Annotation

К комиссару Гвидо Брунетти обращаются за помощью коллеги из карабинерии, расследующие убийство владельца небольшой транспортной компании. Но они явно темнят и чего-то не договаривают, вынуждая Брунетти в очередной раз прибегать к услугам очаровательной Элеттры — секретарши его непосредственного начальника, владеющей хакерскими приемами. Искать разгадку преступления особенно нелегко, потому что внимание комиссара без конца отвлекает таинственная Франка Маринелло — молодая жена крупного бизнесмена, чье когда-то прекрасное лицо изуродовали пластические хирурги, превратив его в неподвижную маску. Какие секреты таит это лицо? Брунетти не найдет ответа на этот вопрос пока не произойдет еще два кровавых убийства.

- Донна Леон

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

Донна Леон

Выстрел в лицо

Посвящается Петре Рески-Ландо и Лино Ландо

Che ti par di quell’aspetto?

Cosi fan tutte

Что ты думаешь об этом лице?

Так поступают все женщины

Моцарт/Да Понте

1

Он заметил ее еще по дороге на званый ужин. Брунетти с Паолой как раз остановились напротив книжного магазина, и он, смотрясь в стекло витрины, поправлял на себе галстук, когда в отражении вдруг показалась женщина, идущая под руку с каким-то стариком в сторону campo[1] Сан-Барнабы. Мужчина шел слева от женщины, которую Брунетти видел только со спины. Его внимание сразу же привлекли ее волосы — светлые, как у Паолы, собранные в гладкий и низкий пучок. Брунетти обернулся, пытаясь рассмотреть незнакомку получше, но парочка уже прошла мимо. Они направлялись в сторону моста, ведущего к Сан-Барнабе.

Красивая накидка — не то горностай, не то соболь, но уж точно кое-что покруче обыкновенной норки — ниспадала до самой земли, приоткрывая стройные лодыжки и туфли, высокие каблуки которых совершенно не годились для прогулок по улицам, все еще покрытым снегом, а местами и льдом.

Мужчина показался Брунетти знакомым, но он никак не мог вспомнить его имени, — кажется, человек богатый и влиятельный. Гораздо ниже ростом и грузнее спутницы, он с большой осторожностью обходил подернутые коркой льда участки тротуара. Не отпуская ее локтя, у подножия моста мужчина вдруг сделал шаг в сторону и оперся о парапет. Его внезапная остановка застала женщину врасплох. Не успев опереться ногой о землю, она пошатнулась, и ее качнуло к замершему на месте мужчине, скрыв из поля зрения любопытных глаз Брунетти.

— Гвидо! — раздался позади голос Паолы. — Если хочешь, можешь подарить мне на день рождения биографию Уильяма Джеймса, она только что вышла.

Брунетти оторвал глаза от парочки и взглянул на толстую книгу в глубине витрины, на которую ему указывала жена.

— Его же вроде звали Генри, — с бесстрастным видом заметил он.

— Хватит придуриваться, Гвидо Брунетти, — бросила Паола и, схватив мужа за рукав, подтащила его поближе. — Ты прекрасно знаешь, кто такой Уильям Джеймс.

Брунетти кивнул:

— Но зачем тебе биография брата знаменитого писателя?

— Затем, что мне интересно, в какой семье он рос, и вообще, почему стал именно тем, кем стал.

Брунетти вспомнил, что и сам два с лишним десятка лет назад испытывал подобное любопытство. Тогда он только познакомился с Паолой и хотел знать о ней все: кто ее родители, что ей нравится, с кем она дружит; короче говоря, все, что хоть каким-то боком касалось этой изумительной девушки, с которой судьба свела его в библиотеке университета. Брунетти казалось, что подобное любопытство вполне нормально, если испытываешь его к живому человеку. Но к писателю, который уже почти век лежит в могиле?

— И чем он тебе так нравится? — Брунетти уже не впервой было задавать этот вопрос. Услышав собственные слова, он понял, что преклонение жены перед Генри Джеймсом в очередной раз превратило его в раздражительного ревнивца.

Высвободившись из его объятий, Паола отступила назад, словно хотела внимательнее разглядеть мужчину, за которого ее угораздило выйти замуж.

— Тем, что он много чего понимал про жизнь, — ответила она.

— А, — коротко произнес Брунетти. Ему-то всегда казалось, что это качество необходимо любому, даже самому третьесортному писателю.

— И тем, что благодаря ему я сама начинаю понимать эту жизнь немного лучше, — добавила Паола.

Видимо, на этом тему можно было закрыть.

Судя по всему, Паола придерживалась того же мнения.

— Ладно, пойдем, — сказала она. — Ты же знаешь, как папа бесится, если гости опаздывают.

Они двинулись прочь от книжного магазина и уже добрались до подножия моста, когда Паола вдруг остановилась и бросила на мужа внимательный взгляд.

— Знаешь, — задумчиво проговорила она, — а ты ведь очень похож на Генри Джеймса.

Брунетти даже не знал, радоваться ему или огорчаться. Хорошо хоть, за долгие годы семейной жизни он научился не обращать внимания на подобные замечания и не подвергать после каждого такого сравнения сомнению основы своего брака.

— Ты, Гвидо, во всем хочешь докопаться до причин, понять все на свете. Наверное, потому и стал полицейским. — Паола немного помолчала. — Но этого тебе мало. Тебе еще надо, чтобы и окружающие тоже все понимали. — Развернувшись, она начала подниматься по мосту. — Он тоже был таким, — бросила она через плечо.

Брунетти подождал, пока жена не дойдет до середины моста, и только потом крикнул:

— Это значит, что из меня тоже вышел бы отличный писатель?

Хорошо бы она ответила «да», подумал он.

Паола только отмахнулась. Потом повернулась к мужу лицом и сказала:

— Это значит, что с тобой довольно интересно жить.

Пожалуй, это лучше, чем быть писателем, решил Брунетти, вслед за ней карабкаясь на мост.

Паола давила на кнопку дверного звонка рядом с portone[2], а Брунетти бросил взгляд на наручные часы.

— У тебя что, до сих пор нет ключа от родительского дома? — удивился он.

— Не дури, — отозвалась Паола. — Конечно, есть. Но сегодня у них прием, и будет лучше, если мы прибудем как обычные гости.

— Это что же, нам и вести себя придется как гостям? — ужаснулся Брунетти.

Только Паола собралась было ему ответить, как дверь отворилась. За ней стоял незнакомый им мужчина. Улыбнувшись, он распахнул дверь пошире.

Поблагодарив его, Паола и Брунетти вошли во внутренний дворик и направились к ступеням, ведущим к palazzo[3].

— Он же был без ливреи, — потрясенно шептал Брунетти, — и даже без парика! Куда катится этот мир?! Того и гляди, слуги станут есть с хозяйского стола, а потом примутся и серебро подворовывать! И чем все это кончится?! Лючиана начнет гоняться за твоим отцом с мясницким тесаком?

