– Он существо из мира фейри, в его жилах нет смертной крови, которая помогла бы ему справиться с чудесами нынешних дней.

Я прикоснулась к руке Дойла – кожа была холодная.

– Нам надо спешить, доктор. Надо убрать его из искусственного окружения, или он умрет. – Я взялась за иглу капельницы. – Помогите мне.

Доктор смотрел на меня так, словно у меня вторая голова выросла – голова монстра. Но на помощь пришла сестра.

– Что мне делать? – спросила она.

– Отсоедините это все. Мы должны унести его обратно в страну фейри.

– Я не могу позволить вам забрать раненого из больницы, – сказал врач. Его голос обретал утраченную уверенность, словно человек почувствовал себя лучше, имея дело с конкретным фактом. Больных нельзя увозить из больницы – такова инструкция.

Я повернулась к полицейскому:

– Вы не могли бы помочь сестре отключить капитана Дойла от приборов?

Он убрал пистолет в кобуру и пошел помогать сиделке с другой стороны кровати.

– Вы же полицейский, – сказал врач. – У вас квалификации нет!

Коп взглянул на него.

– Вы только что сказали, что ему становится хуже, и вы не знаете почему. Посмотрите на них, док: они магией всю комнату залили. Если этот их капитан живет так же, как они, то что ему толку в этих приборах?

– Есть определенные формальности, наконец. Нельзя же просто прийти в больницу и унести пациента! – обратился он к нам.

– Он капитан моей стражи, мой любовник и отец моего ребенка. Вы на самом деле считаете, что я могу специально подвергнуть его опасности?

Сестра и коп уже не обращали внимания на врача. Сестра подсказывала копу, и вдвоем они все отключили и отсоединили, оставив Дойла на постели освобожденным от всех игл и датчиков.

Теперь мы могли к нему прикоснуться. Магия словно знала, что прежде всего его надо освободить от того, что причиняет ему боль, и только потом браться за исцеление.

Я прикоснулась к плечу Дойла, Шолто – к ноге. Его тело среагировало, как на удар тока: спина выгнулась, глаза распахнулись, дыхание вырвалось с шумом. Секундой позже он поморщился от боли, но он смотрел на меня, он меня видел!

Он улыбнулся и прошептал:

– Моя Мерри.

Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как щиплют глаза слезы счастья.

– Да, – сказала я. – Да.

Его взгляд затуманился, потом веки закрылись. Врач проверил его пульс, подойдя с другой стороны кровати. Он нас боялся, но не настолько, чтобы не делать свою работу. Я стала думать о нем лучше.

– Пульс стал отчетливей. – Врач посмотрел на меня и Шолто: – Что вы с ним сделали?

– Поделились с ним магией страны фейри, – сказала я.

– А на людей это подействует?

Я покачала головой, корона из роз и омелы шевельнулась у меня в волосах, устраиваясь поудобней, будто ручная змея.

– При таких ранах людям помогли бы ваши лекарства.

– У вас правда корона только что пошевелилась? – спросила сестра.

Я промолчала. Лгать сидхе не позволено, а правду ей слышать не стоит. Она и без того смотрит на нас как на чудо из чудес. Выражение ее лица и – в меньшей степени – лица полицейского напомнило мне, почему президент Томас Джефферсон настоял на запрете: чтобы мы никогда не позволяли себя обожествлять. Ни Шолто, ни я не хотели становиться объектом почитания, но как предотвратить такие взгляды, когда стоишь коронованная самой Богиней?

Я думала, что связавшая наши руки роза расплетется, и мы сможем поднять Дойла, но лоза удобно устроилась и никуда деваться не собиралась.

– Давай поднимем его с той стороны кровати, – предложил Шолто. – Тогда ты понесешь его за ноги, это легче.

Я не стала возражать. Мы просто перешли на другую сторону кровати – доктор поспешно отступил, не желая, видимо, чтобы мы до него дотронулись. Его можно понять. Благодать, которой осенила нас Богиня, так сильна, что совершенно непонятно, что случится со смертным, который нас сейчас коснется.

Шолто наклонился, подсунул руки под плечи Дойла. Я завела руку под его колени – мне наклоняться пришлось совсем не так низко. После некоторых маневров, похожих на приспосабливание к бегу на трех ногах – только в нашем случае связаны были руки – нам удалось его поднять. Он лег нам на руки, как будто так и должно было быть – или так я это чувствовала. Словно он у меня не только в руках, но и в сердце, и во всем теле. Как я могла оставить его на волю людской медицины, без присмотра хотя бы одного стража?

Да, а где же остальные стражи? Не сам же пришел сюда этот полицейский.

– Мередит! – окликнул меня Шолто. – Ты задумалась, а нам с тобой надо двигаться слаженно, чтобы его нести.

Я кивнула:

– Прости. Я просто задумалась, где теперь другие стражи. С ним должен был кто-то остаться.

Мне ответил полицейский:

– Они ушли с Рисом и тем, которого зовут Фален... нет, Гален. Они забрали тело вашей... – Он запнулся, словно уже наговорил лишнего.

– Моей бабушки, – договорила я за него.

– У них были лошади, – сказал коп. – Лошади внутри больницы, и никому дела не было.

– Они были белые и сияющие, – вздохнула сестра. – Такие красивые!

– Они все были верхом, кажется. Так на лошадях и уехали, – заключил коп.

– Их захватила магия, – сказал Шолто, – и они забыли прочие свои обязанности.

Я прижала Дойла к себе и вгляделась в его лицо, склоненное к груди Шолто.

– Я слышала, что выезд фейри может заставить сидхе забыться, но не понимала насколько.

– Это очень похоже на Дикую охоту, Мередит, только не жуткую, а мирную или даже веселую. Этот выезд был скорбным – твою бабушку увозили домой, но будь это праздничный выезд, с песнями и музыкой, и они могли бы всю больницу за собой увлечь.

– Они казались такими мрачными, такими горестными... – сказала сестра.

– Для вас это было только к добру, – сказал Шолто.

Я глянула на сестру: она смотрела на Шолто во все глаза и казалась чертовски близка к эльфову шоку – так называют состояние, когда человек настолько очарован одним из нас, что готов на все, только бы находиться рядом с предметом обожания. Очароваться можно и самой волшебной страной, но сейчас перед глазами людей не сияли волшебные подземные чертоги, так что этой проблемы не возникало. Зато лицо Шолто не уступало красотой ни одному лицу в стране фейри, и в короне из цветущих трав с нежной россыпью ярких бутонов он казался выходцем из легенд и сказок. Наверное, ко мне это тоже относилось.

– Нам пора, Шолто.

Он кивнул, словно понимая, что я не только о здоровье Дойла забочусь. Надо было уйти от людей, пока они совсем не потеряли голову.

Мы пошли к двери, поддерживая Дойла и связанными, и свободными руками. Тонкая рубашка на Дойле сползла, и мы касались голой кожи. Должно быть, шипы его кололи, потому что он постанывал, ерзая в наших руках, как потревоженный во сне ребенок.

– У вас течет кровь, – сказала сестра, глядя на пол. За нами тянулась дорожка из капель крови. Почему она смогла увидеть кровь, когда розы прикоснулись к Дойлу? Ладно, с этим потом, сейчас надо скорей возвращаться. Я вдруг почувствовала себя Золушкой, услышавшей звон часов.

– Нам надо немедленно добраться до сада и постели.

Не сказав ни слова, Шолто ускорил шаг. Он попросил полицейского придержать нам дверь, что тот и сделал без возражений.

Из открытой двери крикнул врач:

– Принцесса Мередит, вы в своей палате стены растворили!

Да, как-то нехорошо вышло. Но не могла же я указывать первозданной магии, что ей делать с той палатой, где я очнулась всего лишь сегодня вечером – хотя казалось, что уже дни прошли.

Услышав эту фразу, все, кто был рядом, повернулись к нам. Мы шли сквозь море потрясенных взглядов и открытых ртов. Поздно было прятаться.

– Найди еще кого-нибудь, кто стоит на грани, – попросила я Шолто.

Он направился к пациенту в кислородной палатке. Женщина у постели подняла к нам заплаканное лицо:

– Вы ангелы?

– Не совсем, – сказала я.

– Помогите ему, пожалуйста!

Я глянула на Шолто и начала уже говорить, что не смогу, но тут на кровать упала белая роза из моей короны. Она легла на одеяло – сияющая, неимоверно живая. Женщина взяла ее дрожащими руками и расплакалась снова.

– Спасибо, – сказала она.

– Уведи нас домой, – прошептала я Шолто. Он повел нас вокруг кровати, и внезапно мы оказались на краю сада, снаружи от костяных ворот. Мы вернулись, мы спасли Мистраля и Дойла, но меня преследовало лицо той женщины. Почему упала роза, почему женщине стало лучше при виде нее? Почему она нас благодарила? Целитель-горбун – Генри – отворил нам ворота. Нам пришлось протискиваться в них боком. Ворота закрылись за нами без помощи Генри. Смысл был ясен: пройти в сад можно было только нам. На меня навалилась вдруг усталость, страшная усталость. Дойла мы положили рядом со спящим Мистралем, сняли с него больничную рубашку и забрались на постель. Наши с Шолто руки так и оставались связанными, что было очень неудобно, но оба мы как будто знали, что лечь нам нужно по обе стороны от раненых. Я думала, что не засну с шипастым браслетом на руке и пышной короной в волосах, но сон накатил на меня волной. Я успела еще увидеть с другой стороны от Мистраля Шолто, тоже в цветущей короне, тесно-тесно прижалась к Дойлу, и сон охватил меня в одну секунду. Сон и сновидения.

Глава пятнадцатая

Сон начался с холма, как многие другие мои сны в волшебной стране. Я знала, что холм не настоящий. Это скорее был образ, идея зеленого пологого холма. Не знаю, то ли этот холм существует только в сновидении, то ли это прообраз холма, с которого берут начало все существующие холмы. От его подножия расстилалась зеленая равнина, пестрея возделанными полями. В прежних снах я стояла на холме и смотрела, как к стране подступает война, и та же равнина была суха и мертва. А теперь она бурлила жизнью. Золотилась пшеница, как в пору урожая, но на других полях ростки едва пробивали тучную землю. Равнина, как и холм, воплощала идею поля. Пусть нога ступала по ней как по твердой земле – и я знала, что если пройду дальше, то смогу потрогать листья, растереть в пальцах зерно, очищая его от сухой шелухи, все как в жизни – все равно она не вполне реальна.

На вершине холма недалеко от меня стояло дерево – громадный ветвистый дуб. На одних ветках едва разворачивались первые зеленые листочки, на других листья развернулись во всю ширь, и виднелись между ними маленькие зеленые желуди, на третьих листва потемнела, как бывает поздним летом, и желуди подросли, потом пышные осенние ветки с золотистыми спелыми желудями, и наконец – голые ветки зимы с торчавшими кое-где сухими листочками и редкими неопавшими желудями. Глядя на переплетение темных ветвей, я знала, что они не мертвы, а просто спят. Когда я впервые увидела этот дуб, он был мертв и безжизнен, а теперь – именно такой, каким должен быть.

Я прикоснулась к коре дерева: она звенела басовой, глубокой энергией, как свойственно старым деревьям. Словно стоит хорошенько прислушаться – но не ушами, – и ты услышишь. Услышишь руками, щекой, прижатой к прохладной шершавости коры. Почувствуешь, прижимаясь к твердому боку дерева, как бьется внутри жизнь – медленный, глубокий пульс, вначале как будто внутри ствола, а потом понимаешь, что это пульс самой земли, словно бьется сердце планеты.

На миг мне показалось, будто я чувствую вращение Земли, и я схватилась за дерево, словно за якорь, удерживающий меня в реальности. И снова оказалась на вершине холма, и пульс земли уже не слышала. Почувствовать течение жизни самой планеты – драгоценный дар, но я смертная, не мне прислушиваться к пульсу Земли. Поймать на миг отблеск божественного знания – да, но жить с таким знанием каждую секунду – это для святого или безумца. Или того, кто и безумен, и свят.

Я уловила аромат роз, повернулась – и увидела закутанную в плащ фигуру Богини. Она, как всегда, скрывала от меня свое лицо; я лишь мельком ловила очертания рук, линии губ, и каждый раз они менялись, меняли возраст, цвет, форму, всё. Она Богиня, она все женщины и ни одна из них, она – идеал женственности. Глядя на высокую фигуру под плащом, я поняла вдруг, что она подобна пульсу планеты. Ее нельзя видеть отчетливо или представлять себе слишком живо – чтобы не стать ни слишком святым для того, чтобы жить, ни слишком безумным для того, чтобы действовать. Прикосновение божества – это чудо, но и бремя.

– Если погибнет этот край, погибнет не только страна фейри, Мередит.

Голос Ее воспринимался как и облик – как множество перетекающих друг в друга голосов, его невозможно было описать.

– То есть реальность тоже привязана к этому краю? – спросила я.

– А ты не считаешь его реальным?

– Нет, он реален, но это иная реальность. Это не страна фейри и не смертный мир.

Она кивнула; я уловила Ее улыбку – словно я что-то умное сказала, и я не могла не улыбнуться тоже. Так улыбается тебе в раннем детстве мать, и ты улыбаешься в ответ, потому что ее улыбка – для тебя все, и все в мире хорошо и правильно, когда она улыбается тебе. Когда я была маленькой, мне так улыбались отец и Ба.

Скорбь пронзила меня, словно удар в самое сердце. Месть, Дикая охота отодвинули горе, но оно не уходило, ждало. От горя не спрячешься, можно только оттянуть миг, когда оно тебя настигнет.

– Я не могу удержать моих детей, когда они стремятся делать зло.

– Ты помогла мне спасти Дойла и Мистраля. Почему мы не могли спасти Ба?

– Это ребяческий вопрос, Мередит.

– Нет, Богиня, человеческий. Когда-то я больше всего на свете желала быть настоящей сидхе, но человеческая кровь и кровь брауни – вот что дает мне силу.

– Ты думаешь, я могла бы приходить к тебе, не будь ты дочерью Эссуса?

– Нет, но не будь я внучкой Хетти и правнучкой Дональда, я не могла бы пройти по человеческой больнице и спасти Дойла. Не одна только кровь сидхе делает меня пригодным для Тебя инструментом.

Она укрыла руки плащом, вся спрятавшись в тень.

– Ты на меня сердита.

Я хотела возразить, но поняла, что Она права.

– Так много смертей, Богиня, так много интриг. Дойл дважды едва не погиб за считанные дни. Я потеряла Холода. Мне надо защищать себя и своих.

Я притронулась к животу, но он оказался совсем плоским, без всяких признаков беременности. Меня кольнуло страхом.

– Не бойся, Мередит. Ты еще не ощущаешь себя беременной, а в твоем сне ты такая, какой себя представляешь.

Я попыталась успокоить разбушевавшийся пульс.

– Спасибо.

– Да, есть опасность и смерть, но есть и дети. Ты еще познаешь радость.

– У меня слишком много врагов, Мать моя.

– С каждым сотворенным тобой чудом растет число твоих сторонников.

– Ты уверена, что я доживу до момента, когда взойду на темный трон? – Ее молчание воем ветра разнеслось по равнине. Холодная струйка этого ветра заставила меня вздрогнуть под ярким солнцем. – Нет. Ты не уверена.

– Я вижу много путей, и много раз придется делать выбор. Некоторые из дорог приведут тебя к этому трону, другие – нет. Ты сама в своем сердце уже задумывалась, трона ли ты хочешь.

Я вспомнила мгновения, когда готова была отдать все, что есть в стране фейри, за жизнь Дойла и Холода. Но тот сон давно кончился.

– Если я пожелаю отказаться от царствования и уйду с Дойлом и всеми своими близкими, Кел начнет на меня охоту и убьет нас всех. У меня нет выбора – либо трон, либо смерть.

Теперь у Нее были руки старухи, опирающиеся на посох.

– Мне жаль, Мередит. Я лучше думала о моих сидхе. Я думала, что они сплотятся вокруг тебя, увидев возвращение моей милости. Но потеряно куда больше, чем даже я могла представить.

В Ее голосе звучала такая печаль, что я чуть не расплакалась вместе с Ней.

– Возможно, пришло время дать мое благословение людям, – продолжала Она.

– Что Ты имеешь в виду?

– Вы все трое проснетесь здоровыми, но среди фейри слишком многие желают вам зла. Возвращайся в Западные земли, Мередит. Вернись к другим своим сородичам, ибо ты права – это не только сидхе. Возможно, если сидхе увидят, что моя милость может оставить их и перейти к другим, они станут осторожнее в своих поступках.

– Ты говоришь, что хочешь через меня дать магию людям?

– Я говорю, что если сидхе отвернутся от меня и от избранных мною, то мы поищем более благодарные умы и сердца.

– Но сидхе – создания волшебные, Мать моя, а люди – нет.

– Даже сама работа их организмов – уже волшебство. Сплошные чудеса. А теперь спи и просыпайся отдохнувшей, и знай, что для тебя я сделаю все, что смогу. Я заговорю внятно с теми, кто может еще услышать. Тем же, кто закрыл от меня сердца и умы, я могу лишь поставить препятствия на пути. – Она указала на меня рукой – снова юной. – Теперь отдыхай, а когда проснешься, возвращайся в мир смертных.

Видение стало блекнуть, и я снова оказалась в постели с моими мужчинами. Рука больше не болела от уколов шипов, и я могла ею двигать – значит, мы с Шолто освободились от нашего браслета. Эта мысль была настолько отчетливой, что я проснулась, но одеяло из цветочных лепестков само укрыло меня до подбородка, как мать укрывает ребенка, и снова пришло чувство, будто никто в мире не сможет меня обидеть. Мать была со мной, и в мире все было как надо. Я успела удивиться, что это отдаленное ощущение присутствия Богини успокаивало больше, чем она во плоти на том холме. Ощутила поцелуй на лбу и услышала Ее голос – голос Ба:

– Спи, малышка Мерри. Я присмотрю за тобой.

И как в детстве, я поверила и уснула.

Глава шестнадцатая

Я проснулась от прикосновения цветов и водопада волос теплых, как мех. Первое, что я увидела, раскрыв глаза – лицо Дойла, и ничего лучше для пробуждения я и придумать не могла. Я потянулась к нему рукой. Дойл улыбнулся шире – белая вспышка на черном лице. Глаза приняли выражение, предназначенное только для меня. Когда-то – не так давно – я бы не поверила, что эти черные глаза вообще могут так смотреть, ни на меня, ни на кого-либо еще. Смотрел ли он так на кого-нибудь за свою жизнь? Он прожил больше тысячи лет, так что ответ должен быть «да», не правда ли? Но сейчас, в моей постели, этот взгляд предназначался мне одной, и этого было достаточно.

– Дойл... – не знаю, что я собиралась сказать, но реплика утонула в поцелуе. Ощущение от его губ заставило меня прижаться к нему плотнее, мы жадно обхватили друг друга – наши тела будто изголодались в разлуке.

Я принялась прокладывать дорожку поцелуев по гладкой мускулистой груди, а он оставался надо мной и в конце концов встал на четвереньки. Я хотела каждый дюйм его тела потрогать – от счастья, что все его ожоги зажили. Нащупала кольцо в соске и поиграла с ним губами и зубами, а потом втянула глубже и кольцо, и сам сосок – играя, дразня, посасывая – пока Дойл не крикнул сдавленным голосом: «Хватит!».

Я невольно улыбнулась, потому что я долго и упорно старалась заставить моего Мрака говорить мне, когда с него довольно. Королева обучила его – как и всех прочих – молча принимать все, что она им давала, потому что для них любое прикосновение было счастьем. Но я хотела знать, чего хотят мои мужчины, и дарить им именно это.

Я легла на спину, Дойл дугой выгнулся надо мной, предоставляя мне полный обзор всего своего богатства. Черную роскошь волос он откинул в сторону живым плащом, и мне было уютно и хорошо под крышей его тела.

Я провела пальцами змейку от груди вниз, добираясь до этой твердой, набухшей щедрости, и одной рукой я обхватила эту твердость, а другой пробралась к мягкости под ней, чтобы нежно ласкать ее, одновременно начиная поглаживать первую деталь.

– Мередит...

– Я хочу ощутить во рту твой вкус, – сказала я.

– Мередит... – Он с трудом сглотнул и остановил мою руку. – Я не могу думать, когда ты этим занимаешься.

– Ну и не думай.

Он поднялся на колени, чтобы удержать обе мои руки – я их не желала отводить.

– Мы об этом уже говорили.

– Но я беременна, – сказала я. – Мы можем теперь заниматься любовью просто ради удовольствия, а для удовольствия я хочу впервые попробовать тебя на вкус.

Он поглядел на меня с недоумением, но выражение лица быстро изменилось – я сперва не могла понять, на какое. А потом он улыбнулся. Посмотрел на меня с улыбкой и покрутил головой.

– Где мы? – спросил он.

– В безопасности. Ты здоров. Я ношу твое дитя. И хочу утонуть в твоем теле. Пусть все вопросы подождут, Дойл, а?

Он посмотрел вниз, вдоль своего тела, на меня – на спине на постели, на мои руки, от пальцев до запястья скрытые под его большими ладонями: моя кожа казалась невероятно белой по контрасту с его чернотой.

Дойл посмотрел по сторонам:

– Не уверен, что все здесь захотят нас ждать.

Я посмотрела тоже – в одну сторону, потом в другую. Шолто лежал на своей стороне кровати – на животе, а значит, щупальца снова стали татуировкой, а то бы он так ровно лежать не смог. Он смотрел на нас настороженным, голодным взглядом.

– Я подожду. Своей очереди.

– А я пойду, – сказал Мистраль и поднялся с постели. Раны у него исчезли, словно ни одна стрела и не касалась его мускулистого совершенства. Серые волосы спадали вуалью, скрывая его тело – он за ними будто прятался.

Я почувствовала, как Дойл слегка остыл, но сейчас мне надо было управиться с настроением Мистраля. Чуть ли не самое сложное в общении со столькими мужчинами сразу – учитывать чувства каждого. Мистраля я знала много хуже, чем других отцов моих детей, и сейчас мне впервые предстояло приглушить страдание, отраженное в его позе, – страдание от раны, нанесенной вовсе не железными стрелами.

– Я хочу отпраздновать возвращение Дойла к жизни и ко мне, Мистраль.

Он качнул головой, не глядя на нас, и шагнул в сторону ворот.

– Я понимаю.

Мне на помощь пришел Дойл:

– Но как только мы... – он улыбнулся мне, – ...отпразднуем, никто не помешает тебе присоединиться. Ты – один из нас.

Мистраль выглянул из-за своей серой вуали. Глаза у него были зеленовато-серыми – как небо перед сильной грозой. Я его знала как раз настолько, чтобы понимать – он чем-то сильно встревожен. Не знаю причины, но Повелитель Бурь чувствовал себя очень не в своей тарелке.

– Никто нас не тронет, Мистраль, клянусь, – сказала я.

– Вы на самом деле разрешите мне к вам присоединиться?

– Если Мерри того пожелает, мы подвинемся, – сказал Шолто, не то чтобы с большой радостью, но вполне правдиво.

Мистраль шагнул обратно к кровати, отбросив волосы за спину и открыв лицо – и тело тоже, во всем великолепии своего потенциала.

– Меня не прогонят?

– Ты мой Повелитель Бурь, Мистраль. Не так просто было тебя спасти. Зачем же теперь тебя прогонять? – спросила я.

Дойл слегка сжал мне руки, и я его отпустила, чтобы он мог поговорить с Мистралем, не отвлекаясь.

– Ты думаешь, что Мередит похожа на королеву? Ты ошибаешься. – Он протянул к Мистралю руку. – Никто из нас не должен уходить. И никто из нас не обязан смотреть, как другой утоляет вожделение, и знать, что сам останется неутоленным. Мередит в такие игры не играет.

Шолто, тоже поднявшийся на колени на своей стороне кровати, поддержал Дойла:

– Он правду говорит, Мистраль. Она не Андаис. И никакая другая стерва из сидхе, что только дразнят и мучают. Она – Мерри, она не стала бы тебя приглашать присоединиться, если б этого не хотела.

Я удивленно глянула на Шолто: не думала, что он настолько меня знает, чтобы делать такие заявления. Он ответил на невысказанный вопрос в моих глазах:

– Ты честна, Мередит, и справедлива. И прекрасна, и еще ты богиня вожделения и любви. – Он посмотрел на Мистраля поверх меня. – Такой душевной теплоты, как у нее, ни при одном дворе не видели уже очень давно.

– Я и не знал, что сохранял надежду, – проговорил Мистраль. – Лишиться ее – этого я бы не вынес.

Я не совсем понимала ни его настрой, ни смысл его слов, но мне хотелось прогнать прочь и то, и другое. Я протянула ему руку:

– Иди сюда, – сказала я.

– Давай к нам, – присоединился Дойл. – Здесь нет ни жестокости, ни обмана, клянусь.

Наконец он решился и взял мою руку, а Дойл стукнул его по плечу типично мужским жестом – это когда и подумать не можешь о том, чтобы обнять. Я уже замечала, что без одежды мужчины куда меньше готовы обниматься друг с другом.

Мистраль посмотрел на меня все еще тревожнозелеными глазами.

– А почему ты зовешь меня сейчас?

– А почему нет? – спросила я.

– Я думал, что я тебе уже не нужен.

Я встала на колени и притянула его к себе в поцелуе, который начался как легкий, а закончился яростным, чуть ли не свирепым. Я бы, наверное, еще спросила, почему он думал, что не нужен мне, или даже кто и что ему наврал про меня, но Дойл уже взял меня за талию, оттаскивая немного назад.

– Я бы предпочел закончить то, что начато.

– Ты наш капитан, – сказал Мистраль. – Твое право.

– Не в званиях дело, – возразила я. – А в том, что я едва его не потеряла и хочу теперь насладиться его вкусом, напоминая себе, что я не все утратила, что люблю.

Мистраль поцеловал меня – на этот раз более нежно, чем страстно, и позволил Дойлу меня забрать.

– Быть в твоей постели третьим – больше, чем я смел надеяться, принцесса. Я счастлив.

– Мередит. Сейчас и всегда в такой ситуации я просто Мередит.

Он улыбнулся.

– Запомню. В спальне – только Мередит.

Дойл вернул меня на середину кровати, к своим рукам и своему телу. Шолто снова лег на свой край кровати. Мистраль забрался в постель, но сел в углу, вытянув ноги. Ни один, ни другой не отвернулись, но я была не против аудитории, и Дойл тоже.

Глава семнадцатая

Дойл лег навзничь на цветочное одеяло – непроглядно-черная кожа на нежной акварели лепестков. Я призналась самой себе, что выглядит он как черт, нелегально пробравшийся на весенние небеса, но черт был мой, и только он мне был сейчас нужен. Бывали ночи, когда они с Холодом прикасались ко мне одновременно, но сегодня я хотела сосредоточиться только на Дойле. Я не возражала против зрителей, но и отвлекаться на них не хотела. Сейчас я сползла вниз, давая волю рукам и губам.

– Но так ничего не достанется тебе, – запротестовал Дойл.

– Я этим займусь, – сказал Шолто. Все посмотрели на него. Он улыбнулся и показал на свою татуировку. – Если позволишь, я верну услугу, которую ты оказываешь нашему капитану. Ты не останешься без награды.

Кажется, целая жизнь прошла с тех пор, как мы с Шолто организовали первое наше свидание в ЛосАнджелесе. Он тогда доказал мне, что его щупальца способны делать куда больше, чем можно подумать.

– Ты о тех маленьких щупальцах с присосками?

– Да, – кивнул он, и взгляд его потяжелел. Это вовсе не был пустой вопрос. Шолто хотел знать, как я на самом деле отношусь к его лишним конечностям, и времени терять не желал. Мы сексом уже занимались, но он тогда был изуродован и щупальцами пользоваться не мог.

Внимательно на него поглядев, я повернулась к Дойлу. Он смотрел на меня спокойно, едва ли не терпеливо, ждал моего решения. Сейчас он готов был подчиниться любому моему капризу. Столетия службы королеве изменили мужчин, которые при другом порядке вещей были бы склонны командовать, и приучили их подчиняться приказам – что в постели, что вне ее. Дойл умел быть очень властным любовником, но когда доходило до выбора и предпочтений, он, как и большинство стражей королевы, ждал, что я скажу. За мной оставалось право решать, что принесет им следующий миг: добро или зло, ранит гордость или просто доставит удовольствие.

Я дала единственный ответ, который приходит мне на ум, когда мужчина предлагает мне оральный секс: я протянула ему руку и сказала:

– Прекрасно.

Он одарил меня улыбкой, которую я лишь недавно у него увидела впервые, улыбкой, которая его невероятную красоту превращала в чуть более человеческую, чуть более уязвимую. Я ценила эту улыбку: стоило согласиться, чтобы ее увидеть. Все оставшиеся мелкие страхи я задвинула подальше и насладилась зрелищем того, как его экзотическая татуировка становится живой. Не знаю, магия Дикой охоты тому виной, или память о том, как прикасались ко мне щупальца прошедшей ночью, утешая и успокаивая, но я уже не могла воспринимать Шолто во всей его целостности иначе, как нечто прекрасное.

Щупальца так же светились лунной белизной, как и все его тело; самые крупные росли ровно на той линии, где грудь переходит в живот. Толщиной они были с хорошего питона, только белого, с золотой рябью на шкуре. От своего наставника, ночного летуна Бхатара я знала, что этими щупальцами поднимают и носят тяжести. Именно этими щупальцами летун подхватывает человека и уносит прочь. Ниже шел ряд более длинных и тонких щупалец – эквивалент пальцев, только в сотни раз чувствительнее и подвижней. Еще ниже, как раз над пупком, располагалась бахрома из коротких щупалец с темными кончиками. Я знала, что это вторичные половые органы – ну, как груди у женщин, раз уж у мужчин эквивалента нет. Если бы я была женской особью ночного летуна, им нашлось бы немало применений, но и для меня они обещали коечто – как стало ясно из короткой встречи в ЛосАнджелесе. А еще несколькими дюймами ниже находилось нечто прямое, твердое и не менее прекрасное, чем у любого знатного сидхе. Не будь между ним и грудью ничего лишнего, и Шолто с радостью приняли бы в любой постели.

Когда-то меня повергала в ужас мысль обнять его со всеми этими щупальцами, но сейчас он стоял на коленях рядом с нами и тянулся ко мне, а я думала только о том, как много применений можно им найти. Было это действие магии волшебной страны? Или той магии, что делала меня его королевой, а его – моим королем, в том, что я думала лишь об удовольствии, протягивая ему руку? Но если это магия, то магия добрая.

Шолто сжал меня сильными руками и поцеловал – нежно, но уверенно, вот только чувствовалось некоторое напряжение в его теле, готовность отступить. Мне показалось, он ждал, что я отдернусь в ужасе. Но я подалась вперед, в его поцелуй, погрузилась в сплетение щупалец, осмелилась погладить одно из крупных мускулистых щупалец-рук. Шолто прижался ко мне плотнее в ответ на мою страсть и отсутствие страха. Ощущений стало вдруг столько, что мое тело как будто растерялось и не могло выбрать. Толстые щупальца обхватили меня словно лишние руки, тонкие – гладили и щекотали кожу, а самые нижние пробрались между ног. Я ощутила гудение энергии Шолто еще до того, как открыла глаза и увидела, что его кожа сияет силой. Белая поверхность кожи излучала лунный свет, но щупальца играли радугой. На крупных цветными молниями вспыхивали и гасли полосы и зигзаги, на средних золотом горел мраморный рисунок, под стать желто-золотым глазам Шолто. Нижние сияли белым светом, а их головки горели угольками. Меня окружали краски, а у кожи гудела магия, и от одного этого я начала постанывать.

– Я так понимаю, щупальца не только светиться умеют, – сказал Дойл, лежа рядом со мной.

Я сумела только кивнуть.

– Комбинация достоинств сидхе и ночных летунов, – похвастался Шолто.

– Похоже на цветные молнии, – отметил Мистраль, протягивая руку к щупальцам. Но дотронуться не решился.

Шолто вытянул толстое щупальце и коснулся пальцев другого стража. Между ними проскочила крошечная вспышка цветного света, запахло озоном, и каждый волосок у меня на теле встал дыбом.

Дойл сел на кровати.

– Что это было?

Мистраль потер пальцы, словно ощущение не уходило. Шолто отдернул щупальце, лицо его стало задумчивым. Нижние щупальца оставили меня в покое.

– Не могу сказать точно, – ответил Мистраль.

– Когда-то давно, – сказал Шолто, – ночные летуны повиновались небесным богам. Мы летали в их свите и мчались на молниях, которые они призывали. Говорят даже, что ночных летунов сотворили бог неба и богиня смерти.

Мистраль посмотрел на свою руку, затем вскинул голову к царю слуа. Лицо у него было страдальческое, глаза почернели, будто небо за миг до того, как обрушиться на землю грозой.

– Я забыл, – сказал он почти про себя. – Я заставил себя забыть.

– Я не знал, что ты был... – начал Дойл.

Мистраль закрыл ему рот рукой. Думаю, они одинаково опешили от этого жеста.

– Прости, Мрак, – извинился Мистраль. – Не стоит называть это имя вслух. Я другой теперь, не он. – Он убрал руку от губ Дойла.

– Твоя сила взывает к моей, – сказал Шолто. – Возможно, ты снова стал прежним.

Мистраль покачал головой.

– Я творил тогда жуткие вещи. Я безжалостен, а моя королева, моя любовь, была еще безжалостней, чем я. Мы... Мы убивали. – Он опять качнул головой. – Все началось с любви и волшебства, но она полюбила наши творения во всех смыслах этого слова.

– Так значит, это был ты, – сказал Шолто.

Мистраль взглянул на него в полном отчаянии:

– Умоляю, не говори никому, царь Шолто.

– Не каждую ночь выпадает удача повстречать своего создателя, – заметил Шолто. Он смотрел на Мистраля с оттенком то ли гнева, то ли вызова.

– Я – не он. Та личность, что вела себя так самонадеянно, понесла наказание и перестала существовать. Кем бы я когда-то ни был, истинные Боги низвергли меня.

– А наша темная богиня? – спросил Шолто. – Говорят, что боги разорвали ее на куски и скормили нам ее плоть.

Мистраль кивнул.

– Она бы вас не выпустила из рук. Она не дала бы вам возможности стать свободным народом. Она хотела оставить вас себе... ручными зверушками и любовниками.

Увидев, насколько меня потрясли его слова, он обратился ко мне:

– Да, принцесса. Я отлично знаю, как можно применять эти конечности. Мы придумали их вместе с ней, моей прежней любимой, – столько же для наслаждений, сколько для устрашения.

– Ты хорошо хранил свою тайну, – сказал Дойл.

– Если сами боги взялись тебя усмирить, Мрак, разве ты не скрывался бы, устыженный?

– Но твоя магия вызывает мою, – сказал Шолто.

– Даже в мечтах не представлял, что возвращение магии нашей стране пробудит во мне эти силы, – ответил Мистраль с некоторым испугом.

– Кажется, это легенда такая древняя, что мой отец мне ее не рассказывал, – сказала я.

– Один из наших мифов о сотворении, – пояснил Дойл. – Существовавших до того, как пришли христиане и заменили все своими.

Мистраль слез с кровати, покачав головой.

– Не могу оставаться рядом с сиянием Шолто.

– Ты не хочешь посмотреть, что будет дальше? – поинтересовался Шолто.

– Нет, не хочу.

– Оставь его в покое, – сказал Дойл. – В постели у Мередит нет принуждения. И Мистраля никто ни к чему принуждать не будет.

Шолто посмотрел на Дойла с надменностью, которая отличает исключительно сидхе. Не важно, сколько у него щупалец, все равно натуру не скроешь. Я просто видела, как возникла и вспыхнула у него в глазах мысль попробовать. Узнать, что произойдет, если они с Мистралем объединят свою магию.

– Нет, – сказала я, поворачивая Шолто за подбородок лицом к себе.

Надменный вызов еще секунду светился в его глазах, потом он моргнул и взгляд стал просто надменным:

– Как пожелает моя королева.

Я улыбнулась: не поверила. Он запомнит этот миг, он не забудет ощущения силы. Для монарха Шолто – очень симпатичный тип, но монархи все до одного стремятся к власти – такова их природа. Этот монарх тоже не забудет, что «бог», создавший их расу, пробудился к жизни.

Надо было разрядить не в меру серьезную атмосферу, и я сделала единственное, что пришло мне на ум. Я посмотрела на Дойла и сказала:

– Все мои старания из-за этих разговоров пошли прахом. Придется начинать сначала.

Он мне улыбнулся:

– Как я забыл, что тебя ничем не отвлечь от цели?

Я ответила взглядом, в который вложила все свои чувства к нему:

– Когда передо мной такая цель, что может меня отвлечь?

Он подвинулся ближе ко мне и к Шолто, не отпускавшему меня, хотя и не сжимавшему плотно. Но когда Дойл прикоснулся к нам, скачка энергии не произошло. Для нас троих – меня, Дойла и Шолто – была лишь радость плоти и та магия, что обычна для всех сидхе в минуты, когда в воздухе разлито наслаждение. Мистраль уселся на скамью в уголке окружавшего нас сада и очень старался нас не видеть. Мне было неловко оставлять его грустить в сторонке, но нам надо было заняться любовью, причем именно здесь. Сад ждал любви, и я тоже.

Мистраль спросил:

– Я умирал посреди поля. Как я попал сюда и где мы?

– Меня вытащили из больницы Мерри и Шолто, – сказал Дойл и нахмурился. – Вы были в венках и... – Он поднял к глазам мою левую руку и мне на секунду показалось, что рука не моя. На запястье оказалась новая татуировка: шипастая лоза и цветы розы.

Дойл поднялся на колени, но смотрел уже не на меня. Он протянул руку к Шолто. Тот подумал секунду, но подал ему в ответ правую руку. В черную ладонь Дойла легла белая рука Шолто – с той же татуировкой, что у меня, на запястье и на ладони.

Мистраль снова к нам подошел, и мы увидели, что раны от стрел исчезли, как и ожоги у Дойла. Но ни один не радовался своему исцелению – наоборот, оба сильно помрачнели.

Дойл сдвинул наши с Шолто руки, совместив татуировки.

– Значит, мне не приснилось. Вы обручены и повенчаны самой страной фейри.

– Самой Богиней, – поправил Шолто слишком довольным тоном.

Все трое как-то странно себя вели, и я поняла, что чего-то не знаю. Так бывает то и дело, когда тебе едва за тридцать, а тем, с кем ты спишь – сотни лет. Молодость переживают все, но временами мне очень хотелось иметь шпаргалку – чтобы не просить разъяснений.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего дурного, – ответил Шолто с тем же странным самодовольством.

Дойл опустил руку Шолто ниже, чтобы я посмотрела на обе наши руки сразу.

– Ты видишь этот знак?

– Татуировку? Да, – сказала я. – Осталось от роз, которые связали нам руки вместе.

– Ты обручена с Шолто, Мерри, – сказал Дойл, произнося каждое слово медленно и отчетливо, настойчиво глядя темными глазами.

– Обручена... Ты хочешь сказать... – Я нахмурилась. – Хочешь сказать, мы женаты?

– Да, – ответил он. В единственном слове звучал гнев.

– Нам пришлось соединить силы, спасая тебя, Дойл.

– Сидхе имеют только одного супруга, Мередит.

– Но я беременна от всех вас, так что по нашим законам все вы мои короли – или ими будете.

Шолто поднял руку, внимательно ее разглядывая.

– Я слишком молод, чтобы помнить, как земля фейри венчала сидхе. Так оно и происходило?

– Розы – скорее атрибут Благих, – пояснил Дойл, – но да, так брак и совершался. Соединение рук и общий знак.

Красивые розы у меня на руке вдруг показались мне зловещими.

– Так я вправе владеть вниманием Мередит единолично? – спросил Шолто.

Я уставилась на него:

– Думай, что говоришь, царь слуа!

– Нас соединила сама страна, Мередит.

Я помотала головой:

– Чтобы спасти Дойла.

– Мы отмечены супружеским знаком. – Он поднес руку к моим глазам.

– Когда Богиня ставит меня перед выбором, она делает это заблаговременно. А сейчас она не предупредила ни о выборе, ни о возможных потерях.

– По нашим законам...

– Не начинай, – прервала я Шолто.

– Он прав, Мерри, – поддержал его Дойл.

– Не усложняй, Дойл. Мы сделали вчера только то, что нужно было для вашего спасения.

– Но это закон, – возразил Мистраль.

– Да, если б я носила только его ребенка, а это не так. Богине Клотре, забеременевшей от трех мужчин сразу, не пришлось выходить замуж за кого-то одного из них.

– Они были ее братьями, – напомнил Мистраль.

– Это точно известно, или так их определила легенда?

Я спрашивала у тех, кто на самом деле мог это знать.

Мистраль с Дойлом переглянулись. Шолто был слишком молод, чтобы знать ответ.

– Клотра жила во времена, когда богам и богиням позволялись браки с кем угодно, – сказал Дойл.

– Она не первая была бы из богинь, кто вышел замуж за близкого родственника, – добавил Мистраль.

– Но дело как раз в том, что она ни за кого не вышла замуж. А те богини-владычицы, которым приходилось вступать в брак, чтобы править людьми, имели множество любовников.

– Хочешь сказать, что ты – богиня-владычица, живое воплощение самой земли? – спросил Шолто, подняв бровь.

– Нет, но я говорю, что если ты вынудишь меня стать женой тебе одному, результат тебя не обрадует.

Красивое лицо Шолто недовольно искривилось, так живо напомнив привычное настроение Холода, что у меня защемило сердце.

– Я знаю, что ты меня не любишь, принцесса.

– Не надо демонстрировать оскорбленные чувства, Шолто. Не разыгрывай простачка. В прежние времена цари менялись, но богиня оставалась все та же. Помнишь?

Все трое переглянулись.

– Но цари были людьми, богиня просто жила дольше, – сказал Дойл.

– Насколько я слышал, богини-владычицы не отказывались от любовников, выйдя за царя, – признал Шолто.

Дойл посмотрел на меня с непроницаемым лицом.

– Так значит, ты хочешь изменить нашу тысячелетнюю традицию? – спросил он.

– Если придется.

Выражение лица у него стало смешанным. Полугримаса, полуулыбка, смешинка в глазах – но больше всего мне понравилось, что страх из его глаз исчез. Потому что именно страх поселился в нем, когда он увидел знаки на мне и Шолто.

– Я еще раз спрашиваю, – сказал Мистраль, – где мы? Я не узнаю место, давшее нам приют.

– Мы в моих владениях, – ответил Шолто.

– В холме слуа нет таких красивых мест, – уверенно и насмешливо заявил Мистраль.

– Откуда неблагому сидхе знать, что лежит внутри моего холма? С тех пор, как погиб отец Мередит, принц Эссус, ни один из вас у меня и на пороге не появился. Драться за вас – мы хороши, а ходить к нам в гости – увольте?

В голосе Шолто звучала та же злость, что в нашу первую встречу, злость, выкованная годами пренебрежения, сотнями раз, когда ему давали понять, что он не дорос до настоящего неблагого сидхе. Слуа десятилетиями использовали в качестве оружия. Оружием пользуются, но у атомной бомбы не спрашивают, хочет она взрываться или нет. Просто нажимают кнопку, и она выполняет свою работу.

– Я в твоем холме бывал, – сказал Дойл. В его низком голосе слышалась какая-то эмоция. Гнев? Угроза? Во всяком случае, что-то недоброе.

– Это да. Имей в виду, слуа теперь за псом не пойдут, у них охотник есть.

Двое мужчин мерялись взглядами через кровать.

Я знала, что между ними есть давняя вражда, с тех еще пор, когда они оба явились за мной в Лос-Анджелес. Но сейчас я впервые получила намек на ее причину.

– Хочешь сказать, что королева пыталась поставить Дойла царем слуа? – удивилась я. Я села на кровати, разметав лепестки – цветочное одеяло словно рассыпалось вдруг, превратилось в груду лепестков.

Все быстро подняли головы к пологу из веток и лоз.

– Не закончить ли нам разговор где-нибудь в более стабильном уголке земли? – предложил Мистраль.

– Поддерживаю, – сказал Дойл.

– В каком смысле более стабильном? – спросил Шолто, берясь рукой за дерево, образовавшее один из кроватных столбиков.

– Одеяло вернулось в исходный вид. Так бывает с определенного рода магией, – сказал Дойл.

– Это как в сказках – волшебство действует до поры до времени? – спросила я.

Он кивнул.

Издалека донесся голос:

– Мой царь! Принцесса Мередит! Это Генри! Вы меня слышите?

– Говори, – ответил Шолто.

– Вход в ваши новые апартаменты сужается, мой царь. Не следует ли вам покинуть их, пока стена снова не стала стеной?

Он старался говорить спокойно, но тревога в его голосе была отчетливо слышна.

– Да, – согласился Дойл – Думаю, следует.

– Я здесь царь, Мрак. И я скажу, что нам следует или не следует делать.

– Господа! – вмешалась я. – Как принцесса и будущая королева, я прекращаю спор. Уходим, пока стена не закрылась.

– Согласен с принцессой, – сказал Мистраль, протягивая мне руку. Я ее взяла.

Он улыбнулся в ответ на прикосновение, обхватил мою руку своей большой ладонью. В улыбке сквозила нежность, которой я никогда еще в нем не замечала. Мистраль повел меня по дорожке к костяным воротам, и трава на дорожке больше не пыталась меня потрогать. Собственно, и камни дорожки, которые скрепляла трава, подавались под ногой, будто начиная рассыпаться.

Дойл с Шолто продолжали меряться взглядами на кровати. Когда мы окажемся снова в изначальной спальне Шолто, я подробнее расспрошу обоих об этой взаимной вражде.

От прикосновения Мистраля костяные ворота рассыпались кучей обломков.

– Здесь все рушится! – крикнул он этим двоим. – Надо уносить принцессу!

Мистраль поднял меня на руки и пронес через нагромождение костей. За воротами виднелась уже спальня Шолто и встревоженное лицо Генри. Проем, напоминавший зев пещеры, сильно сузился. Я почти видела, как нарастает и соединяется камень стен, словно течет. Это было как смотреть на раскрытие цветка – не уследишь.

Мистраль пронес меня сквозь проем, и мы снова оказались в красно-пурпурной спальне Шолто. Генри нам поклонился и снова повернулся к проему – глядеть на короля. Отверстие все сокращалось, а эти двое будто никуда не спешили. Что это, соревнование самолюбий? Все, что я понимала – это что после всех событий мои нервы не выдержат зрелище их неторопливого шествия к исчезающему на глазах отверстию.

Я крикнула:

– Я с ума сойду, если вы там застрянете навеки. Мы сегодня уезжаем в Лос-Анджелес!

Они переглянулись и пустились рысцой. В другой обстановке я бы, наверное, получила удовольствие, глядя, как они бегут ко мне нагишом, но стена закрывалась, а я была почти уверена, что снова открыть отверстие не смогу. Кое-кто из сидхе обладал рукой власти, которая могла взорвать камни, но ни Шолто, ни Дойл в их число не входили.

– Быстрей! – крикнула я.

Дойл перешел на бег, метнувшись вперед, будто черный гладкий зверь, созданный для бега. Мне не часто доводилось видеть его со стороны, он всегда был рядом со мной. А сейчас я получила напоминание, что когда его не сдерживает моя человеческая скорость, он умеет двигаться по-настоящему. Как ветер, как дождь, как стихия, намного превосходящая живую плоть. А я в этот миг смотрела на него и восторженно думала, что вся эта мощь любит меня. Я все-таки плачевно близка к человеку.

Бледной тенью летел за ним по пятам Шолто. Какие-то секунды у меня перед глазами стоял Холод – это он должен был бежать рядом с Дойлом. Мои свет и тьма, мои мужчины. Шолто красив и двигается хорошо, но с Дойлом ему не сравняться. Он чуть-чуть позади, чуть уступает, чуть более... человек.