Паола чуть замедлила шаг и, повернувшись, наградила мужа Взглядом — единственным ее орудием против словоизвержений Брунетти.

— Si, tesoro?[4] — сладчайшим голосом спросил тот. — Что-то не так?

— Давай постоим тут пару минут, пока ты, Гвидо, не исчерпаешь весь запас своих шуточек по поводу моих родителей и их положения в обществе. А когда ты успокоишься, мы поднимемся вот по этой лестнице и присоединимся к остальным гостям. И ты, дорогой, весь вечер будешь вести себя как достаточно воспитанный человек. Как тебе такая мысль?

— Я в восторге, — кивнул Брунетти. — Особенно что касается «достаточно воспитанного» поведения.

— Я так и думала, что ты меня поддержишь, — с ослепительной улыбкой ответила жена и продолжила путь к palazzo. Гвидо последовал за ней.

Отец Паолы, граф Фальер, приглашая их на званый вечер, особенно подчеркнул, что будет чрезвычайно рад видеть зятя — графиня хотела познакомить его с каким-то своим приятелем.

За прошедшие годы Брунетти приучил себя не сомневаться в любви тещи, но в отношении к себе графа так и не разобрался. То ли тот считал его деревенщиной и выскочкой, злостным обманом завладевшим сердцем его единственной дочки, то ли достойным и уважаемым членом общества. Впрочем, Брунетти признавал, что граф вполне может придерживаться двух этих точек зрения одновременно.

Из главного salone, расположенного в конце коридора и выходящего окнами на Большой канал, доносился шум голосов. Молчаливый слуга забрал у них пальто и отворил шкаф с подсветкой. Брунетти не удержался и заглянул внутрь — на одной из вешалок виднелась длинная шуба, которую слуги разместили отдельно от остальной одежды — то ли руководствуясь ее очевидно высокой стоимостью, то ли просто из предусмотрительности.

Привлеченные шумом голосов, Брунетти с женой двинулись в сторону гостиной. Хозяева дома стояли возле центрального окна, повернувшись к нему спиной, чтобы не загораживать гостям вид, открывающийся на Большой канал. Бросив на них беглый взгляд, Брунетти сразу узнал пару, которую они только что встретили на улице. Или придется допустить, что в результате невероятного совпадения на званый ужин пришел еще один крупный седой-мужчина в сопровождении высокой блондинки на умопомрачительных каблуках, с волосами, забранными в тугой узел. Девушка стояла чуть поодаль ото всех и задумчиво смотрела в окно.

По обе стороны от родителей жены Гвидо увидел еще две пары гостей — адвоката графа со своей женой и давнюю подружку графини, тоже увлекавшуюся благотворительностью. Подруга пришла с мужем — дельцом, сбывающим оружие и технологии добычи природного сырья в страны третьего мира.

Граф отвел взгляд от седовласого мужчины, с которым, судя по всему, вел крайне захватывающую беседу, и тут заметил свою дочь. Приспустив очки, он что-то сказал собеседнику и направился поприветствовать Паолу и Брунетти. Мужчина обернулся посмотреть, что же отвлекло графа от разговора, и Брунетти тут же его узнал: Маурицио Катальдо, человек, про которого говорили, будто у него имеется компромат на каждого из членов городского совета. Его спутница, словно зачарованная, продолжала смотреть в окно, будто и не замечая отсутствия графа.

Как это нередко случалось в Венеции, Брунетти с Катальдо никогда не были официально представлены друг другу, но тем не менее Гвидо в общих чертах знал, что за человек Маурицио. Его семья была родом из Фриули, и сюда они перебрались где-то в начале прошлого века. В период правления фашистов Катальдо процветали, но основной капитал сколотили во время строительного бума шестидесятых годов. Впрочем, чем конкретно они занимались, Брунетти не знал — то ли недвижимостью, то ли перевозками.

Добравшись до Паолы и Брунетти, граф расцеловал их и кивком указал на пару, с которой только что беседовал:

— Паола, ты с ними уже встречалась, — сказал он, — а вот с тобой, Гвидо, они просто жаждут познакомиться.

Это утверждение смело можно было отнести к Катальдо, который смотрел на них, приподняв брови и склонив голову. Он с явным любопытством переводил взгляд с Паолы на Брунетти. Выражение лица его спутницы понять было невозможно. Вернее, не так: благодаря стараниям пластических хирургов на ее лице навечно застыла маска вежливого интереса. Она была обречена провести остаток своей жизни с любезной улыбкой, какие обычно изображают при виде внуков своей горничной. Улыбка была тонкой, а губы, напротив, пухлыми и полными, цвета спелой черешни. Тугие розовые щеки, формой похожие на половинки киви, толстыми наростами окружали нос и подпирали снизу глаза. Сам нос, плоский и приплюснутый, словно по нему прошлись шпателем, начинался почти от самого лба, гораздо выше, чем полагается быть нормальным носам.

Зато ни морщин, ни других изъянов у нее не было. Кожа безупречная, как у ребенка. Светлые волосы сверкали, как чистое золото, а платье стоило дороже, чем любой из костюмов Брунетти.

Выходит, перед ним стояла вторая жена Катальдо, «la super liftata»[5] — далекая родственница графини. Брунетти кое-что про нее слышал, но в глаза никогда не видел. Он мысленно пролистал папку со светскими сплетнями города и вспомнил, что женщина родом откуда-то с севера. Поговаривали, будто она крайне замкнутая и со странностями — впрочем, с какими, не уточнялось:

— Ах, — прервал размышления Брунетти граф.

Паола тем временем расцеловала женщину и пожала Катальдо руку.

— Франка, — продолжил граф, — позволь представить тебе моего зятя Гвидо Брунетти, мужа Паолы. Гвидо, познакомься с Франкой Маринелло и ее супругом Маурицио Катальдо. — Граф отступил в сторону и подтолкнул Брунетти вперед, словно они с Паолой были подарком, который он хотел преподнести своим гостям.

Брунетти поприветствовал девушку, чье рукопожатие оказалось на удивление крепким, и Маурицио — ладони у того были сухими, словно припорошенные пылью.

— Piacere[6]. — Брунетти с улыбкой посмотрел на Франку и затем перевел взгляд на мужчину с водянисто-голубыми глазами. Тот кивнул в ответ.

— Ваша теща так много нам о вас рассказывала, — заговорила Франка. — Очень приятно, что мы наконец познакомились.

Прежде чем Брунетти успел придумать какой-нибудь ответ, распахнулись двойные двери в столовую и тот же мужчина, что принимал у гостей пальто, сообщил, что ужин подан.

Пересекая зал, Брунетти пытался вспомнить, упоминала ли когда-нибудь графиня при нем о Франке, но у него отложилось лишь, что они познакомились много лет назад, когда Франка приехала в Венецию на учебу.

При виде стола, заставленного фарфоровой посудой и серебряными приборами и украшенного пышными букетами, Брунетти пришел на ум вечер, который он провел в гостях у тещи две недели назад. Он заглянул к графине, чтобы отдать ей две книги — в последние годы они завели обычай обмениваться прочитанными романами, — и встретил у нее собственного сына. Раффи объяснил отцу, что заехал к бабушке, чтобы забрать реферат по итальянскому языку, который графиня любезно вызвалась прочитать.

Брунетти обнаружил бабушку с внуком в кабинете графини. Они сидели рядышком за письменным столом и изучали восемь страниц реферата, сплошь покрытого пометками в трех разных цветах. Слева от бумаг примостилась тарелка с сэндвичами, вернее, с тем, что когда-то было сэндвичами. Брунетти быстренько прикончил остатки бутербродов. Графиня в это время объясняла внуку смысл своих пометок: красной ручкой она подчеркивала грамматические ошибки; желтой — любое употребление глагола essere[7], синей — фактические неточности.

Раффи, имевший манеру бурно возмущаться, стоило отцу поймать его на исторической неточности или матери исправить ошибку в речи, против бабушкиной правки, кажется, нисколько не возражал. Он сидел и сосредоточенно вбивал в ноутбук все ее замечания; Брунетти поразило, с каким вниманием он выслушивал каждый комментарий.

Из воспоминаний Брунетти вырвал голос жены:

— Ищи свое имя, — шепнула она ему.

Оглядевшись, Брунетти обнаружил, что перед каждым стулом лежит по маленькой заполненной от руки карточке. Быстро отыскав карточку, надписанную «Гвидо Брунетти», он вздохнул с облегчением: Паолу посадили рядом с ним. По другую руку от нее сидел сам граф, ее отец.

Брунетти с любопытством наблюдал, как рассаживаются гости. Похоже, все они благополучно нашли свои места. Самых подкованных в тонкостях этикета могло шокировать, что жены сидят так близко от мужей: оставалось-только надеяться, что их возмущение немного уляжется при виде графа и графини — уж они-то сидели, как полагается, на противоположных концах прямоугольного стола. Адвокат графа, Ренато Роччетто, любезно отодвинул для графини стул. Как только хозяйка уселась, за ней последовали все остальные женщины. Мужчины заняли свои места последними.

Прямо напротив себя, в каком-нибудь метре, Брунетти увидел жену Катальдо. Пока что она слушала мужа, рукой почти касаясь его ладони, но Брунетти понимал, что это ненадолго.

— Coraggio[8], — прошептала Паола, похлопав Брунетти по ноге.

Но вот Катальдо улыбнулся жене и обратил взор на Паолу и ее отца; Франка Маринелло уставилась на Брунетти.

— Страшно холодно сегодня, не правда ли? — произнесла она, и Брунетти, вздохнув, приготовился вести типичную для званых обедов беседу.

Но прежде чем он успел придумать нейтральный и ни к чему не обязывающий ответ, заговорила графиня.

— Надеюсь, никто не против, если сегодня мы обойдемся без мяса? — громко спросила она. С улыбкой оглядела гостей и немного смущенно добавила: — Видите ли, у нашего семейства довольно причудливые вкусы… Наверное, мне надо было заранее всем вам позвонить и поинтересоваться вашими предпочтениями. Одним словом, я решила, что будет гораздо проще вовсе исключить из меню мясные и рыбные блюда.

— Причудливые вкусы? — прошептала порядком озадаченная Клаудия Умберти, жена адвоката графа.

Брунетти, сидевший рядом, частенько встречался с ней и ее родственниками за всевозможными семейными трапезами. Уж она-то прекрасно знает, что единственная причуда, которая наблюдается у семейства Фальер — если не считать регулярных попыток Кьяры стать вегетарианкой, — это склонность к обильным порциям и вкусным десертам.

Паола не могла допустить, чтобы графиню поймали на откровенной лжи, и поспешила вмешаться.

— Понимаете, — в полной тишине заговорила она, — я вот, к примеру, не ем говядины; моя дочь Кьяра не ест мяса и рыбы — во всяком случае, на этой неделе; сын Раффи терпеть не может овощи и сыр; ну а Гвидо, — Паола водрузила ему на плечо свою руку, — не ест вообще ничего, если порция размером меньше слона.

Благодарные гости негромко рассмеялись, и Брунетти поцеловал жену в щеку — показать, что оценил ее чувство юмора и мужественное поведение. Про себя Брунетти поклялся, что уж сегодня добавки брать не будет.

— Что это вообще было? — не переставая улыбаться, поинтересовался он у жены.

— Я тебе потом объясню, — пообещала она и повернулась к отцу, чтобы задать ему какой-то вопрос.

Франка Маринелло решила оставить выступление графини без комментариев.

— А снегу-то навалило — просто невероятно, — сказала она, как только Брунетти вновь повернул к ней голову. В ответ он лишь вежливо улыбнулся, как будто и не видел ее не подходящих для такой погоды туфель и последние два дня не выслушивал подобные реплики от всех своих знакомых.

Согласно правилам ведения светских бесед, настала его очередь выдать какую-нибудь банальность.

— Зато лыжникам благодать, — прекрасно справился с нелегкой задачей Брунетти.

— И фермерам.

— В каком смысле?

— В тех местах, откуда я родом, — сказала Франка на чистейшем итальянском, не оставляющем ни шанса догадаться о ее происхождении, — есть такая поговорка: «Под снегом — хлеб; под дождем — голод».

Она говорила приятным низким голосом. Будь она певицей, непременно пела бы контральто.

— Не уверен, что правильно вас понял, — извиняющимся тоном ответил Брунетти, горожанин до мозга костей.

Губы Франки дернулись вверх — Брунетти уже понял, что так выглядит ее улыбка, — а глаза потеплели.

— Это значит, что дождь проходит, принося лишь кратковременную пользу, а вот снег лежит в горах все лето и потихоньку тает.

— И от него-то польза перманентная?

— Ну да. Во всяком случае, в это верят наши старики. — И, не дожидаясь ответа Брунетти, Франка продолжила: — Но здешние снегопады не идут с нашими ни в какое сравнение. Так, мелочь — нападало два сантиметра снега, да аэропорт закрыли на пару часов. Правда, в Альто-Адидже, откуда я родом, в этом году снега вообще не было.

— То есть лыжникам все-таки не повезло? — с улыбкой поинтересовался Брунетти, представив себе Франку в теплом кашемировом свитере и спортивных штанах перед камином в пятизвездочном отеле горнолыжного курорта.

— Лыжники меня, в отличие от фермеров, совершенно не волнуют, — сказала она с неожиданной горячностью. И, не отводя взгляда от Брунетти, процитировала: — «Трижды блаженны — когда б они счастье свое сознавали! — жители сел»[9].

— Это же Вергилий, да? — удивленно воскликнул Брунетти.

— Да, «Георгики», — ответила Франка, вежливо проигнорировав его удивление и все, что оно подразумевало. — Вы читали?

— В школе. И пару лет назад еще раз перечитал.