Мистраль сказал вдруг:

– Попроси стену не закрываться.

– Что? – Я чуть не вздрогнула, внезапно вернувшись в реальность – где я стояла в его объятиях в спальне Шолто.

Он усадил меня на пол.

– Перестань таращиться на Дойла, будто влюбленная девчонка, и попроси стену не закрываться.

Неизвестно было, послушается ли меня ситхен слуа, но я ничего не теряла.

– Стена, не закрывайся, пожалуйста.

Стена как будто помедлила, раздумывая, не подчиниться ли, но продолжила смыкаться. Чуть медленней, но неумолимо.

Дойл нырнул в проем, проделал изумительный кувырок на ковре, и оказался на ногах – вихрем черных волос и блестящих мускулов. Шолто нырнул следом, но приземлился на ковер ничком, бездыханной лужей светлых волос. Дойл тоже дышал тяжело, но вполне был готов взяться за оружие и защищаться. Шолто, похоже, был счастлив полежать немного на ковре.

– Тропа становилась длинней под нашими ногами? – с трудом выговорил он.

Дойл кивнул:

– Да.

– Но почему? – спросила я.

Шолто поднялся на ноги и посмотрел на потолок своей спальни. Я тоже глянула вверх, но ничего, кроме каменного потолка, не увидела.

– Что-то здесь не то.

Шолто подошел к шкафу на другой стороне спальни и вытащил себе халат. Белый с золотом, совершенно не в тон обстановке, зато идеально в тон глазам и коже Шолто. Царь показался вдруг абсолютным Благим сидхе – если б не каприз генетики, снабдивший его щупальцами, он превосходно вписался бы в круг Неблагой знати. В далеком прошлом и Благой двор рад был бы его заполучить. Но Шолто, как и я, не мог скрыть смешанное происхождение. Ни одна иллюзия не могла сделать нас такими, как они.

Дойл огляделся по сторонам. Он тоже что-то заметил? Что же я не могла ощутить?

– Что здесь?

– Магия. Магия слуа, но не моя, – сказал Шолто и шагнул к двери.

– Мой царь, – сказал Генри. Мы все повернулись к нему. Не то чтобы я забыла, что он здесь... Хотя в каком-то смысле забыла, наверное. – Мой царь, вы провели в очарованном сне несколько дней. Многие боялись, что сон затянется на века.

– Как у Спящей красавицы? – спросила я.

Генри кивнул. Его красивое лицо выражало живейшую тревогу, а я ведь знала его совсем недавно, чтобы так хорошо читать эмоции.

– Сюда приходили, видели сад – он слишком Благой, мой повелитель. Более того, никто из нас не мог войти в его ворота или преодолеть изгородь. Они удерживали нас и защищали вас от всех, кто бы ни подошел.

– Что случилось, пока мы спали, Генри? – Шолто шагнул к нему и взял за плечо.

– Мой повелитель, Благие встали лагерем у нашего холма. Они потребовали переговоров, а мы не могли направить к ним царя. Вы знаете закон – без правителя мы не можем оставаться свободным народом. Нас поглотил бы Неблагой двор, но еще до того нам пришлось бы улаживать дела с Благими, не имея царя.

– И вы избрали нового царя, – сказал Шолто.

– Только наместника.

– Но царская власть оказалась разделена, и тот, кто частично ею завладел, не хотел, чтобы мы – точнее, я – вернулись из-за стены.

– А почему пришли сюда Благие? – спросил Дойл.

Генри посмотрел на Шолто, тот кивнул.

– Они утверждают, что слуа похитили принцессу Мередит и удерживают против ее воли.

– Я принцесса не их двора. С какой стати они решили меня спасать?

– Им нужны и вы, и чаша. Они утверждают, что похищено и то, и другое, – объяснил Генри.

А, вот в чем дело.

– Им нужна моя магия, а не я. Но по какому праву они осаждают холм слуа?

– По праву родства. Ваша мать требует вернуть ей любимую дочь и внуков, которых она носит.

Генри явно чувствовал неловкость.

– Один из детей, которых я ношу, – собственный ребенок Шолто. Права отца превосходят права бабушки.

– Благие заявляют, что это дети короля Тараниса.

Шолто пошел к двери.

– Ждите здесь. Прежде чем нам придется сражаться с безумием Благих, я должен поговорить со своим народом.

– Ты не хотел бы надеть что-нибудь другое, Шолто? – крикнула я ему вслед.

Он остановился и повернулся ко мне, не понимая.

– Зачем?

– Ты в этом халате слишком похож на Благого, а твой народ пугает мысль, что мы с тобой вдвоем превратим их из черных и ужасных слуа в воздушные и красивые создания света.

Он как будто хотел поспорить, но передумал и вернулся к шкафу. Вытащил черные штаны и сапоги, не заморачиваясь рубашкой. И тут же, всколыхнув перед ним воздух, ожили щупальца.

– Я им напомню, что я не только сидхе, но и ночной летун.

– Если я пойду с тобой, это тебе поможет или повредит?

– Скорее повредит. Я поговорю с моим народом и вернусь к вам. Таранис сошел с ума, решившись на осаду слуа.

– А почему на помощь слуа не пришли Неблагие? – спросил Дойл.

– Выясню, – сказал Шолто и взялся уже за дверную ручку, но тут заговорил Мистраль.

– Мои поздравления, царь Шолто, в том, что ты стал королем при королеве Мередит.

Он сказал это почти ровным тоном – почти.

– И тебе поздравления, Повелитель Бурь. Хотя царей вокруг развелось столько, что не знаю уж, какое царство кто с кем разделит.

С этими словами Шолто вышел, и Генри вместе с ним.

– С чем это он меня поздравлял? – спросил Мистраль. – Я так понял, что принцесса носит детей от Шолто и от тебя, Дойл. Заключил из вашей беседы в постели, после нашего пробуждения.

– Что, королева ничего тебе не сказала, Мистраль? – спросила я.

– Сказала, что ты наконец забеременела от когото из стражей. Мне мало что говорили, больше пытали. – Он отвел глаза. – Она страшно разозлилась, когда ты уехала, принцесса. Твой зеленый рыцарь уничтожил ее зал пыток, так что она принимала меня в своих покоях – приковав цепями к стене. Я оставался в ее власти со времени твоего отъезда.

Я тронула его за руку, но он ее отдернул.

– Я боялась, что она отомстит тебе за то, что ты был со мной, – сказала я. – Прости...

– Я знал, что заплачу дорого. – Он почти взглянул на меня, но все же уронил на глаза длинный серый занавес волос и спрятался за ним. – Я готов был платить, потому что надеялся... – Он встряхнул головой. – Поздно было надеяться. – Он повернулся к Дойлу, протягивая руку: – Завидую тебе, капитан.

Дойл шагнул вперед пожать ему руку – тьма и свет, сцепившие ладони.

– Поверить не могу, что королева не сказала двору правды.

– Я освободился от цепей только прошлой ночью, так что понятия не имею, что она говорила двору. Я слишком выпал из фавора, чтобы мне говорили хоть что-нибудь. Освободил меня и выманил наружу, на погибель, один из нас. Онилвина необходимо убить, мой капитан.

– Он тебя предал?

– Он привел меня к засаде лучников Благих, вооруженных стрелами из холодного железа.

– Я об этом еще не слышал. Он понесет свою кару.

– Уже понес, – сказала я.

Оба повернулись ко мне.

– Что ты говоришь, Мерри? – переспросил Дойл.

– Онилвин мертв.

– Но чья рука его убила? – спросил Мистраль.

– Моя.

– Что? – воскликнул Мистраль.

Дойл взял меня за плечо и вгляделся в мои глаза.

– Что произошло, пока я валялся в той больнице?

Я рассказала им самый короткий вариант, какой смогла. Меня забросали вопросами о Дикой охоте, а Дойл обнял меня, когда я подтвердила, что Ба умерла.

– В том, что Благие встали у ворот слуа, есть моя вина. Я отослала тех Благих, что были захвачены Дикой охотой, обратно к Таранису с посланием – что я убила Онилвина собственноручно и что чаша выбрала меня своей хранительницей.

– Почему ты показала им чашу, несмотря на запрет королевы? – спросил Мистраль.

– Пришлось, чтобы спасти твою жизнь.

– Ты спасла меня с помощью чаши?

– Да.

– Не стоило тратить на меня ее магию. Тебе надо было спасать Дойла и Шолто, но я такого риска не стою.

Дойл посмотрел на меня.

– Он не знает, – сказала я.

– Похоже, что нет.

Мистраль переводил взгляд с меня на Дойла.

– Чего я не знаю?

– Я не просто так упомянула имя Клотры, Мистраль. Она родила одного сына от трех отцов, а я рожу двоих детей – от шести мужчин.

– Шесть королей? Что ты будешь делать с ними всеми, принцесса?

– Мередит, Мистраль. Зови меня по имени. Если уж я ношу твое дитя, можем хотя бы обращаться друг к другу попроще.

Секунду Мистраль молча на меня таращился, потом покачал головой и повернулся к Дойлу.

– Она говорит загадками. Если я в числе отцов, королева должна была меня освободить и отпустить в Западные земли.

– Мы узнали обо всем за минуты до того, как король похитил Мередит. Так что тебя не могли отправить в Западные земли, поскольку мы сами были в Сент-Луисе и здесь, в стране фейри.

– А она не знала, что я в числе отцов? – спросил Мистраль.

– Я сообщил ей, что Мередит беременна, и назвал отцов поименно.

– Она сняла с меня цепи, но ничего не сказала.

Он повернулся ко мне. В глазах у него смешалось множество цветов: словно по небу плыли разноцветные облака. Он, видимо, не знал, что и думать, и в чувствах разобраться не мог, и его растерянность отражалась в глазах.

Я шагнула к нему, взяла за руку и заглянула в растерянные глаза:

– Ты будешь отцом, Мистраль.

– Но я был с тобой всего лишь дважды.

Я улыбнулась.

– Разве ты не слышал поговорку – и одного раза хватит?

Он улыбнулся – слегка неуверенно – и глянул на Дойла.

– Это правда?

– Да. Об этом сказало видение, говорившее не с одной только Мередит. Мы оба с тобой будущие отцы. – Дойл блеснул белоснежной улыбкой на черном лице.

Лицо Мистраля осветилось. Глаза стали вдруг голубыми, как ясное летнее небо. Он дотронулся до моего лица – осторожно, словно боялся повредить.

– Беременна моим ребенком?

– Да, – сказала я.

В его глазах появились облака – будто тень настоящих облаков. Глаза приняли цвет дождливого неба, и этот дождь пролился на его очень мужские, бледные щеки. Он плакал – этой реакции я меньше всего ожидала от Повелителя Бурь. И в спальне, и в битве он всегда был яростен и свиреп, а теперь он, единственный из всех, заплакал, узнав, что станет отцом. Каждый раз, когда мне кажется, что я понимаю мужчин, я ошибаюсь.

Голос его звучал слегка надломлено:

– Почему она мне не сказала? Почему пытала, если я совершил то, чего она хотела больше всего на свете, по ее словам? Она мечтала о появлении наследника ее династии, но именно за это она меня пытала. Почему?

Не надо было объяснять, кто эта «она». Я давно заметила, что многие стражи только так и называют королеву Андаис. Она, их королева, полностью распоряжалась их судьбой. Она столетиями была единственной женщиной, к которой они имели шанс прикоснуться.

Мне нечего было сказать, кроме одного:

– Не знаю.

Дойл взял своего товарища за плечо.

– Уже много лет логика не властна над королевой.

Вежливый способ сказать, что Андаис сошла с ума. Это правда, но говорить такое вслух вряд ли мудро.

Я дотронулась до другой руки Мистраля. Он дернулся, словно я его ударила.

– Если она узнает, что страна обручила вас с Шолто, она сочтет это предлогом вернуть себе прочих стражей.

– Она не может отнять у меня отцов моих детей, – сказала я, но в голосе у меня было больше уверенности, чем в сердце.

Мистраль произнес мои опасения вслух.

– Она королева и поступает как хочет.

– Она поклялась отдать вас мне, если я приму вас в свою постель. Она станет клятвопреступницей, а Дикая охота снова существует и клятвопреступникам, даже королевского рода, от нее не уйти.

Мистраль схватил меня за руку, сильно, до боли.

– Не угрожай ей, Мередит. Ради любви самой Богини, не давай ей повода разглядеть в тебе угрозу.

– Ты делаешь мне больно, Мистраль, – тихо сказала я.

Он ослабил хватку, но не убрал руку.

– Не думай, что ты в безопасности, если носишь внуков ее родного брата.

– Я знаю, что безопасности в стране фейри я не найду. Именно поэтому мы как можно скорее должны уехать в Лос-Анджелес. Нам надо выдвинуть обвинения против короля и вытащить его под камеры и микрофоны журналистов. Нам надо уехать из волшебной страны. Та самая магия, что позволяет нам творить великие чудеса, может стать оружием против нас. – Я повернулась к Дойлу, положила ладонь на его руку. – Богиня предупредила меня, что сидхе не вернулись к ее образу мыслей. У нас здесь слишком много врагов. Нам надо уехать в город и окружить себя металлом и техникой. Это ограничит их возможности.

– И наши тоже, – сказал Мистраль.

– Да, но вне магии волшебной страны мои стражи сумеют защитить меня клинками и огнестрельным оружием. Я им доверяю.

– Волшебная страна нашла нас и в Лос-Анджелесе, Мерри, – напомнил Дойл.

Я кивнула.

– Да, но чем ближе мы к волшебным холмам, тем больше врагов может собраться вокруг. Я не уверена, что Благие мне враги, но они и не друзья. Они хотят завладеть мной и магией, которую я несу.

– Значит, нам надо вернуться в Лос-Анджелес, – подытожил Дойл.

– Шолто не может бросить свой народ в осажденном Благими холме, – сказал Мистраль.

– И мы не можем, – согласилась я.

– Что ты намерена делать, Мередит? – спросил Дойл.

Я покачала головой.

– Не знаю точно. Понятно, что мне надо убедить Благих, что слуа меня не похищали. И убедить их в том, что чашу у меня ни отнять, ни похитить не удастся.

– Они требуют и тебя, и чашу, – сказал Мистраль. – Видимо, они понимают, что она приходит лишь в твои руки.

– Верно, – кивнула я. И задумалась: что же мне делать? О Богиня, как я могу это все уладить? И тут ко мне пришла мысль. Очень человеческая, надо сказать. – У них тут есть комната, оборудованная точно как в холме Неблагих. Рабочий кабинет. С телефоном и компьютером.

– Откуда ты знаешь? – спросил Мистраль.

– Я была здесь с отцом, когда ему понадобилось сделать звонок.

– А почему он из Неблагого холма не позвонил?

Я посмотрела на Дойла.

– Он не доверял Неблагим, – пояснил тот.

– В то время, я хочу сказать. Это было за несколько недель до его гибели.

– А о чем был звонок? – спросил Мистраль.

– Он отослал меня с Шолто полюбоваться холмом.

– Полагаю, он опасался царя слуа, – сказал Дойл.

– Это я опасалась. Но отец велел мне идти и вспомнить, что слуа никогда не причиняли мне вреда. Что только в холмах слуа и гоблинов меня не били и не обижали. Он был прав. Теперь слуа боятся, что погибнут как народ, если я стану супругой Шолто, но ведь я дочь Эссуса, а его они любили.

– Его все любили, – сказал Мистраль.

– Не все, – поправил Дойл.

– А кто не любил?

– Тот, кто убил его. Это наверняка воин-сидхе, никто другой не выстоял бы против принца Эссуса.

Я впервые слышала, как Дойл произносит вслух то, что я знала всегда: что среди окружающих меня лиц придворных одно принадлежит убийце моего отца.

Дойл повернулся ко мне.

– Кому ты хочешь звонить?

– В службу спасения. Скажу правду, что Благие пытаются вернуть меня в руки короля. Что они не верят в его виновность, и что мне нужна помощь.

– Они с Благими не справятся, – сказал Дойл.

– Да, но и Благие не могут драться с властями людей. Если станут – потеряют право жить на американской земле. Их прогонят из единственной страны на свете, которая согласилась их принять.

Оба стража посмотрели на меня, потом Мистраль кивнул:

– Умно.

– Ты ставишь Благих в безвыходное положение, – сказал Дойл. – Если они не выполнят королевский приказ, король может их казнить.

– У них есть возможность свергнуть короля. А если им не хватает решительности, то они сами виноваты в своей судьбе.

– Резкое суждение, – тихо заметил он.

– Я думала, что беременность сделает меня мягче, но когда я стояла совсем одна в снегу, понимая, что Онилвин меня убьет, и дела ему нет, что я беременна... – Я помотала головой, собираясь с мыслями. – Вот тогда мной овладела некая жестокая решимость. А может, еще смерть Ба у меня на руках заставила меня понять.

– Что понять, Мередит?

– Что мне нельзя быть слабой или слишком доброй. Время для такой роскоши кончилось, Дойл. Я спасу страну фейри, если удастся, но важнее всего для меня – сохранить моих детей и мужчин, которых я люблю.

– Важнее даже трона? – спросил Дойл.

Я кивнула.

– Ты же видел, как королева представляла меня благородным домам. Меня поддержало меньше половины. Андаис хватит силы усадить на трон выбранного ею наследника, но если ее придворные уже входят в заговоры со знатью Благого двора, это значит, что большую часть влияния она потеряла. Ее трон не будет для меня безопасным, пока мы не приобретем здесь новых союзников.

– Ты отказываешься от короны? – очень осторожно спросил Дойл.

– Нет, но я не могу принять ее без гарантии безопасности для себя, своих детей и своих консортов. Я не хочу новых покушений и новых жертв, я не хочу умирать от рук убийцы, как умер мой отец.

Я приложила руки к животу – совсем плоскому, но я ведь видела крошечные силуэты на УЗИ. Я ни за что их не потеряю.

– Мы уедем в Западные Земли и останемся там до рождения детей или до тех пор, пока не будем уверены в нашей безопасности.

– Мы никогда не будем в безопасности, Мередит, – сказал Дойл.

– Значит, не будем, – сказала я.

– Будь осторожней со словами, принцесса, – забеспокоился Мистраль.

– Я правду говорю, Мистраль. Слишком много вокруг планов, заговоров, врагов, просто тех, кто хочет меня использовать. Моя собственная двоюродная сестра превратила нашу общую бабушку в оружие против меня и послала ее на смерть. Слишком многие сидхе ни во что не ставят малых фейри, и это тоже неправильно. Если я стану здесь королевой, я буду королевой для всех, не только для сидхе.

– Мерри...

– Нет, Дойл. Одни только малые фейри еще не пытались убить меня и моих любимых. Почему я должна сохранять верность тому народу, который постоянно причиняет мне зло?

– Потому что ты сидхе по крови.

– Я по крови еще и человек, и брауни. Пусть нас отведут к телефону, я слишком давно здесь не была. Позвоним в полицию, они приедут и нас вызволят. Сядем на самолет в Лос-Анджелес, а самолет – это сплошной металл и техника, он нас защитит.

– Я летать не слишком люблю, Мередит, – сказал Дойл. Я улыбнулась.

– Я знаю, что для большинства из вас столько металла – проблема, но безопаснее способа передвижения мы не найдем, и к тому же есть гарантия, что в месте прибытия нас будет ждать пресса. Мы откроем объятия журналистам, потому что идет война, Дойл. И оружие в этой войне – мнение людей. Вера смертных укрепляет волшебную страну, и мы дадим им себя – пусть в нас верят.

– И давно ты все это спланировала? – спросил он.

– Нет, но пора уже пользоваться моими сильными сторонами. Я была воспитана как человек, Дойл. Теперь я понимаю, что мой отец ребенком увез меня из волшебной страны по той же самой причине, по которой я уезжаю сейчас – там безопаснее.

– Ты обрекаешь всех нас, включая наших детей, на изгнание из волшебной страны.

Я шагнула к нему, обвила руками, прижалась крепко-крепко:

– Для меня изгнание – если я тебя потеряю.

Он вгляделся в мое лицо.

– Мередит, не отказывайся от трона ради меня.

– Да, на мое решение больше всего повлияло то, что тебя все время пытаются убить, но не только это, Дойл. Магия вокруг меня все ширится, я не могу ею управлять. Я уже не знаю, сколько вернется и что именно. Есть создания, изгнанные из наших земель очень давно, и не по воле людей, а по нашей собственной. Что, если я вызову из небытия силы, которые могут уничтожить нас всех, и людей, и фейри? Слишком опасно мне находиться так близко к волшебным холмам.

– Волшебная страна пришла и в Лос-Анджелес, Мерри, или ты забыла?

– Тот новый кусочек волшебной страны стоил нам Холода, так что нет, я не забыла. Если бы я не находилась в этом новом уголке страны, Таранис не смог бы меня украсть. Мы поставим стражу у двери, и я не стану покидать мир людей, разве что Богиня или Бог велят мне иное.

– Что за сон послала тебе Богиня, что ты приобрела такую решимость? – спросил он.

– Не только сон. Еще и Благие, осадившие холм слуа. Я приношу опасность всем, кто дает мне приют внутри холмов. Пора возвращаться домой.

– Твой дом – волшебная страна.

Я покачала головой.

– Я думала, что сослана в Лос-Анджелес в наказание, но теперь думаю иначе. Это убежище и приют, и я сделаю его нашим домом.

– Я никогда не бывал в этом городе, – сказал Мистраль. – Не уверен, что смогу там жить.

Я протянула ему руку:

– Ты будешь рядом со мной, Мистраль. Увидишь, как созревает мое тело, возьмешь на руки своего ребенка. Есть ли что-то большее в слове «дом»?

И он шагнул ко мне, к нам, и оба стража обняли меня, заключили в кольцо сильных рук. Я погрузила лицо в аромат груди Дойла, спряталась за его телом. Моя решимость стала бы еще тверже, если бы вторая пара обнимавших меня рук принадлежала Холоду. Но возвращаясь в мир людей и отсекая себя от волшебной страны, я отсекала себя от последней ниточки к нему. Белый олень – создание волшебное, он не придет в железный город.

Я отогнала эту мысль. Я правильно решила. Я это чувствовала – твердое «да» у себя в голове. Пора мне признать и принять другую часть своего наследия. Пора вернуться в Лос-Анджелес и сделать его своим домом.

Глава восемнадцатая 

Чаттан, двоюродный брат Шолто, снова стоял на страже у дверей спальни, но на этот раз без брата. С другой стороны двери стоял ночной летун – прямо на полу, туго свернув большие крылья, похожие теперь на черный плащ. Стоя, он был чуть ниже моего роста. Он смотрел на меня огромными недвижными глазами без век, и я невольно покосилась на стоящего рядом Чаттана, ответившего мне живым взглядом больших черных глаз. Понятно, от чьих генов: он был кузеном Шолто с отцовской стороны.

Чаттан вытянулся по стойке «смирно»:

– Принцесса Мередит, рад видеть тебя в добром здравии. Позволь представить тебе Тарлаха. Это наш дядя.

Кого он имел в виду под «нами», было понятно.

– Приветствую тебя, дядюшка Тарлах. Рада познакомиться с родичем моего царя.

Тарлах поклонился в бескостной манере ночных летунов – их позвоночник сгибается так, как людям и не снилось. При разговоре он чуть пришепетывал, как змеегоблин, но в голосе слышался еще и шум ветра, и открытого неба – будто осенняя перекличка диких гусей смешалась с воем зарождающейся бури и стала членораздельной речью.

– Давно уже никто из сидхе не называл меня дядюшкой.

– Я ношу ребенка твоего племянника и царя. По законам слуа, я теперь вхожу в твою семью. Слуа никогда не разводили церемоний, чтобы принять в семью нового члена. Кровь взывает к крови.

Последняя фраза при Неблагом дворе означала бы угрозу, но среди слуа значила только, что я ношу в своем теле кровного родственника Тарлаха.

– Ты знаешь наши обычаи; это хорошо. Ты дочь своего отца.

– Куда бы я ни пришла за пределами Неблагого двора, я встречаю тех, кто уважал и любил моего отца. Я начинаю жалеть, что он не был на десятую долю менее приятным и на десятую долю более безжалостным.

Тарлах приподнял то, что называлось бы плечами, будь они хоть немного шире. От своего бывшего наставника, ночного летуна Бхатара, я знала, что это соответствует кивку.

– Думаешь, он тогда остался бы жив? – спросил Тарлах.

– Попробую узнать.

– Ты хочешь быть безжалостней, чем твой отец? – спросил Чаттан.

Я кивнула, посмотрев на него:

– Отведите меня туда, где я смогу поговорить по телефону, и я постараюсь проявить практичность и непредсказуемость.

– Чем поможет против Благих телефонный звонок? – спросил Тарлах своим штормовым голосом. Такой голос был не у всех летунов – это был признак царской крови, и более того: признак большой силы, свойственный далеко не всем носителям этой крови.

– Я позвоню в полицию и скажу, что мой дядя вновь пытается меня похитить. Они приедут и увезут меня, а когда меня здесь не будет, Благие не станут вам угрожать.

– Если слуа не могут выстоять против Благих, то и люди не смогут, – сказал Чаттан.

– Но если Благие осмелятся напасть на людейполицейских, они нарушат договор, который подписали, переселяясь в эту страну. Они развяжут войну на американской почве, войну против людей. За это их могут отсюда выслать.

– Ты не биться хочешь, а сделать так, чтобы они не могли биться, – понял Тарлах.

– Именно так.

Щель рта его разошлась так широко, что немигающие глаза пошли веселыми морщинками – по крайней мере я считала, что это веселые морщинки, когда мне удавалось заставить Бхатара улыбаться так широко.

– Мы отведем тебя в кабинет, но мой царь и племянник ведет сейчас другую битву, в которой человеческая полиция не помощник.

– Давайте вы нам все расскажете на ходу, – предложил Мистраль.

Тарлах смерил высокого сидхе недружелюбным взглядом – хотя вряд ли Мистраль это понял. Я поняла, потому что росла под присмотром ночного летуна и привыкла к его мимике.

– Сидхе здесь не командуют, – сказал он и глянул на Дойла.

– Когда-то королева повелела мне прийти к вам и стать вашим царем, но вы меня отвергли, а голос слуа – решающий. Я лишь выполнял приказ, не более того.

– У нас осталась о тебе дурная память, – сказал Тарлах.

– Королева повелевает, Вуроны повинуются, – ответил Дойл старой поговоркой Неблагих. Давненько я ее не слышала.

– Кое-кто говорит, что принцесса – твоя марионетка, Мрак, но сейчас ты молчал.

– Принцесса отлично справляется сама.

– Согласен.

Как будто что-то решив для себя, Тарлах повернулся и пошел по коридору. Насколько летуны грациозны в воздухе, настолько неуклюжи на земле.

– Нам сказали, что слуа выбрали себе регента, поскольку боялись, что Шолто не проснется вовремя для переговоров с Благими, – сказала я, догоняя его. Мистраль с Дойлом пошли за мной, примерно так же, как они ходили за королевой. Чаттан замыкал шествие.

– Дело не только в этом, принцесса Мередит. Созданный тобою приют был слишком во вкусе Благих, хотя костяные ворота вносили приятный акцент.

– Это место было создано магией и моей, и Шолто.

– Но там были сплошь цветы и солнечный свет. Не слишком характерно для Неблагих, и уж точно нехарактерно для слуа.

– Я не всегда могу выбрать форму, в которую выльется магия.

– Это первозданная магия, она выбирает себе путь, как вода находит трещину в скале, – сказал он. Я не стала спорить.

– Есть ли шанс, что Шолто попытаются сместить?

– Есть опасения, что его союз с тобой уничтожит слуа. Регентом выбрали чистокровного ночного летуна. Шолто был лучшим и справедливейшим из царей – только это спасло его от участи проснуться в царстве, которое уже ему не принадлежит.

– Прошу прощения, – вмешался Дойл. – Но разве у слуа этот вопрос решается простым голосованием?

Тарлах даже не обернулся:

– Бывало и такое.

Несколько минут мы шли молча. Ситхен слуа во многом походил на ситхен Неблагих – темные каменные стены, холодный выщербленный камень пола. Но энергия была другой. Та пульсирующая, гудящая энергия, что всегда ощущается в холмах фейри, если не закрываться от нее нарочно, слегка отличалась. Примерно как различия между «порше» и «мустангом»: обе – машины представительского класса, но одна мурлыкает, а вторая рычит. Ситхен слуа – рычал, и его сила звала меня все громче и громче.

Я остановилась так резко, что Дойлу пришлось схватиться за мое плечо, чтобы в меня не влететь.

– В чем дело? – спросил он.

– Мы позвоним позже. Я нужна Шолто, нужна прямо сейчас.

– Твое присутствие рядом с ним никого не успокоит, – сказал Тарлах.

– Знаю. Я на их вкус слишком сидхе. Но им нужно видеть силу. Ситхен говорит с нами. Ты слышишь?

Тарлах удивленно вытаращился на меня.

– Слышу, но я ночной летун.

– Он ревет все громче, словно надвигающаяся буря. Мне надо быть рядом с Шолто в его противостоянии с народом.

– Ты слишком сидхе, чтобы ему помочь, – сказал Чаттан.

Я мотнула головой:

– Ваш ситхен так не думает. – Всей кожей я ощущала вибрацию, словно прислонилась к работающему мотору. – Нет времени. Ситхен выбрал Шолто своим царем, так прежде делали все ситхены. Он не примет другого царя, а ваш народ к нему не прислушивается.

– Если ты вправду царица Шолто, если ситхен действительно говорит, попроси его открыть отсюда путь в палату совета. Пусть он с тобой говорит, но станет ли слушать?

Я вспомнила, как стена закрылась против высказанного мной желания, но там желание было мое, и мне мешал новый царь. Сейчас сам ситхен хотел определенных действий, и наши желания совпадали. Мы хотели помочь нашему царю.

– Ситхен, открой нам путь к твоему царю, в палату совета.

Вибрирующая энергия взревела так, что перекрыла все звуки. Я даже потеряла равновесие на секунду и чуть не ухватилась за обтекаемое мускулистое тело Тарлаха. То ли потому что я потянулась к летуну, а не к сидхе, то ли по другой причине, но коридор перед нами вдруг оборвался и превратился в отверстие большой пещеры. Видны были ряды скамей большого амфитеатра, заполненные слуа.

На песчаной арене стоял Шолто, а напротив него – громадный, почти с него ростом ночной летун. Увидев нас, он с визгом взметнул расправленные крылья, и Шолто повернул к нам удивленное лицо. Он только и успел сказать: «Мередит», как летун бросился на нас. Тарлах взлетел наперехват, и они сплелись в воздухе клубком щупалец и крыльев.

– Напрасно ты пришла, – сказал Шолто, но взял меня за руку, а на скамейках волнение перерастало в смуту. Слуа дрались между собой.

Глава девятнадцатая

Татуировки у нас на руках внезапно ожили – не стали настоящими розами, но вспыхнули, засветились. Воздух залил густой аромат роз и пряных трав. Я ощутила тяжесть венка у себя на волосах – короны из роз и омелы. Даже не глядя, я знала, что у Шолто на голове такая же корона: туманная дымка цветущих трав на светлых волосах.

Дождем посыпались лепестки роз, но не розовые и лиловые, как прежде – сплошь белые.

Драки почти прекратились, шум утих. К нам повернулись удивленные лица с вытаращенными глазами, и на миг я подумала, что удастся уладить дело миром, но тут крик возобновился.

– Сидхе! Они сидхе! – вопили одни.

– Измена! Нас предали! – кричали другие.

Дойл у меня за спиной сказал Шолто, не мне:

– Нам нужно оружие.

Я подняла лицо к водопаду белых лепестков, ощущая кожей их легкие прикосновения. И сказала в никуда:

– Нам нужно оружие.

У Шолто в руках были костяное копье и кинжал. Я стояла чуть поодаль, безоружная. Земля под нашими ногами задрожала и раздалась расщелиной. Дойл с Мистралем схватили меня и оттащили назад, но мне не было страшно. У меня в ушах громадным волшебным мотором взревела магия ситхена.

Щель открылась шире и замерла. Вглубь нее уходила белая спиральная лестница – сияющая, словно изделие Благого двора. Только перила у нее были из человеческих костей и еще из чьих-то – совсем уже не человеческих.

Затих шум разверзающейся земли. Беззвучно и неподвижно застыли слуа. Слышалось только, как шелестят падающие лепестки роз, подобно осыпающимся сугробам.

И в этой тишине послышался стук шагов и шелест одежд. Звук шел от лестницы. Вот появилась первая фигура, одетая во все белое, скрытая под плащом и мантией, которые в стране фейри не носили веками. Руки, еще белее одежды, держали за рукоять меч. Мне сначала показалось, что это просто белая кожа, лунная, как у меня или Шолто, но когда существо поднялось выше, я увидела, что это не кожа, а кость. Белую рукоять меча сжимали руки скелета. Клинок тоже казался слишком белым, хотя блестел он как металл, не как кость.

Скелет был высок, не ниже сидхе. Лицо-череп обернулось к нам из-под прозрачной вуали, глядя прямо на меня пустыми глазницами. Повернувшись к Шолто, скелет протянул ему меч.

Шолто помедлил секунду и взялся за рукоять. При этом он коснулся костяной руки, но, кажется, не заметил. Скелет шагнул через растущую лужицу лепестков – длинный шлейф мантии казался жутким подобием шлейфа невесты, и скелет – нет, женщина в виде скелета – остановилась сбоку от нас, ожидая.

Вторая фигура казалось копией первой: та же белизна, та же скелетообразность, та же прозрачная вуаль на голом черепе. Эта протянула Шолто белый матерчатый пояс и ножны. Он их взял, опоясался и вложил в ножны меч.

Поднялся третий скелет – на этот раз со щитом, таким же белым, как меч. Резьба на щите изображала скелеты и тварей со множеством щупалец. Я бы решила, что это осьминоги или другие глубоководные создания, если бы не повидала слуа в первозданной их форме.

Дева-скелет подала Шолто щит. Едва он оказался на плече царя, как ситхен вокруг нас взревел. По-настоящему взревел, вслух, как некий огромный зверь.

Можно было думать, что на этом шествие скелетов закончится, но мне видна была лестница и новые фигуры на ступеньках. Изгиб лестницы не давал разглядеть, сколько их всего – но не одна, это точно.

Следующий скелет направился ко мне. В руках у него был светлый меч, не белый, а кремового цвета, переходящего у рукояти почти в телесный. Я протянула к нему руку, но Дойл тронул меня за плечо:

– Берись за него только той рукой, что несет силу плоти, Мередит. Это клинок Абен-дул. Если до него дотронется тот, кто не владеет рукой плоти, он погибнет – так же, как от руки плоти.

Пульс у меня мгновенно зачастил так, что даже дышать стало трудно. Рука плоти – самое жуткое волшебство, которым я владею. Я могу вывернуть живое существо наизнанку или сплавить два разных существа в один вопящий комок. Но сидхе от такого не умирают. Нет, они живут, заходясь криком.

Я потянулась к мечу правой рукой, как раз рукой плоти, но все же приятно было узнать, насколько опасен предмет, к которому прикасаешься, еще до того, как ты его коснулся. Магия зачастую подобна обоюдоострому мечу, и сила, которая тебе помогает, может тебя погубить, и хорошо, когда тебя предупредят об этом заранее.

Я взяла меч, и у слуа вырвался общий вздох. Они тоже знали, что это такое – но никто не попытался меня предупредить. Рукоять под моими пальцами шевельнулась, мне пришлось сжать ее крепко. Она казалась живой: судорожно переплетенные образы людей и фейри вдруг застыли в резьбе, изображавшей предназначение меча. Теперь я знала, что могу поразить им кого-нибудь, как обычным мечом, но могу с его помощью «увеличить дистанцию поражения» рукой плоти. Единственный в своем роде предмет, созданный нарочно для руки плоти – ни о чем подобном в наших легендах давно не говорилось. Он был утрачен так давно, что даже рассказы о нем не сохранились.

А как о нем узнала я? Отец заставил меня заучить наизусть список потерянных нами артефактов. Скорбный перечень наших потерь, но теперь я знала, что это еще и перечень возможных обретений.

Следующий скелет держал копье, блиставшее белыми и серебристыми искрами – словно сделанное из отшлифованных драгоценных камней. В легенды вошло несколько копий, и пока дева-скелет не обошла нас и не предложила его Мистралю, я не была уверена в его имени. Оно звалось попросту Молния. Когда-то им владел Таранис, Громовержец, до того, как он стал подражать людям и отвернулся от своей сути.

После секундного колебания Мистраль взялся ладонью за древко копья. Копье могло принадлежать только богу грозы. Дотронуться до него, не обладая способностью призывать молнии, – значило обжечь руку или сгореть целиком. Я успела забыть эту особенность древнего оружия: почти все оно предназначалось для единственной руки. Только один хозяин мог владеть им спокойно – всем остальным оно несло гибель.

Копье вспыхнуло слепящей белизной; я заморгала, перед глазами поплыли пятна. Древко копья сделалось серебряным – не таким блестящим, не таким иномирным. Мистраль смотрел на него как на чудо – оно и было чудом. Он умел призывать молнии, а с копьем в руке, как утверждают легенды, сможет вызывать и насылать грозу.

Следующая дева направилась к Дойлу. Он много лет владел волшебным мечом и двумя кинжалами, но я просила оружие для всех нас, и не стоило теперь привередничать. Впрочем, то, что лежало в руках скелета, не походило на оружие. Это был изогнутый рог, принадлежавший неизвестному мне животному. Черный рог, от которого так и веяло древностью, висел на перевязи, чтобы носить его через плечо.

Раздался вопль, и возле нас приземлился огромный летун, что дрался с Тарлахом. Я успела лишь мельком подумать, куда делся Тарлах, и тут летун, претендент на царский трон слуа, схватил то, что лежало в руках у скелета.

Дойл не стал его останавливать. Никто из нас не стал.

Глава двадцатая

Четырехпалая рука летуна схватила древний рог. Широко и свирепо улыбаясь, летун вскинул его ввысь. Кое-где послышались крики одобрения, но большинство молчало и ждало. Слуа знали, что это за рог. А знал ли претендент?

Он повернулся к нам, торжествующе улыбаясь, но тут улыбка померкла. По лицу с едва прорисованными чертами пробежало сомнение, глаза расширились, он прошептал: «Нет!» – и закричал.

Он кричал и кричал, крик перешел в вопль, эхом отдавшийся от стен. Летун рухнул на песок, но рог не выпустил – не мог выпустить. Он покатился по земле, корчась и вопя. У нас на глазах разрушался его мозг.

Когда он затих, только чуть подергиваясь, Дойл подошел к нему, опустился на колени и вынул черный рог из руки несостоявшегося царя. Рука обмякла и хватка ослабела.

Подняв рог, Дойл перекинул перевязь через голую грудь. Он оглядел собрание слуа, и раздался его глубокий бас:

– Это рог черной луны. Рог охотника. Рог безумия. В давно минувшие дни он был моим. Коснуться его может только охотник из Дикой охоты, и только когда им владеет магия охоты.

Кто-то из толпы крикнул:

– А почему ты его можешь держать?

– Потому что я – Охота. А Охота – это я.

Я не совсем поняла значение его слов, но толпу это вроде бы удовлетворило. О деталях я спрошу позже – или не спрошу. Может быть, другого ответа у него нет.

На лестнице осталась еще одна дева-скелет. В руках у нее был плащ из перьев. Пошла она не к нам, а через арену – к Тарлаху, бесформенной грудой лежавшему на песке. Я шагнула к нему, но Шолто схватил меня за руку. Подожди, как будто говорил он, и он был прав. Но я знала, что могу призвать чашу и с большими шансами спасти Тарлаха, и смотреть на медленное, размеренное движение скелета в изысканном платье было нелегко.

Дева опустилась на колени у тела поверженного летуна и накрыла его плащом. Встав, она все так же медленно прошествовала к своим подругам, стоявшим в молчаливом ожидании.

На миг я подумала, что он ушел так далеко, что никакому легендарному артефакту уже его не вернуть, но перья колыхнулись, и Тарлах поднялся на неверных ногах, облеченный плащом из перьев. Несколько мгновений он стоял, и кровь блестела на ранах, яркая на белом животе. И вдруг он бросился в воздух – уже не летун, а серый гусь. Другие летуны тоже рванулись ввысь, и громадный купол вдруг наполнили перекликающиеся гуси. Потом, дюжина за дюжиной, они приземлились на арену, и снова стали ночными летунами, коснувшись земли.

Тарлах сказал:

– Царю не нужно будет скрывать нас гламором во время охоты. Мы сможем таиться сами.

Он поклонился своим бескостным поклоном, и его примеру последовали другие летуны. Сотней гигантских скатов-мант они преклонили колена, которых у них не было – но тем изящней вышел поклон.

По скамьям вокруг нас прошло какое-то движение, и вдруг я поняла, что все нам кланяются. В порыве благоговения они падали на колени или на то, что их заменяло.

Первым крикнул Тарлах:

– Царь Шолто! Царица Мередит!

Клич немедленно подхватили другие глотки, и вот уже он несся со всех сторон:

– Царь Шолто! Царица Мередит!

Я находилась в единственном дворе фейри, где царицу выбирает народ, и народ слуа высказал свое решение. Вот я и стала властительницей фейри, только не в том дворе, где думала править.

Глава двадцать первая

Вся мебель в кабинете Шолто была из темного полированного дерева – мореного до такой черноты, какой только возможно добиться, не погубив древесину. Отделка стен – однотонные деревянные панели. Над большим письменным столом висел гобелен. Он давно выцвел, но рисунок еще был виден: клубящиеся в небесах облака, несущие тварей со щупальцами и многое еще, что лучше оставить для фильмов ужасов. Внизу, на земле – фигурки бегущих в ужасе людей. Кто не бежит, тот стоит, закрыв глаза руками, и только одна фигурка – женщина с длинными желтыми волосами – стоит и смотрит на облака. В детстве я часто разглядывала этот гобелен, пока мой отец обсуждал с Шолто деловые вопросы. Я помнила из тогдашних расспросов, что гобелену почти столько же лет, сколько ковру из Байё, и что белокурая женщина зовется Гленна Безумная. Она выткала несколько гобеленов с изображением того, что увидела, когда Дикая охота пронеслась над ее деревней. Чем дальше уходил от нее разум, тем причудливей становились ее гобелены.

Я смотрела на то же самое, что свело Гленну с ума, и даже глазом не моргнула. Что это – действие шока? Или благословение Бога и Богини? Или мои потери наконец добрались до моего разума?

За спиной у меня стоял Дойл, обнимая руками за талию и прижимая к себе. Его вес и реальность были для меня как спасательный трос. Я покидала волшебную страну по многим причинам, по причинам веским, но в глубине души я признавала, что одной из главных причин был он. Может быть, так повлияла смерть Ба, но я решилась променять трон на Дойла и моих еще нерожденных детей.

Мужской голос на другом конце телефонной линии заставил меня вздрогнуть. Мне долго пришлось ждать, пока его найдут. Наверное, они не поверили, что я та, за кого себя выдаю.

Дойл обнял меня крепче, отчего пульс у меня немного успокоился.

– Говорит майор Уолтерс. Это действительно вы, принцесса?

– Да, это я.

– Мне сказали, что вам нужен полицейский эскорт, чтобы выехать из страны фейри.

Усик розовой лозы из моего венка изогнулся вниз, добираясь до телефонной трубки.

– Все верно.

– Вам известно, я полагаю, что стены вашей больничной палаты растаяли. Свидетели говорят, что вы и его величество царь Шолто вылетели оттуда на крылатых лошадях, но почему-то парни из мобильного резерва, которые стояли в охране за дверями палаты, ничего не заметили, пока вы не улетели за пределы видимости, а потом дыры в стенах внезапно появились у них перед глазами.

Голос его звучал невесело.

– Майор Уолтерс, мне очень жаль, что я причинила столько хлопот вашим подчиненным из мобильного резерва, а также всем прочим, но поймите: у меня тоже ночка выдалась не из легких.

Мой голос едва заметно дрогнул, пришлось перевести дыхание парой глубоких вдохов. Я не сорвусь. Царицы не срываются.

Дойл поцеловал меня в макушку, прижался щекой среди роз и омелы короны.

Розовый усик плотно обвился вокруг трубки, потянул.

– Вы пострадали?

– Не физически.

– Что случилось, принцесса? – спросил он более участливым тоном.

– Мне нужно уехать из страны фейри, майор Уолтерс. Настала пора выйти из-под вашей юрисдикции. В Сент-Луисе расстояние между мной и родственниками слишком мало.

Усик потянул сильней, словно пытался отобрать у меня трубку. Страна фейри дала мне корону царицы этого холма и не хотела отдавать меня миру людей.

– Прекрати! – приказала я шепотом.

– Вы что-то сказали, принцесса?

– Ничего, прошу прощения.

– Какая помощь вам нужна?

Дойл попытался размотать усик. Он хотел было действовать двумя руками, но я вернула одну его руку себе на талию, и ему пришлось работать одной.

Я объяснила, что войска моего дяди осаждают холм, где я нашла приют, и грозят войной слуа, если те не выдадут меня.

– Мой дядя – абсолютный монарх Благого двора. Он убедил своих подданных, что близнецы, которыми я беременна – его дети, объявил, что слуа меня похитили, и теперь Благие хотят вернуть меня обратно. – Я уже не пыталась скрыть дрожь в голосе. – Вернуть меня моему дяде. Вы понимаете?

Дойлу удалось наконец справиться с усиком. Я почувствовала, как он вернулся на место в живую корону.

– Я слышал, в чем он обвиняется. Я не знаю слов, чтобы выразить вам сочувствие, принцесса Мередит.

– Обвиняется, Уолтерс? Как изящно вы не сказали вслух, что верите мне.

Дойл обнял меня крепче.

Майор Уолтерс начал было возражать, но я его прервала.

– Не важно. Просто помогите мне выбраться отсюда в нормальную жизнь. Посадите нас на самолет и отправьте в Лос-Анджелес.

Усик снова скользнул к трубке.

– Нужно, чтобы перед полетом вас осмотрел врач.

Я закрыла микрофон рукой и прошипела: «Стоп!». Усик замер посреди движения, словно ребенок, протянувший руку к печенью.

– Принцесса, мы приедем и вывезем вас, но при условии, что вы согласитесь, чтобы вас осмотрели.

– Мы расплавили стены палаты. Вы серьезно думаете, что меня хотят видеть в больнице?

– В больнице хотят, чтобы ваше здоровье не подвергалось опасности. Именно этого хотим мы все.

– То есть чтобы моя смерть не была на вашей ответственности?

Дойл вздохнул и поцеловал меня в щеку. Не знаю, то ли пытался меня утешить, то ли предупреждал от излишней резкости в разговоре с людьми.

– Я не это имел в виду, принцесса, – сказал он со всей искренностью.

– Ладно, извините меня. Но пожалуйста, приезжайте скорее.

– Пустить машину в ход займет какое-то время, но мы приедем.

– Почему такие сложности? – спросила я.

– После недавних событий, принцесса, нам дали разрешение – или приказ, это как посмотреть, – брать с собой Национальную гвардию. На случай, если с неба вновь посыплются монстры. Я знаю, что ваш охранник Аблойк вылечил тех, кто сошел с ума, но среди них немало таких, кто сохранил часть воспоминаний. О том, что не входит в круг прямых обязанностей полиции.

– А мобильный резерв своими силами не справится? – спросила я.

– К подразделениям Национальной Гвардии теперь приписаны ведьмы и чародеи. В полиции их нет.

– А! – сказала я. – Я забыла о том несчастье, что случилось в Персии.

Сюжет не сходил с экранов неделю, во всех ярких красках и жутких подробностях.

– Эта страна уже очень давно не называется Персией, принцесса Мередит.

– Но те создания, что напали на наших солдат, назывались персидскими духами-оборотнями. Они ни малейшего отношения не имеют к исламу, зато прекрасно укладываются в рамки первоначальной религии региона.