— А почему, если не секрет? — поинтересовалась она, прежде чем отвернуться и поблагодарить официанта, который как раз ставил перед ней блюдо с risotto ai funghi[10].

— Что — почему?

— Почему решили перечитать?

— Потому что сыну задали «Георгики» в школе, и его это произведение привело в восторг. Вот я и решил, что надо бы самому еще раз его пролистать. Как вы понимаете, за столько лет текст порядком подзабылся.

— Ну и как вам?

Брунетти задумался. Ему нечасто выпадала возможность обсудить с кем-нибудь прочитанное.

— Должен признаться, — заговорил наконец он, — все эти размышления об обязанностях хорошего землевладельца навеяли на меня скуку.

— А что тогда вам понравилось?

— Больше всего меня занимает мнение классиков о политике, — признался Брунетти. Он был уверен, что теперь ее интерес к беседе угаснет.

Франка сделала маленький глоток вина и, наклонив бокал к Брунетти, покрутила его в руках.

— Ничего этого, — она отпила еще немного, — у нас без фермеров точно не было бы.

Брунетти решил рискнуть. Подняв правую руку, он нарисовал в воздухе круг, включив в него стол, людей за ним, и даже palazzo и город, в котором они находились.

— А без политиков, — объявил он, — у нас не было бы ничего этого.

Франка при всем желании не смогла бы удивленно распахнуть глаза, поэтому ограничилась тихим смешком, который вскоре перешел в девическое хихиканье. Она прикрыла губы рукой, но смех так и рвался из нее, хотя она пыталась замаскировать его кашлем.

На них уже косились другие гости. Катальдо отвлекся от беседы с графом, чтобы водрузить руку на ее плечо. Все разговоры стихли.

Франка кивнула и помахала рукой, показывая, что с ней все в порядке, затем, все еще кашляя, вытерла салфеткой глаза. Вскоре кашель утих, и она сделала несколько глубоких вдохов.

— Прошу прощения, — обратилась она к остальным гостям. — Не в то горло попало.

Накрыв руку мужа своей ладонью, она легонько сжала ее и что-то ему прошептала, от чего тот заулыбался и вновь вернулся к своему разговору с графом.

Франка пригубила бокал с водой, попробовала ризотто, но вскоре опустила вилку.

— Что касается политиков, то я предпочитаю Цицерона, — сказала она Брунетти, как ни в чем не бывало возвращаясь к прерванному разговору.

— Почему?

— Он умел ненавидеть.

Не без труда Брунетти заставил себя не пялиться на ее невероятный рот и сосредоточиться на словах, которые из него вылетали. Слуги забрали их почти нетронутое ризотто, а они все еще обсуждали Цицерона.

Франка говорила о ненависти, которую римский мыслитель испытывал к Катилине и всему, что тот олицетворял; вспомнила, какое отвращение вызывал у Цицерона Марк Антоний; откровенно радовалась тому, что должность консула досталась все-таки Цицерону; и поразила Брунетти, зарекомендовав себя прекрасным знатоком его поэзии.

Когда слуги убирали со стола тарелки со вторым блюдом — овощным рулетом — муж синьоры Маринелло сказал ей что-то, чего Брунетти не расслышал. Франка улыбнулась и переключилась на супруга. Она продолжала беседовать с Катальдо до тех пор, пока не унесли десерт — кремовый торт, такой жирный, что он с лихвой компенсировал отсутствие в меню мяса.

Брунетти, вновь вынужденный включиться в светскую болтовню, перенес внимание на жену адвоката Роччетто. Она принялась рассказывать ему о недавнем скандале, в котором оказалось замешано руководство театра «Ла Фениче».

— …короче говоря, мы решили не продлевать наш abbonamento[11], — вещала женщина. — Все равно постановки у них какие-то второразрядные, и наверняка они опять включат в репертуар эти ужасные немецкие и французские пьесы, — фыркнула она, чуть не трясясь от возмущения. — Как будто это какой-то вшивый провинциальный театришка в занюханном французском городке, — закончила она, взмахом руки посылая в небытие и театр, и всю провинциальную Францию вместе с ним.

Брунетти, подобно героине[12] Джейн Остин, вспомнил «старое правило: чем сказать, лучше смолчать» и потому не стал говорить, что «Ла Фениче» и есть типичный провинциальный театр в маленьком итальянском городке, от которого не стоит ждать ничего выдающегося.

Подали кофе, и слуги принялись обходить стол, толкая перед собой тележки, заставленные бутылочками граппы и другими дижестивами. Брунетти попросил налить ему «Доменис», и ликер его не разочаровал. Он повернулся к Паоле, чтобы предложить ей глоток, но она была занята — слушала разговор Катальдо с отцом. Она сидела, подперев подбородок рукой, и ее наручные часы оказались прямо под носом Брунетти. Было уже далеко за полночь. Брунетти принялся медленно и осторожно продвигать свою ногу под столом, пока она не уткнулась во что-то твердое, но не настолько твердое, как ножка стула. Он дважды легонько пнул ногу жены.

Меньше чем через минуту Паола взглянула на часы и воскликнула:

— Oddio![13] Ко мне завтра студент придет к девяти, а я даже не начала проверять его работу! — Она наклонилась и через весь стол обратилась к матери: — У меня вообще такое ощущение, что я всю жизнь провела над уроками — только раньше сама делала домашние задания, а теперь вот проверяю чужие.

— И ни то ни другое не успеваешь вовремя, — заметил граф с добродушной ухмылкой. Он ее ни капли не осуждал.

— Caro[14], может, и мы пойдем потихоньку? — улыбнулась Франка мужу.

Катальдо кивнул и поднялся на ноги. Обойдя жену, он подождал, пока она встанет, и задвинул ее стул.

— Благодарю вас, синьор граф, — чуть склонив голову, сказал он. — Очень мило было с вашей стороны пригласить нас. Мы вдвойне рады, так как получили возможность познакомиться поближе с вашей семьей, — улыбнулся он Паоле.

Тем временем другие гости побросали салфетки на стол, а адвокат Роччетто, вздохнув, заявил, что неплохо бы размять ноги. Граф поинтересовался у Франки Маринелло, не желают ли они с мужем отправиться домой на лодке графа. Катальдо отказался, объяснив, что у porta d’acqua[15] их уже ждет собственная лодка.

— Я вовсе не чураюсь пеших прогулок, — сказал он, — но сейчас уже поздно, да и погода на редкость промозглая, так что мы лучше отправимся домой по воде.

Разбившись на пары, гости нестройными рядами направились обратно в salone, откуда уже исчезли всякие следы подававшихся перед ужином напитков, и прошли в холл, где двое слуг помогли им надеть пальто и шубы.

— А еще говорят, в наши дни не найти приличной прислуги, — шепнул жене Брунетти. Паола лишь улыбнулась. И тут же у них за спиной раздался приглушенный смешок. Обернувшись, Брунетти увидел лишь безмятежное и невозмутимое лицо Франки Маринелло.

Во дворе гости вежливо распрощались. Катальдо с женой сопроводили к porta d’acqua, где стояла их лодка; Роччетто с женой жили всего в трех домах отсюда, так что пошли пешком; еще одна пара направилась в сторону Академии, со смехом отвергнув предложение Паолы проводить их.

Взявшись за руки, Брунетти с женой наконец пошли домой.

— Ну как тебе, весело было? — поинтересовался Брунетти, когда они проходили мимо университета.

Паола остановилась и посмотрела ему в глаза.

— Ты мне лучше скажи, — хладнокровно произнесла она, — что это вообще на тебя нашло?

— Прошу прощения? — Брунетти даже споткнулся.

— Ты просишь прощения за то, что не понял моего вопроса? Или за то, что весь вечер беседовал с Франкой Маринелло, игнорируя всех остальных?

— Но она читала Цицерона, — жалобно проблеял Брунетти, оробевший от напора жены.

— Цицерона? — оторопело переспросила Паола.

— «О государстве», и письма, и обвинительные речи против Верреса. И даже стихи, — ответил Брунетти.

Озябнув, он вновь взял жену за руку и пошел к мосту. Паола шла медленно, пока наконец на середине моста не остановилась вовсе. Не отпуская его руки, она повернулась к нему лицом:

— Надеюсь, ты понимаешь, что тебе повезло жениться на единственной в этом городе женщине, которой твои объяснения кажутся вполне логичными?

Брунетти не сдержался и хихикнул.

— Кроме того, я не скучала — интересно было смотреть на людей за работой.

— За работой?

— Именно, — кивнула Паола и принялась спускаться с моста. — Франка Маринелло работала, пытаясь впечатлить тебя своей начитанностью, — продолжила она, когда Брунетти ее догнал. — Ты работал, стараясь понять, как женщина с ее внешностью умудрилась прочесть Цицерона. Катальдо работал, желая убедить отца вложить в его предприятие деньги, а отец работал, решая, стоит ему это делать или нет.

— И во что он собирается вкладывать деньги твоего отца? — заинтересовался Брунетти, тут же забыв про Цицерона.

— В Китай, — ответила Паола.

— Oddio, — только и смог пробормотать Брунетти.

2

— С чего это ему вдруг вкладывать деньги в Китай? — никак не мог угомониться Брунетти.

Паола наконец остановилась, как раз напротив столовой пожарной станции — в этот час она пустовала, и в воздухе не носились, как обычно, ароматы пищи.

— Почему именно Китай? — допытывался у нее порядком озадаченный Брунетти.

Паола покачала головой, словно не веря своим ушам, и огляделась вокруг.

— Кто-нибудь, — воззвала она, — ну хоть кто-нибудь скажет мне, кто этот мужчина? Иногда по утрам я вижу его в своей постели, но не может же он быть моим мужем!

— Паола, да хватит тебе! Скажи мне, и покончим с этим, — попросил Брунетти, уставший от бессмысленного разговора.

— Ты же по две газеты каждый день прочитываешь от корки до корки! И при этом не понимаешь, почему человеку вдруг захотелось вложить деньги в Китай!

Брунетти взял жену за руку и развернул в сторону дома. Какой смысл обсуждать это посреди улицы, когда можно делать то же самое по дороге домой или, еще лучше, лежа в постели?

— Разумеется, я понимаю, зачем люди вкладывают средства в экономику Китая, — ответил он. — У них там бум, расцвет всего, чего только можно, котировки акций растут как на дрожжах, и всему этому не видно конца. Но отец-то твой что там забыл?

Паола замедлила шаг; почувствовав это, Брунетти потянул жену за собой — не дай бог, опять примется взывать к небесам в поисках ответов на риторические вопросы.

— Потому что в жилах моего папы течет кровь настоящего капиталиста, — объяснила Паола. — Потому что мужчины рода Фальеров на протяжении многих веков были торговцами, а суть торговли состоит в получении прибылей.

— Заметьте, все это говорит профессор и преподаватель литературы! Это говорит женщина, которая всегда утверждала, что ее деньги совершенно не волнуют, — усмехнулся Брунетти.

— Это оттого, что я — тупиковая ветвь нашей семьи. Я — последняя из Фальеров. Наши дети будут носить твою фамилию. — Она чуть замедлила шаг. — Мой отец всю свою жизнь зарабатывал деньги, — спокойно произнесла она, — и именно благодаря этому я, да и наши дети тоже, могу позволить себе роскошь не интересоваться этими самыми деньгами.

Брунетти, сыгравший со своими отпрысками чуть ли не тысячу партий в «Монополию», был уверен, что ген капитализма передался и им. В отличие от матери, дети вполне живо интересовались деньгами, очевидно получив в наследство от деда и его капиталистические наклонности.

— И он что, считает, что там можно заработать? — спросил Брунетти и, боясь вызвать недовольство жены слишком очевидным вопросом, тут же добавил: — Ничем не рискуя?

— В смысле? — обернулась она к нему.

— Ну, в смысле не криминальным путем. — Брунетти и сам понимал, как глупо это прозвучало.

— Хорошо, хоть ты видишь разницу между двумя этими понятиями, — заметила Паола, на протяжении многих лет голосовавшая за коммунистов.

Какое-то время они шли молча. Вдруг Брунетти остановился.

— Слушай, а с чего это твоя мама заговорила про наши гастрономические пристрастия? Ну, про то, что наши дети якобы ужасно разборчивы в еде?

— Просто жена Катальдо — вегетарианка, а мама не хотела привлекать к этому внимание. Вот я и решила «взять вину на себя» — так у вас в полиции говорят? — ответила Паола и легонько сжала руку мужа.

— То есть моя невероятная прожорливость — это полнейшая фикция, да? — не удержался Брунетти.

Ему показалось или она и впрямь на какое-то мгновение замешкалась?

— Да, — в конце концов согласилась Паола и, улыбнувшись, потянула его за руку: — Это полнейшая фикция.

Если бы Брунетти не проникся за время беседы симпатией к Франке Маринелло, он бы наверняка отметил, что она и без всякого вегетарианства привлекает к себе достаточно внимания. Но Цицерону удалось полностью изменить мнение Брунетти об этой женщине — ему даже захотелось защищать и оберегать ее.

Они прошли мимо дома Гольдони, повернули сначала налево, а затем направо, к Сан-Поло. Когда они вышли к campo, Паола остановилась и огляделась вокруг.

— Странно видеть площадь такой пустой, — сказала она.

Брунетти с детства любил эту площадь — за обступившие ее деревья и за простор. Площадь с базиликой Санти-Джованни-э-Паоло была слишком маленькой, да еще и со статуей посередине, так что, играя в футбол с друзьями, они частенько отправляли мяч в канал; площадь Санта-Маргерита отличалась странной формой и всегда казалась ему чересчур людной и шумной — особенно теперь, когда отреставрировали базилику. Площадь Сан-Поло нравилась Брунетти как раз за то, что не поддалась всеобщей коммерциализации — она была застроена магазинами только с двух сторон, упорно отказываясь служить мамоне. Сама церковь, разумеется, не устояла перед искушением: придя к выводу, что красота приносит больше денег, чем благородство, здесь с недавних пор начали взимать плату за вход. Не то чтобы внутри было на что смотреть: так, пара работ Тинторетто да фрески из цикла «Крестный путь» кисти Тьеполо.