– Возможно. В любом случае, в Национальной гвардии есть кадры, работающие с магией, а после тех событий я готов согласиться, что нам они нужны.

И что мне было на это ответить?

Усик обернулся вокруг трубки и снова потянул – на этот раз я его легонько стукнула пальцем. Он отдернулся, словно я обидела его в лучших чувствах. Мне нравилось, что меня короновала сама страна. Я ценила эту честь, но корона не защитит меня от моих родственников. Раньше я думала, что защитит, но теперь поняла, насколько была наивна.

– Я начинаю звонить. Сколько вы сможете продержаться в холме слуа?

– Какое-то время продержимся, если не будем высовываться наружу. Но я не знаю, на сколько времени хватит терпения у Благих.

– Они на самом деле верят, что ваш дядюшка – отец ваших детей?

– С ними моя мать, и она именно это утверждает. Я даже не могу никого винить, что они ей поверили. Она же моя мать. Зачем ей говорить неправду?

Шолто шагнул к нам от стены, где они с Мистралем ждали окончания разговора. Мне кажется, они давали мне время побыть с Дойлом наедине. Но теперь Шолто подошел, взял мою оставшуюся свободной руку и запечатлел на ней нежный поцелуй. Не знаю точно, что в моем поведении заставило его броситься меня утешать.

– Так зачем же? – спросил майор Уолтерс.

– Затем, что главной целью в ее жизни всегда было проникнуть в узкий круг Благого двора, а если она пристроит меня в супруги Таранису, она сделается матерью королевы. Просто мечта.

– Она променяет вашу свободу на некоторое продвижение по социальной лестнице?

– Она мою жизнь променяет на некоторое продвижение по социальной лестнице.

Дойл стоял у меня за спиной, обнимая меня. Шолто сел на пол, обнял мои колени и заглянул в глаза, вскинув голову. Цветы в его короне мерцали белорозово-лиловой дымкой. С этим взглядом трехцветно-золотых глаз он донельзя походил на Благого.

– Не может быть, принцесса, она ваша мать.

– Когда я была подростком, она позволила моему дядюшке избить меня почти до смерти. Она смотрела, как он меня избивает. Мою жизнь спасла бабушка – это она не побоялась вмешаться.

Я тронула Шолто за подбородок, отчетливо понимая, что появился еще один мужчина, готовый ради меня пожертвовать всем. Он это уже доказал, придя спасать меня из Благого двора, но его взгляд в эту секунду говорил еще больше.

– Прошел слух, что ваша бабушка была ранена. Мои люди видели, как ее увозили из больницы на лошадях ваши стражи.

– Она не ранена, она убита. – Мой голос звучал неестественно ровно.

Глаза Шолто стали страдальческими – именно он нанес роковой удар. У него не было выбора, но именно его рука власти убила Ба.

– Что?!

– Нет времени объяснять, майор Уолтерс. Мне нужна помощь. Мне нужен полицейский эскорт, чтобы выехать отсюда.

– Почему вы не позовете вашу стражу из Неблагих сидхе?

– Я не знаю, как отреагируют Благие, увидев именно сейчас воинов Неблагих. Но на людей, в особенности на людей в форме, они не нападут. Это нарушит мирный договор, и они окажутся перед риском изгнания из Америки за развязывание войны на американской почве.

– Они хотят вернуть вас мужчине, который обвиняется в вашем изнасиловании. Поступок не слишком разумный. Вы уверены, что они пропустят вооруженных людей и выпустят вас без борьбы?

– Если нет, вы выкинете их из Америки.

– Вы не пытаетесь нашими руками избавиться от своих врагов, принцесса?

– Нет. Я следую единственному, как мне кажется, плану, который может позволить обойтись без нового насилия или кровопролития. С меня хватило событий этой ночи. Я частично человек, майор Уолтерс, и хочу пожить человеком. Здесь все время говорят, что я слишком смертная для сидхе, ну так я буду смертной. Потому что сейчас мне слишком опасно оставаться сидхе. Заберите меня отсюда, майор Уолтерс. Я беременна двойней, здесь со мной некоторые из отцов моих детей. Увезите нас отсюда, пока не случилось ничего непоправимого. Прошу вас, майор Уолтерс, помогите мне.

Усик оставил в покое трубку. Дойл прижимал меня к себе, Шолто обнимал за ноги, просунув руки между ногами Дойла и моими, но все было хорошо, без ревности. Шолто прижался щекой к моим ногам, отвел взгляд.

– Мне так жаль, Мередит, что все так вышло с твоей бабушкой. Прости меня.

– Мы покарали ту, кто убила Ба. И ты знаешь, и все мы знаем, что не твоя рука виновна в ее гибели.

Он поднял ко мне искаженное мукой лицо:

– Но моя рука нанесла удар.

– Если бы не ты, это сделал бы я, – сказал Дойл.

Мистраль спросил от двери:

– Что такое произошло, пока я был под пыткой?

– Многое, – ответил Дойл. – Но давай отложим рассказ на будущее.

Мистраль подошел к нам, но найти свободное место, чтобы меня обнять, было нелегко. Я протянула ему руку, и после секундного колебания он ее взял.

– Я пойду в ссылку вслед за тобой, принцесса.

– Я не могу оставить свой народ, – вздохнул Шолто, не вставая с колен.

– Тебе опасно оставаться здесь. Уже заявлено открыто, что вас троих намерены убить.

– Тебе надо уехать с нами, Шолто, или больше не выходить за стены холма слуа, – сказал Дойл.

Шолто обнял мои ноги, потерся щекой о бедро.

– Нельзя оставлять народ и без царя, и без царицы, – сказал он.

– Мертвый царь им пользы не принесет, – заметил Мистраль.

– Сколько продлится эта ссылка? – спросил Шолто.

– Как минимум до рождения детей, – сказала я.

– Я могу приходить из Лос-Анджелеса прямо в холм слуа, поскольку прямо в холме есть берег, спасибо нашей магии. Так что я смогу навещать холм, не становясь мишенью для сидхе.

– Ты говоришь «сидхе», не «Благие»? – удивилась я.

– Онилвин Благим не был, но помогал твоей кузине и ее приверженцам устроить покушение на Мистраля. У нас есть враги на обеих сторонах. Разве не поэтому ты покидаешь страну фейри, Мередит?

Подумав над его словами, я смогла только кивнуть.

– Да, Шолто, именно поэтому мы должны уехать из страны фейри. Здесь у нас больше врагов, чем могла предвидеть сама Богиня.

– Значит, отправляемся в изгнание, – сказал Дойл. Его бас пророкотал по моему телу, низким мурлыканьем успокаивая нервы.

– Отправляемся в изгнание, – повторил Мистраль.

– В изгнание, – подхватил Шолто.

Мы все были согласны. Осталось только найти Риса и Галена и сказать им, что мы уезжаем.

Глава двадцать вторая

Дойл одолжил у Шолто немагический кинжал – в кабинете в разных местах было спрятано оружие. Я подумала, оборудована ли спальня таким же образом, и решила, что да. Шолто не страдал лишним высокомерием и отсутствием осторожности – похвальная черта для воина сидхе и крайне привлекательная у царя. Нам предстояло сегодня спасаться бегством, так что иметь кое-какое оружие, не относящееся к древним артефактам силы, было очень кстати.

Дойл с помощью кинжала связался с Рисом. Чаще фейри используют зеркала, но первоначально магия отражений была связана с одной из немногих отражающих поверхностей, которые имелись при себе у любого фейри. Даже те, кто никогда не воевал, имели при себе нож для еды или для мелкой работы: у ножа много применений помимо убийства. А для магии достаточно нарисовать на клинке знаки какой-либо телесной жидкостью. Неизвестно, по какой причине, но зеркалам и этого не нужно, – почему, наверное, мы и перешли на зеркала.

Дойл слегка надрезал палец и мазнул клинок, потом наклонился к лезвию и позвал Риса.

Я сидела в большом офисном кресле Шолто, забравшись в него с ногами. Живая корона размоталась и исчезла туда, откуда пришла. Шолто тоже остался простоволосым. Наверное, магия добилась, чего хотела.

Не знаю, то ли это было последействие высокой магии, то ли нервная разрядка, но меня бил озноб, никак не связанный с температурой внутри волшебных холмов – она всегда одинакова. Бывает холод, ощущаемый не кожей и не убираемый одеялами – он холодит сердце и душу.

На большом и пустом письменном столе Шолто лежал меч Абен-дул. Проступившие на рукояти изображения никуда не делись, застыв в ее материале – не знаю уж в каком. На ощупь рукоять казалась костяной, но как будто не совсем. Резьба изображала миниатюрное нагое тело женщины, застывшей в позе ужаса и страдания, ее лицо вплавляется в ногу мужчины, упавшего на нее.

Рука плоти – одно из самых ужасных умений, которыми обладают сидхе. Я пользовалась ею всего дважды, и каждый случай является мне в кошмарных снах. Если бы я применила ее к людям, все было бы не так ужасно, может быть. Если человека вывернуть наизнанку – он умрет. А сидхе – нет. Приходится добивать их, орущих, с блестящими на свету вывернутыми внутренностями. С бьющимся у всех на виду сердцем, по-прежнему соединенным с сосудами, со всем прочим.

Последним обладателем руки плоти был мой отец. Но меч, что лежал сейчас на столе, пришел не к нему, а ко мне. Почему?

Мистраль встал между мной и столом, уперся руками в подлокотники кресла, толкнул. Кресло легко откатилось, я подняла взгляд на склонившегося ко мне стража.

– Принцесса Мередит, у тебя страшные видения?

Я открыла рот ответить, закрыла, наконец промямлила:

– Мне холодно.

Он улыбнулся, но глаза его не улыбались, когда он повернулся к Шолто:

– Принцесса мерзнет.

Шолто кивнул и открыл дверь отдать приказ охране. С его царским положением он был просто уверен, что охрана стоит у дверей и что кто-нибудь с удовольствием сбегает за слугой, который в свою очередь раздобудет плед или плащ. Привычки знати. У меня никогда не было столько прислуги, чтобы обзавестись подобными привычками. Может быть, мой отец того и добивался. Он был из тех, кто заглядывает далеко вперед. Может быть, он решил, что без свойственной знати надменности я стану более справедлива. Стране фейри так давно недоставало справедливости. Хоть в малом.

Мистраль присел передо мной на колени, но он был так высок, что все равно загораживал от меня стол. Там не только меч лежал, но и его копье. Сейчас казалось, что оно сделано не из серебра, а из светлого дерева, покрытого резными рунами и надписями на языке столь древнем, что я понимала не все. Мне стало интересно, понимает ли их сам Мистраль, но не настолько интересно, чтобы спрашивать. У меня были более насущные вопросы.

– Почему этот меч не пришел к моему отцу? Он владел рукой плоти.

– Как и рукой огня, – отозвался Дойл из-за спинки моего кресла.

Я ответила, не оборачиваясь:

– А я – рукой крови. Это что, относится к делу? Абен-дул предназначен для любого обладателя руки плоти. Почему он выбрал меня, а не моего отца?

– При жизни принца Эссуса артефакты силы еще не начали возвращаться, – сказал Дойл.

Мистраль спросил:

– Ты связался с Рисом?

– Да.

Дойл подошел и остановился справа от меня. Он взял меня за руку – за ту руку, что позволяла мне брать меч без опаски, что соответствующая магия вывернет меня наизнанку и я умру, как прочие ее жертвы.

Он поцеловал мою ладонь – я попыталась выдернуть руку, он не пустил.

– Ты обладаешь великой силой, Мередит. В этом нет ничего дурного или неправильного.

Я дернулась сильней, он предпочел со мной не драться и отпустил.

– Я знаю, Дойл, что магия сама по себе не хороша и не дурна, все дело в последствиях. И ты видел ее последствия. Ничего кошмарней я не видела.

– А принц никогда не показывал тебе действие его руки власти? – спросил Мистраль.

– Я видела врага королевы, которого она держит в сундуке у себя в спальне. Я знаю, что в этот... комок плоти его превратил мой отец.

– Принцу Эссусу не нравилось, как поступила его сестра с этим... предметом, – сказал Дойл.

– Не предметом, – возразил Шолто. – С живым существом. Или ты думаешь, что будь он живым существом, королева не держала бы его в том сундуке?

Все повернулись к нему. Мистраль – с очень недовольным видом.

– Мы хотим ее успокоить, а не наоборот.

– Королева тешит гордость, показывая себя Мередит с самой кошмарной стороны.

Я кивнула.

– Верно. Я видела, что осталось от того... пленника. Она брала его с собой в постель и велела мне убрать его обратно в сундук.

– Я не знал, – сказал Дойл.

– Я тоже, – сказал Мистраль.

– Вы думаете, что королева утаила от принцессы хоть что-нибудь?

– Андаис не делилась подробностями нашего унижения, – ответил Мистраль. – Мередит никогда не видела, как она нас пытает – как в ту ночь, когда принцесса нас спасла.

Он взял меня за руку и посмотрел на меня взглядом, которого я долго добивалась. Посмотрел с уважением, благодарностью и надеждой. Той ночью именно взгляд Мистраля, именно его глаза дали мне смелость, рискуя жизнью, спасти их от королевы. Его глаза той ночью сказали совершенно ясно – вот еще одна бесполезная кукла. И я из кожи вон вылезла, доказывая обратное.

Догадывается ли он? – подумала я, и что-то подтолкнуло меня ему сказать:

– Той ночью я рисковала смертью от рук королевы из-за твоих глаз, Мистраль.

Он нахмурился недоуменно:

– Но ты меня тогда почти не знала.

– Да, но ты смотрел мне в глаза, когда она кромсала вас на куски и заставляла остальных смотреть. Твой взгляд ясно дал понять, что ты обо мне думаешь – что я всего лишь еще одна ни на что не годная принцесса.

Он не мог оторвать от меня глаз.

– Ты едва не погибла той ночью только потому, что я на тебя посмотрел?

– Мне нужно было доказать тебе, что ты ошибаешься. Мне пришлось рискнуть всем ради вашего спасения, потому что это было правильно. Это был мой долг.

Он взял мою руку обеими руками, хотя моя маленькая ладошка почти потерялась в его больших руках, и все вглядывался в мое лицо, будто взвешивал мои слова.

– Она не лжет, – сказал ему Дойл.

– Не в этом дело. Дело в том, что я уж и вспомнить не могу, когда женщина беспокоилась о том, что я о ней думаю. В том, что она откликнулась на один-единственный взгляд... – Он нахмурился и спросил: – Неужели мы с самого начала были назначены друг другу? Не потому ли единственный взгляд сделал так много?

Я раньше не смотрела на это с такой стороны.

– Не знаю. Знаю только, что случилось именно так. Ты заставил меня стать лучше, чем мне хотелось, Повелитель Бурь.

Тут он наконец улыбнулся. Улыбкой, которую может подарить женщине всякий мужчина. Улыбкой, которая говорила, как он польщен и как много значат для него мои слова. Все думают, будто самое волшебное в моих отношениях со стражами связано с их и моей сверхъестественностью, но многие драгоценные мгновения нам дарят самые обычные вещи. Такие мгновения могут испытать все на свете мужчины и женщины, если они любят друг друга и говорят друг другу правду.

Так я люблю Мистраля? В эту минуту, глядя в его поднятые ко мне глаза, я могла ответить только: «Еще нет».

Глава двадцать третья

Слуга принес платье. Оно было кожаное, из кусков, сшитых огромными франкенштейновскими стежками. Кожа была в основном черного цвета, разные куски имели разную текстуру. Среди черных попадались серые и белые, словно платье сшили из шкур разных зверей. С такими швами и чересполосицей оно должно было выглядеть безобразно, но почему-то не выглядело. Получилась этакая смесь клубного стиля с готским, да еще байкерского немножко.

Самым удивительным оказалось то, что оно подошло мне по размеру – не то что почти подошло, а подошло идеально. В плечах и рукавах оно сидело так плотно, что пришлось снять окровавленную больничную рубашку, иначе пуговицы не застегивались. Я узнала фактуру пуговиц – резная кость. Лиф был довольно узкий, и мое декольте красиво смотрелось в треугольном вырезе ворота. Самая узкая часть платья оказалась под грудью – завышенная талия в стиле ампир. Ниже юбка расширялась и спадала до пола, как в бальном платье. Пуговицы – до самого низа. Шолто даже пришлось встать на колени, чтобы их застегнуть.

– Выглядишь замечательно, – улыбнулся он мне.

Это мелочно – когда чувствуешь себя лучше, надев платье, которое тебе идет? Может быть, но при моем самочувствии я была любой мелочи рада, лишь бы чувствовать себя лучше.

– Сидит идеально, – оценила я. – Чей гардероб я ограбила?

– Платье было сшито для царицы слуа, – сказал Шолто, вставая.

– Что это значит?

– Это значит, что придворная портниха несколько месяцев назад видела сон. Ей было сказано, что я приведу царицу, и что ей нужно сшить царице одеяния.

Я провела пальцами по коже платья – она была удивительно мягкая. И подкладку портниха не забыла пришить, чтобы швы не натирали кожу.

– Хочешь сказать, что портниха раньше всех знала, что Мередит станет вашей царицей? – удивился Мистраль.

– Не по имени. Но – да, мерки знала.

– И ты позволил ей шить одежду для некой призрачной царицы? – спросил Дойл.

– Мирабелла несколько столетий шьет придворные наряды слуа. Она заслужила право на некоторые вольности. Но и потеря была невелика – многие наряды сшиты из остатков, как вот это платье. – Он улыбнулся восхищенно: – А видя Мередит в этом наряде, я скажу, что потери вовсе нет.

– Но почему было так важно, чтобы здесь нашлась для меня одежда? Настолько важно, чтобы послать провидческий сон? – спросила я.

– Мы в осаде, – сказал Дойл. – Возможно, нам придется пробыть здесь дольше, чем мы рассчитываем. Для меня и Мистраля здесь может найтись подходящая одежда, но подобрать наряд для тебя сложнее.

– И все же, чем важны красивые наряды? – не понимала я.

– Мирабелла твердила всем, кто соглашался слушать, что я приведу царицу, и что ростом она будет всего такой. – Он показал руками, как рыбаки показывают размер рыбы. – Так что оставшиеся ведьмы и женщины-летуны прекратили на меня охоту.

– Женщины твоего двора прекратили тебя преследовать, потому что Мирабелла шила одежду неподходящего для них размера? – опешила я.

– Да.

– А ты видел уже эти наряды? – спросил Дойл.

– Нет, – ответил Шолто. – Мои подданные женского пола очень старались меня к ним не подпустить. Если честно, я считал, что Мирабелла просто пытается помочь мне удержать дам на расстоянии. – Он провел рукой по моему затянутому в кожу плечу. – Но сон оказался вещим.

– Надеюсь, он не предвещает, что мы здесь застрянем, – сказал Мистраль. – Не хочу обидеть, царь Шолто, но это будет значить, что люди не смогут нас отсюда вывести.

– Нисколько не желаю неудачи плану Мередит, но не могу не признать, что с радостью и дальше наслаждался бы ее присутствием.

В дверь негромко, вежливо постучали. Мне не нужно было говорить, что это прислуга. Подозреваю, их такому стуку обучают вместе с прочими должностными обязанностями – умению привлечь внимание, не навязываясь.

– Войдите! – крикнул Шолто.

В дверь с поклоном вошла та же женщина, что принесла платье.

– Прошу прощения, царь Шолто, но появился вопрос, требующий твоего внимания.

– Говори яснее, Бебе. Что случилось?

Все три ее глаза покосились на Мистраля и Дойла – может быть, на Дойла чуть сильнее. Потом она спросила:

– Нужно ли открывать дела двора чужакам? – Она тут же упала на колени. – Я не о царице Мередит говорю, а о двоих сидхе.

Я подумала, что она проводит интересное разграничение: Мистраль с Дойлом – сидхе, а мы с Шолто – нет. Это просто потому, что правитель слуа не может быть сидхе, или признание того, что мы слишком отличаемся от сидхе внешне? Я не настолько была знакома с Бебе, чтобы расспрашивать о ходе ее мыслей, но все же интересно бы знать.

Шолто вздохнул и повернулся к нам.

– Прошу прощения, но вы и правда не слуа. Надеюсь, я скоро вернусь.

Не слишком довольный, что нас покидает, он ушел вслед за служанкой.

– Забавно, что своего царя они к сидхе не причисляют, – заметил Мистраль.

– Как и меня, – сказала я.

Дойл шагнул ко мне, провел ладонями по рукавам моего нового наряда.

– Ты в этом платье прекрасно смотришься. Тебе идет.

– Верно, – поддержал Мистраль. – Я виноват, не отметил сразу твою красоту, принцесса. Прости.

И он опустился на одно колено, как делали стражи королевы Андаис, когда боялись, что вызвали ее неудовольствие.

– Поднимись, – сказала я. – И не делай так больше никогда.

Он поднялся с озадаченным видом, неуверенность на его лице была почти болезненной.

– Я огорчил тебя. Мне очень жаль.

– Огорчил тем, что упал на колено, как перед королевой, – пояснил Дойл.

Я кивнула:

– Я сама всю жизнь на пол грохалась. Не потерплю такого от моих королей, от отцов моих детей. Можешь извиняться, Мистраль, но не падай на колено, словно боишься, что я тебе сделаю плохо. Это не мой метод.

Он глянул на Дойла, тот коротко кивнул. Мистраль подошел к нам, улыбаясь слегка неуверенно.

– Мне, наверное, потребуется какое-то время, пока я привыкну к новому образу действий, но я горю желанием научиться всему, что позволит мне не бухаться на колени.

Я невольно улыбнулась.

– Ну, не знаю. Мне нравится, когда мужчины становятся на колени – ради хорошей цели.

Мистраль не понял.

– Она имеет в виду, что иногда приходится встать на колени, чтобы доставить ей удовольствие, – объяснил Дойл.

Мистраль буквально вспыхнул – никогда не видела, чтобы он краснел. Он отвел взгляд, но все же ответил:

– Я был бы счастлив повторить это с тобой, принцесса.

– Мередит, Мистраль. Зови меня Мередит или просто Мерри, когда мы одни.

Дверь открыли без стука, и я поняла, что за нею Шолто. Он вошел, лицо у него никак нельзя было назвать радостным.

– Что случилось? – спросил Дойл.

– Твоя мать прислала гонца. Она требует доказательств, что ты жива и здорова, в противном случае Благие перейдут от осады к более решительным действиям.

– Они на самом деле хотят вас атаковать? – спросила я.

– Не знаю, решатся ли они, но угрозы весьма правдоподобны.

– Они не понимают, чем рискуют? – спросил Дойл.

– Вокруг нет смертных, которые бы их выдали, а мы нередко позволяем себе небольшие стычки, если никто из людей нас не видит. Из нас никто людям не наушничает.

– Таранис это правило нарушил, когда обратился к людским властям, обвиняя моих стражей в изнасиловании.

– Это было... странно, – сказал Шолто.

– Если мы доберемся до людей, мы ему отплатим той же монетой, только повод у нас – настоящее преступление. – Даже на мой слух мой голос прозвучал мрачно.

Дойл меня обнял, я обвила руками его теплый нагой живот.

– Мы можем поговорить с твоей матерью через Большое зеркало двора. – Выражение на лице Шолто было странное.

– В чем дело? – спросил Мистраль.

– До меня вдруг дошло, что это будет мой первый разговор с тещей.

Дойл вздрогнул под моими руками.

– Я так привык считать Бесабу врагом... Но ты прав. Она мать Мередит.

– Нет. Она меня только родила, – возразила я. – Вы видели, как погибла единственная женщина в мире, имевшая право называться моей матерью. Меня воспитали Ба и отец. Бесабе я нужна лишь затем, чтобы она стала матерью королевы Благого двора. До того, как Таранис проявил ко мне интерес, я для нее была пустым местом.

– Она твоя мать, – повторил Шолто.

Я покачала головой, не пытаясь выйти из кольца рук Дойла.

– Я считаю, что это имя надо заслужить. Вот еще один результат воспитания среди людей. Я не верю, что одно только рождение ребенка дает тебе право так зваться.

– Христиане говорят, что мать и отца следует почитать, – сказал Дойл.

– Верно, но спроси любого американца, и большинство ответят тебе, что это почтение надо заслужить.

– Значит, ты хочешь оставить требование Бесабы без ответа? – спросил Шолто.

– Нет. Она хочет выглядеть пострадавшей стороной. Мы должны продемонстрировать, что повода у нее нет. – Я посмотрела на Дойла. – Надо ли, чтобы рядом со мной были Дойл и Мистраль? Или ты предпочтешь, чтобы разговор вели только я и ты, Шолто?

– Я думаю, нам следует побряцать мускулами, – сказал он и посмотрел на двоих стражей. – Если вы не возражаете, мы с Мередит станем впереди, как положено царю и царице, вы встанете по бокам от нас, а часть моей личной стражи – позади. Давайте им напомним, с кем они хотят драться.

Предложение было всеми одобрено. Шолто сказал с улыбкой:

– Полагаю, у меня найдется одежда для вас обоих, хотя Мистраль будет чуть пошире в плечах. Может быть, набросишь куртку на голое тело – этакий вождь варваров.

– Я надену, что захочешь, – сказал Мистраль. – Я благодарен, что ты позволяешь нам быть при Мередит в такой момент.

– Те Благие, что не боятся слуа, дрогнут при виде Королевского Мрака и Мистраля, Повелителя Бурь.

– Прошло слишком много лет с тех пор, как я обладал властью, заявленной в моем имени.

– У тебя теперь есть копье, когда-то принадлежавшее Громовержцу. Символ власти Тараниса теперь в твоих руках, Повелитель Бурь.

– Мне представляется, что эту информацию Благим выдавать не следует. Они начали осаду из-за чаши. А если Таранис узнает, что один из его атрибутов выбрал себе другого хозяина... – Дойл покачал головой и развел руками, словно ему не хватало слов.

Я закончила мысль за него.

– Таранис на говно изойдет.

– На говно изойдет?.. – переспросил Дойл, потом кивнул: – Я собирался сказать, что он нас убьет, но и этот термин вполне подходит.

Глава двадцать четвертая

Дойлу и Мистралю одежда Шолто оказалась почти впору. Впрочем, не считая Риса и меня, все мои знакомые сидхе были ростом около шести футов, а все мужчины – широки в плечах, узки в талии и хорошо сложены. Стражи, к тому же, с развитой постоянными тренировками или закаленной в боях мускулатурой. Но насчет плеч Мистраля Шолто был прав – они были чуть шире, чем у Дойла или у него самого. Не намного шире, но достаточно, чтобы рубашки Шолто на нем не сидели – слишком натягивались в рукавах. В таком случае лучше надеть на себя меньше и выглядеть хорошо, чем надеть больше и выглядеть глупо. Нам предстояло разговаривать с Благими, а для них внешность – все. Если что-то выглядит хорошо, то оно хорошо во всем. Вот такая ненормальная семейка.

Придворная портниха Мирабелла ходила вокруг Мистраля, поправляя плащ, который удалось отыскать на его широкие плечи. Потянула за полу тонкой бледной рукой, разгладила складку на синей ткани черно-белым щупальцем. Да, вместо правой руки у нее было щупальце. Она выглядела совсем как человек, если не считать этой детали. Щупальце было очень ловкое, как свойственно ночным летунам. Мирабелла обеими конечностями пользовалась, не задумываясь – ловкость, отшлифованная годами практики. Полукровка, дитя ночного летуна и человека? Плод ночного налета, или может, вполне добровольной встречи на сеновале? Мне хотелось спросить, но это было невежливо.

Мистраль в этом плаще выглядел потрясающе. Насыщенный синий цвет ткани и глаза его сделал синими, под цвет летнего неба. Серый мех оторочки на широком вороте сливался с серыми волосами Мистраля и трудно было различить, где начинаются волосы и где кончается мех.

Мирабелла заставила его повертеться, глядя, как развевается плащ. Сзади по плащу сверху донизу шла широкая полоса серого меха, и водопад серых волос по-прежнему смешивался с ней, продолжая иллюзию – созданную не магией, а искусством портнихи.

– Будто на него сшито, – сухо отметил Дойл.

Портниха поправила щупальцем аккуратный пучок каштановых волос и уставилась на Дойла всей силой взгляда – глаза у нее были оливково-зеленые, с намеком на карий и серый, а вокруг зрачка – почти золотые. Самый близкий вариант к многоцветным глазам сидхе, который только может быть у человека. Мирабелла была высока и красива, и двигалась с очень прямой, непривычно изящной, идеальной осанкой – явно у нее под платьем был корсет. Само платье было из XIX века, очень темного, почти до черноты, зеленого цвета, подчеркивавшего зелень ее глаз. Историческим образцам повседневного платья не соответствовали только рукава – собранные фонариком у плеча и расширенные книзу, так что они спадали каждый раз, когда она поднимала руки. При этом обнажалось щупальце – оно начиналось как минимум от локтя.

– Мирабелла, ты его шила нарочно для Мистраля? – спросил Шолто.

Она не взглянула на царя, продолжая возиться с плащом – пожалуй, больше походившим на мантию.

– Я поведала вам мой сон, ваше величество.

– Мирабелла! – произнес Шолто с предупреждением.

Она повернулась, нервно стрельнув в него глазами, и развернула к нам Мистраля – словно на оценку. Он ее возню терпел без возражений. Андаис любила наряжать своих стражей для торжественных обедов, для балов, для собственного развлечения. Мистраль привык к тому, что его суждения не спрашивают, когда дело касается нарядов. Но Мирабелла в сравнении с Андаис была куда как профессиональней. Совсем другой класс.

На Мистрале были черные штаны, заправленные в сапоги высотой до колена. Вместо пояса Мирабелла повязала широкий синий шарф, отлично оттенявший лунно-белую кожу голого живота. Густо-синий плащ открывал грудь во всем ее бледном мускулистом совершенстве. Прав был Шолто, сказав, что Мистраль будет выглядеть настоящим вождем варваров.

– Этот плащ шился не на мои плечи, Мирабелла, – сказал Шолто со значением.

Она пожала плечами, и по этому движению я решила, что под рукавом у нее человеческое плечо, ну или во всяком случае нечто более твердое и «костистое», чем щупальце.

Все-таки она повернулась к царю – в ее ясных глазах не было ни злости, ни раздражения, – и упала на колени, разметав пышные верхние юбки и сверкнув черной нижней.

– Прошу прощения, ваше величество, но гордость взяла надо мной верх. Если Благие после стольких лет увидят плоды моих трудов на ком-нибудь, кроме вас, я хочу, чтобы они были потрясены. Я хочу, чтобы они увидели, какие наряды могли бы они получить из двух моих умелых рук, если бы Таранис не отнял у меня одну из них.

На один вопрос я ответ получила. Когда-то у Мирабеллы были две руки.

– Ты, наверное, ночь напролет шила этот плащ и наряд для Дойла.

– Разве вы запамятовали, ваше величество? Этот красный костюм я шила для вас, но королеве он не понравился, и вы его больше не надевали.

Шолто нахмурился, но потом с улыбкой качнул головой.

– Она сочла его слишком ярким для своего двора. Слишком Благим, как она сказала. Совсем забыл.

Дойл был одет в красное – чистый алый цвет, такой контрастный на его черной коже, что почти больно становилось от этой красоты. Куртка больше походила на современный деловой пиджак, за исключением цвета и силуэта. Покрой подчеркивал широкие плечи и узкую талию – спортивный крой, как называют его в магазинах. Имелись и соответствующие брюки, в которых Мирабелла сделала несколько защипов на талии, чтобы они сидели лучше, но бедра алая ткань обтягивала как перчатка, переходя ниже в небольшой клеш и красиво спадая на пару блестящих черных мокасин.

Рубашку она подобрала шелковую, льдисто-серую, одинаково хорошо подходившую и к красному костюму, и к коже Дойла. Она даже привела женщину-летуна себе в помощь, и они вдвоем заплели его волосы в длинную косу. Летунья щупальцами вплела в нее алые ленты, и теперь коса спускалась почти до пят, перевитая алыми спиралями.

– Плащ мне помогала сшить Уна. Она стала настоящей мастерицей. А я завидую, что у нее столько умелых рук. – Она показала на летунью, заплетшую косу Дойла.

Летунья, тихонько стоявшая у стены, отвесила поклон.

– Ты слишком добра, госпожа.

– Я хвалю тех, кто заслуживает похвалы, Уна.

Уна даже покраснела – порозовела белая кожа ее подбрюшья.

– Меня поразило, что вам так быстро удалось изготовить обувь для Мистраля, – сказала я.

Мирабелла удивленно глянула на меня:

– Нога у них почти одного размера. Как вы смогли на взгляд определить, что сапоги новые?

– Я помогала стражам выбирать обувь в магазинах Лос-Анджелеса и навострилась определять размер на глаз.

Она улыбнулась почти застенчиво:

– У вас хороший глаз.

Я едва не сказала «спасибо», но подумала, что не знаю, как давно Мирабелла поселилась в стране фейри. Наши старожилы могут счесть «спасибо» оскорблением. Так что я ответила:

– Стараюсь не ошибаться. А платье, которое вы сшили для меня – само совершенство.

Она улыбнулась, по-настоящему польщенная.

– Но сапоги – не твоя работа, – сказал Шолто.

Она помотала головой.

– Я их выменяла.

– У лепрекона, – сказал он так, словно существует только один лепрекон. Это не верно. Не так много лепреконов в Новом Свете, но несколько наберется.

Она кивнула.

– Так ты все же станешь с ним встречаться? – спросил Шолто.

Она залилась краской.

– Он любит свою работу, как я люблю свою.

– Он тебе нравится, – сказала я.

Она бросила на меня нервный взгляд.

– Кажется, да.

– Ты знаешь, что законы слуа не предписывают, кому с кем спать, – сказал Шолто. – Но этот лепрекон сотню лет за тобой гоняется, Мирабелла. Я думал, он тебе неприятен.

– Так было, но... – Она развела в стороны руку и щупальце. – Но, кажется, больше я не нахожу его неприятным. Мы беседуем о шитье, а еще у него телевизор есть. Он мне приносит модные журналы, и мы их обсуждаем.

– Он нашел путь к твоему сердцу, – подытожил Дойл.

Она хихикнула и улыбнулась. А я догадалась, что часть своей платы лепрекон уже успел получить.

– Видимо, так.

– Тогда у тебя есть мое благословение, не сомневайся. – Шолто улыбался.

Но ее лицо вдруг помрачнело.

– Тулли ухаживал за мной сто лет. Он был настоящим джентльменом и никогда не задирал нос, как некоторые, кого я не буду называть.

– Как Таранис, – сказала я.

Я произнесла это имя совершенно спокойно. Кажется, какое-то душевное онемение у меня осталось, и, наверное, это даже хорошо.

Она резко глянула на меня, но потом ее лицо смягчилось.

– Не сочтите за дерзость, царица Мередит, я слышала, что он сделал с вами, и сочувствую вам всей душой. Его много лет назад надо было окоротить.

– Я так понимаю, что он и за вами ухаживал в том же стиле.

– Ухаживал! – Она это слово почти выплюнула. – Нет, он посреди примерки попытался взять меня силой. Меня зазвали в волшебные холмы, обещая уважение и безопасность. Он на время примерки все свои иллюзии убрал, так что на меня не действовала магия, которая заставляет всех женщин видеть его красавцем. Я знала, что он в середке подгнил, знала все пороки в его иллюзиях. Правда была на моей стороне, и соблазнить меня волшебством он не мог.

– Наверное, у тебя при себе были к тому же иголки и булавки из холодного железа, – предположил Дойл.

Она взглянула на него и кивнула.

– Верно. Сами орудия моего мастерства не давали мне попасть в его ловушку. И тогда, в ярости, он отрубил мне правую руку.

Она подняла оканчивающуюся щупальцем конечность вверх – щупальце грациозно извивалось в воздухе, похожее на некую подводную тварь.

– А потом он выгнал меня из ситхена, поскольку в однорукой портнихе нет проку.

– А сколько лет ты к тому времени провела в волшебной стране? – спросил Дойл.

– Лет пятьдесят.

– Изгнать тебя из ситхена – это значило, что все твои годы обрушились бы на тебя в одночасье, – сказал Мистраль.

Она кивнула.

– Как только я ступила бы на землю. Но не все придворные одобрили его поступок. Несколько придворных дам отнесли меня в Неблагой двор. Они просили за меня королеву, а та сказала почти теми же словами, что и Таранис: «Что толку мне в однорукой портнихе?»

В ее глазах блестели непролитые слезы.

Шолто шагнул к ней – в красивой черно-серебряной тунике и штанах, в блестящих сапогах, которые она сшила или заказала для него. Он поднял ее с колен – взяв одной рукой за руку, а другой – за щупальце.

– Я помню ту ночь, – сказал он.

Она подняла к нему голову.

– И я тоже, ваше величество. Я помню все ваши слова. «Слуа примут ее. Мы о ней позаботимся». Вы даже не спросили, на что я гожусь или что умею. Придворные дамы заставили вас пообещать, что вы меня не обидите, потому что они страшно боялись слуа.

Шолто улыбнулся:

– Пусть Благие нас боятся. Это наша защита.

Она кивнула.

– Вы приняли меня однорукую, не зная, что Генри сумеет найти для меня способ снова вернуться к труду. Я никогда не задавала этот вопрос, ваше величество... Что было бы со мной, окажись я совсем бесполезной?

– Мы нашли бы тебе работу, которую можно выполнять одной рукой, Мирабелла. Мы – слуа. Среди нас есть и те, у кого всего одна конечность, и те, у кого их сотни. Мы ко всему приспособимся.

Она кивнула и отвернулась, чтобы мы не видели слез, все-таки полившихся из ее глаз.

– Вы добрейший из правителей, ваше величество.

– Только не говори об этом никому за пределами нашего двора, – засмеялся он.

– Это будет нашей тайной, ваше величество.

Я переспросила:

– Вы сказали, что новую конечность вам дал доктор Генри?

– Да, – сказала она.

– Но как?

– Одна из ночных летуний была так добра, что позволила взять у нее щупальце. Вы же знаете, что щупальца у летунов отрастают заново?

– Да.

– Ну вот, и Генри уже думал о том, что можно взять щупальце у летуна, который способен отрастить его заново, и пересадить тому из слуа, кто на такое неспособен. Ему не удавалось еще успешно это совершить, но он предложил мне попытаться, если я захочу. – Она повела двумя своими конечностями. – Я захотела.

– Людям для пересадки органов приходится искать генетически совместимого донора. Они только начинают опыты с пересадкой кистей рук и тому подобного, но чаще всего организм отвергает пересаженную конечность. Как Генри преодолел проблему совместимости?

– Я не все поняла в ваших словах, ваше величество, но Генри сумеет ответить вам лучше. Вот если вы пожелаете узнать, как я шью ему пиджаки, чтобы скрывать недостатки его фигуры, я вам скажу, но как он сотворил чудо, дав мне новую конечность, я не понимаю даже сейчас. Я пользуюсь ею много-много лет, и до сих пор ею восхищаюсь.

Она принялась собирать в корзинку свои швейные принадлежности. Уна ей помогала. Управившись, они повернулись и тщательно нас оглядели.

– Вы все выглядите достойно, как я и надеялась, хотя мне и неловко самой себя хвалить.

– Не стоит ли нам поискать случай упомянуть, кто сшил нам одежду? – спросил Дойл.

Она бросила на него быстрый взгляд в своей манере.

– Ему известно, что я здесь живу, лорд Дойл. И пусть Таранис меня не ценил, но при его дворе есть те, кто жалеет о моих ловких пальцах и умелой игле. Несколько женщин из его двора и сейчас, бывает, приходят ко мне с заказами. Те самые, что носили меня на плаще от холма к холму, пытаясь спасти мне жизнь той темной ночью. Они приходят ко мне и платят за мою работу. Царь Шолто милостиво позволяет мне это.

Я глянула на Шолто – он несколько смутился.

– У одного-единственного царя не хватит работы для мастерицы твоего уровня. Двор слуа не так много внимания уделяет одежде.

Она рассмеялась.

– Истинное разочарование для портнихи – что твои подданные чаще всего ходят голыми. – Она посмотрела на меня и на прочих присутствующих. – Хотя это может измениться, полагаю.

Она присела в реверансе, Уна поклонилась, и они ушли.

– Тараниса надо убить, – сказал Мистраль.

– Согласен, – поддержал Дойл.

– Мы не станем начинать войну ни из-за того, что случилось со мной, ни из-за того, что он сделал с Мирабеллой.

– Это далеко не единственный случай, Мередит, – сказал Дойл.

– О да, – поддержал Мистраль. – Он прежде был любимцем дам, но когда та пора миновала, никогда не стеснялся применить силу.

– Он всегда был настолько жесток?.. Я о том, что он лишил ее руки?

– Нет, не всегда, – ответил Дойл.

Мне частенько рассказывали, что когда-то Таранис крепко выпивал, крепко любил, вообще был мужчиной из мужчин, но я сама этого не видела. В моем нынешнем дяде осталось слишком мало настоящего. В прежние времена он пытался бы затащить меня в свою постель, соблазняя. Собственно, до того, как он изнасиловал меня, прибегнув к магии, я думала, что он никогда не поверит, будто я могу его отвергнуть. Самоуверенность у него была легендарная. Какие же мои действия заставили его думать, что я не поддаюсь его иллюзиям?

– А почему Таранис меня околдовал, вместо того, чтобы положиться на свою собственную привлекательность? Я имею в виду, что самомнение у него невероятное. Почему он не верил, что в конце концов я скажу ему «да»?

– Может быть, он решил, что у него нет времени ждать, – предположил Шолто.

– Он собирался держать меня в заточении. Значит, не сомневался, что времени ему хватит.

– Уточни свой вопрос, Мередит, – попросил Дойл.

– Мне просто странно, что он воспользовался чарами, настолько отличными от тех, что он применял ко мне всегда. Он практически раздавил меня своей иллюзией привлекательности, когда звонил нам по зеркалу в Лос-Анджелесе – даже на таком расстоянии. Но изнасиловал он меня, как простой разбойник. Это так не похоже на него.

– Ты говорила, что смогла разглядеть его сквозь иллюзию, когда он отыскал тебя в волшебной стране, – припомнил Дойл.

– Да, он принял вид Аматеона, но я до него дотронулась, и на ощупь он отличался. Аматеон бреется, а я нащупала бороду.

– Ты не должна была ее ощутить, – сказал Мистраль. – Таранис – Король Света и Иллюзий. Это значит, что его гламор может обмануть любые чувства. Он должен был переспать с тобой, а ты бы даже не узнала, что он не тот, за кого ты его принимаешь.

– Я и не подумал... – сказал Дойл.

– О чем не подумал? – спросила я.

– Что его иллюзии уже не так хороши, как были когда-то.

Мы все поразмыслили пару секунд.

– Его магия тает, – сказал наконец Шолто.

– И он это осознаёт, – продолжила я.

– И потому старый честолюбец впал в полное отчаяние, – сказал Мистраль.

– Отчего невероятно опасен, – заключил Шолто.

К несчастью, нам оставалось с ним только согласиться. Мы закончили последние приготовления и пошли к зеркалу – говорить с моей матерью и другими Благими сидхе, стоявшими у наших ворот.

Глава двадцать пятая

У Бесабы фигура настоящей сидхе – высокая и тонкая. Но волосы у нее – просто густые волнистые каштановые волосы, уложенные в замысловатую прическу, которая, на мой вкус, слишком открывает лицо. Волосы достались ей от матери, как и глаза – очень человеческие карие глаза. Всего несколько месяцев назад я поняла, почему она терпеть меня не может: пусть я не вышла ростом и слишком округла в нужных местах, но меня с моей кожей, глазами и волосами никто не примет за человека. А ее – запросто.

На ней было темно-оранжевое платье, расшитое золотом. Платье, выбранное ради Тараниса – он без ума от огненных красок.

Она сидела в палатке, разбитой снаружи у холма. Вроде бы одна, но я знала, что это не так. Приверженцы Тараниса никогда не доверили бы ей вести такой разговор без наблюдателей и советчиков.

Я сидела в официальном зале переговоров царя, что означало пышный интерьер и трон вместо кресла. Не главный трон двора слуа – тот сделан из кости и старого дерева. А этот был золотой, с пурпурной обивкой, скорее всего давний трофей, добытый в каком-то из людских дворцов. Но своей цели он соответствовал. Он выглядел внушительно, хоть и не настолько внушительно, как окружавшие меня мужчины или извивающаяся масса ночных летунов, облепивших стены живым ковром прямо из кошмара, который лучше не вспоминать.

Шолто сидел на троне, как подобает царю. А я – у него на коленях, что несколько снижало пафос, зато могло дать всем понять, что я неплохо провожу время. Хотя, разумеется, если кто-то не желает понимать, то его все равно не заставишь увидеть правду. Моей матери всегда удавалось видеть только то, что она хотела видеть.

С одной стороны от трона стоял Дойл, с другой – Мистраль. Если бы за троном не стояли еще летуны, мы бы смотрелись скульптурной группой сидхе, но нам хотелось, чтобы все, кто находился рядом с моей матерью, поняли: если что, сражаться им предстоит не только с нами четырьмя. Это надо было объяснить им в самую первую очередь.

Я устроилась поудобнее на коленях у Шолто. Он обнял меня за талию, очень фамильярно положив руку мне на бедро. Вообще-то право на такую фамильярность он не заслужил. Из троих присутствующих стражей он был со мной меньше всего, но мы устраивали спектакль, и одной из целей спектакля было доказать, что все они – мои любовники. А когда стараешься доказать такое, деталь вроде руки на бедре значит немало.

– Меня не нужно спасать, мама, и ты отлично это знаешь.

– Как ты можешь так говорить? Ты Благая сидхе, тебя у нас похитили!

– Благой двор не потерял ничего, чем бы дорожил. А если вам нужна чаша, то все, кто может слышать мои слова, знают: чаша появляется там, где захочет Богиня. А Богиня пожелала отправить ее ко мне.

– При нашем дворе это считают великой удачей, Мередит. Тебе нужно вернуться вместе с чашей домой, и ты станешь королевой.

– Супругой Тараниса, хочешь сказать? – спросила я.

Она радостно улыбнулась.

– Конечно.

– Мама, он меня изнасиловал.

Дойл придвинулся ко мне ближе, хотя и так стоял совсем близко. Я машинально потянулась к нему – чтобы он держал меня за руку, хоть я сижу на коленях Шолто.

– Как ты можешь говорить такое? Ты носишь его детей.

– Это не его дети. Отцы моих близнецов сейчас рядом со мной.

Мистраль шагнул ближе к трону. Руку я ему не подала, потому что мне их не хватило – одна была у Дойла, вторая – на плече Шолто. Так что Мистраль просто шагнул ближе, подчеркивая мои слова.

– Ложь. Ложь Неблагих!

– Я не королева Неблагого двора, мама. Пока что. Но я – царица слуа.

Она поправила жесткие пышные рукава своего платья и неуважительно фыркнула:

– И это тоже неправда.

Мне очень захотелось, чтобы на волосах у меня появилась цветочная корона, но такая магия не приходит по заказу. Впрочем, увидев меня и Шолто в коронах, Бесаба могла еще больше утвердиться в мысли, что мы Благие по натуре. Короны-то из цветов и трав, как ни крути.

– Называй как хочешь, но я довольна своим окружением. Можешь ли ты сказать то же самое о себе?

– Я люблю свой двор и своего короля, – заявила она со всей искренностью.

– Даже сейчас, когда из-за происков Благих погибла твоя мать, моя бабушка? Это было чуть ли не вчера!

На миг ее лицо помрачнело, но она тут же выпрямилась и посмотрела мне в глаза:

– Мою мать убила не Кэйр. Как мне сказали, смертельный удар нанес один из твоих стражей.

– Да, спасая мне жизнь.

Тут она оторопела – кажется, по-настоящему.

– Моя мать никогда не причинила бы тебе вреда. Она тебя любила.

– Это так. И я любила ее. Но магия Кэйр обратила ее против меня и тех, кто мне дорог. Это были злые чары, мама, и то, что Кэйр наложила их на свою собственную бабушку – это еще хуже.