— Гвидо, — потянула его за рукав жена, — пошли домой. Уже почти час ночи.

Брунетти принял это своеобразное предложение мира, и вдвоем они направились домой.

К большому удивлению Брунетти, на следующий день ему в квестуру позвонил тесть.

Поблагодарив за ужин, Брунетти терпеливо дожидался, когда же тот раскроет причину своего звонка.

— Ну, что ты думаешь? — наконец спросил граф.

— О чем?

— О ней.

— Франке Маринелло? — Брунетти постарался скрыть удивление.

— О ком же еще? Ты же весь вечер просидел напротив нее.

— Я не знал, что, оказывается, должен был ее допрашивать, — возмутился Брунетти.

— Тем не менее допрашивал, — сухо заметил граф.

— Боюсь, только по делу Цицерона, — объяснил Брунетти.

— Я в курсе, — сказал граф.

Уж не ревность ли слышалась в его голосе?

— А что вы обсуждали с ее мужем? — поинтересовался Брунетти.

— Землеройное оборудование, — с тоской отозвался граф, — и все прочее в том же духе. Цицерон как тема явно интересней, — добавил он после короткой паузы.

Брунетти вспомнил, что томик с речами Цицерона ему преподнес на Рождество сам граф, причем с припиской на титуле, что дарит зятю одну из своих любимых книг.

— Но?

— Но Цицерон не пользуется большой популярностью среди китайских бизнесменов, — ответил граф и, чуть подумав, с театральным вздохом добавил: — Наверное, потому, что он ничегошеньки не знал о землеройном оборудовании.

— А китайским бизнесменам известно больше? — поддел его Брунетти.

Граф рассмеялся.

— Ты, Гвидо, любой разговор превращаешь в допрос с пристрастием, — заметил он и, прежде чем Брунетти успел возразить, сказал: — Да, те китайцы, с которыми я знаком, проявляют повышенный интерес к землеройному оборудованию, особенно к бульдозерам. Как, впрочем, и Катальдо с сыном — я имею в виду, с сыном от первой жены. Они заправляют машиностроительной компанией. В Китае, как известно, идет строительный бум, и их фирма получила заказов больше, чем может выполнить. Вот Катальдо и просит меня стать его компаньоном и инвестором. Предлагает акции своей компании.

За годы общения с тестем Брунетти понял, что на рассказы графа о бизнесе следует реагировать как можно сдержаннее, поэтому в ответ на его монолог выдал лишь осторожное: «Ага».

— Но вряд ли тебе все это интересно, — совершенно справедливо заметил граф. — Как она тебе показалась?

— А можно узнать, почему вы спрашиваете?

— Потому что я сто лет с ней знаком, но толком ни разу и не разговаривал — до недавнего случая, когда за ужином мы оказались на соседних местах и со мной произошло то же, что и с тобой. Мы начали с обсуждения какой-то газетной статьи, как вдруг перекинулись на «Метаморфозы». Я и не заметил, как это получилось, но удовольствие от беседы получил колоссальное. Сколько лет ее знаю, а даже не подозревал, на что она способна. Короче говоря, я попросил Донателлу, чтобы она посадила Франку напротив тебя. Ты за все эти годы достаточно настрадался, развлекая наших гостей-зануд, так что я решил, что ты заслуживаешь поощрения.

— Спасибо, — отозвался Брунетти, оставляя без комментариев оценку, вынесенную графом своим друзьям. — Вышло очень познавательно. Оказывается, она даже речи против Верреса читала.

— Рад за нее, — весело откликнулся граф.

— Значит, вы знали ее раньше?

— До брака или до операции? — уточнил граф.

— До брака.

— И да и нет. Видишь ли, она всегда больше дружила с Донателлой. Кто-то из родственниц Донателлы попросил ее приглядеть за Франкой, когда она приехала сюда учиться. Кажется, занималась историей Византии. Но через два года учебу пришлось прервать — дома начались проблемы. Отец умер, и она была вынуждена пойти работать. Мать ничем ей помочь не могла, она ни дня в своей жизни не трудилась. Я не очень-то помню подробности этой истории, — добавил граф. — В отличие от Донателлы. Когда все это проговариваешь вслух, такое ощущение, будто пересказываешь мыльную оперу, — извиняющимся тоном сказал он. — Ты уверен, что тебе все это надо выслушивать?

— Я не смотрю телевизор, — не моргнув глазом, соврал Брунетти. — Так что мне очень интересно.

— Ну тогда ладно, — вздохнул граф. — В общем, вот что я слышал — правда, не помню, от Донателлы или еще от кого… Франка познакомилась с Катальдо, когда работала моделью — кажется, демонстрировала меха, — ну а то, что произошло потом, как выражается моя внучка, история, седая и древняя.

— А какое место в этой истории занимает развод? — поинтересовался Брунетти.

— Самое существенное, — грустно ответил граф. — Я уже давно знаком с Маурицио. Он не отличается особым терпением. Короче говоря, он сделал первой жене предложение, от которого та не смогла отказаться.

После многолетней практики допросов не очень-то разговорчивых свидетелей Брунетти нутром чуял, когда собеседник чего-то недоговаривает.

— Было что-то еще? — чуть надавил он.

Граф долго молчал, прежде чем ответить.

— Он был моим гостем, и мне совершенно не хочется говорить о нем гадости, но… Поговаривают, что Маурицио — человек очень мстительный, и, возможно, его первая супруга согласилась на развод не совсем по доброй воле.

— Боюсь, где-то я все это уже слышал, — заметил Брунетти.

— Что именно? — резко спросил граф.

— То же, что и вы, Орацио. Ту же старую, как мир, историю: пожилой мужчина встречает милую девушку, бросает супругу, женится на подружке in fretta е furia[16], и потом они, как правило, вовсе не живут долго и счастливо. — Брунетти и самому не понравился тон, каким он это произнес.

— Но у них все не так, Гвидо, — возразил граф. — Совсем не так.

— Почему?

— Потому что они и впрямь живут долго и счастливо. — В голосе графа слышалась та же зависть, с какой он говорил про вечер, проведенный за обсуждением Цицерона. — Ну, во всяком случае, так мне говорила Донателла. — Тебя озадачила ее внешность? — после короткой паузы спросил граф.

— Ну можно и так сказать.

— Я никогда не понимал, зачем она на это пошла. Была такой миленькой! Ей совершенно ни к чему были никакие операции, но в наше время женщины… — Граф умолк, и окончание фразы повисло в воздухе. — С тех пор прошло уже пару лет. Они тогда уехали, вроде как в отпуск, но надолго, на несколько месяцев. Я уж и не помню, кто мне это рассказывал, — заметил граф и, чуть помолчав, добавил: — Но точно не Донателла.

Брунетти был рад это услышать.

— Одним словом, — продолжил тесть, — когда они вернулись, она уже была такая. Говорят, ездили в Австралию. Но кто, скажите на милость, ездит в Австралию, чтобы сделать пластическую операцию?

— И зачем вообще их делают? — не подумав, спросил Брунетти.

— Гвидо, — отозвался через какое-то время граф, — лично я с этим завязал.

— С чем? — не понял Брунетти.

— С попытками понять причины человеческих поступков. Как ни старайся, все равно не узнаешь, что там было на самом деле. Водитель моего отца частенько повторял, что на плечах у человека всего одна голова, и помещается в нее только одна точка зрения по каждому вопросу. — Граф рассмеялся: — Ну, хватит сплетничать. На самом деле я просто хотел узнать, понравилась она тебе или нет.

— И только-то?

— Ну, вероятность того, что ты с ней сбежишь, стремится к нулю, — усмехнулся граф.

— Поверьте мне на слово, Орацио, с меня и одной читающей женщины довольно.

— Прекрасно тебя понимаю, Гвидо, прекрасно понимаю, — пробормотал граф. — Но ты так и не ответил на мой вопрос.

— Она мне понравилась. И что с того?

— Как ты думаешь, она честный человек?

— Уверен в этом, — сказал Брунетти, не задумываясь. Однако тут же спохватился: — Вот ведь странно, да? Я ее знать не знаю, а все равно ей доверяю — просто потому, что она читала Цицерона.

Граф вновь рассмеялся:

— На мой взгляд, в этом нет ничего странного.

Тесть нечасто выказывал столь живой интерес к кому-либо, и Брунетти не мог не спросить, зачем ему знать, честный человек Франка или нет.

— Если она доверяет своему мужу, возможно, он заслуживает и моего доверия.

— А вы думаете, она ему доверяет?

— Я вчера за ними наблюдал. Мне кажется, в их отношениях совершенно нет фальши. Она любит его, а он — ее.

— Любить — еще не значит доверять, верно?

— Ах, как же приятно вновь слышать ледяные нотки скептицизма в твоем голосе, Гвидо. Мы живем в такое сентиментальное время, что я начинаю забывать про свою интуицию.

— И что вам говорит ваша интуиция? — поинтересовался Брунетти.

— «Что можно жить с улыбкой, и с улыбкой быть подлецом»[17], — ответил граф.

— Это из Библии?

— Из «Гамлета», кажется, — отозвался Орацио.

Брунетти подумал, что на этом разговор завершится.

— Гвидо, — заговорил граф, — я бы хотел, чтобы ты оказал мне услугу. Конфиденциально.

— Да?

— У тебя есть доступ к информации, каким я похвастаться не могу, вот я и подумал, не сможешь ли ты как-нибудь разузнать, тот ли Катальдо человек…

— Которому можно доверять? — закончил за тестя фразу Брунетти.

— Нет, об этом и речи не идет, — категорически заявил граф. — Нет, я хочу узнать, можно ли вести с ним бизнес. Он меня страшно торопил вчера, и я не уверен, что мои собственные сотрудники успеют… — Граф умолк, будто не смог подобрать нужных слов.

— Я посмотрю, что можно сделать, — пообещал Брунетти.

Он вдруг понял, что фигура Катальдо интересна и ему самому; впрочем, над причиной своего любопытства он пока задумываться не хотел.

Они с графом обменялись любезностями и вскоре простились.

Взглянув на часы, Брунетти подумал, что до обеда еще успеет заскочить к синьорине Элеттре, секретарю его начальника. Если кто и может что разузнать о делишках Катальдо, так это она. Какое-то время Брунетти даже подумывал, не попросить ли ее поискать заодно информацию и по его жене. Он даже покраснел от смущения, когда понял, что ему страшно хочется посмотреть на фотографию Франки до того, как она… До того, как она вышла замуж.

Над дверью в приемную синьорины Элеттры висела табличка, напоминавшая, что сегодня вторник. На столе перед окном красовался пышный букет розовых тюльпанов. Компьютер, который благодарная и щедрая квестура приобрела для синьорины Элеттры с ее позволения, состоял из анорексичного монитора и черной клавиатуры, так что на столе еще оставалось довольно места для второго, не менее пышного букета — из белых роз. Из мусорной корзины выглядывала цветная упаковочная бумага. Горе тем работникам квестуры, кто по забывчивости выбрасывал бумагу в обычный мусор. Бумага; картон; металл; пластик. Брунетти как-то раз краем уха слышал разговор синьорины Элеттры с президентом «Весты» — компании, отвечающей за вывоз мусора из города, — Брунетти предпочитал не думать, какими правдами и неправдами они заполучили этот контракт. Он до сих пор помнил, как вежливая синьорина Элеттра беседовала с президентом. Она с изысканной учтивостью сообщила ему, как просто полиции, особенно Guardia di Finanza[18], нарушить стройный ритм работы его компании и, напротив, как сложно и дорого будет «Весте» справиться с последствиями официального расследования ее финансовой деятельности.

После этого разговора — но, разумеется, не из-за него, — мусорщики быстренько изменили график работы и стали пришвартовывать свою barca ecologica перед квестурой два раза в неделю — по вторникам и пятницам, сразу после того, как забирали бумажный и картонный мусор у обитателей района Джованни-э-Паоло. Ровно через неделю вице-квесторе Джузеппе Патта увидел лодку мусорщиков и приказал им убираться прочь. Когда же он заметил brutta figura[19] одного из своих подчиненных, который как раз тащил из квестуры мешок с бумажным мусором, его удивлению и ярости не было предела.

Впрочем, синьорина Элеттра с легкостью убедила вице-квесторе, что эта eco-iniziativa, которая, разумеется, целиком и полностью принадлежит авторству благородного Патты, переживающего за экологию своего почти родного города, станет для полиции отличным пиар-ходом. Еще через неделю «La Nuova» прислала корреспондента, да еще и в сопровождении фотографа, и на следующий день газета вышла с огромным интервью и фотографией Патты на первой странице. Хотя они и не показали самого Патту с мешком мусора в руках, зато поместили его фото за рабочим столом — одна рука покоится на стопке бумаг, словно говоря, что ему ничего не стоит сначала раскрыть все дела, заключенные в этих документах, а затем убедиться, что их поместили в надлежащий мусорный контейнер.

Когда Брунетти толкнул дверь, синьорина Элеттра как раз выходила из кабинета начальника.

— О, вы вовремя, — заметила она, увидев Брунетти. — Вице-квесторе хочет вас видеть.

— По какому поводу? — заинтересовался он, забыв на мгновение и о Катальдо, и о его жене.

— У него там посетитель. Карабинер из Ломбардии. — Светлейшая Республика[20] прекратила свое существование уже более двух веков назад, но носители ее языка до сих пор относились к шумливым выскочкам из Ломбардии с большим подозрением.