– Ты лжешь.

– Я повела Дикую охоту вершить мою месть. Если бы это не было чистой правдой, охота либо не явилась бы на мой зов, либо гончие псы меня же и разорвали бы на мелкие куски. Только они этого не сделали. Они помогли мне загнать Кэйр. Помогли ее убить, а потом спасти отцов моих детей, которые еще были под ударом.

Она покачала головой, но самоуверенности в ней поубавилось. Поубавилось, но я ее знаю – уверенность к ней вернется. Всегда возвращается. Она заметит, насколько неправа она или ее сторона, а потом быстренько стряхнет прочь неудобное знание и закутается в невежество, словно в старый привычный плащ.

Я наклонилась вперед с колен Шолто, рукой сжала его ладонь – теперь я держалась за руки Шолто и Дойла сразу. Я наклонилась к зеркалу на стене и быстро сказала, стараясь пробиться в наметившуюся щелку в лелеемом матерью невежестве:

– Мама, Дикая охота не повинуется лжецам и изменникам. Таранис меня изнасиловал, но опоздал. Я рожу двойню, и Богиня указала мне на их отцов.

– У тебя будет двое детей, а мужчин здесь трое. Кто же лишний?

Она уходила от неприятной правды, переводя внимание на детали. Ни вопроса об изнасиловании, ни о заговорщиках, которых мы разбили с помощью Дикой охоты, нет – она занялась устным счетом. Отцов и детей подсчитывает.

– В истории сидхе множество богинь, рожавших ребенка от нескольких отцов сразу. Клотра вспоминается первой, но были и другие. Видимо, мне нужно несколько королей, а не один.

– Тебя околдовали, Мередит. Всем известно, что царь слуа отлично владеет гламором.

Вот она и вернула себе уверенность. Иногда я сама не понимаю, зачем я каждый раз пытаюсь что-то ей объяснить. Ах да, она моя мать. Наверное, никто не может полностью отказаться от своих родителей. Вероятно, и родители по отношению к нам испытывают то же чувство.

– Нас обручила сама земля фейри, мама.

Я расстегнула тугой манжет и подтянула рукав кверху, насколько удалось, а удалось не намного. У Шолто рукава были пошире, и татуировка видна была лучше, но и так шипов и роз хватило, чтобы увидеть: татуировки парные.

Она помотала головой:

– Татуировку можно сделать у людей в любом салоне.

Я расхохоталась. Не смогла удержаться.

Она опешила.

– Здесь нет ничего смешного, Мередит.

– Да, мама, нет. – Но усмешка не сходила с моего лица. – Видишь ли, мне осталось либо смеяться, либо начать на тебя орать, а это вряд ли поможет делу.

Я вернула рукав на место и застегнула костяную пуговицу. Шолто последовал моему примеру. Я встала и вышла из поля видимости – только для того, чтобы взять со стола в другом конце зала некоторый предмет.

– Надо ли? – спросил Мистраль.

Я посмотрела на стол, где лежало все отданное нам древнее оружие. Стоит ли, действительно? Я не вполне была уверена, но я устала. Устала от постоянных покушений на нас. Устала от общего убеждения, что стоит лишить меня моих стражей, и я стану пешкой, которой можно вертеть как захочется. С меня было довольно.

Я еще помедлила, протянув руку к мечу Абен-дул, и стала молиться. «О Богиня, нужно ли мне показать им, кто я есть? Нужно ли заставить их бояться меня?». Я ждала знака, и подумала уже, что Она не ответит, но тут появился слабый аромат роз. Ожила татуировка у меня на запястье, затрепетала бабочка на животе. И на волосах у меня соткалась сама собой корона из омелы и роз.

Я взялась за рукоять меча – мне было страшно. Я боялась того, что он может сотворить в моих руках. Рука плоти – кошмарная магия, а с этим мечом я могла ее применить на расстоянии, и никто не вынул бы этот меч у меня из рук, не рискуя тем самым ужасом, которого хотел избежать.

И я пошла обратно к зеркалу, держа в руке меч, как держат флаг. Встав перед Шолто, я выставила меч перед собой.

– Тебе знаком этот меч, мать? Кто-нибудь из тех, кто смотрит сейчас в это зеркало, знает этот меч?

Она нахмурилась, и я поспорить могла бы, что она не знает. Моя мать никогда не уделяла внимания магии Неблагих. Но с ней в шатре почти наверняка есть кто-то, кто знает.

В поле зрения вступил лорд Хью, и даже слегка поклонился, прежде чем вглядеться в зеркало повнимательней.

Он побледнел. Другого ответа можно было не просить – он знал.

– Абен-дул, – сказал он хрипло. – Значит, слуа и его украли.

Но он и сам не верил тому, что сказал.

Я протянула Шолто свободную руку. Он ее взял и встал рядом со мной. Едва наши татуировки соприкоснулись, как магия шевельнулась – словно сам воздух вздохнул. На глазах у Благих сплелась корона из трав, покрылась дымкой неярких цветов, травяное кольцо на пальце расцвело белым цветом. Мы стояли перед ними, коронованные самой страной.

– Вот царь слуа Шолто, самой землей фейри венчанный на царство. А я царица слуа Мередит, и я несу во чреве его дитя, его наследника.

Я опустила руку с Абен-дулом.

– Слушай меня, мать моя Бесаба, и все Благие сидхе, кто слышит мой голос. Возвращается древняя магия, и сама Богиня снова шествует среди нас. Вы можете либо идти в ее свете, либо остаться вне его. Выбор за вами. Но нужна сейчас только правда – хватит лжи, хватит иллюзий. Подумайте над этим хорошо, прежде чем решитесь возвращать меня к себе силой.

– Ты мне угрожаешь?! – спросила она. Типично ее манера – цепляться к мелочам. Впрочем, для нее это, возможно, не мелочь.

– Я говорю, что будет очень неосмотрительно заставлять меня применить для защиты всю силу, которую мне подарила Богиня. А я применю ее всю до последней капли, лишь бы не вернуться к Таранису. Я не стану опять его жертвой. Я не позволю себя насиловать даже королю Благого двора.

Лорд Хью немного отступил от зеркала.

– Мы слышали твои слова, принцесса Мередит.

– Царица Мередит, – поправила я.

Он чуть склонил голову:

– Царица Мередит.

– Тогда прекратите этот дурно задуманный и ненужный спасательный поход. Вернитесь в свой холм, к своему потерявшемуся в иллюзиях королю, и оставьте нас в покое.

– Его приказ был очень ясным, царица Мередит. Мы должны вернуться с тобой и чашей или не возвращаться вовсе.

– То есть в случае неудачи он вас отправит в изгнание?

– Он выразился не так прямо, но выбор у нас очень невелик.

– Или вы меня похищаете и доставляете к нему, или он вас выкидывает за дверь, – подытожила я.

Лорд Хью развел руками.

– Это грубее, чем выразился бы я, но увы, вполне точно, причем для всех вовлеченных.

Шевельнулась стенка шатра, и лорд Хью сказал:

– Прошу простить меня, царица Мередит, но мне принесли сообщение.

Он еще раз поклонился и оставил меня лицом к лицу с матерью.

Она сказала:

– Как идет тебе корона, Мередит! Я всегда знала, что она тебе будет к лицу.

Я бы много разного могла ей ответить. К примеру: «Если ты предполагала, что я взойду на трон, почему ты позволила Таранису избить меня в детстве чуть ли не до смерти?», или еще: «Если ты думала, что я когда-нибудь стану королевой, почему ты от меня отказалась и ни разу не пожелала повидать?». Но вслух я сказала:

– Я знала, что корона тебе понравится, мама.

Вернулся лорд Хью и поклонился ниже, чем раньше.

– Мне сообщили о приближении человеческой полиции и войск. Ты позвала на помощь людей?

– Это так.

– И теперь, если мы атакуем вас, Благой двор могут выдворить с нашей новой земли, при том что Неблагих и слуа никто не тронет, и последний островок волшебной страны достанется им?

Я ему мило улыбнулась.

– Именно так ты добьешься цели, к которой веками рвалась королева Андаис, и ни Неблагим, ни слуа для этого драться не придется, – подытожил он.

– Весь смысл в том, чтобы не драться, – сказала я.

Он поклонился еще раз, много ниже, чем раньше – по-настоящему поклонился, почти исчезнув из поля видимости. Выпрямился он с неприкрытым восторгом на лице.

– Богиня и страна, как мне представляется, не ошиблись в выборе новой царицы. Ты победила. Мы отступаем – ты нам дала оправдание, которое признает даже король Таранис. Он не рискнет изгнанием всего нашего двора с этих берегов.

– Очень рада, что король примет вас обратно и поймет, что любое иное ваше решение было бы крайне неудачным.

Он поклонился еще раз.

– Благодарю за разрешение нашей дилеммы, царица Мередит. Не знал, что ты столь умелый политик.

– У меня бывают светлые моменты, – сказала я.

Он улыбнулся, поклонился и сказал:

– В таком случае право спасать тебя мы уступаем людям.

– Нельзя бросать ее у слуа! – воскликнула моя мать, словно ужаснувшись такой судьбе ее дочери.

– Довольно, мама, – сказала я и погасила зеркало.

Она еще спорила с лордом Хью, будто свято верила в сказки Тараниса. Очевидно было, что лорд Хью не верил. Но с другой стороны, если я не пойду в супруги Таранису, Бесаба не станет матерью новой королевы Благого двора. Она больше выиграет, если Таранис говорит правду.

Шолто с улыбкой поцеловал мне руку.

– Отлично проделано, моя царица.

Я широко улыбнулась:

– Очень помогает в споре, когда тебя коронует сама страна, а из небытия то и дело всплывают древние реликвии.

– Нет, Мередит, – возразил Дойл. – Ты прекрасно сыграла. Твой отец мог бы тобой гордиться.

– Это точно, – сказал Мистраль.

И для меня, обладающей древним мечом, которым могли владеть только мой отец и я, для меня, осененной благословением самой страны фейри, фраза о том, что отец гордился бы мной, значила больше всего остального. Наверное, мы так и не перерастаем желание заслужить одобрение родителей. И поскольку моя мать никогда не будет мной довольна, мне оставался только отец. Только он всегда у меня и был. Он и Ба.

А теперь мои родители мертвы – мертвы оба. Женщина в зеркале – всего лишь та, чье тело меня исторгло. Быть матерью – значит гораздо больше. Я помолилась о том, чтобы стать хорошей матерью, и о том, чтобы мне помогли сберечь нас всех. Из ниоткуда пролился дождь из белых лепестков, падая на нас душистым снегом. Думаю, это был ответ. Богиня со мной – вряд ли может быть помощь больше. Как говорят христиане, если со мной Бог, то кто против меня? К несчастью, мой ответ был – почти все.

Глава двадцать шестая

Мы пристегнули новое оружие. Я очень внимательно проверила петлю крепления меча к ножнам. Пока он в ножнах, за него можно браться не только мне, но стоит клинку показаться из ножен хоть ненамного, и появляется риск, что он вывернет наизнанку неосторожную руку.

Дойл подвесил рог безумия себе на грудь на кожаной перевязи.

– Не надо ли его в какой-нибудь чехол поместить? – спросил Шолто.

– Пока я ношу этот рог на груди, он никому вреда не причинит. Он становится опасным, только если пытаться его отнять.

– Как мне пронести копье, чтобы Благие не догадались, что это? – спросил Мистраль.

– Не думаю, что даже Таранис решится напасть на тебя ради копья на глазах у людей, – сказала я.

– Будут другие случаи, – возразил Мистраль. – За тобой он явился в Западные земли, Мередит. И за одним из своих атрибутов он тоже может попутешествовать.

Он приподнял копье в руке, будто взвешивая. Древко было тонкое, длиннее, чем у костяного копья Шолто, которым я казнила Кэйр. Мне подумалось, что копье Мистраля вряд ли годится для прямого удара или для броска.

– А это все-таки копье или что-то вроде молниеотвода?

Мистраль посмотрел на сверкающее копье и улыбнулся мне.

– Ты права. Оно не для того, чтобы втыкать его в тело. Скорее это большой волшебный жезл или посох. Чуть поупражняться – и с ним в руке я смогу за несколько миль поразить врага молнией с ясного неба.

– То есть его можно использовать для убийства?

Он подумал и кивнул.

– Забудь об этом, – сказал Шолто.

Мы с Мистралем повернулись к нему.

– О чем забыть? – спросила я.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Не строй из себя невинность, Мередит. Я видел ваши лица. Вы думали, что можно избавиться с помощью молний от пары-тройки врагов, и никто об этом не узнает. Но тайну уже не сохранить.

– Почему? – спросила я, но уже и сама и поняла: – Ах да, его все слуа видели.

– И кое-кто из них так же стар, как старейшие из сидхе. Им случалось видеть это копье в руке короля, и они знают, на что оно способно. Мой народ верен мне и не предаст нас нарочно, я в это верю, но не заставишь же всех молчать. Девы-скелеты, возвращение древних реликвий – слишком сильные впечатления, чтобы ими не поделиться.

Я вздохнула:

– А жаль.

Дойл шагнул ко мне.

– Нам пора выйти из холма навстречу нашим спасителям, но, Мерри, ты всерьез думаешь о политических убийствах как способе решения наших проблем? – В лице у него не было осуждения, только терпеливое ожидание – он просто хотел знать точно.

– Давай скажем, что я теперь ни одного способа не отвергаю с порога, – сказала я.

Он взял меня за подбородок и заглянул глубоко в глаза.

– Ты говоришь серьезно. Что так внезапно тебя ожесточило? – Тут он отвел руку, глаза затуманились. – Я дурак. У тебя на руках умерла твоя бабушка.

Я схватила его за руку, заставила смотреть в глаза.

– А еще я видела, как тебя уносят врачи, и опять не знала, останешься ли ты в живых. Таранис с приспешниками в первую очередь хотят убить тебя.

– Его они боятся больше всех, – сказал Шолто.

– Они и тебя пытались убить, – напомнил Дойл, поворачиваясь к нему.

Шолто кивнул.

– Но они боятся не лично меня, а слуа под моей командой.

– А меня почему посчитали? – спросил Мистраль. – У меня под началом нет армии. Я никогда не был правой рукой королевы, и левой тоже. Зачем они целый поход затеяли, чтобы убить и меня?

– Среди нас еще есть те, кто достаточно стар, чтобы помнить тебя в бою, друг мой, – сказал Дойл.

Мистраль отвел взгляд, волосы упали на его лицо – словно серые тучи закрыли небо.

– Это было слишком давно.

– Но многое из старой магии уже вернулось. Вероятно, старейшие из обоих дворов боятся того, что ты можешь совершить, если снова станешь прежним.

Меня вдруг осенило.

– Мистраль – единственный бог грозы при Неблагом дворе. Остальные либо Благие, либо остались в Европе.

– Верно, – сказал Дойл. – Но это не все, что ты хотела сказать?

– Не все. Что, если Таранис боялся именно того, что произошло? Он знал, что если его копье достанется кому-то из Благих, он может приказать, и ему его отдадут. Но Мистралю он не приказывает. Он ничего не может потребовать от Неблагого сидхе.

– Ты на самом деле считаешь, что он верил в возвращение копья? – спросил Мистраль, направляя копье в потолок.

Я пожала плечами.

– Не знаю, но предполагаю.

– Я думаю, все проще, – сказал Дойл.

– Что тогда?

– Магические силы, руки власти передаются по наследству. Ты сама тому свидетельство: у тебя рука плоти от твоего отца, а рука крови очень близка к магии твоего кузена Кела.

– Он обладает рукой старой крови – может открывать старые раны, но не делать новые, – сказала я.

– Да, у тебя сила выражена ярче, но суть в том, что способности к магии крови и плоти передаются в семье твоего отца. Дети, которых ты родишь, могут унаследовать способность управлять грозой и ветром. Если так случится, а Мистраль будет жив, будет ясно, кто передал им эту способность. Но если Мистраль погибнет задолго до рождения детей, то к тому времени, как они ее продемонстрируют, Таранис сможет заявить, что дети его.

Я помотала головой.

– Но он и так мой дядя. Мой дед – его брат, так что я уже могу нести гены громовержцев.

Дойл кивнул.

– Это так, но я подозреваю, что король впадает в отчаяние. Он половину своего двора убедил, что близнецы – его, включая твою матушку. Ее вера в это, и ее неверие в то, что он тебя... принудил, очень повлияют на сомневающихся. Они станут думать: «Ее мать не будет поддерживать ложь».

– Что, они ее до сих пор не знают? – удивилась я.

– Благие, как и большинство людей, не хотят верить в дурное отношение матери к дочери.

– Неблагие в этом смысле умнее, – сказал Мистраль.

Дойл и Шолто оба кивнули.

Я опять вздохнула:

– Моя кузина искренне считала, что они сумеют уговорить Риса вернуться в Благой двор, и что Гален для них угрозы не представляет. Поэтому на них не покушались.

– А почему тогда Таранис именно Риса и Галена ложно обвинил в изнасиловании?

– И еще Аблойка, – добавила я. Я тоже не понимала. – Эйб в опасности, как полагаете?

– Если Рис вернется к полной силе, он будет невероятно опасен, – сказал Мистраль. – Почему не пытались убить его? Почему они решили, что переманят его на свою сторону?

– Не знаю. Я просто передаю слова Кэйр.

– Она не лгала? – спросил Дойл.

Это мне в голову не приходило.

– Мне казалось, она была слишком испугана, чтобы лгать, но... – Я посмотрела на него расширившимися глазами. – Меня одурачили? Нас обвели вокруг пальца? Нет, Богиня не предупредила меня об опасности для Риса и Галена. Когда Галена едва не убили, я получила предупреждение.

– Думаю, пока они в относительной безопасности, – сказал Дойл.

– Но, Дойл, разве ты не видишь? Слишком много разных групп заговорщиков, слишком много разных сил. Кто-то хочет твоей смерти, а кто-то другой – в Неблагом дворе – хочет смерти Галена. Они уверены, что он и есть тот Зеленый человек, который посадит меня на трон. Я-то думаю, что Зеленый человек из пророчества – это просто Бог, Консорт.

– Согласен, – сказал Дойл.

– Таранис мог сам верить в эти измышления насчет Риса и прочих «насильников». Он достаточно безумен, чтобы им могли манипулировать собственные придворные. Может быть, убрать этих троих с пути хотел кто-то другой, и добивался своего руками короля? – предположил Шолто.

– Мы в центре паутины интриг. По некоторым нитям мы можем свободно перемещаться, но другие – липкие, а третьи – разбудят паука, – сказал Дойл.

– Который придет и нас съест, – буркнула я. – Мы сегодня же уезжаем из страны фейри, возвращаемся в Лос-Анджелес и стараемся обустроить свою жизнь. Здесь нам никто не гарантирует безопасность.

Трое моих стражей переглянулись. Шолто сказал:

– Я уверен, что в холме слуа мне ничего не угрожает, но за его пределами... – Он пожал плечами. На поясе у него висел белый меч; щит из резной кости стоял у его большого кресла. Шолто поднял щит и повесил на руку: щит закрыл его от шеи до середины бедра.

– Почему эти предметы не исчезают и не появляются снова, как чаша или костяное копье и кинжал Шолто? – спросила я.

– То, что получено из рук самих богов, что дано в видении или во сне, является нам как по волшебству. Но предметы, подаренные хранителями земли, воды, воздуха или огня, – больше похожи на обычное оружие. Их можно утратить, а если ты не носишь их с собой, они к тебе сами не придут, – объяснил Дойл.

– Спасибо за разъяснения, – сказала я.

Зазвонил телефон, Шолто взял трубку, что-то сказал неразборчивое и протянул трубку мне.

– Это тебя – майор Уолтерс.

Я взяла трубку:

– Здравствуйте, майор.

– Мы у вашего холма, осада снята. Войска вашего дяди снимают лагерь и собираются домой.

– Спасибо, майор.

– Это моя служба, – сказал он. – Вам осталось только выйти наружу, и мы отправимся.

– Выйдем сию минуту. Ах да, майор, мне нужно разыскать еще двоих, которым нужно вернуться в Западные Земли... в Лос-Анджелес, я имею в виду.

– Это не Гален Зеленоволосый и Рис Паладин?

Я успела забыть, какие имена написаны у них в водительских правах.

– Да, они. Они с вами?

– Да.

– Потрясающе. Даже в волшебной стране никто не умеет так предвосхищать мои желания.

– Они нас сами нашли. Мистер Паладин сказал, что увидев наш отряд, он решил к нам присоединиться и узнать, в какую передрягу попали вы с капитаном Дойлом.

– Скажите ему, что передряга только что убралась обратно в Благой двор.

– Передам. А теперь мы вас ждем. Сколько мест вам понадобится в машине?

– Со мной еще трое.

– Найдем.

– Еще раз спасибо, майор, увидимся через пару минут.

Я положила трубку и повернулась к стражам.

– Рис и Гален уже с ними.

– Рис понимал, конечно, что Национальная гвардия может явиться в страну фейри только за одной персоной, – сказал Дойл.

– Очень лестно, но лучше бы в покушениях на меня иногда случались перерывы.

Дойл с улыбкой шагнул ко мне:

– Я ради тебя отдам жизнь.

Я покачала головой и осталась серьезной. Взяла его за руку.

– Глупый ты, глупый. Я хочу, чтобы ты был жив и рядом со мной, а не умер героем. Помни об этом, когда придется выбирать, хорошо?

Улыбка ушла. Он вглядывался в мои глаза, словно хотел прочитать самые глубокие, мной самой неосознанные мысли. Когда-то под таким взглядом мне стало бы неловко или даже страшно, но не теперь. Теперь я ничего не хотела держать в тайне от Дойла. Пусть все мои тайны берет, даже те, которые я от себя таю.

– Я очень постараюсь тебя не разочаровать, Мерри.

Ничего конкретнее ждать не стоило. Он никогда не пообещает не жертвовать жизнью ради меня, потому что, конечно, именно это он и сделает, если придется. В каком-то смысле, этот выбор за него сделаю я. Я уже решила пожертвовать волшебной страной, пожертвовать любым троном – только бы мы уцелели. Я хочу, чтобы отцы моих детей дожили до их рождения.

Он тронул меня за лицо.

– Ты загрустила. Я не хочу, чтобы ты грустила.

Я прижалась щекой к его ладони, наслаждаясь его теплом и реальностью.

– Меня очень тревожит, что наши враги так хотят убить прежде всего тебя, мой Мрак.

– Не так легко его убить, – сказал Мистраль.

– Это точно, – сказал Дойл.

Я потрепала его по руке и шагнула в сторону, глядя на всех троих.

– Лучше бы вас всех было трудно убить, потому что наш отъезд не избавит нас от всех врагов. Но какую-то передышку мы получим, а обвинение Тараниса в изнасиловании даст нам симпатии прессы и сократит число покушений – разве что кому-то захочется увидеть в новостях свои фотографии с места событий.

– Хочешь сказать, что папарацци станут нашим щитом? – недоверчиво спросил Дойл.

– Благие гордятся своей репутацией хороших парней. Им не нужны наглядные свидетельства обратного.

Дойл задумался.

– Зло оборачивается добром.

– Кто такие папарацци? – спросил Мистраль.

Мы все повернулись к нему, включая Шолто. На лице у Шолто – клянусь – появилась дьявольская ухмылка.

– Если нам придется снова бросать кусок этому отродью, то ты, Мистраль, можешь позировать им вместе с Мерри, – сказал он.

– О чем это ты? – не понимал Мистраль.

Шолто сказал:

– Я те фотографии видел, Мрак. Ты, Рис и Мередит занимались непотребством голые в бассейне.

– Мы не занимались сексом, – сказала я.

– Ну, по фотографиям в некоторых европейских газетах можно было в этом усомниться.

– А когда это ты был в Европе? – спросила я.

– Для меня отслеживают все упоминания о фейри по всему миру.

– Отличная идея, – сказал Дойл. – Я бы предложил королеве организовать то же самое, но... – Он повернулся ко мне. – Я больше не служу королеве.

Я еще подумала, не следует ли мне за это извиниться. Но в следующий миг его глаза сделали все извинения ненужными. Он меня любит. Любовь светилась в его лице, в его глазах. Дойл меня любит, а извиняться за любовь нельзя.

Глава двадцать седьмая 

Мы шли по мерзлой траве, и мое дыхание клубилось туманом в ночном воздухе. Мирабелла нашла для меня плащ из кремового меха – с капюшоном, весь кремово-бело-золотой, прямо из волшебной сказки, – поверх черного кожаного платья. Мужчины выбрали подходящие плащи и пальто из гардероба Шолто. Я шла под руку с царем Шолто и капитаном Дойлом – так к ним будут обращаться солдаты и полиция. Мистраль шел следом, с завернутым в мягкую ткань копьем, чтобы скрыть его от любопытных глаз. Вокруг наверняка будут шпионы. Это холмы фейри – здесь всегда есть наблюдатели. Не обязательно это шпионы, просто фейри – любопытный народ. Стоит случиться чему-то необычному, и они сбегутся или слетятся, спрячутся в траве или листве, и станут смотреть.

Зрелище, представшее перед нашими глазами, было достаточно необычным, чтобы привлечь внимание. Если бы здесь жили люди, солдатам уже пришлось бы сдерживать толпу зевак, но наш народ умеет наблюдать, оставаясь незамеченным. Не зря нас называют Скрытным народцем.

Во главе небольшой группы людей стоял майор Уолтерс, но рядом с ним находился еще один человек, излучавший ауру власти. По сторонам от этой группы выстроились полицейские и солдаты. Солдат было заметно больше.

Шолто наклонился ко мне и прошептал:

– Мы столько солдат не видели со дня прибытия в Америку.

Дойл расслышал и ответил таким же шепотом:

– Майор готовился к неприятностям.

– Как и должен хороший руководитель, – сказала я.

– Как и мы, – согласился он.

Я ощутила выброс магии с его стороны.

Мистраль негромко сказал у нас из-за спины:

– Здесь так много любопытных глаз, что любого злодея тут же заметят.

Дойл кивнул.

– Не совсем понимаю, о чем вы, – сказал Шолто.

– А ты не замечаешь наших невидимых зрителей? – спросил Дойл.

– Очевидно, нет, – сказал Шолто.

– Я тоже, хотя знаю, что они должны быть, – негромко сказала я.

– Пара сотен лет практики – и будете замечать, – послышался голос.

Из скопления солдат и полицейских вышел Рис с широкой улыбкой на лице. Кто-то одолжил ему комплект формы, так что он был весь в камуфляже – только белые кудри до пояса выпадали из образа военного. Глазную повязку ему тоже одолжили, обычную, черную.

Я сняла руки с локтей моих сопровождающих и протянула обе руки к Рису. Он сграбастал меня в охапку и поцеловал в лоб, потом немного отстранился, вглядываясь в лицо.

– Хорошо выглядишь, – сказал он.

Я глянула на него с притворной укоризной:

– А ты думал, что я буду выглядеть плохо?

Он опять расплылся в улыбке.

– Нет, но... – Он качнул головой. – Позже поговорим.

– А где Гален? – спросил Дойл.

– Убалтывает их колдунью. Я ее разволновал.

Я нахмурилась, не отводя пока рук от его теплого, настоящего мускулистого тела. Как мне хотелось скорее убраться из страны фейри в безопасный ЛосАнджелес со всеми своими мужчинами!

– Что это ты натворил, что она разволновалась?

– Правдиво ответил на слишком много вопросов. Людей – даже колдунов, или ведьм, как в данном случае, хотя в армии всех называют колдунами, – выводит из равновесия факт, что я лишился глаза за сотни лет до их рождения.

– А, – сказала я и обняла его снова.

Майор Уолтерс пошел к нам вместе с тем человеком в камуфляже, очевидно главным у солдат. Мой нетренированный глаз не видел каких-то знаков отличия на его форме, но другие солдаты обращались к нему так, что никаких ленточек и не требовалось. Просто он был главный.

– Принцесса Мередит, это капитан Пейдж. Капитан, позвольте вам представить ее высочество принцессу Мередит Ник-Эссус, дочь принца Эссуса, наследницу трона Неблагого двора, а судя по долетевшей до меня информации, возможно, и Благого. – Уолтерс посмотрел на меня, подняв бровь: – Вы много успели, ваше высочество.

Я не знала, в самом деле он прослышал о предложении Благих или закидывал удочку наудачу. Полицейские часто ставят ловушки – иногда по необходимости, а иногда просто по привычке.

Капитан протянул мне руку для пожатия. Пожатие у него оказалось хорошее, особенно для такого большого мужчины с большими руками, пожимающего такую маленькую руку, как у меня. Крупные мужчины нередко вообще не способны этому научиться. Теперь он стоял так близко, что я прочитала его имя над карманом куртки и увидела знаки различия на груди и на воротнике – две параллельные полоски.

– Иллинойская национальная гвардия имеет честь сопровождать вас в безопасное место, принцесса Мередит.

– Для меня честь, что мне на помощь приходят такие храбрые мужчины и женщины.

Пейдж внимательно в меня вгляделся, словно подозревал иронию, и наконец нахмурился:

– Вы еще не знаете моих людей и не можете судить об их храбрости.

– Они пришли в холмы фейри, зная, что им, возможно, придется выступить против воинов Благого двора. Перед такой угрозой нередко пасовали армии, капитан Пейдж.

– Не наша армия, – сказал он.

Я улыбнулась, вложив в улыбку некоторый нажим.

– Именно это я и говорю.

Он улыбнулся, но как будто занервничал.

Рис наклонился ко мне и прошептал:

– Давай потише.

– Что?

– Гламор притуши, – сказал он одними губами.

– Я не...

– Слушай меня, – сказал он.

Я сделала глубокий вдох и сосредоточилась, очень постаравшись приглушить исходивший от меня – как утверждал Рис – гламор. Раньше у меня никогда не было столько гламора, чтобы об этом беспокоиться.

Капитан Пейдж потряс головой, морща лоб.

– С вами все в порядке? – спросил его Уолтерс. Тот кивнул.

– Наверное, мне нужно было применить больше... предосторожностей.

Рис сказал:

– Вообще-то они уже намазались настойкой четырехлистного клевера.

– Это ты им дал? – спросила я.

– Не-а, все их собственное. Наверное, они держат в уме, что фейри могут вести себя нехорошо.

– Мы бы никогда себе не позволили... – начал извиняться Пейдж.

Дойл его прервал:

– Все в порядке, капитан. Мы рады, что у вас есть защита. Мы сами никого не станем зачаровывать намеренно, но среди фейри есть и не столь щепетильные личности.

Люди начали нервозно оглядываться, только Пейдж и Уолтерс по-прежнему смотрели на нас.

– Я не хочу сказать, что вам следует ждать открытого нападения, – сказал Дойл. – Просто у нашего народа... своеобразное чувство юмора.

– Чувство юмора... – повторил Уолтерс. – Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что фейри очень нравится дразнить новичков. Такой наплыв людей в военной форме для определенного процента наших сородичей будет непреодолимым искушением.

– Он хочет сказать, – пояснил Рис, – что на вас смотрит множество зевак, но это не люди, а фейри, а потому вы их не видите. Но они здесь и, вероятно, мучаются желанием выманить ваших людей из проторенной служебной колеи, просто чтобы убедиться, удастся им это или нет.

– Послушайте, вы сегодня стоите как никогда близко к началу войны на американской почве. Я думал, что риск высылки из страны сделает вас серьезнее.

Я покачала головой.

– Сидхе – да, но здесь живет куда больше рас. К тому же, капитан, развязать войну собирались Благие, а не слуа и не Неблагие сидхе. Только Благой двор оказался перед угрозой нарушить соглашения с людьми.

– Ну да. А последняя заварушка не считалась войной, потому что виноваты были чудовища, ни в один двор не входившие. – Голос Уолтерса звучал несколько сухо.

Я поежилась от холода. Странно, но на самом деле мне холодно не было. То ли моя растущая сила, то ли магия моих мужчин защищала меня от холода. Но Уолтерс этого не знал, и моя притворная дрожь могла ускорить дело – нам надо уже добраться до самолета и улететь отсюда ко всем чертям.

Капитан Пейдж сказал:

– Прошу, принцесса, пройдемте в машину, там тепло.

– Отлично, – кивнул Уолтерс, но глянул на меня с подозрением.

Чем я заслужила подозрительный взгляд? Ах да, выдавала ему меньше информации, чем держала при себе, и подвергла опасности его людей – в прошлую нашу встречу. Последнее было не нарочно, но выдавать ему все свои секреты я никак не собиралась. Я много от него скрывала, и все же просила его и его подчиненных рисковать собой ради меня и моих мужчин. Было это честно? Нет, совсем нет. Но если стоит вопрос о нашей безопасности, я подвергну риску кого угодно.

Я призналась в этом самой себе, но сказать, чтобы мне самой это нравилось – нет, не скажу.

Глава двадцать восьмая

Рис продел мою руку себе под локоть и наклонился на ходу к моему уху. С другой стороны меня держал под руку Дойл, так что ему тоже было слышно. Хотя, если честно, с изумительным слухом сидхе, Мистраль и Шолто слышали тоже, скорее всего. Главное, что нас не слышали солдаты, мимо которых мы шли.

Я думала, что Шолто мою руку не уступит, но он любезно и без нытья позволил Рису занять свое место и шагнул назад к Мистралю, как хороший телохранитель. Для царя Шолто был исключительно уступчив.

Большинство солдат смотрели на нас украдкой, вежливо стараясь не пялить глаза, но кое-кто вежливостью не утруждался. Мы и правда выглядели выходцами с экрана. Почти современный костюм Дойла был скрыт под серым плащом, будто сошедшим со страниц Диккенса. Мистраль просто застегнул ворот своего синего плаща, и при движении иногда мелькала его голая грудь. Шолто оделся в белое пальто – нечто среднее между макинтошем и офицерской шинелью времен Второй мировой войны. Пальто скрывало его средневековый наряд, так что он один из нас всех мог слиться с толпой и не вызывать слишком пристального внимания.

Я вдруг сообразила, что Шолто, как правило, одевается так, чтобы не выделяться из окружения, куда бы он ни шел. Если у него была возможность, он одевался соответственно случаю. Наверное, когда твое тело настолько отличается от нормы, выделяться с помощью одежды нет желания.

– Почему это ты в камуфляже? – спросила я.

– Ты не забыла, какое поручение мне дала? – очень посерьезнев, спросил Рис.

– У тебя на одежде осталась кровь Ба, – поняла я.

Он кивнул.

Дойл перегнулся через мою голову и спросил:

– А почему ты не переоделся в собственную одежду в Неблагом дворе или у себя дома?

Рис был одним из немногих сидхе, которые обзавелись домами за пределами холмов. Он говорил, что магия мешает телевизионному сигналу, а он любит кино. Я, если честно, думаю, что ему просто хочется иметь личное пространство. Хотя кино он и правда любит.

– А как вы думаете, сколько времени прошло? – ответил вопросом Рис.

– Слуа сказали, что мы спали зачарованным сном несколько дней, – сказала я.

– В холме слуа, возможно, так и было, но во внешнем мире, как и в других дворах, прошло всего несколько часов.

– Время течет иначе рядом с Мерри, но не во всей волшебной стране, – произнес Дойл, будто размышляя вслух.

Шолто шагнул ближе, а точнее – перегнулся через меня. Мой рост это позволял.

– Ты хочешь сказать, что мой двор обогнал другие на несколько дней?

– Похоже на то, – сказал Дойл.

Мистраль добавил:

– Время внутри холма Неблагих тоже изменялось во время последнего визита принцессы. Не на дни, но те немногие часы, что есть в нашем холме, убегали вперед по сравнению с часами за пределами двора.

– Не думаю, что это из-за меня. Это магия Богини, полагаю.

– Но ты – ее фокус, – сказал Дойл.

С этим я спорить не могла.

Капитан Пейдж, шедший впереди, остановился и повернулся к нам. Уолтерс повернулся тоже.

– О чем вы шепчетесь?

– Не спрашивайте, – посоветовал Уолтерс. – Все равно соврут.

– Мы никогда не лжем, – сказала я.

– Зато умалчиваете так много, что лучше бы лгали.

– Почему вы так на меня сердиты, майор?

Он посмотрел на меня так, словно я сама должна была знать.

– Мне очень жаль, что из-за меня подверглись опасности ваши люди и другие полицейские и федеральные агенты. Я бы с радостью уменьшила уровень опасности для окружающих меня, майор. Поверьте, что мне самой это все тоже не доставляет удовольствия.

Лицо его немного разгладилось, он кивнул.

– Прошу прощения. Я знаю, что вы действительно находитесь в опасности, и что с вами случаются ужасные вещи. И знаю, что не только мы, простые смертные, из-за этого страдаем.

Он так сказал это «простые смертные», что я догадалась.

– У вас добавилось связанных со мной проблем?

– Ваш дядя, Король Света и Иллюзий, требует, чтобы мы выдали вас ему. Он утверждает, что защитит вас от ваших похитителей. – Он показал на моих стражей.

– Теперь я? – спросил Пейдж.

Уолтерс махнул рукой, словно говоря: «Валяйте».

– Ваша тетя, Королева Воздуха и Тьмы, требует вернуть вас к ее двору, где она гарантирует вашу защиту.

– Что, в самом деле? – не удержалась я.

– Это известие вас удивило как будто больше, – сказал Пейдж.

– В последний наш разговор она признала, что не сможет защитить меня внутри волшебной страны, и велела спасаться в Лос-Анджелесе.

Двое людей переглянулись.

– Заявление ее двора было абсолютно категоричным, – сказал Пейдж.

– Ее двора, – повторил Дойл. – Не самой королевы?

– Нет, но мы и с королем Таранисом напрямую не общались. Мы общаемся с подчиненными.

Пейдж рассмеялся.

– Президент тоже не будет лично нам приказывать – по крайней мере пока звездочек на погонах не станет куда больше.

– А кто выдвинул требования от имени королевы? – спросил Дойл.

– Ее сын, принц Кел, – ответил Пейдж.

– Да, – подтвердил Уолтерс. – Он был весьма озабочен судьбой своей кузины.

Уолтерс внимательно вглядывался в мое лицо.

Я постаралась ничем не выдать своих чувств. Но я знала, что ничего хорошего мне Кел не желает. Желает он моей смерти. Моя беременность означает, что королева вот-вот может уступить мне трон. Она при всем дворе объявила, что отдаст трон тому из нас, кто первым обзаведется ребенком. Собственно, я уже могла потребовать корону, еще до рождения детей. Но я не такая дура. Я отлично знаю, что если вернусь в Неблагой двор беременной, то до родов не доживу. Кел убьет нас раньше.

– Наша королева – не совсем то же, что обычные руководители государства, – сказала я. – Не доверяйте ничему, что не исходит лично от нее. Таранис любит, когда его послания доставляют шестерки, но королева Андаис предпочитает личный контакт.

– Вы хотите сказать, что ваш кузен лжет? – спросил Пейдж.

– Я хочу сказать, что недолгие месяцы назад он был единственным наследником своей матери. Как вы будете себя чувствовать, капитан, если ваше наследство вдруг выставят на бесплатную раздачу?

– Вы говорите, что он для вас – угроза, – сказал Пейдж.

Я посмотрела на Дойла. Говорить ли правду? Он кивнул.

– Да, капитан, принц Кел для меня – угроза.

– Если он появится в поле зрения, – добавил Дойл, – мы будем расценивать его как крайне опасную персону.

– Нам придется атаковать принца? – спросил Пейдж.

– Как абсолютный минимум – не подпустить его к принцессе, – сказал Дойл.

– Блин! – оценил ситуацию Уолтерс. – Кто еще из ваших видимых доброжелателей на самом деле опасен для принцессы?

Я засмеялась.

– У вас не хватит времени заслушать весь список, майор. Именно поэтому мы должны отсюда уехать. Волшебная страна отныне небезопасна для меня и тех, кто со мной.

Двое облеченных властью людей встревожились еще больше. Пейдж начал отдавать приказы, забегали с деловым видом люди в форме. Вообще-то они скорее просто бегали, чтобы не стоять без дела, но все же что-то начало сдвигаться, нас подвели к предназначенному для нас автомобилю – «хамви», прототип «хаммера», каким он был до того, как какой-то богатый бездельник пожелал себе такую игрушку. А это значит, что он имел камуфляжную окраску и выглядел устрашающе – различие примерно то же, как между винтовкой для спортивной стрельбы и для убийства. Обе стреляют, но с первого взгляда видно, что задачи у них разные.

Гален стоял у «хамви», разговаривая с коротко стриженной темноволосой женщиной. Она смотрела на него, задрав голову, жадно вглядываясь, будто стараясь запомнить навсегда. Он вел себя с обычным очарованием, но ее язык тела говорил о куда более интимном отношении. Оба повернулись к нам, когда мы приблизились. Гален – с радостной улыбкой, а женщина... Могу поклясться, ее взгляд дружелюбным не был.

Гален тоже был в камуфляже. Новая «пальчиковая» расцветка – серо-коричневая гамма, маскирующий рисунок, хотя вот странное дело – я безо всякого труда видела всех, кто носил новую форму. Но ведь ее придумывали именно для того, чтобы солдаты маскировались в природной среде? Может быть, на фейри такая маскировка не действует. Интересно. Тусклые цвета формы как будто подчеркнули зеленоватый оттенок кожи Галена. Его отец был пикси, что и отразилось на цвете кожи и волос. Гален обнял меня с таким усердием, что оторвал от земли и едва не задушил. Все же он вернул меня на землю и вгляделся в лицо. Привычная улыбка померкла, сменившись куда более серьезным выражением.

– Мерри, – сказал он. – Я думал, что больше тебя не увижу.

– Что стряслось, пока мы спали?

– Мы нашли тело Онилвина со следами твоей магии.

Я кивнула.

– Он вместе с Благими пытался убить Мистраля, а потом переключился на меня.

Гален снова крепко меня обнял, прижал лицом к своей груди.

– Мы не нашли на нем никаких следов воздействия кого-нибудь из стражей. И мы подумали, что ты была одна. И ни я, ни Рис не могли тебя защитить.

Я отстранилась немного, чтобы дышать посвободней.

– Со мной был Шолто.

– Все время?

Я покачала головой.

Шолто сказал:

– Мы в то время разбирались с лучниками. Но я никогда не прощу себе, что бросил тебя одну на снегу.

Гален уставился на него:

– Она для нас главное! Ее жизнь и здоровье. Все остальное в счет не идет.

– Я знаю, – сказал Шолто.

– Ты бросил ее одну на снегу, ты сам это сказал.

Шолто хотел возразить, но передумал и кивнул.

– Ты прав. Я забыл о долге. Больше такого не случится.

– Уж пожалуйста, – сказал Гален.

Рис с Дойлом переводили взгляд с одного на другого.

– Это говорит наш маленький Гален, или ты научился чревовещанию? – спросил Рис у Дойла.

– По-моему, наш маленький Гален взрослеет, – сказал Дойл.

Гален сердито глянул на обоих.

Мистраль сказал:

– Наверное, там у вас на Западе было по-настоящему опасно, если Гален Зеленоволосый заговорил как Дойл.

После некоторого обмена взглядами я сказала:

– В Западных землях безопаснее, чем здесь, Мистраль, но и они не безопасны.

– Для Мерри безопасности нет нигде, пока живы наши враги, – сказал Гален.

Я обняла его. Это была правда, но от резкости его тона у меня защемило сердце.

– Всех нам не убить, – сказал Рис.

– Не в том проблема, чтобы убить всех врагов, – поправил Дойл. – Проблема в том, что всех мы не знаем.

Вот это было абсолютно верно.

Глава двадцать девятая

Женщина, что разговаривала с Галеном, оказалась армейской колдуньей. Военный специалист Пола Грегорио была всего на пару дюймов выше меня, темнокожая, с гладкими черными волосами, тонким лицом и огромными карими глазами. Глаза так украшали ее лицо, что она казалась моложе, чем есть, очень нежной и уязвимой – но глядели эти глаза резко и твердо.

Руку она мне пожала излишне крепко, как поступают порой мужчины, когда хотят испытать собеседника на прочность. Но у нас с ней руки были одинаково маленькие, и не важно, сколько мускулов пряталось под ее формой, все равно ей не хватило бы силенок сделать мне больно. Выглядела я, может быть, такой же хрупкой, как специалист Грегорио, но причинить мне физический вред куда трудней. Она человек, а я – человек только на одну восьмую.

И все же плохо, что она невзлюбила меня, едва увидела – поскольку, теоретически, она здесь находится, чтобы обеспечивать мою безопасность. Было бы лучше, если бы я ей нравилась. Но всего один быстрый взгляд больших карих глаз на Галена выдал мне со всей очевидностью причину ее нелюбви. Что Гален успел здесь натворить за считанные часы, что специалист Грегорио так смотрит на него и совсем иначе – на меня?

Зная Галена, уверена – не было ничего, что он сам считал бы флиртом. Обычное дружеское общение. Он и с мужчиной-колдуном общался бы точно так же, но Грегорио этого не знала, а объяснять бессмысленно. В лучшем случае она оскорбится, в худшем решит, что я говорю из ревности. Мне не хотелось ни того, ни другого, а потому я оставила все как есть. Надеюсь, моя жизнь от нее зависеть не будет. А если будет – значит, у нас проблемы посерьезней, чем ее заблуждения насчет чувств Галена.

Второй колдун был мужчина, высокий – хотя не такой высокий, как большинство сидхе, а значит, немного ниже шести футов. Он был настолько же белокурый и светлокожий, насколько Грегорио – черноволосая и темнокожая. Старший сержант Доусон был щедр на улыбку, а пострижен так коротко, что под волосами ниже шапки просвечивала кожа.

– Принцесса Мередит, считаю честью находиться в вашем эскорте.

Он пожал мне руку без намека на соревнование в физической силе, зато со вспышкой магии. Похоже, ненамеренной – он сам растерялся, когда ее ощутил. Просто очень сильный колдун-человек коснулся руки новой царицы волшебной страны.

Мою руку он не выпустил, но все же дернулся, как от неприятного ощущения. Я сама высвободила руку, осторожно и вежливо, но, глядя на него в свете прожекторов, я кое-что заметила. Уголки голубых глаз чуть приподняты, пальцы на руках чуть длиннее, чуть тоньше и изящней, чем полагается человеку его роста. Вдруг прозвенели колокольчики и воздух наполнился ароматов цветов, но не роз.

– Что это? – спросил он слегка севшим голосом.

– Я ничего не почувствовала, – сказала Грегорио, но принялась вглядываться в темноту за кольцом прожекторов. Она доверяла инстинктам Доусона. Могу поспорить, что у него частенько случались непонятные предчувствия, которые потом оправдывались.

– Колокольчики, – сказал Гален и шагнул ближе к нам с Доусоном. Он глянул мне в глаза поверх плеча колдуна, и до нас дошло одновременно.

Доусон заметил.

– Что это было? Я тоже услышал колокольчики, но вы оба знаете, что это значит. Это опасно?

Он обнял себя за плечи, словно замерз, но мне было понятно, что этот холод вызван не морозом. И все же я не сомневалась, что кожа у Доусона покрылась мурашками, будто кто-то, как говорят, «прошел по его могиле».

Я хотела отделаться ничего не значащими словами, чтобы не напугать его еще больше, но у меня изо рта вылетело совсем другое:

– С прибытием домой, Доусон.

– Я не понимаю, что... – Но слова замерли у него на губах. Он просто смотрел на меня большими глазами.

Грегорио шагнула к нам и резко дернула Доусона за руку, чтобы тот от меня отвернулся.

– Нас предупреждали о ее воздействии на мужчин, сержант.

Он смутился и шагнул в сторону, так что следующую фразу адресовал ночному воздуху:

– Я вроде как польщен, мэм, но я на работе.

– Вы что, решили, что я пытаюсь соблазнить сержанта? – опешила я.

Грегорио гневно на меня воззрилась:

– Вы ни одного мужчины не хотите оставить другим жещинам?

– Специалист Грегорио! – оборвал ее Доусон. – Не смейте говорить с принцессой в подобном тоне. Вы обязаны относиться к ней и ее группе с максимальным уважением.

Все же при этих словах он старался не смотреть мне в глаза.

– Есть, сэр, – сказала она, но и в этих коротких словах слышалась злость.

– Это не ко мне вас потянуло, сержант Доусон.

Он помотал головой.

– Я поеду в головной машине и водителя заберу. С вами во вторую машину сядут специалист Грегорио и женщина-водитель.

– Просто у вас в жилах есть фейская кровь, – попытался объяснить Рис.

– Это не... – Речь снова изменила Доусону. Он сжал кулаки и покрутил головой.

– Не заставляйте нас ограждаться от вас заклинаниями, принцесса, – предупредила Грегорио.

Я расхохоталась. Никак было не удержаться.

– Что вы нашли смешного?

Про себя я подумала: «Никакие ваши чары против меня сейчас не сработают». Вслух я сказала другое:

– Прошу прощения, специалист, я просто устала. Последние дни выдались нелегкими. Очевидно, это у меня нервное. Давайте отсюда выберемся – чем дальше от волшебных холмов, тем легче будет и вам, и мне.

Ей вроде бы хотелось поспорить, но она только кивнула и пошла посмотреть, что там с сержантом.

Рис и Гален шагнули ближе ко мне. Рис сказал:

– Твоя магия воззвала к его крови.

– Ты о генах говоришь?

– Да, пожалуй, – сказал он.

Дойл встал у меня за спиной, положил руки на плечи и поманил остальных для приватного разговора.

– Это и есть так называемый «зов крови»? – спросила я.

Рис кивнул.

– Да, но прошло столько лет с тех пор, как ктото из нас мог это делать, что я забыл истинное значение этого оборота.

– Не понимаю.

Я сильней прижалась спиной к животу Дойла. Шолто и Мистраль стояли по бокам нашей группы и, прислушиваясь к разговору, смотрели в разные стороны, словно Дойл им приказал. Вероятно, на самом деле приказал.

– Ты обладаешь рукой крови, Мерри, – сказал Дойл мне в макушку.

– Способность призывать кровь – это не только умение заставить ее выливаться из тела, – объяснил Рис. – Это еще и способность воззвать к магии в чьих-либо жилах. Возможно, теперь на тебя будет реагировать фейская кровь в людях, которые нас окружают. С одной стороны, это хорошо – это поднимет их магические способности, и, может быть, твои. Но люди будут здорово пугаться, пока ты не научишься делать это понежнее.

– Объясни точнее: это моя рука крови узнала кровь Доусона?

– Это твоя магия узнала его магию.

– Подобное тянется к подобному, – сказал Мистраль, по-прежнему вглядываясь в ночь.

– В Европе фейри частенько скрещивались с людьми, чьи наследники потом уезжали в Соединенные Штаты, – сказала я.

– Верно, – согласился Рис.

– То есть такое может часто повторяться? – спросила я.

Он кивнул и пожал плечами.

– Вполне.

– Есть и еще одно следствие, – сказал Мистраль. – Вероятно, принцесса сможет призывать себе на помощь потомков фейри.

Я запрокинула голову, стараясь заглянуть в глаза Дойла, но он прижался щекой к моей макушке. Не чтобы уйти от моего взгляда – просто ему так хотелось.

– Что он имеет в виду?

Дойл ответил негромко, но я так тесно прижималась к его груди, что звук его голоса отдавался в моем теле.

– Когда-то обладатели некоторых рук власти призывали людей себе в войско или в услужение. Ты звал – и они приходили добровольно и с радостью. Рука крови – одна из немногих таких. Если ты обладаешь всей силой, которую имела прежде рука крови, ты можешь обратиться к магии в крови людей, и они откликнутся.

– А у них останется выбор? – спросила я.

– Когда ты хорошо овладеешь этой силой – нет. Им захочется тебе служить, как сейчас хотим того мы.

– Но...

Рис прижал пальцы к моим губам.

– Это разновидность любви, Мерри. Именно такое чувство должны испытывать люди к вождю, к главе рода. Прежде все было не так, как сейчас... как давно уже нет. – Он отвел руку от моих губ и посмотрел с горькой печалью. – Я тоже так мог. Я призывал к себе людей и давал им мир, радость, довольство. Я защищал их, и я их любил. Потом я утратил силу и не смог их защищать. Я не смог их сберечь.

Рис меня обнял, а поскольку я прижималась к Дойлу, обнял нас обоих. И прошептал:

– Не знаю, радоваться нам возвращению этой власти или печалиться. Она была чудесна во время расцвета, но когда она ушла, я словно умирал вместе со своими людьми, Мерри. Они умирали и как будто уносили с собой частицы меня. Я молил богов дать мне истинную смерть. Я молился о том, чтобы умереть вместе с моим народом, но я бессмертен. Я не мог умереть и не мог их спасти.

Мне на щеку упала слеза. Я прижалась лицом к его лицу и почувствовала, как льются слезы из его единственного глаза – второго его лишила мучительница-гоблинка. Руки Дойла крепче обняли нас обоих, а потом Гален шагнул к Рису и тоже его обнял.

Шолто погладил кудри Риса, а Мистраль сказал:

– Не знаю, хочу ли я вновь принять такую ответственность.

– Я тоже, – сказал Рис сдавленным от слез голосом.

– И я, – сказала я.

– У тебя может не быть выбора, – вздохнул Дойл.

И это была правда. Чудесная и ужасная правда.

Глава тридцатая

Дойл замер у двери бронированного «хамви», заглядывая вглубь машины, словно в зев пещеры – подозревая, что там прячется дракон. Увидев его напряженную позу, вытянутую шею, я поняла, что решение звать на помощь армию имело не только плюсы.

– Машина бронирована, и ты в этой металлической коробке ехать не сможешь, – поняла я.

Он повернулся и бесстрастно на меня глянул.

– С тобой смогу.

– Но тебе будет плохо.

Он подумал немного и сказал:

– Будет неприятно, но терпимо.

Я посмотрела на головную машину: другие мои стражи тоже топтались у двери. Ни один не хотел оказаться в бронированной коробке.

– Из вас никто не способен творить магию, оказавшись внутри металлических стен, да?

– Да, – сказал Рис. Он стоял рядом со мной.

– Мы станем, как это ты говорила... ментально слепые. Внутри такой коробки у нас почти не будет чувств, которых нет у смертных.

– А если запереть вас в такой металлической клетке надолго, вы можете истаять?

Они переглянулись.

– Не знаю. Наверное, не все, но кто-нибудь из нас – вероятно, да. – Рис притянул меня к себе: – Не гляди так грустно, малышка-Мерри. Одну короткую поездку мы вынесем. Кроме того, обилие железа не нам одним не даст применить магию.

Я вроде бы поняла, на что он намекает, но предпочла уточнить, чтобы не рисковать недоразумением в столь важном вопросе.

– Ты имеешь в виду, что если на нас нападут, внутри бронированных машин нам не страшна магия?

– Я думаю, такая мощная людской работы броня разобьет любые чары, направленные на машины, – сказал Дойл.

– Значит, живенько садимся и увозим принцессу, – подвел итог Рис.

Дойл решительно кивнул и нагнулся к дверце. Я потянула его за руку, заставив обернуться, и поцеловала в губы. Он удивился:

– За что это?

– За храбрость, – сказала я.

На черном лице сверкнула улыбка.

– Ради тебя я всегда буду храбрым, моя Мерри.

Этим он заслужил еще поцелуй, на этот раз повыразительней.

Специалист Грегорио громко откашлялась. И даже сочла нужным сказать:

– У нас не так много времени, принцесса.

Мой титул она произнесла, словно оскорбление.

Я оторвалась от губ Дойла и посмотрела на нее. Она вздрогнула.

– Что такое? – спросила я.

– Ваши глаза... светятся.

– Бывает иногда, – сказала я.

– Это магия?

Я качнула головой.

– Нет, так он на меня действует.

– Да они сейчас почти и не светятся, – махнул рукой Рис. – Вы бы посмотрели на нее в момент настоящего волшебства или в разгар секса, вот это зрелище!

Она сердито нахмурилась:

– Лишние сведения сообщаете.

Рис сделал шаг к ней:

– Э, нет, я еще даже и не начал!

Мы с Дойлом дружно оттащили его назад за руки.

– Довольно, – сказал Дойл.

– Пойдем-пойдем, сядем в большую страшную машинку и поедем, – сказала я.

Рис повернулся ко мне. На лице у него не было и намека на заигрывание, скорее грусть.

– Ты не представляешь, Мерри, что для нас значит оказаться там, внутри.

Я сжала его руку.

– Если все так плохо, Рис, то поезжайте в какомнибудь транспорте полегче. Я тут джипы видела. А я и одна справлюсь.

Он покачал головой.

– Что мы за телохранители, если оставим тебя одну? – Наклонившись ближе, он прошептал: – И что за будущие отцы?

Я прижалась щекой к его щеке.

– Стать моим супругом – это значит навсегда забыть о безопасности и простой жизни.

– Любить – далеко не всегда просто, Мерри, иначе это всем бы удавалось.

Я чуть отстранилась, глядя ему в глаза.

– Но все в кого-то влюбляются?

– Не в том фокус, чтобы влюбиться, Мерри, а в том, чтобы не перестать любить.

Он ослепил меня своей фирменной улыбкой – у Галена тоже похожая, – той, что заставляет улыбнуться в ответ. Я давно уже не видела ее у Риса.

Я улыбнулась и поцеловала его вполне целомудренно, чтобы не смущать наш эскорт.

– За храбрость? – спросил он.

– Именно.

– Прав наш капитан, Мерри. Ты заставляешь нас быть лучше, чем мы есть.

– Что еще за римейк «Гиджет»[4] для ночных показов? – фыркнула специалист Грегорио.

– Не понимаю, о чем вы, – сказала я.

Она недоуменно на меня глянула.

– Идея первого фильма о Гиджет в том, что настоящая женщина заставляет окружающих ее мужчин стремиться стать лучше. Меня от этого с души воротило, потому что, значит, пусть вокруг тебя козлы – они все станут зайчиками, если только ты настоящая женщина. Фигня полная.

Я посмотрела на двоих стражей, что стояли ко мне ближе всех. Гален помахал мне от головной машины, куда уже садились трое остальных. Я послала ему воздушный поцелуй, жалея, что не могу позволить себе большего.

– Хороший полководец вдохновляет свое войско на геройские свершения, специалист Грегорио.

– О, разумеется, – сказала она.

Забираясь в «хамви», Дойл сказал:

– Если дом ведется как надо, то глава дома – конечно, женщина.

И с этими словами скрылся внутри железного зверя.

Специалист Грегорио повернулась ко мне, подняв бровь:

– Он что, серьезно?

Я кивнула.

– Конечно, серьезно. – Я улыбнулась ей. – Помните, мы почитаем Богиню. Поэтому немного иначе смотрим на вещи.

Она погрузилась в раздумье, и с этим я ее и оставила. Я забралась в машину, а следом за мной – Рис.

Глава тридцать первая 

«Хамви» придуман не для комфорта. Он придуман для войны, а это означает броню и прочую защиту, но при этом тесноту, странные углы и выступы, ремни и всяческие неловкие мелочи, которых никогда не бывает в гражданских машинах.

Наш водитель – капрал Лэнс – была пострижена так коротко, что с затылка ее можно было принять за мужчину. Впрочем, едва она повернулась, вопросительно глядя на специалиста Грегорио, стало понятно, что она может быть только женщиной. Рядом с ней я казалась почти плоской. Может, именно поэтому она носила такую мужскую стрижку – пыталась больше походить на парней. Вслух я ничего не сказала, но про себя подумала, что парнем ей все равно не стать – природа не оставила ей такой возможности.

Специалист Грегорио плюхнулась на сиденье рядом с ней. Глаза колдуньи не отрывались от Галена, садившегося в передний «хамви». Мы все решили, что им с Галеном лучше быть подальше друг от друга, поскольку он явно действовал на нее сильнее, чем полагалось бы. Мы и Доусона, второго колдуна, по той же причине отсадили бы подальше от меня, но тут нас не спросили. Доусон вместе с мужчинойводителем сел в тот «хамви», в котором ехали Гален, Мистраль и Шолто. Я боялась, что царь слуа не захочет разлучаться со своей царицей, но он нежно меня поцеловал и сделал, как было сказано – понимал, что Рису нужно рассказать мне и Дойлу о том, что случилось за время нашего сна. Мистраля и Шолто в курс дела введет Гален. Распределение очень логичное, почему я, в общем, и ждала, что кто-нибудь запротестует. Фейри любой расы редко руководствуются логикой. Но никто не возмущался – мы тихо и мирно разошлись по машинам.

В моей одежде только на бал идти, а не лезть в армейский броневик, так что мне пришлось цепляться руками, а Рис еще и подталкивал сзади. Дойл перехватил мою руку и помог усесться рядом с ним, а потом мы разбирались с моей одеждой, приминая ее так, чтобы и Рису хватило места в машине. Диккенсовский плащ Дойла все равно занимал куда меньше пространства, чем мой наряд. Наверное, женская одежда всегда менее практична, чем мужская, какой век ни возьми.

Двигатель ожил с жутким ревом, и я поняла, что нам и пальцем шевелить не надо, чтобы двое людей не услышали нашу беседу. Единственное – самим не орать.

Рис взял мою руку в обе ладони и поднял к губам, целуя пальцы. Он был так серьезен, что я почти испугалась. Но тут он ухмыльнулся во весь рот, и тугой ком у меня в груди немного отпустило.

– Так что случилось в стране фейри за те дни, что протекли в холме слуа? – спросил Дойл.

Рис не отпускал мою руку, безостановочно поглаживая ее большим пальцем. Пусть он ухмыляется сколько хочет, но этот жест выдает тревогу.

– Ты помнишь поручение, которое дала в больнице мне и Галену? – обратился он ко мне.

Я кивнула.

– Я доверила вам отвезти тело Ба домой.

– Да. И соткала из воздуха волшебных лошадей, чтобы мы совершили это путешествие.

– Не я одна. Мы вызвали их из небытия вместе с Шолто.

Рис кивнул и покосился на Дойла.

– До нас долетел слух, что ты стала коронованной царицей слуа.

– Это правда, – сказал Дойл. – Их к тому же повенчала сама страна.

Лицо Риса померкло. Его охватила такая печаль, что он вдруг показался старым – не в том смысле, что люди, он всегда останется мальчишески красив, но так, словно каждый прожитый день, каждый гран трудного опыта отпечатался внезапно на его лице, отразился в единственном синем глазу.

Он кивнул опять, прикусил губу и выпустил мою руку.

– Значит, правда.

Я снова взяла его за руку, двумя своими руками притянула ее к себе на колени.

– Мы уже обсудили это с Шолто. Я не моногамна, Рис. Мне дороги все отцы моих детей, и это не изменится, сколько бы корон я ни надела.

Рис посмотрел не на меня, а на Дойла. Тот кивнул:

– Я присутствовал при том разговоре. Царь слуа попытался шуметь на тему того, что царица должна принадлежать ему одному, но наша Мерри обошлась с ним очень... твердо.

В последних словах мне послышался оттенок иронии. Я подозрительно глянула на Дойла, но темное лицо было бесстрастно и непроницаемо.

– Но если страна выбрала их в супруги друг другу... – начал Рис.

– Полагаю, мы возвращаемся к древним обычаям, – сказал Дойл. – Не к тем, что позаимствованы у людей несколько столетий назад.

– Это Благие перенимали людские обычаи, но Неблагие жили по-своему, – сказал Рис.

– Нет, – возразил Дойл. – По-своему жила только наша королева, и лишь потому, что хотела обзавестись наследником трона, который не уничтожил бы ее королевство. Я думаю, она всегда знала, пусть сама в том не признавалась, что ее сын испорчен. Именно по этой причине, мне кажется, она так отчаянно пыталась забеременеть снова.

Рис снова взял меня за руки, сжал их.

– В королевстве уже немало тех, кто хотел бы видеть Мерри на троне.

– А как это известие принял принц Кел? – спросила я.

– Спокойно, – сказал Рис.

Мы с Дойлом оба вытаращились на него.

– Когда мы видели его в последний раз он был безумен как шляпник, – сказал Дойл.

– Он вопил, что убьет меня или что заставит родить от него, чтобы мы правили вместе, – добавила я.

– Сейчас он такой уравновешенный, каким я его не видел много лет, – сказал Рис.

– Плохо, – проронил Дойл.

– Почему плохо? – спросила я, пытаясь что-то прочесть по его лицу в полумраке машины.

– Пусть Кел безумен, – ответил мне Рис, – но он очень силен, и приверженцев среди Неблагих у него хватает даже сейчас. Его притворное спокойствие радует королеву, а ему того и нужно. Он не хочет, чтобы его сочли виновным, если с тобой чтонибудь произойдет.

– Онилвин не пытался бы убить меня и Мистраля без прямого приказа Кела, – сказала я.

– Принц во всем винит заговорщиков из Благого двора, которых вы убили. Он говорит, что они наверняка предложили Онилвину вернуться к Золотому двору.

– Принц лжет, – сказала я.

– Возможно, но лжет правдоподобно, – сказал Рис.

– Возможно, даже не лжет, – предположил Дойл. Я уставилась на него:

– И ты?!

– Послушай, Мерри. Онилвин знал, что Кел не доберется до трона. И знал, что ты к нему лично относишься плохо. Как ему жилось бы при Неблагом дворе, стань королевой ты?

Я обдумала его слова.

– Я не знаю, каким стал бы Неблагой двор, взойди я на трон. Порой мне кажется, что я до этого не доживу.

Дойл прижал меня к своему боку, Рис стиснул мои руки.

– Мы тебя сбережем, Мерри, – пообещал он.

– Это наша служба, – сказал Дойл мне в макушку.

– Да, но теперь мои телохранители слишком мне дороги, и каждая ваша рана – будто рана на моем сердце.

– Вот почему не следует влюбляться в своих телохранителей, – сказал Рис.

Я кивнула, крепче прижимаясь к теплому, мускулистому боку Дойла и ближе притягивая Риса. Я укрылась ими, словно вторым плащом.

– Кел потребовал, чтобы тебя ради твоей же безопасности возвратили в Неблагой двор. – Дыхание Риса согревало мне щеку.

– А чего хочет королева? – спросила я.

– Я не спускался в холм, Мерри. Мы с Галеном отвезли Хетти в ее гостиницу. Но на нашем пути туда к нам присоединялись сидхе и малые фейри. Они шли за нами, танцуя и распевая песни, и белый свет наших лошадей ложился на их лица.

– Выезд фейри... – с радостным изумлением сказал Дойл.

– Да, – подтвердил Рис.

Я отодвинула их обоих, вглядываясь в их лица.

– Я знаю, что такое выезд фейри – это когда сидхе верхом выезжают на прогулку. К ним присоединяются все новые сидхе на лошадях, с собаками, и увлекают еще и малых фейри – те идут пешком. Иногда и людей затягивает.

– Верно, – сказал Дойл.

– Но в Америке выездов фейри еще не бывало, – заметил Рис. – Мы лишились лошадей и способности увлекать с собой зевак.

Он прижался губами к моему виску – почти поцелуй, но не совсем.

– Мы ехали по автостраде, нас обгоняли машины. Нас то и дело снимали на сотовые телефоны – фотографии уже висят в Интернете. Мы им создали информационный повод.

– Это хорошо или плохо? – спросила я, прислоняясь к Рису.

Дойл подвинулся вместе со мной, так что меня по-прежнему обнимали оба. Прикосновения успокаивают, а поездка в металлической коробке явно доставляла им неприятные эмоции.

– Те Благие, кто поехал с нами, рвутся к тебе – чтобы ты вернула им силу.

– Мы Благих и в Дикую охоту затянули, – поделилась я.

– Возвращается древняя магия, – сказал Дойл.

– Встретить Хетти вышли все до единого брауни Америки. Они забрали ее у нас и оплакали.

– Мне надо было быть с ней, – сказала я.

Рис прижал меня к себе.

– Твоя тетя Мэг спрашивала о тебе. Гален сказал, что ты преследуешь тех, кто виновен в гибели твоей Ба. И Мэг, и прочие брауни были довольны. Она спросила только, кто убийца, не сидхе ли. – Здесь Рис поцеловал меня в щеку по-настоящему. – Мы сказали, да.

Дойл потянулся к нему через меня и сжал плечо – наверное, тоже расслышал страдание в голосе Риса.

Рис продолжил рассказ:

– Еще один брауни, я не знаю его по имени, спросил: «Принцесса убьет того сидхе за убийство брауни?». Гален ответил: «Да». Тут они по-настоящему обрадовались, Мерри.

– Она моя бабушка. Она меня вырастила. Брауни она, сидхе, гоблин – я все равно бы за нее отомстила.

Он очень нежно коснулся губами моей щеки.

– Я знаю, но малый народец не привык к тому, чтобы их считали равными сидхе – ни в одном отношении.

– Это вскоре изменится, – сказала я.

Они обняли меня еще крепче, мне даже жарко стало под меховым плащом. Я уже хотела попросить их дать мне немного воздуха, но тут затрещала рация и пробился голос Доусона.

– Посреди дороги стоит группа сидхе. Мы не можем двигаться, разве только их переехать.

Рис прошептал:

– А если мы скажем – переезжайте, это будет очень плохо?

– Надо хотя бы узнать, кто там, – заметил Дойл.

– Кто они? – спросила я громко.

Специалист Грегорио передала мой вопрос.

– Гален Зеленоволосый говорит, что там принц Кел и капитан его гвардии, Сиобхан.

– Нехорошо, – оценил Рис.

– Это как сказать, – протянул Дойл. – Я добрую сотню лет мечтал убить Сиобхан.

Я вгляделась в его лицо и уловила тень улыбки.

– Ты доволен, – сказала я.

– Я сражался во множестве битв, а потом был убийцей на службе королевы, Мередит. Я не достиг бы вершин в своей работе, если б ее не любил.

Я обдумала эти слова, прижимаясь к его боку. Значит, ему нравится убивать. Не скажу, чтобы это радовало меня, но если он убийца-социопат, то он мой убийца-социопат, а не чей-нибудь еще. Я бы ему спокойно позволила прикончить их обоих при угрозе нашей жизни. Нет, больше того. Я отлично знаю, что Келу и Сиобхан рано или поздно придется умереть, если я хочу выжить сама и сохранить своих близких. А нынешняя ночь ничем не хуже других, пусть только эти двое дадут нам приемлемый повод – чтобы потом оправдаться перед королевой.

И вот я сидела между своим Мраком и своим Белым рыцарем, и думала в полном душевном равновесии, что если сегодня представится случай убить Кела, то лучше это сделать.

Пожалуй, не стоит мне гневно тыкать пальцем в моральные ориентиры Дойла – мои-то вполне с ними совпадают.

Глава тридцать вторая 

Специалист Грегорио говорила по рации и передавала нам ответы.

– Принц желает, чтобы принцесса Мередит вернулась вместе с ним в Неблагой двор, под их защиту. Повторите, эс-четыре... – Она обернулась ко мне. – Он говорит, что вас ждут в вашем дворе на коронацию – вас провозглашают королевой. Разве не он ваш соперник в борьбе за корону?

– Он, – подтвердила я.

Она подняла бровь:

– Ходили слухи, что он пытался вас убить.

– И это верно.

Ее глаза приняли выражение, соответствующее поднятой брови.

– И теперь он вдруг решил сдать все позиции?

– Мы тоже ему не верим, – сказал Рис.

Она бросила на него быстрый взгляд и снова повернулась ко мне. Затрещала рация, Грегорио нажала кнопку. Послышался голос Доусона, очень тихий, но несколько слов донеслись ясно: «беременна... уступает...».

Специалист Грегорио глянула на меня.

– Принц говорит, что теперь, поскольку вы беременны, он уступает вам права на трон – ради благополучия королевства. – Она даже не пыталась скрыть недоверие в голосе.

– Передайте ему, что я благодарю его за любезное предложение, но возвращаюсь в Лос-Анджелес.

Она передала мои слова. Доусон откликнулся почти без паузы.

– Принц Кел заявляет, что не может позволить вам покинуть пределы страны фейри, пока вы носите наследников Неблагого трона.

– Ха. Конечно, не может, – хмыкнул Рис.

– Он со своей командой блокирует дорогу. Мы не можем ехать прямо на них, – сказала Грегорио.

– А объехать их нельзя? – спросил Дойл.

Она спросила по рации. Там ответили:

– Можем попробовать.

– Тогда пробуем, – сказал Дойл.

Грегорио спросила:

– Принцесса, разрешите сказать откровенно?

Я улыбнулась.

– Вряд ли вам нужно разрешение, но если нужно – разрешаю.

– Этот Кел, он вас совсем за дуру держит? На такую фигню не поведется даже младенец.

– Я не думаю, что он считает принцессу... глупой, – сказал Дойл. – Скорее принц находится во власти самообмана.

– То есть он прямо вот так уверен, что она тихомирно пойдет за ним, а мы не полезем в драку?

– Думаю, он на это рассчитывает.

– Только полный псих может в такое поверить.

– Верно, – согласился Дойл.

Грегорио обвела взглядом всех нас.

– У вас лица стали как маски. Вы пытаетесь скрыть от меня ваши мысли, но выходит наоборот. Вы все считаете, что он псих со справкой.

– Псих со справкой? – переспросил Дойл.

– Это значит, что ему место в сумасшедшем доме, – объяснил Рис.

– Он принц страны фейри. Таких особ не помещают в приюты для душевнобольных, – возмутился Дойл.

– А что вы с ними делаете? – спросила женщина.

– Ну, они обычно долго не живут, – сказал он, и даже в темной машине я снова заметила намек на улыбку в очертаниях его губ.

Грегорио не улыбнулась в ответ.

– Мы не станем за вас убивать. Ни принца, ни кого-нибудь вообще.

– Я не для того просила вас приехать, чтобы вы кого-то убивали за нас, – сказала я.

– А для чего, принцесса?

– Чтобы вывезти меня отсюда, черт возьми! Вы же видели, что Благие предпочли тихо убраться, чем лезть в драку. Я была уверена, что на конфликт с армией США никто не пойдет.

– Вы ошибались, – сказала она.

– Увы. Прошу прощения.

Военный кортеж сдвинулся на обочину, сшибая ветки деревьев. Но «хамви» по конструкции должен выдерживать артиллерийский обстрел, так что несколько сломанных веток – пустяк. Вопрос был в том, пропустят ли нас Кел и Сиобхан без боя? Насколько он спятил? И куда подевалась королева Андаис, и почему спустила сыночка с цепи?

Глава тридцать третья

«Хамви» пробирался по обочине дороги, ветки скребли по окнам, по крыше, по бортам.

– Принц со своими, должно быть, так и торчит на дороге, – сказал Рис. – Иначе мы поехали бы быстрее.

– Спроси у Мистраля, кто там еще с Келом, кроме капитана его гвардии, – предложил Дойл.

Я передала просьбу Грегорио. Она вроде бы хотела заартачиться, но Дойл посмотрел на нее в упор. Вряд ли его лицо было толком видно в темноте машины, но что-то она разглядела – потому что взяла рацию и сделала, что просили.

В ответ нам перечислили тех, кто уже веками подпевал Келу. Но их оказалась вовсе не такая толпа, как я думала. Не хватало многих значимых имен, что, впрочем, не означало переход их владельцев на мою сторону. Они просто покинули Кела. Очень важным известием оказалось, что из гвардии с ним осталась чуть ли не одна Сиобхан. Мы обнаружили, что стражниц, большинство которых начинало службу в личной гвардии моего отца, не спросили, хотят ли они поступить на службу к Келу. Их просто принудили, и даже присяги почти никто из них не приносил. А значит, их служба – и пытки, которым их подвергал Кел, – были нарушением всех наших законов.

Чтобы вступить в личную стражу королевской особы, нужно добровольно принять решение и принести клятвы верности. То, что Кел украл свободу своих стражниц, было превышением власти, карающимся смертью.

Называя имена, Грегорио внимательно следила за нашими лицами. Если она думала, что выудит таким образом что-нибудь у Дойла или Риса, она ошибалась. А мое лицо скорее всего выражало только усталость.

– Видимо, королева предоставила его стражницам свободу выбора, – сказал Дойл.

– Ту, которую они должны были иметь с самого начала, – уточнил Рис.

– Именно так, – согласился Дойл.

– Что за «свобода выбора»? – поинтересовалась Грегорио.

– После гибели принца Эссуса, отца принцессы Мередит, принц Кел узурпировал его личную гвардию. По нашим законам, ее члены могли выбирать, перейти ли на службу к новому принцу или уйти в отставку, но принц Кел лишил их этого выбора. Принцесса обнаружила это лишь недавно, после чего просила королеву вернуть стражницам Кела право выбора.

– И они все от него сбрызнули? – спросила Грегорио.

– Видимо, так.

– Если не сидят в засаде в лесу, – предположил Рис.

– Что тоже очень вероятно.

– А вы не сможете распознать засаду? Почувствовать присутствие многих сидхе? – спросила я.

– Не изнутри броневика.

– Мы почти все чувства потеряли, Мерри. Эта поездка нас не убьет, как могла бы убить кого-нибудь из малых фейри, но наша магия здорово ограничена, – сказал Рис.

– Может, Кел потому и не нападает, что в лесу нас ждут его стражницы?

Я теснее прижалась к Дойлу. Рис уставился в окно, пытаясь разглядеть, что там впереди.

– Возможно, – сказал Дойл.

Грегорио взялась за рацию по собственной воле.

– Личная стража принца куда многочисленней стоящей на дороге группы. Надо бы проверить лес впереди.

Мужской голос ответил:

– Понял вас.

– Либо нас заманивают в засаду, – сказал Рис, – либо он дожидается именно нашу машину. Цель-то для него – мы.

– Да. Скорее всего, он приберегает силы для нас, – согласился Дойл. – Но как мы не можем творить магию изнутри машины, так и он не сможет воздействовать на нас снаружи.

Грегорио спросила:

– То есть нам не надо реагировать? Пусть тратят на нас свои чары, их отведет броня?

Дойл с Рисом переглянулись, потом Рис кивнул и пожал плечами. Вслух сформулировал Дойл:

– Чары должны рассыпаться вблизи от машин, и пока ваши люди остаются в машинах, им ничто не повредит.

Я повернулась в объятиях Дойла посмотреть ему в лицо, но мало что увидела – попробуй разгляди черное на черном. Впрочем, если он не пожелает, я и на ярком свету ничего не разгляжу.

– Вы говорите, что внутри машин мы полностью защищены от их магии? – уточнила Грегорио.

Дойл пошевелился рядом со мной, притянул меня еще ближе к себе. Рис взял мою ладонь и снова принялся поглаживать пальцем.

– Послушайте, они либо способны подействовать магией на людей внутри машин, либо нет, – сказала я.

– Не так все просто, – выдал Дойл наконец.

– Видишь ли, «хамви» с Галеном и прочими вотвот поравняется с ними, так что лучше уж сделай так, чтобы было просто.

Он улыбнулся.

– Вот истинно королевская речь.

– Я к ней присоединяюсь, – сказала Грегорио. – Нам с Доусоном людей защищать надо.

Я качнула головой:

– Думай о моем тоне что угодно, Дойл, но вы двое что-то от меня скрываете. Говорите вслух.

– Как велит моя госпожа, – сказал он. – Ни магия его руки силы, ни чья-нибудь другая не может коснуться нас внутри броневиков. Возможно, он этого не знает, но мы здесь в безопасности.

– Я слышу «но» в конце твоей фразы.

Он улыбнулся чуть шире.

– Но металл можно пробить.

– Как понимаешь, Мерри, наш народ не пользовался железной броней по очевидным причинам, но нам приходилось сталкиваться с врагами, которые ее применяли. Наши кузнецы смастерили оружие, способное пробивать броню.

– Например?

– Есть копья, выкованные много веков назад, – сказал Дойл. – Они хранятся под замком вместе с другим оставшимся у нас магическим оружием.

– Чтобы войти в арсенал, они должны были получить разрешение королевы.

– Да, и поэтому я сомневаюсь, что у них что-то подобное есть. Но мне не нравится, что они просто встали посреди дороги и выдвигают нам требования.

Рис сказал:

– Королева ни за что не хотела бы, чтобы Кел продемонстрировал людям свою слабость или злобу. Она слишком упорно старалась улучшить репутацию Неблагого двора, чтобы позволить Келу ее разрушить. Единственное, что она всегда ему запрещала – это физически вредить людям или комулибо на глазах у людей.

– И все же он стоит посреди дороги и готов нарушить ее запрет, – сказала я.

– Вот-вот.

– А где королева? – спросила я.

– Вот-вот, – сказал Дойл и снова поерзал, словно сиденье было неудобное. Оно такое и было, но не это его беспокоило. Дойл мог уснуть на мраморном полу и не поморщиться.

– Вы боитесь за нее, – поняла я.

– Один высказанный ею упрек тебе, любимая моя Мерри, был очень верен. Ты отобрала у нее самых лучших и грозных стражей. Она частично утратила позиции, из-за потери...

– Тебя, – закончила я фразу.

– Не только меня.

Я кивнула.

– Можешь сказать вслух, Дойл. Из-за потери Мрака и Убийственного Холода.

– Ты расстраиваешься, когда слышишь о нем.

– Верно. Но это не повод о нем не говорить.

– Был бы повод, если б ты была королева Андаис, – заметил Рис.

– Я не она.

– Все же Дойл скромничает, – сказал Рис. – Враги королевы боялись Холода, это правда, но многих придворных удерживал в рамках только страх перед Мраком королевы.

– Ты преувеличиваешь, – сказал Дойл.

Я покачала головой.

– Не уверена. Я слышала разговоры о тебе, Дойл. Я знаю, что когда королева говорила: «Приведите моего Мрака, где мой Мрак?», – это значило чью-то смерть. Ты был ее вторым по значению средством устрашения после слуа.

– Вы хотите сказать, что капитана Дойла боятся почти так же, как войска слуа? – поразилась Грегорио.

Мы все посмотрели на нее.

– Да, – ответила я.

– Он один – и армия кошмаров? – Она даже не пыталась скрыть недоверие.

– Он и один умеет напугать, – сказал Рис.

Грегорио вытаращилась на Дойла, словно стараясь лучше разглядеть его в полумраке.

– Вам не нужно сообщить сержанту Доусону, что бронированные машины защитят нас от магической атаки? – спросила я.

– Я скажу ему, что это вероятно. – Она взялась за рацию.

Рис сказал:

– Возможно, среди них есть мастера иллюзий, способные выманить солдат из машин.

– Какие иллюзии могут выманить солдат из машин? – спросила я.

Из рации послышались взволнованные голоса:

– Эс-четыре вызывает всех, на пути раненые солдаты! Останавливаемся для оказания помощи.

– Вот такие, – сказал Дойл.

– Скажите, что это обман зрения! – крикнула я Грегорио.

– Скажите, чтобы ни в коем случае не выходили из машин, – добавил Дойл.

Грегорио попыталась, она все сказала, но чему солдат не обучили – это бросать раненых без помощи. Ловушка оказалась идеальной. Солдаты вышли из машин, и едва они оказались на дороге, как сидхе атаковали, и никакая магия людей не могла им помешать.

Глава тридцать четвертая 

Из рации доносились обрывки фраз: «Это Моралес, но он погиб в Ираке!», «Это Смитти... убит в Афгане...»

– Сиобхан, – сказал Рис. – Она умеет возвращать тени мертвых – тех, кого ты знал. Вот дрянь, я думал, она эту власть утратила.

– Принцесса возвращает силу всем фейри, а не только нам, – сказал Дойл.

Главный момент во всей ловушке – то, что солдаты и не понимали, что атака уже идет. Грегорио повернулась к нам всем корпусом:

– Они как будто ничем нашим не вредят.

– В арсенале сидхе есть и другие ментальные фокусы, – сказал Рис.

– О чем вы?

Загремели выстрелы.

– Они открыли огонь! – Грегорио схватилась за рацию, пытаясь докричаться до кого-нибудь.

Мы услышали голос Доусона:

– Мерсер выстрелил в Джонса! Он стреляет по своим!

– Он стреляет по монстрам, – сказал Дойл.

– Что?

– Сидхе навели иллюзию, которая заставляет вашего солдата видеть вокруг чудовищ. Он не понимает, что ведет огонь по своим.

– Но на нас на всех надето противоэльфийское снаряжение.

– Вы уверены, что на вашем Мерсере оно есть? – спросил Дойл.

– Его могли обманом заставить снять амулеты, – сказала я.

Она выругалась и снова вызвала Доусона. Зазвучали выстрелы – на этот раз ближе. Грегорио выключила рацию, лицо ее замкнулось.

– Мерсера убили. Свои. Он думал, что снова оказался в Ираке.

– Добейтесь, чтобы все вернулись в машины, – сказал Дойл. – Скажите, чтобы не верили ничему, что видят вокруг.

– Поздно, Дойл, – сказал Рис.

Они обменялись слишком мрачными взглядами.

– Возможно, мы справимся с иллюзиями... – сказал Дойл.

– Вы у нас под защитой, – отрезала Грегорио. – У меня ясный приказ. Вы не должны покидать машину, пока я не сдам вас службе аэропорта.

Я схватила Риса и Дойла за руки. Капкан расставляли на нас – на моих стражей и меня. Я была согласна с Грегорио, но... крики снаружи не смолкали, к ним теперь примешивались стоны.

– Сержант Доусон, ответьте мне! – кричала Грегорио в микрофон.

– У нас раненый. У него открылась старая рана – будто и не заживала никогда! Что за фигня такая?

– Кел называется принцем Старой Крови. И не потому, что происходит из древней династии, – сказал Дойл.

– То есть это делает принц? – спросила Грегорио.

– Да.

Сидя на заднем сиденье «хамви», я мертвой хваткой сжимала руки двоих моих стражей. В голове не было ни одной мысли. Огромной пустотой навалилась на меня тяжесть последних дней или месяцев, и я застыла в нерешительности. Солдатам против сидхе не выстоять, потому что они люди, но ловушку ставили на нас, а значит, у Кела и его команды и против всех наших умений что-то предусмотрено. Мне не раз приходилось драться на дуэли с его приверженцами, пока Кел надеялся убить меня законными методами, и я знала их возможности. В том числе самые ужасные.

– Стреляйте в них, – сказала я. – От пуль сидхе не защищены.

– Мы не можем стрелять в принца крови и его гвардию, пока они не атакуют нас чем-то таким, что можно предъявить в суде.

– Кел заставит большинство из вас истечь кровью, даже не коснувшись оружия, – сказала я, подаваясь вперед на весь запас привязного ремня.

– Но его вину не доказать, – сказала Грегорио. – Вы никогда не пытались доказать военному трибуналу, что защищались от магического нападения? Мне приходилось. Это трудно.

– Что, лучше пусть все там погибнут? – спросила я.

– Мы можем им помочь, Мередит, – сказал Дойл.

Я повернулась к нему.

– Этого он и добивается, Дойл. И ты это знаешь. Он убивает солдат, чтобы выманить нас из машин.

– Да, Мередит, – сказал он, беря меня за подбородок свободной рукой. – Ловушка хороша.

Я высвободилась и покачала головой.

– Солдаты должны защищать нас.

– Они погибают, защищая нас, – сказал он.

У меня перехватило горло, слезы защипали глаза.

– Нет... – прошептала я.

– Оставайся в машине, что бы ни случилось, Мередит. Тебе выходить нельзя.

– Как только тебя не будет, меня отсюда выволокут. Выволокут и убьют. Меня и твоих нерожденных детей.

Он вздрогнул – в первый раз на моей памяти. Мрак не дрожит.

– Сурово, моя принцесса.

– Правда обычно сурова, – сказала я, не скрывая гнева.

– Она права, капитан, – сказал Рис.

– И что, пусть умирают вместо нас? – спросил Дойл.

Рис вздохнул, потом поцеловал меня в щеку.

– Я пойду за тобой, капитан. Ты же знаешь.

– Нет! – Я повысила голос.

– Я не могу разрешить вам покидать безопасное убежище, – сказала Грегорио.

– А как вы нас остановите? – спросил Дойл, уже взявшись за ручку двери.

– Блин! – сказала она и принялась вызывать начальство по рации.

Дойл тронул ее за плечо:

– Не лишайте нас хоть малого преимущества – внезапности.

Она отпустила кнопку и уставилась на него.

– Но принцесса права. Цель засады – выманить вас из машин на смерть.

– Увы, – сказал он и повернулся ко мне. – Поцелуй меня, Мередит. Моя Мерри.

Я замотала головой:

– Нет, нет!

– Ты не поцелуешь меня на прощанье?

Мне хотелось проорать: «Нет!». Нет, я не дам добро на его глупость, никогда. Но я не могла отпустить его без поцелуя.

Я его поцеловала – или это он поцеловал меня. Он целовал меня нежно, обхватив ладонями лицо. А потом притянул к себе до хруста в костях и отстранился, еще раз коснувшись поцелуем губ.

– Теперь меня, – сказал Рис.

Я повернулась к нему с блестящими от слез глазами. Нет, я не заплачу. Не сейчас. Лицо у Риса было такое печальное! Смягченное нежностью, но печальное. Он поцеловал меня очень легко, а потом яростно, чуть не до боли, сгреб в объятия и поцеловал так, словно в моих губах для него была и пища, и вода, и сам воздух, словно он жить не мог без моего поцелуя. Я утонула в ярости его губ, его рук, его тела, а когда мы вынырнули наконец на поверхность, мы оба едва дышали.

– Вау, – оценила Грегорио, потом добавила, спохватившись: – Пардон.

Я на нее и не взглянула. Я видела только Риса.

– Не уходи.

У меня за спиной открылась дверь, и я едва успела повернуться и заметить выскальзывающего из машины Дойла.

– Если я твоя королева, – прошептала я, – то мой приказ: останься здесь.

Дойл наклонился к дверце:

– Я поклялся никогда больше не слышать криков людей, умирающих за меня, Мередит.

– Дойл, прошу...

– Теперь и всегда ты будешь моей Мерри.

И с этим он ушел.

У меня вырвался возглас – полувсхлип, полустон – не знаю, как определить, но слышать его от себя я никогда бы не хотела.

Открылась дверь с противоположной стороны, и я повернулась к уходящему Рису.

– Рис, нет!

Он мне улыбнулся.

– Я бы остался, поверь. Но отпустить его одного я не могу. Он мой капитан – больше тысячи лет. И прав он. Я тоже поклялся, что больше никогда люди за меня умирать не будут. Неправильно это. Что в те древние времена, что сейчас.

Он протянул руку, тронул мое лицо. Я удержала его руку на своей щеке.

– Не уходи.

– Я люблю тебя больше чести, но Дойл не был бы Дойлом, думай он так же, как я.

Он отвел руку, и первая слеза обожгла мне лицо. Я схватилась за его руку обеими своими.

– Рис, Рис, ради любви Богини, не уходи!

– Я люблю тебя, Мерри. Люблю с твоих шестнадцати лет.

Я думала, что задохнусь и не скажу этих слов, но я их сказала:

– Я тоже тебя люблю. Не умирай, ради меня.

Он улыбнулся; улыбка почти дошла до глаз.

– Постараюсь.

И он тоже ушел в ночь, на звуки битвы.

Глава тридцать пятая

Грегорио повернулась на сиденье и схватила меня за руку. Крепко. Она думала, что знает, что у меня на уме, но она ошибалась. Я смертная, и хорошо это помню. Но кровь людей и брауни дает мне возможность творить магию даже внутри машины. Я могла применить любую свою магию, оставаясь под защитой. Выходить из машины я не собиралась, мне надо было Кела сюда заманить.

Если подманить его достаточно близко, я смогу его убить – но его магия из-за близости железа будет бессильна. Его ловушку можно обратить против него самого. Только бы придумать, как его подманить. Если бы я до этого додумалась раньше, чем ушли Дойл и Рис, они бы вывели его на меня, но я слишком поддалась эмоциям. О Богиня, помоги мне придумать хоть что-нибудь!

– Грегорио, – сказала я. – Мне надо подманить принца сюда, к машине.

– С ума сошли? Он даже не подходил к нашим, а у них раны открылись!

– Мы оба обладаем рукой крови. Семейная черта. Но меня внутри броневика его магия не достанет. Зато моя подействует и отсюда.

– А почему ваша магия внутри машины действует, а его – нет?

– Я потомок людей. Я могу творить магию здесь, как и вы, как Доусон.

Она посмотрела на водителя. Та в ответ – на нее. Обе молчали долго.

– Если ее убьют, нас ждет отставка с позором, это самый минимум, – сказала капрал Лэнс. – Повезет, если под трибунал не угодим.

Грегорио повернулась ко мне.

– Лэнс права.

– Крики слышите? Это умирают ваши мужчины. И мои под угрозой. А мы можем это прекратить, потому что стоит нам убить принца – и его сторонники растворятся в ночи. Нет смысла продолжать бой, если не будет претендента на трон. Им нужно убить меня и освободить трон для их избранника. Уберем избранника – уберем повод для сражения.

Две женщины снова обменялись взглядами. В стрельбе наступила пауза, и в этой паузе разнесся особенно жалобный крик. Предсмертный крик. Крик обрываемой человеческой жизни.

– Если я соглашусь, то как мы его заманим? – спросила Грегорио.

И мне стало ясно, что она уже согласилась, надо только придумать, как привести Кела сюда.

Я принялась думать вслух, потому что плана у меня еще не было.

– Он хочет меня найти. Он уже знает, что стражей со мной в машине нет. На его месте я уже стала бы себя искать.

На другой стороне дороги, у края леса, сгустился туман. Дорога была совсем неширокая, и не успела я даже крикнуть в предупреждение, как из тумана выступили тени, которых там не было секунду назад, которых там быть не могло. Надо было помнить, что я все еще в волшебной стране, где желания становятся явью. Я хотела, чтобы Кел меня нашел. Но не вся его армия. В желаниях надо быть поосторожней, и формулировать очень точно.

Глава тридцать шестая 

Из тумана вышла Сиобхан в развевающемся ореоле длинных белых волос, подобных подхваченной ветром паутине. Она была так близко, что я видела руны, врезанные в ее белый доспех. Казалось, что он вырезан из древней кости, но мне случалось ее видеть на песке дуэльной арены, и я знала, что эта «кость» не уступит в прочности любому металлу. Меч в ее руке тоже был белый. Его клинок убивал даже бессмертных существ, а для меня и половины его мощи не требовалось. Сиобхан подняла лезвие под луч луны. На костяном клинке блестела кровь: возможно, кровь людей-солдат, но возможно, и нет.

Она хотела убедить меня, что это кровь моих стражей, моих любовников, отцов моих детей. Она думала, что вид крови станет для меня ударом, и я размякну и буду легкой добычей. Но я бы знала, будь на клинке кровь Дойла. Знала бы, если б она поразила Риса. А гибель Шолто и Мистраля, как бы я их ни ценила, мое сердце перенесет.

– Блин, – повторила Грегорио.

Я ощутила покалывающее возрастание силы – она начала плести заклинание. Слабое, но вполне настоящее.

– Не надо, – сказала я. – Я знаю что делать.

– Вы в своем уме? – крикнула водитель. – Гляньте на них!

Я посмотрела на спутников Сиобхан. По цвету доспехов они походили скорее на Благих сидхе. Большей частью серебряные и золотые, но были там и доспехи, словно сделанные из молодых листьев, из коры, из меха, а еще из материалов, для которых у смертных нет названия. Неблагие сохранили близость к истокам, не променяли наши ценности на драгоценные металлы и камни. Нескольких воинов я узнала, но других никогда не видела в полном воинском облачении. Впрочем, все они стояли позади Сиобхан, а не перед ней. Убить ее, и они останутся без лидера – змея без головы.

– С детства ими налюбовалась, – сказала я.

Я сосредоточилась на Сиобхан, правой руке Кела с незапамятных времен. Ее боялся Дойл, а Мрак не боится почти ничего. Но есть чары, которым дела нет до силы и власти; они убивают короля так же просто, как нищего.

Я опустила окно. Она крикнула мне:

– Мой меч омылся кровью твоего Мрака!

Я расстегнула ремень безопасности и встала на колени, одновременно вытаскивая из ножен Абендул. Его странной формы рукоять с вырезанным кошмаром легла мне в руку так удобно, словно целую вечность ждала прикосновения моих пальцев. Меч вышел гладко, как скользит по коже шелк. Я наставила острие на Сиобхан.

Она засмеялась.

– Ты сумела меня удивить, когда поразила рукой плоти Розенвин и Паско, но теперь я помню, что к тебе не стоит подходить близко, моя принцесса. А мне и не надо приближаться так, чтобы ты дотянулась до меня своими маленькими ручками. Я убью тебя издалека и освобожу страну от смертной грязи. Нынешней ночью мы посадим на трон истинного принца, а твоя дерзость будет забыта.

Розенвин и Паско были близнецы: возможно, именно поэтому рука плоти соединила их в один ком. Страшнее я мало что видела. Это было настолько страшно, что Сиобхан сложила оружие и сдалась мне и моим стражам.

– Она блефует, – сказала я моим спутницам. – Чтобы ее магия подействовала, ей придется вытащить меня из машины, а прикасаться ко мне она не посмеет.

– Почему? – спросила Грегорио.

– Боится руки плоти.

– А что это?

Объяснять я не стала – незачем. Сами увидят.

Сиобхан решилась сократить дистанцию – пошла ко мне. Значит, то, что она намеревается сделать, требует большей близости ко мне, чем сейчас. Прочие сидхе шли за ней следом, мерцая многоцветьем доспехов и удивляя разнообразием их формы – этакая зловещая радуга, комбинация ярчайшего сна и страшнейшего кошмара. Таковы мы, Неблагие – жуткие и чудесные.

– Не знаю, что вы хотите сделать, – сказала Грегорио, – но делайте это скорей.

Я открыла у себя в ладони невидимую метку – ту, что сдерживала руку плоти, – и она коснулась рукояти Абен-дула. Меч этот волшебный, но оказалось, что учиться им владеть не нужно – нужно только быть истинным его хозяином. Я знала, как надо, и знала, что все правильно – не задумываясь, как не думаешь о дыхании или о ритме сердца. Не надо было фокусировать силу, посылать ее по мечу – надо было только захотеть.

Сиобхан завела руку за спину и сняла с плеча рюкзак. Откинув клапан, она принялась копаться внутри.

Грегорио закричала:

– Бомба!

– Броню не пробьет, – сказала водительница.

– А если в окно угодит? – спросила я очень осторожно, потому что даже дрогнувший голос мог нарушить мою сосредоточенность. Я в первый раз пользовалась Абен-дулом, и чувство было такое, словно идешь по узкой лестнице с чем-то горячим в руках. Только бы не пролить.

– Стекло непробиваемое, – сказала водитель, постучав по нему костяшками пальцев, – так что окно стоит закрыть, принцесса.

– Вы не представляете ее физической силы, – сказала я. – Она любое стекло пробьет.

Водитель повернулась к Грегорио:

– Что, сидхе правда такие сильные?

– Разведка говорит, да.

– Черт, – сказала водитель и полезла за чем-то под сиденье.

Я следила за Сиобхан с ее багажом. Сначала я хотела просто отпустить силу, но теперь вдруг решила нацелить ее точнее и наставила острие меча на руку, сжимавшую внешне безобидный рюкзак. Если военные говорят, что там бомба, я им верю.

Сиобхан выпрямилась и замахнулась – только рука у нее стала вдруг короче, чем была. Я думала: «Меняйся, скручивайся, теки...» И рука – плоть – потекла на лямку рюкзака. Я видела, как такое делал мой отец – фокусировал силу на выбранной части тела. Ему приходилось прикасаться к объекту, но принцип тот же. Он умел заставить плоть дотечь до нужной точки и там остановиться. Я такой точностью не обладала. Нет, если не врать себе, у меня возник план, как использовать бомбу, и прекращения действия руки плоти этот план не предусматривал. Наоборот, он предполагал максимальное воздействие этой руки на Сиобхан.

Она взвыла, и темно-блистающая толпа у нее за спиной попятилась. Рюкзак на глазах вплавлялся в тело Сиобхан, но она металась в центре пустого круга – никто не хотел, чтобы она задела его даже случайно. Все знали, что случилось с Паско и Розенвин, никто не хотел повторить их судьбу.

Сиобхан побежала к нашему «хамви». Я готовилась ее убить, но не могла не оценить ее храбрость. Зная, что ее ждет, она хотела напоследок прихватить меня с собой. Безупречная целеустремленность.

Грохнул винтовочный выстрел – так близко, что я оглохла. Наш водитель, капрал Лэнс, стреляла из своего окна и сумела перебить Сиобхан колено. А я даже не заметила, когда она опустила стекло. Но мне нельзя было отвлекаться, надо было удерживать чары, направлять их, надо было... И плоть Сиобхан вывернулась наизнанку. Лицо скрылось под слоем ее же внутренних органов, как утопленник под водой. Но она сидхе, она не может умереть от нехватки кислорода. Вот меня утопить можно – этот аргумент моя тетка приводила в доказательство моей неполноценности. А Сиобхан не умрет оттого, что ее нос и рот оказались внутри шара из ее собственной плоти. Сидхе так легко не умирают.

Блики лунного света играли на крови и на частях тела, которые никогда не должны попадать на свет. От облика Сиобхан не осталось ничего – только шар плоти. Снаружи билось сердце – пульсировало и жило, точно как было у Нерис. Я не слышала ее крик, было слишком далеко, но она, конечно же, кричала. Или проклинала меня.

– Что это там колышется спереди? – спросила Грегорио.

– Сердце, – сказала я.

– Она жива?!

– Да.

– Господи!

– Именно, – сказала я.

Кто-то из закованных в броню спутников Сиобхан опустился на колени, но далеко не все. Среди стоящих я разглядела Конри в красно-золотом доспехе. Когда-то он пытался убить Галена. Я наставила на него меч, и Конри начал плавиться. Впрочем, на его месте мог оказаться любой – из тех, что стояли. Встанут на колени – останутся жить, но если будут мне сопротивляться – пусть мучаются. Вот так все просто.

Едва Конри с воплем вывернулся наизнанку, последние из стоявших повалились на колени. А те, что уже стояли на коленях – легли ничком. Меня нервировало, когда так пытались делать мои стражи, но сейчас, этой ночью, я была только рада. Эти сидхе пришли меня убивать, меня и тех, кого я люблю. Если я не могу их всех убить, пусть они меня боятся.

Капрал Лэнс сунула винтовку Грегорио и заорала, быстро закрывая окно:

– Окна закройте, быстро, поехали!

– Почему? – не поняла Грегорио.

– Колдуны, блин! Ни фига не думаете, что делаете! – Она включила мотор и двинула машину вперед. – Окно закройте, кому говорю!

– Если я закрою окно, чары прервутся, – сказала я.

– Бомба вот-вот взорвется.

– Но вы сказали, что в машине она нам не страшна.

– Вы у нас под защитой. Я рисковать не буду.

Она подала машину вперед, объезжая стоящий перед нами броневик. По рации кто-то спрашивал, почему двигаемся. Слово «бомба» мгновенно придало ускорения всем. Взревели двигатели, но, увы, началась неразбериха. Слишком много людей подпало под действие иллюзий и обманных чар. Совсем немного времени потребовалось, чтобы разобраться, куда нести раненых и мертвых, – секунды, но и секунды имели значение.

Не знаю, какого результата я ждала. Я просто поместила бомбу внутрь тела Сиобхан. Думала ли я, что ее плоти хватит, чтобы остановить взрыв? Наверное, да. Я ведь не солдат, и вообще я маг, а не воин. Типичная ошибка мага – забыть о нормальных природных силах, а они-то вдруг и оказались главными.

Взрыв качнул «хамви», обдал дождем из ошметков мяса, костей и осколков металла. Окно я закрыть не успела, и что-то ударило в ключицу и правое плечо, меня отбросило на спинку сиденья, потом качнуло вперед, на пол. Рукоять Абен-дула выскользнула из рук. Усилием воли я поднялась, нашаривая меч. Если до него дотронутся Грегорио или Лэнс, с ними произойдет то же, что с Конри и Сиобхан...

Надо мной возникло лицо Грегорио.

– Вы ранены! Принцесса ранена!

Я все пыталась нащупать меч. Словно весь мир сузился до рукояти меча, которую мне необходимо было достать. Нельзя, нельзя, чтобы они до нее дотронулись. Они не знают. Им не объяснить.

Грегорио содрала с меня плащ. Я вскарабкалась на сиденье, пока машина под водительством капрала Лэнс прыгала по ухабам. Мои пальцы сомкнулись на рукояти меча как раз в тот момент, когда Грегорио оказалась у меня за спиной.

– Мне нужно осмотреть раны, принцесса!

Она перебралась назад, ко мне, и уже тянулась к плечу окровавленными руками. Я отвернулась и последним напряжением воли и сил засунула Абен-дул в ножны. Застегнула петлю.

Грегорио развернула меня к себе в трясущемся на ухабах «хамви».

– Черт! Нам срочно нужен врач!

Я опустила голову, проследив ее взгляд: из моего плеча и груди в вырезе кожаного платья торчали осколки металла. Глядя на эти жуткие занозы и сочащуюся из-под них кровь, я подумала только: «Разве мне не должно быть больно?».

– У нее кожа холодеет. Она впадает в шок. Черт, черт!

Нет, в шок – нельзя, подумала я. От шока можно умереть, если я правильно помню. В голове мутилось. Я успела решить, что в шок впадать не буду, и тут меня настигла боль. Так бывает при поверхностных порезах – пока не видишь кровь, они не болят. Но эти раны не были поверхностными, и боль пришла резкая, жгучая. Но почему жгучая? Воображение виновато, или я правда чувствовала каждый осколок, врезавшийся в мое тело?

Я схватилась за Грегорио левой рукой – правую я не могла поднять. Что-то было очень плохо с моим плечом.

– Мне нужен Дойл. И Рис. Мне нужны мои стражи!

– Мы отвезем вас в безопасное место, а вашей гвардией займемся потом! – прокричала в ответ водитель.

Капрал Лэнс не останавливала машину; второй «хамви» освободил нам дорогу. Мы проезжали мимо машины, в которую сели Гален, Шолто и Мистраль. Их там не было. Грегорио пыталась заставить меня лечь. Я отбивалась от ее рук. Где мои мужчины?

Я послала магию найти их и ощутила, как натянулась невидимая нить. Кто-то, связанный со мной силой, был ранен – тяжело ранен. Жизнь его трепетала, как огонек на ветру. Подступала смерть.

Я не могла думать ни о чем, только о том, что мне надо к нему. Надо к нему. Надо... Я тронула Грегорио за подбородок и прошептала: «Простите», а потом улыбнулась. Призвав гламор. Я хотела, чтобы она увидела не то, что я могла бы ей внушить, а то, что хотела видеть она сама. Что угодно, лишь бы я смогла выбраться из машины и пойти на трепещущий огонек, который звал меня где-то во тьме.

Ее лицо разгладилось. «Кевин», – шепнула она.

Я улыбнулась, и когда она наклонилась меня поцеловать, поцеловала ее в ответ, очень-очень легко, и уложила ее на сиденье. На губах у нее играла улыбка – она грезила о мужчине, который подарил ей этот поцелуй. Такой вид гламора запрещен наравне с наркотиками, которые используют для «изнасилования на свидании». Но мне нужно было выбраться из машины, остальное значения не имело.

Я открыла дверцу. Лэнс ударила по тормозам с воплем:

– Вы что, принцесса?!

– Он умирает. Мне надо к нему.

Я шагнула на дорогу. Здоровой рукой придерживая больную, я пошла через лес. Я бы побежала, но слишком уж тонкой была трепещущая ниточка. Если побегу, я ее потеряю. Поднятый мной на бегу ветер задует эту мерцающую жизнь. Молясь на ходу, я окуталась гламором – чтобы Лэнс потеряла меня из виду и не пошла за мной, чтобы спрятаться от сидхе, которые пришли меня убить, и чтобы встречные меня принимали за что-то обычное и приятное. Этой разновидностью личного гламора я не пользовалась никогда, но вдруг поняла, что знаю, как это делается. Я выдам себя за привычное и ожидаемое – не важно, одушевленное или нет, – и уйду от всех. Мне надо успеть, пока он еще жив. Я даже не позволяла себе думать, кто он, тот, к кому я иду сквозь темный лес. Когда дойду – времени выяснить, кого я потеряла, хватит с избытком.

Глава тридцать седьмая 

Меньше всего я ожидала найти на другом конце силовой ниточки солдата. Человек лежал ничком; он заполз в лес и был почти не виден. Форма послужила ему так же, как мне гламор: скрыла его от чужих глаз. Я бы решила, что пошла по неверному следу, но слишком отчетливо было ощущение спешки и правоты. Меня притянул он, этот человек, он провел меня, ослепленную магией, по краю битвы. Я опустилась на колени на палой листве и прошлогодней траве зимнего, замершего леса. Переворачивать человека пришлось левой рукой, в правом плече так и торчали осколки. Сгибать руку я могла, но поднять так, чтобы перевернуть человека – нет. Ею я могла только придерживать тело, а толкала левой. И даже от такого незначительного движения боль была невероятная. У меня дыхание перехватило, голые деревья поплыли перед глазами. На пару секунд я опустила голову на грудь человека и закрыла глаза, не зная, то ли меня сейчас вытошнит, то ли сознание потеряю.

Но тут что-то легонько коснулось щеки. Я подняла голову. На грудь солдата упал однокий розовый лепесток. Богиня меня не оставила. Я все смогу.

Я глянула выше, на лицо. На земле лежал колдун Доусон, с белокурыми волосами и еще более белой кожей. Просто ужасно бледной в этом темном лесу. Он походил на собственный призрак.

Я коснулась его лица здоровой рукой. Ледяное на ощупь. Попыталась нащупать артерию на шее. Грудь сдавило – пульса не чувствовалось. Но вдруг... тоненький, прерывающийся пульс. Доусон был близок к смерти, но не мертв.

– Помоги ему, о Богиня. Помоги мне помочь ему, – прошептала я.

Розовый лепесток отнесло к нему на губы. Глаза широко распахнулись, он схватил меня за больную руку. От боли у меня потемнело в глазах, сквозь тошноту вспыхивали белые искры.

Кто-то держал меня за руку. В глазах прояснилось. Надо мной сидел Доусон и смотрел на меня.

– Принцесса Мередит, как вы себя чувствуете?

Я рассмеялась. Не могла удержаться. Это он чуть не умер, а теперь он спрашивает, как я себя чувствую! Он держал руку над моим плечом с торчащими в нем осколками. Рука была в крови. Он показал мне, что держал в пальцах: осколок.

– Я очнулся, а на мне лежите вы и вот это. Я умирал. Я знаю, что умирал. Вы меня спасли. Как?

Знала бы я сама. Я собралась ответить: «Понятия не имею», но получилось:

– Помнишь, ты почувствовал зов при моем прикосновении?

– Да.

– Я шла на твой зов.

– Но вы ранены!

– Зато ты нет. Помоги мне подняться, – сказала я.

Он подчинился без слова. Может быть, из-за потрясения, а может, физически не мог мне отказать. Я не знала, и дела мне не было. Здесь в темноте ждали другие раненые, я их чувствовала.

Доусон поддержал меня под здоровую руку, и я пошла через лес. Где-то далеко еще шел бой: доносились выстрелы, мелькал белый и зеленый свет. Зеленый свет означал, что Дойл жив. Я хотела пойти к нему, но на платье мне упал еще один розовый лепесток. И в этот миг, больше, чем когда-либо, я положилась на Богиню. Я поверила, что она не заставит меня спасать солдат ценой жизни моих любимых, только молилась дать мне мужества не дрогнуть и не усомниться. Ответом мне стало еще одно тело, лежащее на земле.

Этот лежал на спине, глядя в небо черными глазами. Рот открывался и закрывался, словно он не мог вспомнить, как нужно дышать. Форменная куртка разорвана от плеча до груди – что-то посильнее человеческих рук вырвало из нее клок. Над обнаженной грудью поднимался пар. Впервые в жизни я видела, как на морозе поднимается пар над раной, впервые думала: «Из него испаряется жизнь».

Доусон помог мне опуститься на колени.

– Бреннан, это принцесса Мередит. Она тебе поможет.

Бреннан открыл рот, но сказать ничего не смог, только вытекла струйка крови – слишком темная, слишком густая. Я положила розовый лепесток ему на лоб, но чудесного исцеления не произошло. Он был в сознании, и знал, что умирает – видно было по испуганным глазам. А я не знала, как я исцелила Доусона, и не знала, конечно, как это повторить.

– Богиня, помоги мне! – взмолилась я.

Бреннан вздрогнул, его тело скрутило судорогой, в груди захрипело – он как будто силился вздохнуть.

– Помоги ему, умоляю! – сказал Доусон.

Я положила руку на рану и помолилась, и тут пришла боль. Мир вокруг пропал, а потом я очнулась, лежа на груди солдата.

Чья-то рука гладила меня по голове. Я открыла глаза – на меня смотрел Бреннан. Доусон приподнимал его голову, и оба смотрели на меня. Смотрели так, словно ничего чудесней не видели. Словно я по воде прошлась пешком. Эта мысль не принесла мне радости, только смутное раздражение. Вот чего мне не надо, это чтобы люди так на меня смотрели.

Бреннан показал мне окровавленный осколок. Доусон сказал:

– Он выпал у вас из плеча, как и мой. Кровь, потом осколок, а потом он стал здоров.

Я кивнула, как будто что-то поняла. Теперь мне помогали встать двое солдат, но когда Бреннан взял мою раненую руку, она болела меньше. Похоже, каждый раз, как я исцеляю солдата, у меня выпадает один осколок. Значит ли это, что я смогу вылечить лишь столько человек, сколько во мне застряло осколков? С одной стороны, хорошо, что у меня все проходит, но ведь здесь раненых куда больше, чем застрявших во мне осколков? И когда выпадет последний, я что, потеряю возможность их лечить? Мне не хотелось оставаться раненой, но... Я не стала додумывать. Сделаем что можем, а дальше будет видно. Лучше не зацикливаться на одной мысли; нужно идти, и пусть мне помогут те, кого я уже спасла. Задумаюсь – будет как с апостолом Петром, пошедшим по морю вслед за Иисусом. У него получалось, пока он не задумался. А как задумался – ушел под воду. Мне под воду нельзя. Я ощущала раненых в темном лесу. Они звали к себе, я должна была идти.

Мы нашли сразу двоих. Не знаю, что с ними делали Кел и его помощники, но все раненые как будто стремились уползти подальше. Где же были врачи, санитары? Где вообще все? Звуки боя слышались вдалеке – чуть ближе теперь, мы шли к месту битвы, но какая же иллюзия заставляла раненых уползать, а не звать на помощь?

Доусон с Бреннаном помогли мне наклониться к найденным. Только через секунду я поняла, что одна из них – женщина. На ней был бронежилет и еще какое-то снаряжение, а кожа ее в ночном лесу казалась почти такой же темной, как у Дойла.

– Это Хейз, – сказал Доусон.

Бреннан наклонился к другому солдату, тот лежал на боку.

– Орландо, сэр, – доложил он.

Я приложила руку к шее Хейз и попала на что-то липкое. Мне не надо было поднимать руку к свету – и так ясно, что это подсыхающая кровь. Но она не должна была сохнуть так быстро, вроде бы. Или я потеряла счет времени?

Я спросила, почти не думая:

– Она бывала уже ранена?

– Да, – ответил Бреннан. – Мы вместе попали в засаду. Она меня на себя вытащила, как теперь вот потащила Орландо.

– У вас на груди тоже была старая рана?

– Да, мэм. Тот принц, он показал на меня рукой, и рана вдруг словно возникла опять. И он сорвал с меня жилет, чтобы я ее видел. Его это как будто веселило.

– А она была ранена в шею?

– Да, мэм.

Кел убивал моих людей. Тех людей, что обещали меня защищать. Они умирали, защищая меня и моих близких. Это было неправильно. Это мы должны были их защищать, а не наоборот.

Молясь Богине, я дотронулась до Хейз. Храбрая женщина, она спасала других, хоть сама была ранена. Какая несправедливость – заставлять ее переживать это во второй раз. Но даже в этом кошмаре она взвалила на себя другого солдата и потащила его.

Навалилась боль, но на этот раз я сознание не потеряла. Я увидела, как в потоке крови из моего плеча выходит осколок. Кровь плеснула на лицо Хейз, и ее глаза распахнулись, блеснув белками в темноте. Глотая воздух ртом, она схватила меня за руку. Осколок упал ей на грудь, она машинально сжала его другой рукой.

– Кто вы?

– Принцесса Мередит Ник-Эссус.

Она цеплялась за мою руку, другой рукой прижимая осколок к груди. Она шумно сглотнула и сказала с удивлением:

– Не больно...

– Все прошло, – сказал Доусон, наклоняясь к ней.

– Но как?

– Пусть она вылечит Орландо, и ты посмотришь.

Доусон помог мне встать, но мне стало легче, не надо было так сильно опираться на его руку. Все же наклониться к Орландо им с Бреннаном пришлось мне помочь. Я еще не могла двигать плечом, хотя предплечье и ладонь уже двигались почти свободно.

У Орландо не было видно ран, но кожа была холодная на ощупь и пульс не прощупывался, даже такое нитевидное трепетание, как у Доусона. Я отогнала от себя дурные мысли. Не надо сомневаться в чуде, не надо пытаться понять, как я это все делаю. Всем сердцем молясь, я положила руки на холодеющую грудь человека.

На нас розовым снегом просыпался дождь лепестков. Человек вздрогнул у меня под руками, и снова была боль, и снова была кровь, и снова осколок упал в приоткрытую ладонь. Пальцы судорожно сжались вокруг осколка, как было с Хейз.

– Господи боже, – ахнула Хейз.

– Скорее Богиня, – поправил Доусон.

Очнувшийся Орландо испуганно глянул на меня.

– Где я?

– Кахокия, Иллинойс, – ответила я.

– Я думал, я снова в пустыне. Я думал...

Хейз схватила его за плечо и повернула к себе.

– Все хорошо, Орландо. Она нас спасла. Мы живы. Все хорошо.

В последнем я не была уверена, но возражать не стала. Осталось всего несколько осколков, всего несколько жизней можно спасти. А когда я буду здорова, потеряю ли я способность их спасать? Я хотела вылечиться, но не хотела, чтобы умирали люди. Они жизнью платили, спасая нас, мне надо было помочь им в ответ. Они не должны умирать на нашей войне.

Я ощутила зов – откуда-то неподалеку. Там были еще раненые. Я сделаю все, что смогу. Все, что поможет мне сделать Богиня. Я хотела спасти всех. Вопрос был – смогу ли?

Глава тридцать восьмая 

Со мной шли восемь солдат. Каждый сжимал окровавленный осколок, каждый вернулся от смертной грани. Как только последний осколок выпал из моего плеча, слышать зов я перестала. Что-то в этой магии было связано с моей болью и ранами.

Впереди из тьмы выступил воин-сидхе в алой броне, мерцавшей на свету, будто языки пламени. Звали его Аодан, и я помнила, что рука власти у него соответствует виду доспеха. Он призывал руку власти – я это уловила. И крикнула, не думая:

– Убейте его!

Никто и секунды не медлил. Они не должны были слушать мой приказ: старшим по званию в их группе был Доусон. Но они дружно прицелились в сидхе у нас на пути и выстрелили. И пули сделали то, что делали с фейри всякий раз, с тех пор как люди их изобрели. Они прошили сверкающую броню и вонзились в тело под ней. Аодан умер, не успев опалить нас своей рукой власти. Значит, я могу чувствовать, когда вызывают руку власти. Если успеем стрелять до того, как магию освободят и нацелят, сможем победить.

Как все просто, когда под твоим началом команда солдат, повинующихся без размышления и готовых стрелять во все, что встанет на пути. У меня она есть.

К нашей группе присоединялись все новые солдаты, не ко мне приходили, а просто вливались в формирующееся на поле боя подразделение. Им казалось, что мы знаем, что делаем, и в нашей группе имелся сержант. Все группировались вокруг нас, потому что мы двигались осознанно к цели, а посреди битвы очень важно иметь цель. Иметь цель и не колебаться.

Я почувствовала приближение магии. Кто-то вскрикнул от ужаса, потом закричали многие – одетые в доспехи сидхе наводили на солдат иллюзии. Раньше мне случалось защищать своим гламором одного-двух сидхе. И теперь я как будто разлила вокруг озерцо гламора, все дальше и дальше в стороны – раньше я даже не пыталась распространять его так широко. Я проливала его на моих людей, как льют воду на горящую от лихорадки кожу.

И когда крики превратились в негромкое бормотание, я вполголоса сказала Доусону:

– Стреляйте по тем, что в броне.

Я полностью сосредоточилась на сопротивлении иллюзиям. Даже громкий приказ нарушил бы мою концентрацию.

Доусон и не подумал спорить. Просто крикнул:

– Стреляем по тем, что в броне! Огонь!

Бессмертные воины, прожившие столько веков, что нам и не снилось, пали перед нашим оружием. Словно рухнули на землю воздушные замки. Они не могли затуманить головы людей, никакие иллюзии не мешали солдатам стрелять – и мы их повергли.

На дороге встала Дилис, вся в желтом, сияющая, словно внутри нее горел огонь, освещая изнутри кожу и волосы, сияя из глаз. Никаких доспехов на ней не было, а платье такое, что в нем следовало подниматься по мраморным ступеням к бальному залу. Но когда рухнули наземь воины в бесполезной из-за человеческой изобретательности броне, встала она. Пули влетали в золотое сияние, похожее на знойное марево, останавливались и исчезали с короткими вспышками оранжевого света.

– Кто это? – спросил рядом Доусон.

– Магия, – сказала я. – Она – сама магия.

– Магия какого рода? – спросила Хейз.

– Свет, жар, солнце. Она богиня летней жары.

Мне всегда хотелось знать, какой она была, пока не лишилась дара. Многие из бывших богов и богинь скрывали свое прошлое – кто из стыда потери, кто из страха, что более удачливые и меньше потерявшие враги захотят свести счеты. Но если я вернула Сиобхан власть над иллюзиями, то и Дилис, или как ее звали по-настоящему, я вернула ее жар.

Уцелевшие воины в доспехах спрятались за ее защитным маревом. Они сгрудились вокруг нее, как должны были бы сгрудиться вокруг меня – но я никогда не буду так обжигать. Я не солнце, я луна.

И я вдруг поняла, что не хочу ее убивать. Я хочу вернуть ее себе. Хочу, чтобы она жила при моем дворе. Чтобы летнее солнце продолжало нас согревать. Я крикнула ей:

– Дилис, мы все – Неблагие. Мы не должны убивать друг друга!

Она ответила голосом, в котором слышалось странное рычание – я распознала в нем рычание свирепого пламени. Словно горели даже слова, исходящие из ее уст.

– Ты вспомнила об этом, потому что пули смертных не могут мне повредить.

За моим плечом вздрогнула Хейз:

– Ее слушать больно!

– Было бы хуже, если б принцесса нас не защищала, – сказал Доусон.

Он был прав. Гламор, оберегавший их от иллюзий, защищал и от этого жгучего голоса. Дилис не огнем была, а солнечным жаром. Он пробуждает поля весной, но если его слишком много – поля сохнут и умирают, и земля становится безжизненной пылью.

Для жизни нужно тепло и вода. Где же ее спутник? Ее противовес, ее супруг? Кольцо у меня на пальце сжалось и отпустило. Это кольцо столетиями называли Кольцом королевы. Андаис вручила мне его в знак своей милости. Но Андаис знала только разрушение и войну, а во мне в гармонии соединялись и смерть, и жизнь. Кольцо это раньше принадлежало богине любви и плодородия, Андаис сняла его с мертвой руки.

Смерть не может пользоваться атрибутами жизни – она не знает, как ими пользоваться. А я – знаю.

На меня и моих солдат просыпался дождь розовых лепестков. Кольцо запульсировало, стало горячим. По краю лесной поляны кто-то шел.

Из-под полога леса показалась белая фигура. Кристалл. В последний раз я его видела в постели королевы – кровавую массу вместо тела. Что плохо в бессмертии и способности залечить практически любую рану – это то, что если ты попадаешь в руки садиста, его забава может длиться очень, очень долго.

Королева выбрала его жертвой, поскольку он, в числе других стражей, откликнулся на мой зов. Он бы уехал в Лос-Анджелес вместе со мной, но Андаис сказала, что всех стражей лишиться ей нельзя. И потому она наказывала тех, кому пришлось остаться, хотя они хотели уйти. Очередь желающих попасть к ней на службу под дверью не выстраивалась – слишком долго она была жестокой госпожой. Все знали, каких милостей от нее ждать, и никто на это не соглашался. А потому она вымещала злость на тех стражах, что еще у нее оставались. И по Кристаллу, когда он показался на открытом месте, это было ясно видно.

Когда он не смог больше опираться на деревья, он упал на четвереньки и пополз. Солдаты прицелились выше него – словно ждали, что из леса появится тот, кто довел его до такого состояния. Кстати, подумала я, а где королева? Почему она позволяет Келу и половине двора нарушать ее прямой и строжайший запрет? Не в ее духе сидеть и ждать, когда есть возможность наказать кого-то. Но глядя на ползущего Кристалла, на кровавые раны по всему его телу, я подумала, что она, вероятно, уже нашла себе занятие. Порой она так поддавалась жажде крови, что забывала обо всем, кроме страдающей в ее руках плоти. Не упивалась ли она в очередной раз садистским восторгом, пока ее сын разваливал ее королевство? Неужели она настолько увлеклась, что выпустила все из рук?

Я пошла навстречу Кристаллу. Солдаты пошли со мной, держа оружие нацеленным на Дилис, на лес, на окрестную тьму – но я не думала, что им сейчас найдется цель. Позже. Стрелять надо будет позже.

Дилис крикнула своим рычащим голосом через всю поляну:

– Твоя семья насквозь порочна, Мередит. Тетка твоя пытает собственных стражей до тех пор, пока не превратит их в бессловесных рабов!

Я повернулась к золотой фигуре и крикнула в ответ:

– Так зачем тогда ты помогаешь Келу? Он ведь тоже порочен?

– Да, – сказала она.

– Ты поможешь ему убить меня, а потом убьешь его, – поняла я.

Она промолчала, но засветилась чуть ярче. Магический эквивалент легкой улыбки, которую не всегда удается сдержать. Довольной улыбки, когда все идет так, как хочется магу.

Кристалл упал ничком, и мне показалось, что он уже не встанет, но он поднялся. Медленно, мучительно он полз на золотое сияние Дилис.

Я шагнула было ему помочь, но кольцо сжалось на пальце, и я решила, что это знак. Я осталась на месте, глядя, как он преодолевает этот медленный, мучительный путь. Белые волосы, которые на свету оказывались не белыми, а почти прозрачными, как вода или хрусталь, волочились по земле, будто видавший виды, но когда-то роскошный плащ.

– Нам не надо ему помочь? – спросил Доусон.

– Нет, – сказала я тихонько. – Надо, чтобы она ему помогла.

Он вытаращился на меня, а когда ничего по моему лицу не прочитал, повернулся к Бреннану и Мерсеру. Мерсер спросил:

– А она его не убьет?

– Нет, если хочет спастись, – сказала я.

– Она как будто не из тех, кого надо спасать, – заметил Мерсер.

Дилис крикнула мне:

– Почему ты не помогаешь ему, принцесса?

– Он здесь не ради меня.

– Ты говоришь загадками, – сказала она.

Кристалл по-прежнему мучительно медленно полз через поляну, мимо трупов и раненых. Но теперь уже было ясно, что направляется он не ко мне. Он полз совершенно точно к золотому сиянию.

– Не трать его жизнь попусту, Мередит. Если он в таком виде попытается мне навредить, я его уничтожу.

– Он не собирается тебе вредить, Дилис, – сказала я.

– А зачем он сюда явился, если не спасать тебя и твоих людишек?

Кристалл дополз до границы золотого сияния, но еще его не коснулся. Будто настоящий солнечный свет, это сияние заиграло на его коже и волосах, как если бы они были сделаны из кристаллов горного хрусталя, под стать его имени. Ее сияние бросало радужные блики на его тело – маленькие, мерцающие цветные огни, разгоняющие тьму.

Он протянул вперед руку, и едва она коснулась круга света, он сумел подняться на колени и посмотреть на Дилис. Его кровь засверкала рубинами.

– Что это за колдовство? – попробовала разгневаться Дилис, но голос ее уже не обжигал, как раньше.

Кристалл поднялся на ноги и шагнул в круг света. Тело его засверкало – так вода отражает солнце или ловят свет бриллианты. Он вошел в ее свет и отразил его, превращая в чудо красоты.

– Что ты с ним делаешь, Мередит?!

– Это делаю с ним не я.

Кристалл уже почти мог коснуться ее золотой, сияющей фигуры. Он стоял высокий и тонкий, с рельефно очерченными, но стройными, как у бегуна, мускулами. Он всегда обладал этакой хрупкой силой, а сейчас казался драгоценностью, поднятой к солнцу – он сиял радужными бликами от макушки до пят, до кончиков волос. Раны все закрылись, словно близость к ее сиянию исцелила его.

Она казалась... испуганной.

– Я не целитель, но он исцелен. Как это может быть?

Кристалл протянул ей руку.

– Чего он хочет?! – с откровенным испугом крикнула она.

– Прими его руку, и узнаешь.

– Это ловушка!

– Я ношу кольцо королевы, Дилис. Глядя, как ты обжигаешь жаром летнего солнца, я думала: «Где же ее противовес? Где та прохлада, что не даст ей сжечь все живое?»

– Не-е-ет! – крикнула она ему в лицо.

Но Кристалл просто протягивал ей сияющую руку и ждал, словно мог так держать руку вечно.

И ее золотая рука вдруг шевельнулась, словно по собственной воле. Ее пальцы коснулись его руки – и золотистый жар подернулся серебряной дымкой, знойное марево перемешалось со сверканием воды – будто солнце играло на поверхности летнего пруда.

И они оказались в объятиях друг у друга. Они целовались так, словно делали это всю жизнь, чего не было, я знаю. Он никогда не был ее любовником, не был богом в пару ей, богине, но он дожил до наших дней. Он был прохладой, которая так была ей нужна, и я призвала его – того, до кого смогла дотянуться.

Ее сияние сгустилось в яркий желтый свет, она словно вырезана была из этого света. Кристалл сиял ожившей радугой.

– Мой бог! – прошептала Хейз.

– Именно так, – сказала я.

– Что вы с ними сделали? – спросил Доусон.

– Они станут супругами и родят детей. Двоих.

– Откуда вы знаете? – спросил Бреннан.

Я улыбнулась ему, точно зная, что глаза у меня начали светиться зеленью и золотом.

Он с трудом сглотнул слюну, словно это зрелище его тревожило.

– Ах да, магия.

– Занимайтесь любовью, а не войной, – сказал кто-то из солдат.

– Совершенно верно, – ответила я.

С другой стороны поляны долетел крик. Кричал Кел. Он стоял там в черно-серых доспехах, окруженный приверженцами в броне всех цветов радуги и еще в такой, что кажется сделанной из коры, листьев или звериных шкур, но выдержит удар любого оружия, кроме стального и железного. Эти выходцы из фантастического сна несли чье-то тело, и едва я поняла, кого они несут, сердце пропустило удар. Его распущенные волосы, темнее нынешней лунной ночи, спадали до земли. Белые руки державших его сидхе казались оскорблением его черного совершенства.

Кел заорал мне через всю поляну:

– Он еще жив, но это ненадолго! Ну что, стоит твоей жизни этот беспородный пес, сестричка? Хочешь его спасти – иди сюда!

Я не могла отвести от него взгляда. Он был чудовищно неподвижен. Да жив ли он вообще? Только смерть могла так его обездвижить. Мысль о том, что я потеряла их обоих – и Мрака, и Холода – была невыносима. Слишком велика боль, слишком велика потеря, все – слишком.

Я прошептала его имя:

– Дойл.

Я хотела, чтобы он поднял голову, шевельнулся, чтобы дал мне знать, есть ли кого спасать, если я пойду к нему. Рука сама легла на живот – все еще плоский, все еще без намека на беременность, – и я поняла, что не смогу выкупить Мрака собой. Он не простит мне такой сделки. Накатила волна тошноты, ночь поплыла перед глазами, но мне нельзя было упасть в обморок. Я не могла позволить себе слабость, времени на нее не было. Я прогнала прочь чувства, лишавшие меня мужества, и оставила только те, что помогали: ненависть, страх, ярость... и холодное спокойствие, которого я в себе даже не предполагала найти.

– Значит, война, – прошептала я.

– Что? – переспросил Доусон.

– Мы дадим Келу то, чего он добивается, – сказала я вслух.

– Вам нельзя к нему идти! – ужаснулась Хейз.

– Конечно, нет, – сказала я чьим-то чужим голосом. Я перестала себя узнавать.

– Но если не вас, то что мы ему дадим? – спросил Мерсер.

– Войну, – просто ответила я и пошла вперед. Мое войско пошло со мной. Либо умрет Кел, либо я. После того, как Дойла у меня на глазах швырнули на землю, будто охапку ненужного тряпья, я была согласна на такой выбор.

Глава тридцать девятая 

Я приказала солдатам стрелять в Неблагих, не сложивших оружия. Кел – принц страны фейри, наследник трона. У него дипломатический иммунитет. Солдаты не обязаны были мне подчиняться, но мы вместе прошли через поле боя, я спасла им жизнь, и мои приказы – переданные через сержанта – довели нас досюда целыми и невредимыми. Мы образовали подразделение, и оно подчинялось моим приказам.

Тела сидхе задергались под пулями. Грохот стоял оглушающий, и казалось, что сидхе падают молча и непонятно почему – как будто грохот выстрелов сам по себе, а происходящее в этой сверкающей группе само по себе. Как будто мы стреляли, а они падали от чего-то другого. Но упали не все, большинство осталось на ногах, и мне надо было срочно что-то предпринять, пока они не высвободили энергию своих рук власти.

Блестела черная под лунным светом кровь, но ее было мало. Мне надо было больше, куда как больше. Впервые в жизни я не боялась собственной силы, не испытывала боли, призывая ее, только ярость и едва ли не веселье. Эта ярость волной тепла потекла по телу, вкатилась в левую руку и вырвалась из ладони.

– Что вы делаете? – крикнул Доусон мне прямо в ухо:

– Некогда объяснять! – ответила я. – Рука крови.

Я наставила руку ладонью вперед на наших врагов. Можно было бы испугаться, что я задену Дойла, но я знала, просто знала, что не задену. Я владела этой силой. Я могла ею управлять. Она была моя, эта сила, это была я сама.

Кровь из ран сидхе плеснула черной волной. Сквозь их крики Кел поднял руку. Я знала, что он хочет сделать. Не думая, я шагнула вперед, прочь от моих людей, моих солдат. Доусон успел меня схватить, попытался оттащить обратно за живую стену, но тут рука старой крови настигла нас, и Доусон меня отпустил. За моей спиной кричали, но мне некогда было оборачиваться.

– Всё мне! – закричала я. И пришла боль. Я снова чувствовала осколки, вонзившиеся в плечо и руку; ножевую рану, полученную на дуэли; кровоточили следы от когтей на руке и бедре – память о давнем нападении. Мне было больно, я теряла кровь, но Кел может открыть раны лишь настолько, насколько велики они были с самого начала, а я никогда не бывала ранена тяжело.

– Что вы сделали? – спросил Доусон. – Все наши раны исчезли.

Я не могла отвлекаться на вопросы. Пусть рука власти Кела для нас не смертельна, но на его стороне есть те, у кого силы пострашней. Теперь важна была только скорость: успею ли я заставить их истечь кровью раньше, чем они восстановят силы.

– Кровь! Кровь, теки! – закричала я.

Кровь у них хлынула фонтаном; я чувствовала, как рвется их плоть под натиском моей силы – их раны стали дверями, а моя сила распахивала их настежь. Черная блестящая жидкость хлестала из них дугой, дождем била по траве и деревьям.

Сверкающие доспехи всех цветов радуги потемнели от крови. Почти все сидхе кричали, но кричали они теперь: «Пощады!». Они просили пощады, но я смотрела на неподвижного, покрытого кровью Дойла у их ног, и не находила в себе милосердия.

Я не хотела, чтобы кто-то умирал за меня. Тут же мелькнула мысль: «Тогда о чем ты думала, выставляя солдат против Неблагих?». Но я и представить себе не могла, что даже Келу хватит безумия пойти против армии Соединенных Штатов. Мне и в голову не пришло, что он настолько утратил связь с реальностью. Но кому интересно, что приходило или не приходило мне в голову? Я попросила меня выручить – и те, кто это сделал, умирали теперь вокруг меня.

Вся в крови, я смотрела через ярды мерзлой травы в безумные глаза моего кузена. Шлем почти не скрывал его лицо, только вертикальная пластина защищала нос. Глаза Кела светились цветами его магии: он призвал всю свою силу, и мне было очевидно, что этого оказалось мало. Всегда было мало.

Ветер раздул длинные черные волосы, свободно выпущенные поверх доспеха. Он всегда носил их в бою распущенными. Слишком он тщеславен, чтобы прятать свою красоту, и слишком плохой боец, чтобы пожертвовать этим знаком принадлежности к знати Неблагого двора. Он никогда не убирал их под шлем и не заплетал в косу, как Дойл.

Кел слаб, мелочен и злобен. Земля никогда не примет его как короля. Я хотела уехать в Лос-Анджелес, но не могла оставить ему свой народ. Нельзя отдавать страну в его ненадежные руки.

И я прошептала в поднявшийся ветер:

– Теки, кровь.

Ветер подхватил мой голос, мою магию, и понес, закручиваясь смерчем. Смерчем из крови, льда и магии. Страна фейри – это земля, земля – это страна, и она повенчала меня на царство. Она поднялась по моему слову, подчиняясь моей власти и моему желанию.

Приверженцы Кела побежали – те, кто мог бежать. Те, кто мог ползти – поползли. Здоровые подобрали раненых и побежали прочь. Кел кричал им в спины:

– Вернитесь, трусы!

Он забыл обо мне, и мои старые раны закрылись как... как по волшебству.

Кел ударил по своим сообщникам. Кто-то из них упал в мерзлую траву, повергнутый наземь старыми ранами, открывшимися по воле того, кого они хотели видеть своим королем.

Над поляной поплыла волна черноты, будто над заиндевелой травой сплошным фронтом надвигалась иная ночь. Ночь безлунная, темнее самой тьмы. Еще никто не появился в этой тьме, но я уже знала, кто встал на пути моего холодного и кровавого ветра.

Андаис, Королева Воздуха и Тьмы, заслонила своего сына собой, как делала всегда. Одетая в черные доспехи, в руке – Мортал Дред. За спиной вился черный плащ, словно сотканный из тьмы. Тьма окутала ее, и я ощутила, как ее власть над воздухом отталкивает мою.

Смерч, созданный мною при помощи самой земли, перестал продвигаться вперед. Не опал, не развеялся, но остановился, словно налетев на невидимую стену.

Я толкнула эту стену, заставляя мою силу двигаться дальше, и на миг стена подалась, смерч сдвинулся вперед. Но тут из смерча словно вытянули воздух – вытянули и выпустили крутящимися в лунном свете потоками. Королева вытянула воздух из смерча, как вытаскивала его из легких живого существа.

Раздалась резкая команда сержанта Доусона, и солдаты перестроились в две шеренги: одна встала на колено, другая осталась стоять. Все целились в Андаис. Решусь ли я стрелять в свою королеву?

Миг колебания стал моей ошибкой. Ослепляя, на нас навалилась тьма, а в следующий миг воздух вокруг сгустился, как масло. Невозможно было вдохнуть, даже на крик о помощи не хватило бы воздуха. Я рухнула на четвереньки, руками в мерзлую траву. Кто-то упал рядом – я знала, что это должен быть Доусон, но не видела его. Андаис – Королева Воздуха и Тьмы, богиня войны, и мы умрем у ее ног.

Глава сороковая

Вокруг была только тьма. Королева отняла у нас небо, в удушающей тьме осталась только земля под щекой да чье-то тело рядом. Я не отличала уже, где право, где лево, и только по мерзлой земле понимала, где верх, а где низ, и не знала, к кому прижалась я в этой черноте. Чья-то рука нащупала мою: в миг смерти нужно держаться за руку друга.

Под другой рукой хрустел иней, и я цеплялась за теплую руку неведомо кого. Иней стал таять под пальцами, и вспомнился Холод. Мой Убийственный Холод. Он позволил забрать себя волшебной стране, потому что думал, будто я люблю его меньше, чем Дойла. У меня сердце разрывалось при мысли, что он никогда не узнает, как сильно я его люблю.

Я попыталась позвать Холода, но воздуха было слишком мало, чтобы тратить его на слова. Хватаясь за мерзлую траву и человеческую руку, я только слезами могла сказать что-то холодной земле.

Мне так жаль было моих неродившихся детей! «Простите, – думала я. – Простите, что не смогла вас сберечь». Но где-то в глубине души я была готова к смерти. Если и Дойл, и Холод потеряны для меня, то смерть – не самая страшная участь. И я прекратила борьбу, потому что жить без них я не хотела. Я отдалась на волю тьмы и удушья. Отдалась смерти. Но рука в моей руке судорожно сжалась, цепляясь за меня в смертный миг, и я пришла в себя. Была бы я одна – пусть бы я умерла, но если я умру сейчас, кто же спасет их, моих людей, мое маленькое войско? Я не могу бросить их в удушающей тьме, если только есть хоть какой-то способ их спасти. Не любовь заставила меня сопротивляться смерти, а долг. Но долг – это тоже своего рода любовь; я буду драться за них, драться, пока меня, безмолвно вопящую, не унесет смерть. Горше всего была мысль о моих детях, обреченных остаться без отцов, но у льнувших ко мне солдат была собственная жизнь, королева не имела права ее красть. Как смеет она, бессмертная, отнимать у них и без того короткие годы?

– Богиня! – взмолилась я. – Помоги мне спасти их! Дай мне силы драться ради них!

Я не умела сражаться с тьмой и не знала, что делать с загустевшим воздухом, но молилась все равно, потому что когда потеряно все, остается молитва.

Сначала мне казалось, что ничего не происходит, но потом я поняла, что трава у меня под руками и под щекой становится холодней. Иней захрустел в пальцах, будто и не таял никогда от тепла моей руки.

Воздух обжигал холодом, словно глубокой зимой, когда дыханием можно обжечь легкие. И вдруг я поняла, что дышу полной грудью. Чужие пальцы сжались на моей руке, отовсюду слышались возгласы: «Я дышу!» или просто кашель тех, кто все это время пытался сделать вдох.

– Благодарю, Богиня, – прошептала я.

Я попыталась поднять голову, но едва мое лицо оказалось в нескольких дюймах над землей, как воздух кончился опять. По возгласам из темноты я поняла, что не только я обнаружила, насколько узкой была полоса воздуха. Но все же воздух был. Мы могли дышать, Андаис не удалось сокрушить наши легкие. Если она хочет нас убить, ей придется идти к нам и разыскивать по одному в этой тьме.

Слой инея сгущался под моей рукой и походил уже на снежок. Холодно было так, что каждый вдох давался с болью, словно горло резали лед. Иней сгустился еще и шевельнулся под пальцами. Шевельнулся? Иней не шевелится. Под рукой вдруг оказался мех, прямо из земли вырастало что-то живое, росло выше и выше, и вот мне уже пришлось тянуть руку вверх, чтобы не отпустить мохнатый бок. Я провела рукой вниз по этому меховому, но странно холодному боку и нащупала изгиб ляжки, но только добравшись вдоль ноги до раздвоенного копыта, я поняла, кто это. Из инея поднимался белый олень. Мой Убийственный Холод был здесь, рядом со мной. Все еще в виде оленя, все еще не мой возлюбленный, но все же это был он. Я гладила его бок, чувствуя, как он поднимается и опадает в ритме дыхания. Голова оленя была теперь куда выше моей, и я подумала, что если он может дышать, то смогу и я. Я медленно поднялась на колени, одной рукой держась за оленя, а второй сжимая все ту же неизвестно чью руку. Ее владелец поднялся вместе со мной и сказал:

– Я все еще дышу.

Это был Орландо. Я не ответила. Я боялась говорить, боялась, что слова напугают оленя, и он убежит, ведь он дикий зверь. Его сердце часто билось у меня под рукой. Так хотелось обвить его шею, обнять крепко-крепко, но страшно было, что он вскочит на ноги и убежит. Сколько в нем осталось от Холода? Я видела, как он смотрел на меня издалека, но что он понимает? Может быть, просто Богиня послала оленя нам на помощь?

Я прошептала:

– Холод, услышь меня, Холод!

Олень встряхнулся, словно от прикосновения чего-то неприятного, и поднялся на ноги. Держась за его ногу, я силилась встать в своем длинном платье, но некому было подобрать подол, а я сама боялась отвести руки от обоих живых существ, к которым прикасалась. От оленя – потому что ни разу еще я не была так близко к Холоду со времени его исчезновения, и от Орландо – потому что его прикосновение заставляло меня не прекращать борьбу. Его человеческая рука заставила меня понять, что королева не имеет права отчаиваться, пока ее подданные в опасности. Надо сражаться, даже когда сердце разбито, потому что не только твое счастье теперь важно, но и их тоже.

Я чуть не упала, запутавшись в подоле платья, пришлось опираться на руку Орландо и бок оленя. Олень тревожно дернулся, словно готовясь сорваться в бег. Я понимала, что это олень, что Холода на самом деле здесь нет, но все же ничего другого от Холода у меня не оставалось, и я хотела, чтобы он был рядом. Вот этот теплый мохнатый бок – единственное мое напоминание о Холоде.

Олень пошел вперед. Цепляясь за его шерсть, я пошла тоже и потащила за собой Орландо. Тянуть было тяжело, и я решила, что он еще кого-то держит за руку. Олень нервно дернулся, и я поняла, что с другой стороны от него тоже кто-то стоит. Держась за руки, как дети, мы цеплялись за оленя и шли за ним в темноте.

Сержант Доусон сказал:

– Оружие на изготовку, на предохранителе. Как только станет видно – огонь. Не дадим ей шанса применить магию еще раз.

Андаис – моя королева и моя тетя. Мой отец отверг предложение убить ее и занять трон. Вероятно, этот милосердный жест стоил ему жизни, потому что даже если ты отказался от трона, предлагаемого мятежниками, найдутся те, кто побоится, что в другой раз ты согласишься. Отец любил сестру и даже племянника, а я сейчас поняла, что не люблю их и не любила никогда. Они оба постарались убедить меня, что любви между нами нет. Можно было бы сказать, что у меня есть долг перед королевой, но нет – у меня есть долг перед людьми, что сгрудились вокруг меня во тьме. Перед оленем, который нас ведет, и тем, что сохранилось в нем от Холода. Долг перед детьми, которых я ношу; и всякий, кто хочет их у меня отнять – мой враг. Когда думаешь о войне абстрактно, трудно понять, что правильно, а что нет. Но когда война становится конкретным понятием, когда вокруг тебя бой – все ясно и просто. Если кто-то стреляет в тебя – он твой враг и в него нужно стрелять. Если кто-то хочет тебя убить – он твой враг и нужно постараться убить его раньше, чем он убьет тебя. Война – штука сложная, а бой – нет. Королева хотела нас убить, хотя знала, что я ношу внуков ее брата в своем чреве. Так что единственный долг, который оставался у меня сейчас, – это сделать так, чтобы все мы выжили.

Если она еще раз успеет применить свою магию, второго чуда, которое спасет нас, может и не быть. Богиня помогает тем, кто сам не плошает. Мы вооружены автоматическим огнестрельным оружием и постараемся не оплошать.

Я слышала возню солдат в темноте – наверное, они готовили оружие. Орландо еще раз сжал мою руку напоследок и разорвал нашу сцепку. Он готовился убить мою королеву. Но стоит ли она на том же месте?

– Королева может оказаться не там, где мы видели ее в последний раз, – сказала я.

Доусон отдал команду перестроиться в кольцо, потому что другой защиты, кроме темноты, у нас не было. Исчезнет эта завеса – и мы окажемся у всех на виду.

Мы вышли на лунный свет. Он показался невыносимо ярким, таким ярким, что я зажмурилась. Я еще щурилась на свет, когда вокруг загремели первые выстрелы. Я вздрогнула, а олень дернулся так неистово, что я испугалась, что он ранен. Но он высвободился и рванулся прочь размытым белым пятном, уносясь от грохота, от выстрелов, от войны.

Я его звала. Не могла удержаться. «Холод!» – кричала я, но в теле оленя не осталось того, кто прислушался бы к словам. Олень исчез в лесу, и я опять осталась одна.

Рядом кричал Доусон:

– Сектор обстрела – черная завеса! Автоматы: прижмите их очередями, чтобы не высунулись! Пулеметы: десять секунд шквального огня. Она там!

Я оглядела поле боя и снова повернулась к своей тетке, кузену и прочим знатным сидхе того двора, за чей трон я вроде бы сражаюсь, и больше жалела об убежавшем олене, чем об их возможной смерти.

Андаис призвала тьму, черной завесой скрывая себя, Кела и придворных. Доусон с солдатами стреляли по этому темному сектору. Если сидхе еще там, пули их настигнут, но как узнать, что там, в этой тьме? Может, тетушка давно сбежала?

Я оглянулась: солдаты, которым поручили прикрывать тыл, именно это и делали. Они давали возможность товарищам палить по тьме, но внимательно приглядывались на случай, если темная завеса – только обманка, а враги пытаются подобраться к нам исподтишка.

Чем же я могу быть полезна?

– Сзади! – раздался крик, и я повернулась в ту сторону.

И едва успела отбить к земле автоматный ствол и загородить собой линию стрельбы. Можно было крикнуть, но при виде вырастающих из темноты Красных колпаков я поняла, что никакие слова от стрельбы по ним солдат не удержат.

Красные колпаки – великаны от семи до двенадцати футов ростом, все в тесных шапочках, из которых по лицу и плечам льется свежая кровь. Пока в волшебную страну не вернулась магия, их шапки оставались сухими, и только в крови свежеубитой жертвы они могли их намочить. Моя рука крови вернула им их собственную магию. Но объяснять все это посреди боя не было никакой возможности, так что мне оставалось только одно: встать между двумя группами, широко раскинув руки. Это удержало солдат от стрельбы и дало время Доусону разобраться и отдать приказ.

Я крикнула:

– Это друзья, это наши!

– Ни хрена себе! – сказал кто-то с испугом.

Его можно было понять. Кажется, все до одного Красные колпаки царства гоблинов направлялись к нам через поле. Несколько дюжин великанов, вооруженных до зубов и залитых кровью. Если бы я не знала на сто процентов, что они на моей стороне, я бы сама в них стала стрелять. Пальнула бы и помчалась наутек.

Убедившись, что никто из моих солдат так не поступит, я пошла навстречу Колпакам. Первым шел Джонти – почти десять футов роста, чешуйчатая серая кожа, голова шириной с мои плечи. Но почти безгубый рот с острыми неровными зубами казался теперь красивей, ближе к человеческому. Это моя магия придала Красным колпакам более Благой облик, хотя я ничего такого делать не собиралась. Джонти был не самый высокий из Колпаков, но его я заметила первого. Может быть, из-за нашего с ним личного знакомства другие Колпаки без возражений согласились на его лидерство. Для гоблинов всего важнее сила – они до предела довели принцип «выживает сильнейший», а Красные колпаки – самые свирепые и самые помешанные на силе из всех гоблинов. Если они все спокойно решили отдать лидерство Джонти, значит, не только мои глаза видели в нем силу и решительность. Ну, уточним: я его силу просто чувствовала, а Красные колпаки наверняка заставили доказывать в драке.

Доусон пошел к Джонти вместе со мной. Колдун мне доверял, но вооруженных солдат на всякий случай прихватил. Джонти улыбнулся мне сквозь кровавую маску. Я попыталась представить, какое впечатление производит эта улыбка на Доусона и других людей. Наверное, пугающее. Я-то видела ее совсем по-другому. Это был Джонти, моя рука крови реагировала на кровь, что текла из его шапки, и я подала ему именно эту руку. Он взял ее в свою большую ладонь, и пролилась магия, шипя и искрясь, словно теплое, чуть наэлектризованное шампанское.

– Что это было? – спросил Доусон – он тоже что-то ощутил.

– Магия, – сказала я.

Кровь с колпака Джонти потекла быстрей и гуще. Вытирая ее с глаз, он рассмеялся рокочущим радостным смехом. К нему подтянулись другие Колпаки – каждый хотел дотронуться до этой крови. У тех, кто дотронулся, кровь тоже потекла живей.

– Что это такое? – спросил кто-то из солдат.

– Я обладаю магией крови, а Красные колпаки на нее реагируют.

– Она слишком скромная, – сказал Джонти. – Она наша хозяйка. Первая сидхе за целые века, кто полностью владеет рукой крови. Мы услышали, как она зовет нашу кровь, и пришли драться вместе с вами. – Он нахмурился недоуменно: – Больше никто из гоблинов зов не ощутил.

– У меня с Курагом договор. Он все равно должен был послать войско.

– Царь гоблинов знает, с кем ты сражаешься. Он не осмелился выступить против королевы.

– Трус, – пробурчал кто-то из Колпаков.

– Значит, вы пошли против приказа вашего царя, – сказала я.

Джонти кивнул.

– Нам нет дороги обратно в холм гоблинов.

Я посмотрела на несколько дюжин самых опасных воинов гоблинского двора и попыталась представить, как они поселятся посреди Лос-Анджелеса. Представить не удалось. Но не оставлять же их скитаться без крыши над головой? Они проявили куда больше верности, чем многие сидхе. Верность надо награждать, а не наказывать.

– Тьма редеет! – крикнул Орландо.

И в самом деле, повернувшись, мы увидели, как тьма редеет и исчезает, будто грязный туман. Андаис скрылась, прихватив с собой Кела и еще нескольких, но не всех. Бросила в наказание или просто не сумела переместить всех? Сила королевы росла, как у большинства сидхе, но явно не достигла прежнего ее уровня, когда по слову Андаис появлялись и исчезали целые армии. Пусть она выдвигает любые доводы – наверняка она бросила союзников Кела просто потому, что ей не хватило силы их спасти. А она была уверена, что оставляет их на смерть – на моем месте она их убила бы непременно.

Но только одно существо интересовало меня среди всех, кто остался там. Умрут или останутся жить все прочие – наплевать. Значение имеет только Дойл. Если он жив – все хорошо, если нет – я не знаю, что сделаю тогда. Я не загадывала дальше необходимости перейти поле и узнать, бьется ли его сердце.

Доусон пустил меня туда первой и послал вперед нескольких автоматчиков с оружием, направленным на раненых сидхе. Джонти пошел рядом со мной, а другие Красные колпаки – следом за нами. Я хотела сказать, что вперед надо поставить Колпаков, их убить куда сложнее, чем людей, но мы уже почти пришли, и я ничем не хотела оттягивать встречу с Дойлом. Я забыла сейчас, что возглавляю войско, осталась только женщина, которая спешит к своему возлюбленному. Теперь я поняла, что любовь так же опасна, как ненависть – она заставляет забыться, делает слабой. Я не растолкала солдат и не бросилась к Дойлу, но для этого мне пришлось собрать все остатки самообладания. Больше ни одной мысли не осталось, только страх, сжимавший сердце, и острое до боли в руках желание к нему прикоснуться. Если он мертв, я хотела его обнять, пока он на ощупь еще остается прежним. Остывшее тело – это уже не тот, кого ты любила. Трогать его – все равно что куклу. Нет, не так. Не знаю, как передать ощущение, когда ты прикасаешься к любимому телу, утратившему тепло жизни. При всех чудесных воспоминаниях об отце только одно запало в память и мучило меня годами – ощущение его кожи под пальцами, холодной и неподатливой кожи трупа. Я не хотела, чтобы от Дойла у меня осталась такая же память. Я молилась на ходу. Молилась, чтобы он был жив, но в глубине души молилась хотя бы о том, чтобы он еще не остыл. Значит ли это, что я уже знаю горькую правду? Значит ли это, что он уже ушел, а я выпрашиваю лишь возможность в последний раз прикоснуться к теплой руке?

В голове возникла тяжесть, надавила на глаза. Нет, я не заплачу. Нет. Я не буду лить слезы, когда он еще, может быть, жив. О Богиня, прошу, прошу тебя, Мать, пусть он будет жив!

Раненые сидхе кричали: «Пощади нас, принцесса! Мы повиновались приказам принца, как повиновались бы и тебе».

Я не отвечала – мне было все равно. Я знала, что они меня предали, знали и они. Они делали хорошую мину, потому что мы нашпиговали их пулями так, что им не удалось сбежать. Их королева вместе с их принцем бросили их на мою милость. Им не на что больше было надеяться, кроме как на то, что я пошла в отца. Он бы их пощадил – именно такие жесты милосердия заслужили ему общую любовь. И скорее всего на его милосердии сыграл убийца, завлекая его на смерть. Впервые в жизни я расценивала милосердие моего отца как слабость.

– Прочь от Дойла, – сказала я сдавленным от избытка эмоций голосом. С голосом я справиться не могла. Я хотела бежать к нему, броситься на грудь – но враги стояли слишком близко. Если Дойл погиб, моя смерть и смерть наших детей его не вернут. Если еще жив – затраченная на предосторожность минута вряд ли это изменит. В голове у меня кто-то надсадно кричал: «Быстрей, быстрей!», но в остальном я сохраняла удивительное спокойствие. Я казалась себе застывшей и как будто чужой. Нынешняя ночь как будто украла меня, оставив взамен более мудрую и более холодную незнакомку.

Отец сказал однажды, что облик страны формирует правитель, но правителя формирует народ страны. Эти знатные сидхе, ползущие, ковыляющие, оттаскивающие раненых приятелей от неподвижного тела Дойла, помогли мне сделаться этой холодной незнакомкой. Теперь посмотрим, насколько холодным сможет быть мое сердце.

– Принцесса Мередит, мы защитим тебя от их колдовства, – сказал Джонти.

Я кивнула.

– Принцесса под нашей защитой, – вмешался Доусон.

– Они могут встать живым барьером между мной и руками власти сидхе. Вас эта магия убьет или покалечит, но Красные колпаки – существа покрепче людей, сержант. Пусть будут нашим щитом.

Доусон посмотрел на громадные силуэты.

– Вы хотите быть для нас живым щитом?

Джонти подумал и кивнул.

Доусон повернулся ко мне и пожал плечами с видом: «Если они хотят встать под удар, то пусть их. Лучше они, чем мои люди». Вслух он сказал:

– О'кей.

Красные колпаки разместились по кругу, закрывая собой меня и солдат. Люди от их соседства слегка нервничали, некоторые спрашивали: «А они точно на нашей стороне?».

Мы с Доусоном отвечали: «Да, Джонти и его команда – за нас». Вряд ли мои ответы звучали очень убедительно, потому что все мое внимание было приковано к Дойлу – точнее, к тем мелким фрагментам, которые я видела в просветы между движущимися людьми, Колпаками и сидхе. Не думаю, что хоть что-то или кто-то еще имел для меня сейчас значение. Весь мир сузился до разлива черных волос на заиндевелой земле.

Руки целую вечность горели от желания прикоснуться к нему, когда Доусон и Джонти наконец решили, что уже безопасно. Наконец путь был свободен и можно было приподнять подол кожаного платья и побежать к нему. Я рухнула рядом с Дойлом на колени, только благодаря кожаной юбке не ободрав их о жесткую мерзлую траву. Протянула руку – и застыла. Так было странно: секундой раньше я только и мечтала, чтобы прикоснуться к нему, а теперь, когда было можно, я испугалась. Я так испугалась, что едва могла дышать сквозь застрявший в горле ком. Сердце словно не могло решить, то ли ему биться как можно быстрей, то ли не биться совсем, и в груди у меня болело. Я понимала, что это приступ панического страха, а не сердечный приступ, но мне было не важно, даже если это сердце. Если он умер, а Холод ушел навсегда, то...

Я заставила себя дышать и заставляла дальше, пока дыхание не стало глубже и ровнее. Я не сорвусь. Здесь, перед всеми – не сорвусь. Вот потом, когда останусь одна, если...

Обругав себя за трусость, я усилием воли протянула руку еще на несколько дюймов – тех, что оставались до этих длинных черных волос. Густые, роскошные, великолепные, они скользнули в сторону под моей рукой, и я коснулась шеи, проверяя пульс. Пальцы наткнулись на что-то твердое. Я отдернула руку и удивленно посмотрела на гладкую линию шеи, подставленной лунному свету. Ничего на ней не было выше воротника костюма, который Дойлу одолжил Шолто.

Я встряхнула головой и снова потрогала то же место. Глаза говорили, что я прикасаюсь к голой коже, а пальцы ощущали преграду. Что-то твердое, но обшитое тканью, что-то... Такой разнобой в ощущениях мог возникнуть лишь по одной причине.

Я придушила надежду в зародыше, не давая ей разрастись. Теперь пришлось насильно себя успокаивать по иному поводу. Радость может ослепить точно так же, как горе. Мне надо было увидеть правду – или ощутить правду, какой бы она ни была.

Я закрыла глаза, потому что обманывались именно они, потрогала шею сбоку и снова ощутила твердую ткань. С закрытыми глазами легче было понять, что там, потому что осязанию не приходилось спорить со зрением. Я отвела мешавшую деталь одежды и добралась до шеи. По первому же прикосновению я убедилась, что это не Дойл. Кожа была другая. Я поискала пульс и не нашла. Не знаю, кто лежал передо мной, но он был мертв. Еще не успел остыть, но мертв.

Не открывая глаз, я провела рукой вверх, нащупала коротко остриженные волосы и колючую отрастающую щетину, и лицо, которое не было лицом моего любимого. Иллюзия. Очень качественная иллюзия, но все же только магия, не реальность.

Меня охватило такое глубочайшее облегчение, что я упала прямо на грудь мертвеца. Это не Дойл. Он не умер! Не поднимаясь, я обняла тело, ощупывая руками форменную куртку и ремень автомата, который даже не потрудились снять. Такое пренебрежение, такое высокомерие!

Доусон присел рядом со мной, Джонти встал по другую сторону.

– Мне очень жаль, ваше высочество, – сказал Доусон, дотрагиваясь до моего плеча.

– Мрак был великий воин, – пробасил Джонти.

Я помотала головой, поднимаясь и садясь.

– Это не он. Не Дойл. Иллюзия.

– Что? – удивился Доусон.

– А почему же ты плачешь? – спросил Джонти.

Я и не знала, что плачу. Оказалось – действительно плачу.

– От облегчения, – сказала я.

– Почему они не убрали гламор? – спросил Джонти. – Почему он до сих пор выглядит Мраком?

Об этом я еще не задумывалась, но вопрос был очень правильный. Почему они не убрали иллюзию, от которой я гарантированно буду на них зла, если они собрались сдаваться? Ответ: они не собираются сдаваться. Они надеются что-то выиграть от своего обмана. Но что?

Джонти поднял меня на ноги; его пальцы не то что сомкнулись у меня на руке выше локтя, а перекрылись, едва не сложились в кулак. Он повел меня прочь от накрытого гламором тела.

– Что-то не так? – спросил Доусон.

– Да может, ничего, но не по нутру мне тут.

Я начала говорить: «Джонти», но так и не закончила. Мы не услышали звук бомбы – первой нас настигла взрывная волна. Она ударила нас, когда звук еще не долетел, и этот удар мы пропустили. В следующий миг Джонти подхватил меня на руки и закрыл собой, и только потом ударил звук, перевернув весь мир и оглушив меня. Словно удар с двух рук от злобного великана. В сказках великаны бывают невидимками – сейчас было очень на то похоже. Казалось неправильно, что такая страшная сила может быть невидимой. Что такая разрушительная мощь – это просто химикаты и металл. Что-то было в ней живое, когда она пригнула нас к земле и с размаху бросила мир на нас.

Глава сорок первая

Вокруг кричали, звали на помощь. Я не видела ничего, но крики слышала. Что-то тяжелое придавило меня сверху. Руки у меня остались, я ими владела и попыталась столкнуть с себя придавивший груз, но не смогла. И чем дольше я его толкала, стараясь повернуть голову и посмотреть вверх, тем больше понимала, что же это я толкаю. На мне лежал кто-то большой и тяжелый, кто-то... Джонти.

Я прошептала его имя, не в состоянии выбраться из темного закутка под его телом. Под его широкой грудью мне видны были только подсвеченные контуры его тела, и ничего больше. Земля подо мной была твердая, иней на траве подтаял, а значит, мы с Джонти лежим здесь уже достаточно долго, чтобы земля начала прогреваться. Сколько же мы лежим? Сколько времени прошло? Кто звал на помощь? Точно не Красные колпаки. Они на помощь не зовут. Наверное, солдаты, люди-солдаты. О Богиня, дай мне помочь им. Пусть они не умрут. Не дай им умереть за меня, это так несправедливо!

Упершись в землю, я толкнула Джонти изо всех сил. Он немного сдвинулся, но на этом мое везение кончилось. Он больше не двигался. По рукам побежала теплая жидкость, стала впитываться в рукава. Что кровь теплая – хорошо. То ли это его собственная кровь, и тогда он еще жив, раз она не успела остыть, то ли это волшебная кровь с его колпака, и тогда он точно жив. Ко мне пробивалась тонкая полоска лунного света – ночь еще не кончилась. Руки задрожали и наконец подломились. Я изловчилась повернуться так, чтобы вес Джонти меня не раздавил, но по-прежнему осталась в ловушке. Кровь потекла по лицу, будто теплый палец вел дорожку по щеке. От тонкого лучика света темнота казалась еще темней.

Кровь закапала на шею. Я подавила порыв ее вытереть – все равно не удалось бы. Это просто кровь. Ничего страшного. К тому же она теплая, а это совсем хорошо. Я постаралась успокоить зачастивший пульс: страх мне ничем не поможет. С трудом шевеля рукой, я попыталась найти сердце Джонти, но я лежала куда ниже сердца – при моем-то росте – и дотянуться не смогла. Где еще можно прослушать пульс? Как мне убедиться, жив ли он?

Если нельзя просунуть руку выше, может, удастся ниже? Есть точка пульса в паху. Бедренная артерия ничем не хуже сонной, просто прощупывать в ней пульс считается слишком интимным. Но при нынешних обстоятельствах вряд ли Джонти станет возражать.

Я продвинула руку вниз, нащупала тазобедренный сустав и от него двинулась к середине тела, преодолевая давление груза мышц. Раз уж я все равно почти ничего не видела, то глаза я закрыла и сосредоточилась на ощущениях пальцев.

Вот они коснулись более мягкой, чем бедро, поверхности – наверное, артерия где-то здесь. Я передвинула пальцы еще немного вниз и в сторону. Его тело среагировало на мое прикосновение. Большая и мягкая часть его тела стала не такой уж мягкой. Так что, Джонти жив? Я попыталась вспомнить, что мне известно о только что умерших. Бывает, что смерть вызывает последний оргазм, но что за реакция у Джонти? Этот самый оргазм или знак того, что он жив? Не помню, чтобы в колледже об этом говорил хоть один профессор или учебник. Наверное, нет – слишком неловкая тема для людей, даже в учебе. О таком и спрашивать не стоит, хотя мне случалось. Не забуду неловкую тишину в классе и оторопелый вид учителей.

Пальцы добрались до складки между бедром и пахом; мне пришлось просунуть их поглубже в это теплое укромное местечко. Реакция Джонти становилась все заметней. Я склонялась к мысли считать это добрым знаком, признаком жизни, но мне нужно было ощутить пульс. Я хотела убедиться, что этот прилив крови к паху произошел не от последнего сокращения его сердца, не стал последним его ощущением. О Богиня, прошу, пусть он не умрет!

Я почти уверилась, что мои пальцы добрались куда нужно, чтобы слышать пульс. Трудно было судить наверняка – слишком давила тяжесть его тела, – но мне так показалось. Я не почувствовала ничего. Глубоко вдохнув, я задержала дыхание и вслушалась еще раз, вся превратившись в слух, вся отдавшись ощущениям в моих пальцах. Замерла сама, чтобы не ошибиться и не принять свой пульс за его, вжала пальцы в его плоть сквозь одежду и страстно пожелала ощутить биение его пульса.

Вот, вот оно? Еще один удар, медленный толчок толстой артерии у меня под пальцами. Медленней, чем должно быть, но есть. Если его доставить к целителям, он выживет. Если помощь придет, Джонти не придется умирать за меня. Если бы только найти кого-то, кроме моих врагов...

Бомба сделала свое дело. Я слышала приглушенные крики солдат. Если делать выводы по состоянию Джонти, то Красные колпаки тоже пострадали сильно. Почему же Неблагие сидхе не добрались до меня и не прикончили, пока я была без памяти? Чего они ждали?

Во мне начал зарождаться вопль. Крик, которому я не могла сопротивляться. Нет, не хотела сопротивляться. Я не могу пошевелиться. Не могу помочь Джонти. Не вижу, что происходит. Не могу сражаться. Могу только кричать. Даже крик будет облегчением для натянутых нервов, в этом растущем жутком страхе. Я задышала глубоко и ровно, заставила успокоиться зачастивший пульс, прогнала дрожь, грозившую унести меня из собственного существа. Если я заору от страха, то уже не прекращу. Так и буду орать и дергаться под телом Джонти, пока меня не найдут враги. У меня не было иллюзий на тему того, что сделают со мной сторонники Кела. А Благие тоже здесь бродят, интересно? Если меня найдут они, то утащат к Таранису? Скорее всего. Либо смерть, либо к дядюшке на насилие. О Богиня, неужели другого выбора нет?

Где же Дойл? Пусть не его тело лежало у ног Кела, но если он способен прийти ко мне, то где он? Где Гален, Рис, Мистраль, Шолто – где они, что может так долго удерживать их вдали от меня? Неужели они... погибли? Неужели все, кого я люблю, погибли?

Джонти пошевелился.

– Джонти, – позвала я.

Он не ответил, и я поняла, что не чувствовала напряжения его мышц. Вообще. Он не приходил в сознание, но стал подниматься – не пользуясь руками и ногами. Кто-то другой его поднимал. Несколько минут назад я так хотела из-под него выбраться, что чуть не впала в приступ паники. А теперь почти расхотела. Медленно ползущий вверх Джонти – это могло быть хорошо или ужасно, в зависимости от того, кто его поднимал.

Чем выше ползла широкая грудь Джонти, тем быстрей бился мой пульс. Его поднимали так долго, что я начала думать, не люди ли там, не солдаты ли. Им явно было трудно его понимать. Но вот он поднялся настолько, что стали видны ноги. Пара ног в камуфляже, вторая – в штатских брюках. Брюках от хорошего портного, одна штанина разорвана.

– Дойл! – крикнула я.

Он опустился на колено, не отрывая рук от великана-колпака, выжимая его, как штангу.

– Я здесь, – сказал он.

Я потрогала его ногу – рука запачкалась в крови. Чья это кровь – Джонти или Дойла? Что тут было, пока я лежала без памяти? Впрочем, мне было почти все равно. Дойл здесь, я могу его потрогать, значит, все хорошо.

Вот стали видны еще ноги. Еще пара в черных брюках и сапогах – Мистраль. Теперь я вспомнила, что Рис с Галеном одеты в солдатскую форму. Они все были здесь, все! Благодарю тебя, Богиня.

– Ты не ранена? – спросил Дойл.

– Кажется, нет.

– Можешь выбраться сама?

Я подумала и поняла, что могу. Пришлось по-рачьи пятиться на локтях и заднице, но в конце концов голова вынырнула на свежий чистый воздух. Набрав полную грудь морозного воздуха, я продолжила карабкаться наверх. Выбравшись наполовину, я перевернулась и поползла дальше на четвереньках. Меня подхватила чья-то рука и помогла встать. Оказалось, это Доусон. На вид совершенно целый.

– Вы живы, принцесса? – спросил он.

Я кивнула.

– Вроде бы. – Я дотронулась до его руки: – Рада, что и вы невредимы. Я слышала крики.

Его лицо приняло странное выражение.

– Да, теперь невредим.

Я отметила странное построение фразы. Но ко мне уже подошел Гален, схватил в охапку, и времени на расспросы не осталось. Гален поднял меня в воздух, прижимая к себе так крепко, что я даже не видела толком его лицо. Зато поверх плеча Галена я увидела спину Джонти, и улыбка сползла с моего лица.

Спина Красного колпака превратилась в сплошную рану. Дойл с помощниками осторожно положили его на траву. Теперь мне было понятно, почему они поднимали его так медленно.

– О господи, Джонти! – ахнула я.

Гален чуть отстранил меня, взглянул в лицо и опустил на траву.

– Мне так жаль, Мерри.

У него на щеке засыхала кровь, сочившаяся из пореза у виска.

– Ты ранен.

Он улыбнулся:

– Не так сильно, как другие.

Я снова повернулась к Джонти. Его обступили мои стражи – слишком серьезные и молчаливые. На сердце скребли кошки.

– Сердце Джонти еще бьется. Он не умрет, если доставить его к целителю.

В лунном свете лицо Галена исказилось страданием:

– А ты бы умерла.

Верно. Если взрыв почти убил Красного колпака, то меня он просто перемолол бы на фарш. И меня, и моих детей.

– Это задумали сторонники Кела, – сказала я.

– Да, Доусон нам сказал, – отозвался Гален.

Я шагнула к группе над телом Джонти; Гален взял меня за руку, мы пошли вдвоем, держась за руки, как дети.

Дойл дотронулся ладонью до моей щеки, я легла лицом в его ладонь.

– Красные колпаки выполнили за нас наш долг, – сказал он.

При этих словах я подняла голову и посмотрела за спины стражей. Люди все были на ногах, собирали раненых по поляне, но Красные колпаки лежали на мерзлой траве. Ни один не остался на ногах, и очень мало кто сумел сесть.

– Почему люди уцелели, а Красные колпаки так пострадали?

– Мы пострадали тоже, – сказал Доусон, – но мы вылечились.

– Что? – поразилась я.

– Все, кого вы вылечили прежде, исцелились сами по себе. А потом мы вылечили остальных.

– Что? – только и смогла сказать я. В голове попрежнему не укладывалось.

– Мы вылечили остальных, – повторил Доусон. – Теми осколками. Они вроде как волшебные.

– Может, они и Красных колпаков вылечат? – предположил Дойл.

– Но они железные, – сказала я.

– Гоблины умирают, Мередит. Вряд ли что-то повредит им сильнее, – сказал Рис. У него рука была на перевязи, а рукав куртки почернел от крови.

У Мистраля плащ за спиной болтался кровавыми ошметками. Неужели на них вместе с войском Благого двора напал сам Таранис? Вдруг я поняла, что еще не видела Шолто.

– А где Шолто?

Дойл отвел руку от моего лица и глядел в сторону, отвечая.

– С Шолто все хорошо. На его зов откликнулись слуа, и только это и спасло нас от Тараниса с его армией. Перед слуа они бежали.

Я схватила Дойла за руку. Другую мою руку крепко держал Гален. Столько всего случилось, я просто не знала, как реагировать. Но одно я знала точно: я не хочу, чтобы на лице у Дойла было такое выражение.

Он повернулся ко мне, но на лице уже застыла вечная непроницаемая маска, только у глаз чуть наметились морщинки. Я теперь знала, что они значат.

– Я хочу завернуться в тебя, как в плащ, и всего тебя покрыть поцелуями, но у нас раненые на руках. И все же не сомневайся в моих чувствах к тебе, даже посреди всего, что здесь творится. – По щеке скользнула первая горячая слеза. – Я думала, ты погиб, и...

Гален отпустил мою руку, и Дойл схватил меня в объятия. Я прильнула к нему так, словно его руки на моих плечах были пищей и воздухом, были самой жизнью.

Я слышала, как Рис сказал:

– Пошли, Доусон, глянем, помогут ли Джонти твои железки.

Мне хотелось растаять в поцелуе Дойла и не отрываться от него даже на вдох, но нас звал долг. Всегда бывает долг, всегда надо сражаться с очередным кошмаром или кого-то лечить, или... Это только кажется, будто вести насыщенную жизнь хорошо. Когда стоишь по колено в очередных проблемах, очень хочется жизни размеренной.

Мы оторвались друг от друга, и Дойл подвел меня к Джонти. Доусон уже стоял рядом с ним на коленях, держа в руке осколок, который выпал из меня, когда я его вылечила. Держал он его острием вниз над одной из ран.

– Надо сначала удалить осколки, – сказал Рис.

– На нас и так подействовало, – возразил Доусон.

– А как он действовал на вас? – спросила я, обнимая стройную талию Дойла. Чувствовать рядом его сильное тело казалось слишком хорошо, чтобы это было наяву.

Гален очень старался не смотреть на нас с Дойлом. Я вспомнила, что он первым бросился ко мне, первым схватил в объятия. И хотя я ему обрадовалась, это не сравнить было с чувством, которое я испытываю к Дойлу. Несопоставимые вещи. И я не могла заставить свое сердце чувствовать по-другому, даже ради душевного спокойствия моего лучшего друга.

– Вот так, – сказал Доусон и повел осколком над ранами Джонти острием вниз, словно вырезая невидимые письмена. У меня закололо руку. Метка руки крови проснулась у меня на ладони.

Я шагнула прочь от Дойла. Он пытался удержать меня за руку, но я отдернула ее, не дав ему дотронуться. Почему-то мне показалось, что ему не стоит дотрагиваться до руки крови, когда она жаждет найти себе применение. Я не вполне понимала, что происходит, но побуждение подойти и опуститься на колени рядом с Доусоном было вполне ясным.

Сама того не ожидая, я заговорила вслух, мир словно ждал от меня этих слов, и с каждым словом само время будто испускало вдох, который долго задерживало:

– Ты звал меня железом и кровью. Чего ты просишь от меня?

Доусон посмотрел мне в глаза и губы его шевельнулись, но он тоже как будто не властен был над тем, что говорит:

– Исцели его, Мередит. Заклинаю тебя железом и кровью, и магией, которую ты вложила в эту плоть.

– Да будет так, – сказала я и вытянула руку, растопырив пальцы над спиной Джонти. По коже побежал жар, будто кровь во мне превратилась в расплавленный металл. Мгновение почти невыносимой боли – и из Джонти фонтаном взметнулась кровь, вынося осколки металла.

С шумным вздохом Джонти вернулся к жизни, но кровь все продолжала течь. Я отползла подальше, Доусон тоже. Кровь стала течь медленней, но раны не закрылись, хотя осколки и вышли из тела.

Джонти с явным усилием повернул голову и сказал:

– Ты призвала мою кровь, царица. Ты избавила меня от человеческого железа. Я умираю за тебя, и я счастлив.

Я покачала головой:

– Я не хочу, чтобы ты умирал за меня, Джонти. Я хочу, чтобы ты жил.

– Не все желания сбываются, принцесса, – сказал он.

– Сдается, правильно мы не явились по первому зову, а то бы тоже могли расстаться с жизнью, – раздался голос из темноты. Обернувшись, я обнаружила двоих близнецов-гоблинов, Ясеня и Падуба. В темноте их легко было принять за сидхе – такие они стройные и высокие, разве что мускулы помощнее, но и это легко списать на несколько лишних часов в тренажерном зале. Золотистые волосы у братьев были коротковаты, правда, – только до плеч. Будь они подлиннее, ошибиться было бы совсем нетрудно.

В ночной тьме не видно было, что глаза у них без белков: у Ясеня – зеленые, как листва дерева, чье имя он носил, а у Падуба – алые, как ягоды падуба зимой. Только глаза и выдавали их гоблинское происхождение.

– Я вас не звала, – сказала я.

– Твоя магия призвала Красных колпаков, и кровь нашего отца в наших жилах тебе ответила, – сказал Ясень.

– Ненавижу этот зов этой твоей белотелой магии, – сказал Падуб.

Они дружно кивнули.

– Нам ненавистно, что твоя рука крови зовет нас, словно мы Красные колпаки. Мы – Благие сидхе, и это ты помогла нам понять, что в нас говорит не только гоблинская кровь, и все же твоя сила зовет нас, будто малых фейри, – добавил Ясень.

– Мне самому хватило бы того, что твоя магия в Лос-Анджелесе дала мне больше гоблинской силы, но я думал, она превратит меня в того гоблина, какими мы были когда-то, – сказал Падуб. – Но я – мы – стали даже хуже, иначе твоя магия не влекла бы нас, как собаку – свисток хозяина.

В голосе его звучала горечь.

– И что, вы дали бы им умереть, лишь бы сберечь гордость? – спросила я.

– Мы – гоблины, – сказал Падуб. – Мы никого не лечим. Мы убиваем и рушим. В этом наша суть, а тот договор, по которому мы так давно живем в Америке, отнял нас у самих себя. Для гоблинов больше нет места.

Я поднялась и оступилась, запутавшись в подоле платья. Падуб засмеялся, но я не обратила внимания. Я поняла. Уловила, догадалась. Я не очень твердо знала, что именно я поняла, но мгновенный порыв бросил меня к близнецам, заставил пройти по мерзлой траве, сухо шелестевшей под касанием кожаной юбки.

Дойл поравнялся со мной:

– Осторожней, Мерри.

Он правильно предостерегал, но и чувство в глубине моего существа тоже было правильное. Аромат цветов заполнил воздух, словно дыхание лета согрело зимнюю ночь.

Рис шагнул к нам и тронул Дойла за руку.

– Богиня близко, Дойл. Все будет хорошо.

Я поцеловала сперва Дойла – ему пришлось для этого нагнуться, – потом Риса. Рис ответил мне печальным взглядом. Но эту печаль я рассеять не могла. Могла только еще раз нежно поцеловать его губы, уверяя, что я его вижу и ценю, но ни я, ни он ничего не изменим, ничто не заставит меня полюбить его так, как я люблю Дойла и Холода. Я страдала оттого, что заставляю его страдать, но не настолько, чтобы измениться.

Остаток пути я прошла одна. Ясень и Падуб стояли передо мной, стараясь напустить на себя то ли высокомерие, то ли враждебность – их красивые лица отлично умели выражать и то, и другое, – но под всем напускным читалась неуверенность. Я заставила их поменять представление о самих себе, но ни благородные сидхе, ни воины гоблинов не привыкли менять представления. Они имели непоколебимые суждения почти обо всем. Я вглядывалась в их глаза, не слишком представляя, что сейчас случится, но по усиливающемуся аромату роз поняла, что Богиня приближается. К запаху роз добавился теплый запах пряных трав и листвы, словно мы оказались на солнечной поляне.

– Цветами пахнет? – спросил Падуб.

– Пахнет лесом, – сказал Ясень. – Таким лесом, какие здесь не растут.

– Что ты опять с нами делаешь? – разозлился Падуб.

– Вы хотели стать сидхе. – Я протянула им руки.

– Да, – сказал Ясень.

– Нет, – сказал Падуб.

Я ему улыбнулась.

– Вы оба хотите новую силу, так?

– Да, – с некоторой заминкой ответил Падуб.

– Тогда давайте руки.

– И что будет, если дадим? – спросил Ясень.

Я улыбнулась, а потом рассмеялась. Запах роз и ощущение летнего солнца на коже стали так сильны, что у меня голова кружилась от попыток совместить их с темнотой зимней ночи.

– Не знаю, что будет, – сказала я чистую правду.

– Так зачем нам это делать?

– Затем, что если аромат лета и осени рассеется, если вы упустите миг силы, вы всегда будете мучиться, гадая, что бы произошло, возьмись вы за мои руки.

Братья переглянулись. Настал для них обоих миг, когда долгие годы интриг, драк, борьбы за жизнь вдруг должны были решиться благодаря единственному выбору.

– Она права, – сказал Ясень.

– Это все хитрости сидхе, – буркнул Падуб.

– Скорее всего, – сказал Ясень и улыбнулся.

Падуб ответил широкой ухмылкой:

– Не надо бы нам им поддаваться, брат.

– Это точно.

И Падуб протянул мне руку, и то же самое сделал Ясень. Так дружно, словно отрепетировали движение заранее. От их пальцев по мне побежала щекочущая волна энергии, и они, должно быть, почувствовали то же самое, потому что Падуб попытался отдернуть руку.

– Не трусь, Падуб, – сказал Ясень.

– Не надо бы нам... – повторил тот.

– Это сила, – сказал Ясень. – И мне она нужна.

Падуб колебался еще секунду, а потом протянул руку, как и брат, и они взялись за мои ладони почти одновременно.

– Я шел за тобой всю жизнь, – сказал Падуб. – И теперь не отступлю.

И тут лесная поляна и зимний холод пропали, будто их не было, а мы оказались на широкой равнине под полной луной и летним звездопадом, посреди круга из стоячих камней.

Глава сорок вторая

Ясень резко развернул меня к себе спиной, схватил рукой за горло, другой за талию, прижал к боку меч, чтобы я не могла им двинуть. Падуб выхватил свой меч и отпрыгнул, повернувшись лицом к камням. Лезвие меча светилось, будто застывший лунный свет.

– Неси нас назад, – прошипел Ясень мне в ухо.

– Не я вас сюда доставила.

– Врешь, – шепнул он, чуть сжимая пальцы у меня на шее. У меня от его твердой хватки пульс пустился вскачь.

Я сказала отчетливо и медленно, опасаясь, что он сожмет пальцы сильнее.

– Я не умею ни превращать зиму в лето, ни переноситься в другую страну.

Пальцы сжались сильней, стало больно сглатывать.

– Как то есть, в другую страну?

– В Америке кругов из стоячих камней нет, – сказала я еще осторожней.

Он так стиснул руку, что дыхание вырвалось из меня со свистом.

– Тогда где мы? – спросил он.

– Между мирами, – сказал женский голос.

Ясень застыл как неживой. Руку он перестал сжимать, чему я была рада, но и не разжал. Дышалось мне по-прежнему с присвистом, когда он медленно поворачивался на голос.

– Кто ты? – спросил Падуб.

– Ты знаешь сам, – ответил голос.

Ясень увидел ее раньше, чем я, но я и так знала, кого мы увидим – или, вернее, кого увижу я. Плащ с капюшоном почти скрывал Ее лицо, виднелся лишь подбородок и краешек губ. В руке она держала посох, и рука была то белой, то темнокожей, то старой, то молодой, то хрупкой, то полной. Она – Богиня. Она – все женщины до одной, она олицетворяет всю женственность мира.

– Зачем ты принесла нас сюда? – спросил Ясень.

Падуб не менял боевой стойки с мечом наготове, будто выжидал момента для нападения.

Она не была существом из плоти и крови, я это знала. Вряд ли Ее можно ранить мечом, но угрожать Ей – нехорошо. Я бы возмутилась, если бы горло мне не пережимал Ясень.

– Верни нас обратно, или твоя избранница умрет.

– Причини ей вред – и ты никогда не обретешь искомой силы, Ясень.

Он чуть разжал пальцы; теперь я могла дышать посвободней.

– А если я ее отпущу, ты дашь мне силу?

– Ключ к твоей силе в ней. Без нее не будет ничего.

– Не понимаю.

Падуб рванулся в сторону Богини. По его мечу ударил другой, отбивая к земле, и держал тот другой меч некто новый – высокий и низенький, мускулистый и тонкий, все мужчины сразу и ни один конкретно. Он отбросил плащ, который оберегал бы наш рассудок, и мы видели все его множество обликов сразу. Он стоял нагим, прекрасный и ужасный, ибо мощное его тело могло доставить несказанное наслаждение, но мог он также пронзить мечом и пролить кровь. В нем воплотилась величайшая нежность и величайшая разрушительная сила. И обещание того и другого читалось в круговороте обликов, запахов и форм.

Он разоружил Падуба, но только ранив гоблина в руку. Что говорило либо об искусстве Падуба, либо о нетерпении Бога.

– Кто я? – вопросил он голосом низким и рокочущим, как камнепад, и одновременно высоким и звонким – голоса всех мужчин звучали в его голосе.

Падуб опустился на колени под мечом, упершимся в шею.

– Ты Бог.

– А кто моя супруга?

– Богиня, – ответил Падуб.

Бог шагнул к скрытой плащом Богине, но едва их руки соприкоснулись, как ее плащ исчез. Не знаю, что видели гоблины, а в моих глазах головокружительным вихрем сменялись мужские и женские облики. Они были всеми мужчинами и всеми женщинами одновременно, но мой разум вместить их не мог. Мне пришлось зажмуриться – зрелище оказалось выше моих сил.

Я открыла глаза, когда Ясень потянул меня вниз, на летнюю траву, опускаясь на колени вместе со мной. Где-то посреди богоявления он позабыл меня душить. Собственно, та рука, что меня душила, теперь обнимала за плечи – едва ли не с нежностью.

– Гоблины так давно не видели лик Бога, – сказал Ясень.

– И Богини, – добавила Богиня с упреком. В голосе ее слились голоса всех матерей, старших сестер, тетушек и учительниц – все перемешались в одном звучании.

– И еще дольше гоблины не видели лика Богини, – продолжил Ясень. Если он и обиделся на упрек, по тону этого было не понять.

– Вы гоблины? – спросил Бог.

– Да, – ответил Падуб.

«Да» Ясеня прозвучало чуть позже.

– Вы сидхе? – спросила Богиня.

– Нет, – ответил Падуб.

– Мы не имеем магии, – сказал Ясень так, словно это было ответом – впрочем, это и было ответом, пожалуй.

– А что бы вы отдали, чтобы владеть магией сидхе? – спросила Она.

– Ничего, – отрезал Падуб. – Я гоблин, и тем доволен.

– Она не предлагает нам стать сидхе, брат, – сказал ему Ясень. – Она говорит о магии сидхе.

– Остаться гоблином, но с магией сидхе, – сказал Падуб, – это многого стоит.

– Когда-то было много дворов, и даже у гоблинов двор был не один, – напомнила Богиня.

– Когда-то, – подхватил Бог, – магией обладали все дворы фейри.

– Нашу магию украли сидхе, – помрачнел Ясень.

Пальцы сжались у меня на плече – не до боли, но ощутимо. Он весь напрягся.

– Дочь, – обратилась ко мне Богиня, – что ты ему ответишь на обвинение?

– Сидхе лишили гоблинов магии, чтобы выиграть последнюю из Великих войн между нашими народами.

– Ты думаешь, это был правильный поступок? – спросила она.

Я не стала отвечать первое, что пришло на ум, потому что чувствовала – вокруг нас начинает сгущаться магия. Можно было бы подумать, что в присутствии Божеств ощутить нарастание магии невозможно, что при них все прочее поблекнет, но та магия, что нарастала меж стоячих камней этой летней ночью, давила на воздух тяжким грузом, будто над нашими головами мысль за мыслью воздвигалась гора.

Рука Ясеня у меня на плечах уже почти дрожала от напряжения. Я отважилась на него взглянуть: он смотрел прямо перед собой с неимоверным усердием. Наверное, он боялся того, что я могу увидеть в его глазах.

– Мне говорили, что если бы этого не было сделано, в войне победили бы гоблины.

– Но теперь ваши народы не воюют? – спросила она.

– Нет, – сказала я.

Ясень застыл как неживой. Я чувствовала, каким напряжением мышц дается ему эта неподвижность.

– Если бы ты могла исправить вашу ошибку в отношении гоблинов, ты бы это сделала?

– А это была ошибка? – спросила я.

– А как ты думаешь?

Я задумалась. Мы сделали ошибку? Я видела, чего добились сидхе со своей магией. Оставшись единственным народом, сохранившим мощную боевую магию, мы превратились в тиранов. Мы выиграли ту войну, но истинными победителями оказались люди с их техникой.

– Я думаю, что, отняв у гоблинов магию, мы выиграли битву, а не войну.

Пальцы Ясеня судорожно сжались на моем плече.

– Но вы правильно поступили, отняв ее? – спросил Бог.

Я хотела уже сказать «да», но передумала.

– Не знаю. Мне говорили, что магия исходит от Вас. А значит, мы отняли у гоблинов то, что Вы оба дали им. Было ли это с Вашего одобрения?

– У нас одобрения не просили, – сказала Богиня.

Ясень вздрогнул, а я просто уставилась на них с открытым ртом. Они снова оделись плащами, став более выносимыми для моего смертного разума и глаз. Когда же на них появились плащи? Только что? Несколько минут назад? Я не могла вспомнить.

– Когда мы отняли у гоблинов магию, Вы отвернулись от нас, – поняла я.

– А что, если бы ты, дочь, могла исправить эту несправедливость? – спросил Бог.

– Вернуть гоблинам магию? – уточнила я. Точность всегда важна.

– Да, – сказали оба Божества.

– То есть дать Падубу и Ясеню руки власти?

Ясень даже снял руку с моих плеч. Его разрывали эмоции.

– Да, – вновь одновременно ответили Они. Мне кажется, или они начали бледнеть?

– Они не только гоблины, но и сидхе, – сказала я.

– Дашь ли ты им силу, которой они должны владеть как сидхе, дочь?

Теперь от Них остались лишь голоса. Если я скажу «нет», не покинет ли Богиня снова меня и мой народ? Я посмотрела на Ясеня: он не повернул ко мне головы. Зато Падуб, стоявший перед нами, не сводил с меня взгляда. На лице ясно было написано: он думает, что я откажусь. Но мне не только злость его была видна, а то, что стояло за злостью. Долгие годы, когда смотришь в зеркало и видишь в нем облик сидхе, зная, что в круг сидхе тебя не примут никогда. Не важно, насколько ты похож на сидхе внешне – если ты не владеешь магией, для сидхе ты не существуешь. Ты к ним просто не принадлежишь. Я знаю, что это такое – быть среди них, но не одним из них. Я на сидхе еще меньше похожа, чем братья-гоблины. Они хотя бы высокие, да и вообще выглядят точно как сидхе, если не обращать внимания на глаза. А меня за чистокровную сидхе не примет никто, пусть на моей голове красуется хоть сотня корон.

– Вернешь ли ты им то, что принадлежит им по праву рождения? – спросили голоса.

Из политических соображений мне надо было сказать «нет». Ради собственной безопасности – тоже. Ради сохранения всех наших договоров – «нет». Но я дала единственный ответ, который ощущался как правильный.

– Да.

Глава сорок третья

Мы остались одни посреди круга камней, в белом свете полной летней луны. Она неестественно низко висела над нашими головами – луна поры равноденствия, и казалось, ее рукой можно достать. Мне не ясно было, настоящая это луна или только иллюзия. Может, я и вправду могла дотянуться до нее рукой? Но двое моих компаньонов к небесным телам интереса не проявляли, и под их дурным влиянием я склонилась к мысли, что луна нужна для того, чтобы на нее смотреть, а прикасаться надо совсем к другим телам.

Кожа у них была белая и совершенная, как у любого сидхе. Только украшавшие ее шрамы выдавали, что братьям не хватает магии, позволяющей сидхе залечивать раны бесследно. Но я Неблагая, шрамы меня не пугают, а лишь добавляют удовольствия – по ним можно пробежать пальцами, лизнуть языком, прикусить зубами.

Падуб вскрикивал от удовольствия под моими зубами, прикусывавшими шрам на его мускулистом твердом животе. У Ясеня спину испещряли следы когтей, от давности ставшие белые и блестящими. Я провела по ним кончиками пальцев.

– Откуда это у тебя?

Ясень лежал на траве, на охапке сброшенной нами одежды. Мою ласку он принимал, но даже не пошевелился ответить. Ответил Падуб:

– Ясень в юности попался Кейтмору. Кейтмор был хороший боец, но нападал на молодых, кто обещал вырасти сильным и стать ему угрозой. Многие наши воины носят следы его когтей.

Я провела по шрамам ниже и ниже, пока не добралась до гладких твердых ягодиц. Ясень вздрогнул под лаской. Не знаю, то ли действовала магия необычного места, то ли отсутствие зрителей-гоблинов, но оба брата прекрасно реагировали на ласку, не только на боль.

– Кейтмор. Не слышала этого имени.

Падуб посмотрел мне в глаза поверх спины брата, тронул его шрамы и улыбнулся. Кривоватой, злой улыбкой.

– Когда Ясень вылечился, мы нашли Кейтмора, убили и унесли с собой его голову, чтобы все это знали.

Он поднял руку, которой гладил спину брата, напряг мускулы и показал белый рубец – по виду шрама казалось, что руку ему едва не отрубили целиком.

– Работа Кейтмора. Меч у него звался Рука Кейтмора.

У гоблинов в обычае было называть меч в честь себя. Мне это всегда казалось несколько странным, но обычаи у всех разные.

Я провела пальцами по окружности шрама.

– Страшная рана, – сказала я.

Падуб широко улыбнулся.

– Теперь его меч у Ясеня.

– Значит, это он нанес Кейтмору смертельный удар, – догадалась я.

Ясень приподнялся и взглянул на меня через плечо:

– Откуда ты знаешь?

– Таков закон гоблинов. Тот, кто нанес смертельный удар, первым выбирает трофей.

– Забыл, что твой отец возил тебя с собой в наш холм, – сказал Ясень, привставая и опираясь на локти.

– Гоблины – пехота фейри. С тех пор, как вы к нам присоединились, мы побеждали во всех войнах, в которых без вас проиграли бы.

– Теперь нам запрещено вести войны, так что знать обоих дворов быстро об этом забыла, – сказал Ясень. – Нас даже Неблагие едва терпят.

– Мы не такие чистенькие, чтобы показывать нас журналистам, – хмыкнул Падуб.

Он сел и подтянул колени к груди, обняв их руками. В этой позе он казался моложе и уязвимей. Я почти увидела, каким он был в возрасте, когда Кейтмор их обоих считал законной добычей.

Я проползла по расстеленной одежде и шелестящей под нею траве к Падубу. Он даже не пытался сделать вид, что не глазеет на мои груди. Но меня это не смущало. Мы голые, и я хочу, чтобы они хотели меня.

Я поднялась на четвереньки, позволяя ему любоваться тяжелыми округлостями моих грудей.

– Вы потрясающие, – сказала я.

Он перевел взгляд на мое лицо – в алых глазах светилась злость. Я остановилась на полпути к желанному поцелую, не понимая причины внезапного гнева.

– Годимся потрахаться, а выйти на публику – нет, – сказал он.

Я села на пятки.

– В чем дело-то? Не понимаю.

Ясень тоже сел, согнув ногу в колене, а другую вытянув – демонстрируя красивую эрекцию. В этом смысле им обоим нечего было стыдиться. Я с трудом перевела взгляд на его лицо.

Он засмеялся типично по-мужски, польщенно и самодовольно.

– Ты не первая сидхе, пожелавшая отведать запретное яблочко.

– Но вы говорили, что первая.

– При всех – говорили. При других гоблинах. По гоблинским законам, если ты был с сидхе, на них должны остаться следы насилия. А не останутся – будешь считаться слабаком. Это самому напрашиваться на драки. Мы и без того полукровки-сидхе, Мередит. Если гоблины узнают, что мы не против обычного секса, нас станут вызывать на одну драку за другой, пока в конце концов не убьют.

Падуб провел по моему плечу ребром ладони.

– Нежность среди гоблинов не поощряется, а наказывается.

Я посмотрела на Падуба и снова на Ясеня – тот сказал:

– Мы сами живем по этим законам. Мы наказывали за нежность других. Твой ручной гоблин Китто немало пострадал от наших рук.

– А вам нравилось его мучить? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Только ты можешь так спросить. Прямо к делу, как гоблин, хоть у тебя и хорошенькое личико сидхе.

– Я еще и человек, – напомнила я.

Он кивнул и потянулся пальцем к моей щеке.

– И брауни тоже, хоть этого и не видно.

Я отвернулась, глядя в ночь.

– Моя двоюродная сестра Кэйр так ненавидела свое доставшееся от брауни лицо, что убила нашу бабушку ради крупицы власти.

– Мы слышали, что ты повела против нее Дикую охоту. Объявила убийцей родича.

Я кивнула.

– Верно.

Падуб обвил меня руками: покрытые шрамами мускулистые руки умели быть такими нежными! Он прижал меня к себе и прошептал мне в волосы:

– Мы одни сейчас и можем тебе сказать, как мы тебе сочувствуем. Мы понимаем, какая это страшная для тебя потеря.

Ясень придвинулся к нам, повернул мое лицо к себе и добился, чтобы я смотрела на него.

– Но перед миром, перед кем угодно, Мередит, перед кем угодно, кроме тебя, мы – гоблины. И вести себя будем как гоблины.

– Я понимаю, – сказала я.

– И это не притворство, Мередит. Это тоже в нас есть.

Падуб прижался лицом к моим волосам.

– У тебя такой сладкий и чистый запах, такой приятный. Так бы и съел.

Я слегка напряглась.

– От гоблина это звучит угрожающе.

– Не обманывайся, Мередит, – сказал Ясень. – Мы не только гоблины. Мы – это мы.

Он глянул на брата с упреком.

– Во мне от гоблина побольше, чем в брате, – признал Падуб.

– Были б вы сидхе, я бы сказала, что оральный секс – на ваш выбор. Но я знаю, что просить гоблина об оральном сексе – оскорбление. Я с вами играть могу, а вы со мной не станете.

– Это да, – сказал Падуб. – Но братик у меня извращенец.

Я даже не сразу поняла, а потом улыбнулась своей непонятливости. А Ясень смутился, подумать только.

– Здесь никто не увидит и не растреплет, – сказал он. – Могу делать что захочу.

– И чего же ты хочешь? – спросила я из объятий его брата.

– Хочу лизать тебя, пока ты от удовольствия не засветишься.

– А потом-то трахнемся? – спросил Падуб.

Ясень глянул сердито, а я рассмеялась.

– Непременно трахнемся.

– Я бы лучше занялся любовью, а не трахом, – сказал Ясень, и я увидела в его лице совершенно неожиданную мечту. Мечту о том, что ему на долю выпадало нечасто. Гоблины не понимают уединения в применении к сексу. Уединяться – это значит, ты чего-то стыдишься, или вообще неполноценный в этой области.

Я наклонилась к Ясеню, и Падуб выпустил меня, чтобы я смогла запечатлеть легкий поцелуй на губах его брата.

Он поцеловал меня в ответ, рукой скользнул к моей груди, потом оторвался от меня, чтобы прошептать:

– Ложись на спину, принцесса.

Я только и смогла сказать:

– О да.

Глава сорок четвертая

Ясень нагромоздил горку из одежды и подложил под меня, нагнулся ко мне, теплым дыханием согревая мне кожу. Над нами висела луна, белая и сияющая, висела так низко, что мне отлично видны были серые тени морей и черные пятна кратеров. Я потянулась к луне рукой, но как бы низко она ни висела, достать ее не удалось.

Падуб не то всхлипнул, не то присвистнул, и я повернула к нему голову. Он снова притянул колени к груди и сидел, пожирая нас газами. Но я разглядела в нем не одно только нетерпение. Мне снова стало ясно, как одиноки они с Ясенем – свирепые гоблинские воины, у которых душа совсем не так свирепа. Они мечтали о любовной пище понежнее, чем кровавые грубые трапезы, предлагавшиеся при дворе гоблинов. И сейчас, в месте вне времени и вне мира, им, возможно, представился единственный их шанс побыть сидхе, а не гоблинами. Пусть Падуб говорит, что хочет быть гоблином, а не сидхе, но мечта эта ясно виднелась на его лице в свете луны.

Ясень наконец добрался до нужной точки, и я отвлеклась от Падуба. Мне была видна только часть лица Ясеня – нижнюю его половину, будто маска, скрывало мое тело. Он поднял ко мне глаза – огромные, миндалевидные, темные в свете луны. Волосы по контрасту казались почти белыми, зато золотистая кожа в полумраке выглядела загорелой чуть не до черноты. Я невольно вздрогнула под его лаской, и это ему понравилось. Кожа у меня начала понемногу светиться, неярко в сиянии луны, но свет все разгорался у меня под кожей, словно отражая свечение гигантского шара у нас над головой.

В паху зародилась и стала расти теплая тяжесть. Она росла с каждым движением языка, губ, с каждым нажатием зубов – не укусом, а намеком, обостряющим чувства. Он подвел меня к той трепещущей грани, когда тяжесть накапливается, накапливается, и с одним последним поцелуем, последним касанием языка опрокидывается – и я заорала, простирая руки к луне, будто собиралась навеки запечатлеть свое наслаждение прямо на ее поверхности.

Падуб внезапно оказался рядом, перехватил мои руки, прижал к своей груди. Ясень не отрывал губ, и оргазм накатывал на меня волна за волной, и свое наслаждение я написала на груди у Падуба, оставив следы ногтей среди боевых шрамов – свежие алые метки среди старых белых рубцов.

Вокруг играли алые, зеленые и золотые блики, и я поняла, что это я, что мои волосы и глаза светятся так ярко, что затмевают луну.

Ясень отодвинулся, и я хотела уже возмутиться, позвать его обратно, но ощутила его над собой и глянула вниз, отвлекшись от Падуба, тут же он вошел в меня, и одно это движение опять вырвало у меня вопль. Еще не затихли судороги предыдущего оргазма, и все во мне сжималось и содрогалось.

Падуб прижал мои руки к импровизированному ложу из одежды и травы, захватив обе руки одной большой ладонью. Ясень приподнялся на руках, и кожа его светилась в белом свете луны. Лишь через несколько секунд до меня дошло, что она светится собственным светом. Ясень начинал светиться, как сидхе.

Я подняла глаза к Падубу – выяснить, заметил ли он, что кровь из царапин от моих ногтей течет сияющими струйками. Я бы ему об этом сказала, но он изогнулся надо мной, я поняла, чего он хочет, и подставила ему губы.

Ясень явно сдерживался, добиваясь, чтобы первой была я. Вот это уже черта не сидхе: это гоблины гордятся выдержкой и числом оргазмов, которые могут доставить партнерше. Ясень боролся с собой, заставлял себя держать ритм, сопротивляясь желанию, теряя концентрацию – но ему не нужно было сдерживаться. Уже не нужно. Я воплем излила свой оргазм в тело его брата, и Падуб заорал надо мной, и все было именно так, как надо. Ощущение их обоих во мне одновременно снова бросило меня в крик, выгнуло дугой.

Падуб отдернулся, давая мне выкричать свой оргазм полной луне. Он стоял рядом со мной на четвереньках, уронив голову, но все еще сжимая рукой мои запястья. Волосы горели вокруг его лица желтым костром, а моргающие глаза сияли тем же алым светом, что и сочившаяся из груди кровь.

Ясень повалился рядом со мной. Он лежал, пытаясь отдышаться, положив руку поперек моего живота, и моргал глазами, сияющими изумрудным огнем. Волосы на фоне темной земли светились желто-золотым нимбом.

Но вот сияние начало меркнуть, как гаснущий костер. Падуб рухнул наземь с другой стороны от меня, запрокинув руку, и я уткнулась лицом ему в грудь.

Ясень взял мою руку и поднял, показывая всем троим. И его, и моя кожа светилась: моя – белым светом луны, его – словно он проглотил золотое солнце. Падуб накрыл наши руки своей ладонью, и мы сияли все трое, словно в жилах у нас горели жидким огнем небесные светила.

Глава сорок пятая

Мы появились на заснеженной поляне, держась за руки. Одевшись и опоясавшись оружием, мы покинули землю мира и волшебства, чтобы вернуться на поле битвы. Нет, хуже, чем на поле битвы: к последствиям взрыва. Нас не ждали вооруженные враги, это природа сошла здесь с ума.

Слышно было, как стонут Красные колпаки – а они если стонут, значит, умирают. Но теперь я знала что делать. Знала так же твердо, как собственное имя или любимый цвет. Знала, потому что вокруг еще пахло летом, и кожа у нас троих еще хранила легкое свечение солнца и луны.

Мы встали посреди кольца раненых и послали свою магию наружу: вот так же королева простирала тьму, а мы простерли магию крови и плоти. Кровь, чтобы вымыть осколки из тел, – и раздался хор криков, кровь хлестала фонтанами. Плоть, чтобы залечить раны, – и стихли крики, а Красные колпаки поднялись на ноги, пусть немного неустойчивые пока, но здоровые и целые. Они поднялись все до единого и повернулись к нам.

Я подняла кверху руки Падуба и Ясеня, и крикнула: «Рука крови!» – и Падуб шагнул вперед, высоко подняв руку, его кожа, глаза и волосы ярко сияли магией исцеления, которое мы только что совершили. «Рука плоти!» – и Ясень шагнул вперед, сияя магией и улыбаясь.

Я подняла к небу руки со словами:

– Я обладаю руками плоти и крови и могу теперь соединять разорванное.

Красные колпаки сгрудились вокруг нас и встали на колени. Кровь с колпаков, давших имя их народу, текла им на лица. Я подошла к Джонти и дотронулась до его лица. В тот же миг кровь с его шапки полилась таким потоком, словно я на него ведро опрокинула. Тут же ко мне потянулись другие Красные колпаки, и едва они до меня дотрагивались, с шапок начинала лить кровь. Один схватил за руку Падуба – тот было зарычал, но осекся: по лицу Красного колпака полилась кровь.

Падуб глянул на меня через плечо большими глазами.

– У меня и правда рука крови? – недоверчиво спросил он.

– Правда, – сказала я и еще кивнула на случай, если он меня не расслышит.

Явно потрясенный, он повернулся к Красному колпаку, стоявшему перед ним на коленях, и осторожно притронулся к нему рукой. Кровь потекла быстрей, и к нему стали подходить и другие Красные колпаки.

Кто-то из Колпаков попытался схватить Ясеня, но кровь быстрее не потекла.

– Рука плоти, – вполне уверенно определил Ясень.

Я кивнула.

Красные колпаки толпились вокруг меня и Падуба, но Ясень нам не завидовал. Он внимательно разглядывал свою руку, словно пытаясь понять, где там содержится власть над плотью.

Ко мне между Красными колпаками пробрался Дойл, обходя их, будто торчащие на пути валуны. Передо мной он встал на колени.

Я покачала головой и подняла его на ноги. Руки мои он взял и поднялся, но смотрел на меня с таким благоговением, как никогда раньше.

– Что случилось? – спросила я.

– Посмотри на себя, – негромко сказал он.

Я сначала не поняла, что он имеет в виду, но потом заметила краешком глаза легкое свечение. У меня на голове появилось что-то светящееся, но так неярко, что я и внимания не обратила.

Один из Красных колпаков достал из ножен громадный меч и подал его Дойлу. Дойл поднес его плашмя к моему лицу, чтобы я взглянула на себя. Изображение расплывалось, но я разглядела у себя в волосах нечто черно-серебряное – впрочем, серебряным этот цвет можно было назвать лишь с большой натяжкой. Я повернула голову, и лунный свет сверкнул на росинках, высветив паутинную корону.

– О господи, – прошептала я.

– Корона Луны и Сумерек, – сказал Дойл.

– Но это корона Неблагого двора? – не веря, взглянула на него я.

– Да.

– И она моя! – заорал Кел с края поля.

В руке он держал копье, и на древке через все поле светились руны. Это копье я знала только по прозвищу – Крикун. Королева все-таки открыла сыну двери своего арсенала. Когда-то Крикун поражал целые армии – не острием, а воем, который он издавал во время полета.

На поле неподалеку от Кела мелькнуло белое пятно. Кел отвел руку, замахиваясь, и взял небольшой разбег, собираясь всех нас накрыть смертельным воем. И олень прыгнул. Изящной дугой он взлетел прямо под копье. Кел не мог уже удержать удар – копье глубоко вонзилось в бок оленя и вырвалось из рук принца. К Келу уже бежали Дойл и другие стражи. Но я видела одного только оленя, упавшего на колени. Гоблины-близнецы и Красные колпаки тоже помчались в драку – все, кроме Джонти. А Джонти подхватил меня на руки, как однажды, другой ночью, когда он мчался через лес, чтобы мы вовремя успели на поле боя. Теперь он мчался как ветер, чтобы доставить меня к оленю. Чтобы я успела к Холоду до того, как он испустит последний вздох.

Глава сорок шестая 

На пути между мной и оленем шел бой. Как всегда, Кел стоял между мной и тем, кого я люблю. Джонти поставил меня на землю. Я с ног до головы перемазалась в теплой волшебной крови Красного колпака, а сам он казался просто отлитым из крови – от такого соседства со мной. Джонти обнажил меч, чтобы провести меня между дерущимися, но драка не кончалась до сих пор только потому, что мои стражи не хотели убивать Кела. Зато он хотел именно убивать – и прямо у меня на глазах из руки Галена фонтаном хлынула кровь, и ему пришлось отступить.

У Риса кровь заливала лицо, а у Мистраля рана была на боку – он ее щадил, а значит, рана была сильная. Кел им в соперники не годится, но если ты хочешь только разоружить, а соперник – убить тебя, то даже самый сильный воин окажется в невыгодном положении. Падуб с Ясенем в драку даже не вступали: гоблин дерется только ради смерти противника. Отчего я снова подумала, что Красные колпаки были раньше отдельным двором со своими обычаями.

Дойл отпрыгнул как раз вовремя, чтобы уклониться от удара меча. Свой меч он даже не обнажал. Наверное, боялся, что с мечом в руках не удержится и Кела прикончит. Его веками приучали к мысли, что Кел неприкосновенен, что бы он ни вытворял. Королева убила бы любого за причиненный сыну вред. Но Андаис уже не королева!

Я крикнула:

– Убейте его! Ваша жизнь нужней, чем его!

Гален обернулся на мой голос и заработал порез на груди. Гален пошатнулся, Кел прыгнул его добить, и только меч Дойла помешал смертельному удару. Да, Дойл наконец вытащил меч. И Кел попятился от сверкающего вихря, в который превратился меч в руке Дойла – не меч, а лезвие блендера. Никто не может работать мечом с такой скоростью. Никто, кроме Дойла.

Кел наконец перешел к обороне, его меч тоже превратился в смазанное от скорости пятно. Я впервые в жизни увидела, что Кел не просто маменькин сынок. Что он не только испорченный принц, но и умелый воин. Мало кто способен противостоять Дойлу хотя бы несколько минут, а Кел держался. Не продвигался вперед, но и прикоснуться к себе не давал.

Вокруг настала полная тишина: остался только звон клинков да ухающие возгласы Кела. Дойл дрался беззвучно, не считая шелеста ног по траве и шипения клинка при соприкосновении с мечом Кела.

Для моего глаза движение было слишком быстрым, но Андаис – богиня войны, она видела больше.

– Пощади его, Мрак! – крикнула она сквозь стылый воздух.

Я заметила мгновение заминки в вихре движения Дойла. Кел попытался ею воспользоваться, но в следующий миг его меч, вертясь, полетел прочь, а сам он оказался на земле с приставленным к горлу мечом Дойла.

Кел ловил воздух ртом, но при этом улыбался – он смотрел на Дойла все с той же презрительной улыбкой, которую я всю жизнь видела на его губах. Мамочка опять его спасла. У Королевы Воздуха и Тьмы всегда хватало на это власти.

Дойл держал Черное Безумие у горла Кела, но последнего движения не делал. Андаис пошла к ним через поле. «Что, опять?!» – только и подумала я.

Я посмотрела на Мистраля – он опустился на колени, зажав раненый бок, опираясь на сверкающее копье и сжимая меч в руке. У Галена осталась одна рабочая рука. Он стоял, тяжело дыша, с мечом в руке и откровенной яростью на лице вместо привычной улыбки. У Риса по лицу так и лилась кровь, и я поняла, что Кел хотел лишить его последнего глаза. Он не попал, но судя по тому, что он пытался это сделать, он не принимал эту схватку всерьез. Он хотел причинять боль, но не обязательно убивать. Хотел изуродовать.

У Ясеня с Падубом тоже обнаружились раны, потому что после моего возгласа братья вступили в бой. Я очень, очень сильно недооценивала воинские способности Кела: он ранил обоих гоблинов за считанные мгновения.

– Ну нет, – сказала я и шагнула вперед. Корона на моей голове вспыхнула темным нимбом. Я крикнула Шолто, ожидавшему чего-то на другой стороне поляны вместе со слуа: – Почему вы не стали драться?

– Королева запретила, – крикнул он в ответ.

Андаис до нас еще не дошла. Я крикнула ей:

– Андаис, ты видишь мою корону?

Помедлив секунду, она сказала:

– Да.

Это короткое слово дохнуло по всему полю.

– Ты ее узнаешь?

Ее пальцы стиснули рукоять меча – Мортал Дреда, Смертного ужаса, что приносил истинную смерть любому противнику.

– Это корона Луны и Сумерек. Прежде она была моей, – с горечью сказала она.

– Теперь она моя.

– Видимо, так.

– Ты при всем дворе поклялась, что тебе наследует тот из нас двоих, кто первым зачнёт дитя. Возможно, ты и не собиралась сдержать свое слово, но страна сдержала его за тебя. Меня короновали Богиня и Консорт.

– Ты носишь корону Луны и Сумерек, – подтвердила она.

– Но она моя! – закричал Кел. – Ты мне ее обещала!

Дойл чуть сильнее нажал на меч; в лунном свете антрацитом сверкнула капля крови.

Андаис стояла молча, плащ тьмы и тени клубился вокруг ее плеч, под локтем был зажат шлем. Мы смотрели друг другу в глаза над стылой землей.

– Ты обещала ему корону? – спросила я.

– Да.

– После того, как дала мне шанс на трон?

– Нет, раньше.

– Ты клятвопреступница, тетя. А Дикая охота вернулась к жизни.

– Я знаю, что ты с моей Извращенной Тварью можете ее вызывать. И знаю, что ты с ее помощью сразила свою кузину и других заговорщиков Благого двора.

– Ты хочешь, чтобы мы погнались за тобой? – спросила я.

– А это спасет жизнь моему сыну?

– Нет, – не стала лгать я.

– Но я действительно клятвопреступница. Я заслужила роль жертвы.

Андаис всегда дралась до победы. Пойти на смерть она могла только по одной причине.

– Перед тем, как отправиться в погоню за тобой, я прикажу казнить Кела, – сказала я. – Моя охота не даст ему времени сбежать, да и друзей-придворных, что могли бы его спасти, у него не осталось.

– У меня есть союзники! – закричал Кел с земли.

Глядя на Андаис, а не на него, я сказала:

– Сиобхан мертва, а твои так называемые союзники улепетнули как зайцы. На помощь тебе пришла одна твоя мать. Если она погибнет, дорогой кузен, ты увидишь, что союзников у тебя не осталось. Они не ради тебя старались. А ради неё.

– Они и ради тебя стараться не будут, Мередит, – заявил Кел. – Корона, не корона, а если на трон не сяду я, то тебя прикончат и выберут нового правителя. Шпионы донесли мне об этом заговоре.

Я захохотала и наконец взглянула на Кела. Не знаю, что он увидел у меня на лице, но глаза у него стали большие, а дыхание перехватило, как от испуга.

– Ты меня никогда не понимал, кузен. И ты тоже, тетушка, – сказала я. – Меньше всего на свете я хотела эту корону. Я знаю, что Неблагие меня ненавидят, и сколько бы силы и магии я ни набрала, все равно меня будут считать несовершенной. Во мне будут видеть будущее сидхе, и будущее нерадостное. Во мне видят то же, что и в Шолто – что сидхе слабеют. Лучше они попрячутся в своих полых холмах и вымрут, чем изменят что-то в себе и выйдут навстречу миру. А раньше я в них верила. И отец мой верил.

– Доверчивость его и убила, – хмыкнул Кел.

Он лежал навзничь на земле с мечом Дойла у глотки, но испуг, если и был, прошел. Он был уверен, что Андаис его спасет. Даже сейчас он не сомневался, что она сумеет его защитить.

– Что ты знаешь о смерти моего отца? – спросила я.

Что-то мелькнуло у него в глазах, какая-то тень чувства или мысли. Я ему улыбнулась.

– Это просто выражение, – сказал он, но голос ему изменил.

– Нет, – сказала я. – Явно нет.

Я присела рядом с ним.

– Кел, – ахнула Андаис. – Кел, не...

Я все улыбалась. Кажется, просто не могла перестать улыбаться, хотя мне было вовсе не весело.

– Я ведь раньше ни разу не видела, как ты дерешься. Я даже не представляла, как хорошо ты владеешь мечом.

Кел попытался сесть, но Дойл мечом толкнул его обратно.

– Приятно, что ты наконец признаешь мои достоинства.

– Это ты его убил. Ты убил принца Эссуса. Ты лично. Вот почему мы не смогли найти убийцу. Вот почему, кого бы ни пытала твоя матушка, им нечего было сказать о смерти моего отца.

Он завопил:

– Матушка, она спятила! Ты мне запретила сговариваться против дяди, а я тебе во всем повинуюсь.

– А ты и не сговаривался, – сказала я. – Ты убил его в одиночку. Ты верил своему умению владеть мечом и знал, что он промедлит. Ты знал, что мой отец тебя любит. Ты на этом построил расчет.

Крик Андаис прозвучал почти как вой:

– Кел, скажи, что она не права!

– Она не права! – крикнул он.

– Поклянись всепоглощающей тьмой. Поклянись Дикой охотой. Поклянись, и я тебе поверю, – сказала она. – Поклянись, и я буду драться за тебя до конца.

Он попытался.

– Клянусь всепоглощающей тьмой... – Я почти подумала, что ошиблась, но он осекся. Попробовал еще раз: – Клянусь Дикой охотой... Клянусь. Клянусь! – выпалил он.

– В чем ты клянешься, Кел? Сынок, скажи мне, что ты не убивал моего брата. Ради любви Богини, скажи мне, что не ты убил Эссуса!

Он лежал, глядя то на меня, то на Дойла, то на других моих стражей, обступивших его кольцом. Глядел на нас большими глазами, рыскал ими по сторонам, ища путь к бегству. Рядом с Дойлом стоял Рис с кровавой маской вместо лица, Гален присел рядом со мной. Раненая рука не позволяла ему меня обнять, а в здоровой он держал меч. Он прижался щекой к моей щеке и прошептал:

– Ох, Мерри...

Мистраль к нам не подошел, так и остался на прежнем месте, а значит, он был ранен очень сильно. Но он сказал оттуда:

– Эссус был лучшим из нас.

Кел не выдержал.

– Да-да, он был такой хороший, мой дядюшка, такой замечательный, что все хотели посадить его на трон. Хотели убить мою мать и посадить на трон его!

– Эссус никогда бы не согласился, – сказал Дойл.

– Мой брат нас любил! – закричала Андаис. Она повернулась ко мне с неподдельным страданием в глазах. За столько лет ей ни разу не приходило в голову, что убийцей был ее собственный сын.

– Да, – согласился Кел. Он схватил меня за руку, оставив еще каплю крови на мече Дойла. – Знаешь, что сказал твой отец перед смертью, Мередит?

Я смогла только качнуть головой.

– Он сказал, что любит меня.

И тут его магия взмыла волной и захлестнула нас всех. Только что он беспомощно лежал на земле, и вдруг оказалось, что рука старой крови по-прежнему при нем, и раны открылись у всех, у всех до одного.

Глава сорок седьмая 

Я была готова к боли от осколков, но что мои царапины по сравнению с ранами моих стражей... Две тысячи лет войн. Тысяча лет мучений у моей тетки. Каждый удар меча, каждый укол копья, каждый след хлыста или когтя – все разом вскрылись, превращая тела в кровавую массу.

Гален корчился на земле, зажимая окровавленный пах. Я помнила, что там была за рана. Потерянный глаз Риса снова зиял свежей дырой. Дойл упал на бок – он силился встать, но ран было слишком много. У всех. Вокруг кричали – не только мои стражи. Для Красных колпаков будто снова взорвалась бомба. Только сейчас я поняла, что за чудовищной силой обладал Кел. Раньше я не понимала. Я так много не понимала, оказывается!

Кел вздернул меня на ноги, прижал спиной к себе и заставил смотреть на поле. Никто не остался на ногах, никто. Андаис черной кучкой лежала на белой от инея земле. Ее плащ тьмы исчез, а значит, она по меньшей мере потеряла сознание.

– Вытаскивай меч, – прошипел он мне в ухо. – Я вырву его у тебя из рук и всажу на глазах у всех прямо в твое плодоносное брюхо. Знаешь, почему моя мать от меня отвернулась? Она меня заставила пройти все дурацкие врачебные испытания и убедилась, что я не смогу зачать детей. Вот почему она отозвала тебя домой.

Его пальцы пробежали по моей шее, зарылись в волосы и остановились, не дойдя до горевшей темным пламенем короны. Руку мою он отпустил, взялся за лицо и развернул к себе. Нежно, очень-очень нежно он держал в ладонях мое лицо.

– Вытащи меч, Мерри. Вытащи, и пусть все увидят, как мало ты стоишь в бою.

Я накрыла его руки своими – кожа к коже, – когда он меня поцеловал. Кажется, рука болела меньше, чем в первый раз. Может, меня защищает корона? Или то, что все-таки я королева?

Он поцеловал меня в губы – просто поцеловал, совсем не то, чего я ожидала, но он сегодня то и дело обманывал мои ожидания.

Отстранившись, он перехватил мои руки. На губах у него играла улыбка, а глаза были совершенно безумны.

– Я тебя убью, так и знай.

– Знаю, – сказала я, и применила сразу обе руки власти – и плоти, и крови. Чем мы с Падубом и Ясенем исцеляли, то я сейчас использовала для разрушения. Я направила в него руку крови – не в поисках ран, а в поисках крови, и направила руку плоти – разрывая тело и выворачивая его наизнанку. Как мои руки власти проплыли над полем боя, очищая кровь и сращивая плоть, так теперь они устремились в тело моего кузена.

Глаза Кела полезли на лоб.

– Ты не посмеешь... – прошептал он.

– Посмею, – сказала я и отпустила свою силу, разжала ее, словно гигантский кулак. Сначала воткнула этот кулак глубоко в тело Кела, а потом разжала.

Только что Кел с круглыми от страха глазами стоял передо мной, держа меня за руки, а в следующий миг его не стало. Меня окатило кровью и ошметками мяса. Щеку обожгло болью, и все стихло. Я соскребла с лица то, что осталось от моего кузена, чтобы хоть что-то видеть, и обнаружила, что в щеку вонзились зубы, вырванные силой магии. Выдернув зубы из щеки, я пообещала себе прививку от столбняка и курс антибиотиков, если только при беременности их можно. Я себе много чего наобещала, трясясь от запоздалого страха.

Внезапно рядом оказался Дойл. И еще Рис, вытирающий кровь с лица. Вместо утраченного глаза снова был привычный шрам. И Гален тоже был здесь, и раны на нем остались лишь те, что он получил только что.

– Но как?.. – спросила я.

– Кел мертв, и рука старой крови умерла вместе с ним, – ответил Дойл.

Я протянула ему забрызганную кровью руку. Он ее взял, и я притянула его к себе через кровавые останки нашего врага. Я впилась губами в его губы, и кожа у нас обоих полыхнула светом. Я сияла как луна, а он горел темным огнем, и блики нашего пламени расцветили поле.

Общий вздох и изумленный шепот заставили меня прервать поцелуй. В волосы Дойла оказалась вплетена корона: кружевной шлем из тонких ветвей с длинными шипами, но острия шипов были серебряные.

– Корона Терна и Серебра, – прошептал Джонти.

Дойл потрогал корону и отдернул руку – на пальце сияло красное пятно.

– Острые, – сказал он.

– Мой король, – выдохнула я.

Он улыбнулся:

– Один из королей.

Но ответную улыбку с моего лица стер ужасный булькающий хрип.

– Холод! – вскрикнула я, поворачиваясь к оленю. Он лежал на боку, копье торчало из него строго вверх, будто лишившееся веток деревцо. По белому меху стекала кровь.

Мы с Дойлом бросились к нему. Я присела и погладила белый мех, не запятнанный кровью. Мех был теплый, но олень не пошевелился от прикосновения.

– Нет, – прошептала я. – Нет.

– Он с охотой принес себя в жертву, – сказал Дойл.

Я качнула головой:

– Я не хочу этой жертвы.

– Он пожертвовал собой, чтобы ты правила Неблагими.

Я снова покачала головой.

– Я не хочу ими править, если рядом не будет его. – Прислонившись щекой к теплому еще боку оленя, я прошептала: – Вернись ко мне, Холод. Пожалуйста, не уходи. Не уходи.

Запахло розами – густо и тепло, словно повеяло летом. Я подняла лицо, и на меня просыпался дождь из розовых лепестков. Гален взялся за копье обеими руками и выдернул его: открылась ужасная рана. Гален стоял над нами с копьем в руке, в залитой кровью одежде, с осунувшимся лицом, и на него лился дождь из лепестков.

Рис присел у головы оленя, гладя белые блестящие рога. Из здорового глаза моего рыцаря катились слезы. Мистраль подошел к нам, держа в руке свое грозовое копье. На краю поля в окружении слуа стоял Шолто, его подданные вились у него над головой и ползали под ногами черным облаком кошмаров. Он посмотрел на нас, собравшихся вокруг оленя, и склонил голову, как будто понял.

Ясень и Падуб стояли вместе с Красными колпаками. Все гоблины склонили мечи к земле – последняя почесть павшему.

Из столба розовых лепестков послышался голос:

– Что ты отдала бы за своего Убийственного Холода?

– Что угодно.

– Отдашь ли ты корону, что у тебя на голове? – спросил голос.

– Да, – сказала я.

– Мередит! – ахнул Мистраль.

А остальные стражи промолчали. Мистраль был с нами слишком недавно, он не понимал.

– А ты, Мрак, свою корону отдал бы?

Дойл взял меня за руку и сказал:

– За свою правую руку – отдал бы.

– Быть по сему, – ответил голос.

Подул ветер, запахло дождем, и темный свет корон погас.

А из дыры в боку оленя высунулась рука. Я дотронулась до неё, и пальцы сомкнулись вокруг моей ладони.

– Да поможет нам Богиня, – выдохнула я.

– Она помогает, – сказал Дойл, опускаясь на колени у дыры и разрывая ее руками. Рис взялся ему помогать, и Мистраль подполз, но он был слишком слаб для таких усилий. Гален отдал Мистралю Крикуна и здоровой рукой тоже стал расширять дыру. Тело оленя как будто превратилось из плоти в странную оболочку – сухую, не вполне реальную. Под руками стражей она рвалась в клочья, и вот рядом с первой ладонью показалась вторая, потом локти, плечи – и мы вытащили Холода из остатков его недавнего облика.

Мне на колени легло облако серебряных волос, а потом он наконец повернулся и посмотрел на меня. Все те же серые глаза, все то же невероятное, неописуемо красивое лицо. Только надменности теперь не было в моем Холоде – одно лишь страдание и целый водоворот чувств, скрытый в глубине этих серых глаз.

Он упал нам на руки – мне и Дойлу. Мы обнимали его, пока его била дрожь. Он цеплялся за нас, а мы плакали. Мрак и Убийственный Холод цеплялись друг за друга и за меня, и плакали.

Глава сорок восьмая 

Андаис по-прежнему Королева Воздуха и Тьмы, но корона к ней не вернулась. Таранис по-прежнему Король Света и Иллюзий, но наши адвокаты ищут способ добыть образец его ДНК, чтобы сравнить со спермой, найденной в моем организме. Слух о том, что моим насильником может быть Таранис, просочился в прессу, и таблоиды набросились на Благой двор, а за ними потянулись и приличные газеты. При всех симпатиях людей к королю, очень уж лакомый кусок – эта история.

Лорд Хью вместе с единомышленниками из Благого двора еще надеется увидеть меня своей королевой, но я велела ему передать, что я в этом не заинтересована.

Андаис предложила исполнить свое обещание и уступить мне трон, несмотря на потерю короны Луны и Сумерек. Я отказалась.

Хоть Кел и спятил, но в одном он был прав: меня слишком многие сидхе из обоих дворов считают выродком, живым свидетельством упадка даже самой высшей знати. Я смертна, а это грех непростительный. Кел погиб, и дни Андаис теперь сочтены: многие сидхе считают ее ослабевшей и зарятся на ее трон. Мы в распри не вмешиваемся и тихо сидим в Лос-Анджелесе. Посмотрим, кто победит.

Единственное, что мы сделали перед отъездом из страны холмов, – освободили узников. Одним из них был Баринтус, прежде морской бог Мананнан Мак-Лир, ближайший друг и советник моего отца. Андаис бросила его в темницу только за то, что он был самым влиятельным из моих союзников.

Теперь он с нами в Лос-Анджелесе, и наблюдать, как морской бог плавает в настоящем море после десятилетий, проведенных на суше, – зрелище восхитительное.

Я вернулась на работу в детективное агентство Грея вместе со своими стражами. Для слежки и тому подобной работы мы не годимся, но люди готовы платить втридорога за консультацию у принцессы Мередит или ее «телохранителей». Собственно, нашему боссу Джереми Грею предлагают куда большие суммы за наше присутствие на голливудских вечеринках, чем за любое расследование. Но мы еще пытаемся время от времени работать по-настоящему.

Шолто нас навещает, но ни оставить слуа, ни перевезти их в Лос-Анджелес он не может. Мистраль мучается ностальгией, современный мир ему не по вкусу. У Галена и Риса хватает гламора, чтобы вести настоящую детективную работу – Рис этому особенно рад. Китто был на седьмом небе от того, что мы вернулись, и уже подготовил комнату под детскую.

Ночами я сплю между Дойлом и Холодом, или между Шолто и Мистралем, или между Галеном и Рисом. Очередь на секс выдерживается строго, но на место для сна – нет. Мой Мрак и Убийственный Холод в моей спальне оказываются чаще других. Никто по этому поводу не протестует – возможно, они все решили между собой.

Я дала несколько интервью – чтобы заручиться поддержкой прессы, а отчасти и ради денег. С нами на поле боя были солдаты, и они немало общались с прессой. Они своими глазами видели чудеса – и рассказывали, что видели. Я их не осуждаю. Собственно, они нас даже навещают иногда – Доусон, Орландо, Хейз, Бреннан и еще несколько.

Одно телевизионное интервью показывали особенно часто, а уж когда его выложили в Интернет... Кажется, его посмотрели все до единого человека. Там в ролике я сижу между Дойлом и Холодом, оба они в деловых костюмах, а я в платье от хорошего портного, и фигура у меня пока еще не изменилась. Я держу Холода за руку, а Дойл просто сидит рядом: он чувствует себя куда свободней Холода, который так и не переборол пока страх перед публикой.

Репортерша спрашивает:

– Капитан Дойл, правда ли, что вы отказались стать королем Неблагого двора ради спасения жизни лейтенанта Холода?

Дойл даже бровью не повел, просто кивнул и сказал:

– Да.

– Вы отказались от трона ради друга?

– Да.

– Вот это дружба! – воскликнула репортерша.

– Холод больше тысячи лет был моей правой рукой.

– Кое-кто утверждает, что лейтенант Холод вам не просто друг, капитан.

– Тысячелетняя дружба – конечно, не просто дружба.

Можно было бы подумать, что репортерша заинтересуется событиями этой тысячи лет, но ее волновало другое.

– Говорят, что вы отказались от трона, потому что любите Холода.

Но Дойл не понял намека. И сказал с полной искренностью:

– Конечно, я его люблю. Мы друзья.

Тут репортерша повернулась ко мне.

– Мередит, а как вы относитесь к чувствам, которые связывают Дойла и Холода?

Я взяла Дойла за руку. Теперь я держала за руки их обоих.

– Так гораздо проще спать в одной кровати.

Это было чересчур откровенно для настойчивой дамы, но она быстро пришла в себя.

– Холод, как вы относитесь к поступку ваших друзей? Рады ли вы, что они отказались от трона, чтобы спасти вас?

Камера перешла на ближний план – отразивший надменную маску, за которой Холод всегда прятал нервозность. Но никакой оператор не мог бы показать Холода иначе, как сногсшибательным красавцем.

– Если бы я мог, я бы сказал им меня не спасать.

– Вы предпочли бы умереть?

– Я полагал, что Мередит хочет царствовать, а лучшего короля, чем Дойл, невозможно представить.

– С тех пор прошло несколько недель. Изменились ли ваши чувства? Рады ли вы, что они пошли на эту жертву?

Он повернулся к нам, а камера отъехала и показала наши ответные взгляды. Все лица просветлели, и даже мужчины улыбались.

– Да, я рад.

– А как относится к своему решению Мередит, принцесса, которая никогда не станет королевой?

– Чем дальше, тем лучше, – сказала я.

– Никаких сожалений?

Я подняла вверх наши соединенные руки и спросила:

– А вы бы жалели, если бы эти двое каждый день ждали вас домой?

Она рассмеялась и не смогла возразить.

Наше интервью привлекло большое внимание, особенно те реплики, которые касались отношений между мужчинами. Но нас это не волновало. А если слухи нас не беспокоят, то что в них вреда?

Люди поражались тому, что мы отказались от трона ради любви. Мильтон сказал когда-то: «Лучше царствовать в аду, чем прислуживать на небесах». А я скажу так: пусть и ад, и небеса обходятся без нас.

Я засыпаю, согретая теплом их тел. Просыпаясь среди ночи, я слышу их дыхание. Я видела их лица в кабинете врача – лица всех шестерых, – когда мы слушали сердцебиение наших малышей, быстрое-быстрое, как у испуганной птички. Я видела их лица, когда мы смотрели, как на мониторе двигаются и мелькают тени, и когда обнаружили, что одна из теней – без сомнения, мальчик. Теперь они выбирают имена, и я наслаждаюсь нашим общим счастьем.

Той репортерше надо было задать другой вопрос: как бы мы себя чувствовали, если бы не стали спасать Холода и заняли трон. Мы уже думали, что потеряли Холода, и оказалось, что ни трон, ни корона, ни власть, ни дары Богини не заставили нас о нем позабыть. Мы испытали горечь его потери и знали, что это такое. Но ни я, ни Дойл никогда не правили никакой страной. Нельзя страдать по тому, чего никогда не имел, зато страдание от потери любимого может длиться вечно.

Я никого не хочу терять. Ныне и присно, и во веки веков.

Я принцесса Мередит Ник-Эссус, и я добралась наконец до счастливого конца своей сказки – здесь, в Городе Ангелов, на берегу Западного моря. Волшебная страна оказывается порой там, где ты ее поместишь.

notes

Примечания

1

В шотландской мифологии – обитающий в реках и озерах водяной дух. Обычно является людям в образе коня, завлекает покататься на себе и уносит в воду.

2

В шотландской мифологии – злобный водяной дух. Чаще всего является людям в образе коня, но может являться в образе птицы или прекрасного юноши. От келпи отличается тем, что может жить и в морях, а не только в пресной воде. Кроме того, эх-ушге более злобны, чем келпи. Келпи может ограничиться тем, что вымочит седока до нитки, эх-ушге уносит человека, чтобы его сожрать (при этом оставляет печенку или другие потроха, которые потом всплывают на поверхность). Шкура у эх-ушге клейкая, и человек не может слезть с коня, если на него сел. Говорят еще, что эх-ушге любит полакомиться крестьянским скотом.

3

«Бессонница», в вольном переводе И. Козлова.

4

«Гиджет» – фильм, снятый по повести Фредерика Конера «Гиджет, маленькая девочка с большими идеями». Фильм вышел на экраны в 1959 году. Позднее о Гиджет были сняты еще два кинофильма и несколько телефильмов и телесериалов.