— Да вы зайдите, — посоветовала она Брунетти и придвинулась к столу, освобождая ему проход в кабинет.

Поблагодарив синьорину Элеттру, Брунетти постучал в дверь и, дождавшись приглашения Патты, вошел.

Вице-квесторе сидел за столом. Сбоку от него возвышалась все та же стопка бумаг, засветившаяся в газете. Разумеется, стопка служила чисто декоративным целям — по-другому у Патты не бывало. Напротив Патты сидел мужчина; услышав шаги Брунетти, он поднялся со стула.

— А, Брунетти! — воскликнул Патта. — А это Maggiore[21] Гуарино из карабинерии в Маргере.

Мужчина, очень высокий и худощавый, был лет на десять моложе Брунетти. Его лицо, когда он улыбался, светилось обаянием. Густые волосы уже начали седеть на висках. Глубоко посаженные темные глаза наводили на мысль о том, что их обладатель предпочитает разведывать обстановку из какого-нибудь тихого и безопасного укрытия.

Мужчины обменялись рукопожатиями и приветствиями. Гуарино немного отодвинулся, и Брунетти протиснулся и уселся на второй стул напротив Патты.

— Я хочу, чтобы вы с Maggiore познакомились поближе, Брунетти, — заговорил Патта. — Он надеется, что мы поможем ему в одном деле, — и, прежде чем Брунетти успел что-нибудь сказать, продолжил: — Согласно нашим сведениям, за последнее время влияние определенных противозаконных организаций крайне усилилось, особенно на северо-востоке, — сообщил Патта и взглянул на Брунетти, которого слова начальника ничуть не удивили. Любой житель города, читающий газеты — или хотя бы болтающий в баре с друзьями, — сказал бы то же самое. Впрочем, чтобы не злить Патту, Брунетти приподнял брови, надеясь, что это придаст ему достаточно заинтересованный вид.

— Но и это еще не самое страшное, — продолжил Патта. — Теперь — и Maggiore приехал к нам именно поэтому — криминальные структуры начали брать под свой контроль законопослушные компании. Особенно много таких случаев в транспортной сфере, — вещал вице-квесторе.

Как же называлась книга американского писателя, герой которой заснул и очнулся только через несколько десятков лет? Может, Патта тоже все эти годы пролежал в какой-нибудь пещере, пока Каморра расширяла свое влияние на север страны, и проснулся только нынче утром?

Брунетти не отрываясь смотрел на Патту и старался не обращать внимания на Гуарино, который от удивления аж закряхтел.

— Maggiore занимается этой проблемой уже довольно давно, и расследование привело его к нам, в Венецию. Как вы понимаете, Брунетти, теперь все это напрямую затрагивает и нас, — продолжал Патта с тревогой в голосе, вызванной шокирующими известиями. Пока он говорил, Брунетти пытался понять, почему его привлекли к этому делу. Полиция в Венеции никогда не занималась транспортом, во всяком случае автомобильным и железнодорожным. Сам Брунетти, да и его подчиненные тоже, практически никогда не сталкивались напрямую с наземным транспортом, ни в криминальном, ни в каком другом аспекте.

— … так что я надеюсь, что, познакомив вас друг с другом, я способствую возникновению синергии, — ввернул иностранное словечко Патта, в очередной раз продемонстрировав умение нести околесицу вне зависимости от языка.

Гуарино начал было что-то говорить, но тут Патта не очень тактично взглянул на часы, и карабинер передумал.

— Вы и так уже уделили мне много времени, вице-квесторе; пожалуй, больше я его отнимать у вас не стану, — заявил он, сопроводив слова широкой улыбкой, на которую Патта любезно ответил. — Думаю, нам с комиссаром, — Гуарино кивнул в сторону Брунетти, — стоит обсудить все вдвоем, а потом уж обратиться к вам, получить ваш input[22]. — Гуарино произнес английское слово с таким видом, будто понимал, что оно значит.

Брунетти поразился, как быстро Гуарино подобрал нужный тон в общении с Паттой, сделав ему столь хитроумное предложение. Они спросят мнения Патты, но только после того, как вся работа уже будет сделана: таким образом, начальнику не придется напрягаться и брать на себя ответственность, зато в случае удачи он разделит с ними лавры. Для Патты варианта лучше не существовало.

— Да-да, — кивнул Патта, как будто слова майора напомнили ему о куче дожидающихся его дел. Гуарино встал, а вслед за ним и Брунетти. Майор обменялся с вице-квесторе еще парой реплик; Брунетти терпеливо дожидался его у двери. Из кабинета Патты они вышли вместе.

Синьорина Элеттра повернулась, как только они показались из-за дверей.

— Надеюсь, ваша встреча прошла успешно? — любезно осведомилась она.

— Как могло быть иначе, синьора? Ведь с нами говорил вице-квесторе, источник неиссякаемой мудрости и вдохновения, — бесстрастно отозвался Гуарино.

Синьорина с интересом поглядела на него.

— Действительно, — согласилась она, наградив его яснейшим из взоров. — Я очень рада, что нашелся еще один человек, считающий вице-квесторе выдающейся личностью.

— Ну а как же иначе, синьора? Или все-таки синьорина? — уточнил Гуарино с любопытством — или даже удивлением — от того, что она может быть не замужем.

— Если не считать главу нашего правительства, вице-квесторе — самый выдающийся человек из всех, кого я встречала, — ответила она с улыбкой, проигнорировав его второй вопрос.

— В это нетрудно поверить, — согласился Гуарино. — Оба они на редкость обаятельны, каждый по-своему. — Он повернулся к Брунетти: — Найдется у вас местечко, где мы можем спокойно поговорить?

Брунетти кивнул, не решаясь открыть рот, и они покинули приемную. Пока они спускались по лестнице, Гуарино спросил:

— Долго она уже работает на вице-квесторе?

— Достаточно, чтобы окончательно подпасть под его чары, — ответил Брунетти. Затем, заметив взгляд Гуарино, добавил: — Несколько лет. Но всем кажется, что она тут была всегда, хоть это и не так.

— И что, если она уйдет, все развалится на части? — полюбопытствовал Гуарино.

— Боюсь, что да.

— У нас тоже такая есть, — поделился майор. — Синьора Ланди: грозная Гильда. А ваша синьора гражданская?

— Да, — ответил Брунетти, удивившись, что Гуарино не заметил пиджака, с возмутительной небрежностью брошенного на спинку стула синьорины Элеттры. Брунетти в моде не разбирался, но подкладку фирмы «Этро» узнал бы и с двадцати шагов. В том, что Министерство внутренних дел не использует продукцию фирмы в качестве форменной одежды своих сотрудников, Брунетти был совершенно уверен. Похоже, Гуарино попросту проглядел очевидную деталь.

— Она замужем?

— Нет, — ответил Брунетти. — А вы женаты? — неожиданно для самого себя задал он вопрос и прошел чуть вперед, обгоняя идущего впереди еще одного коллегу.

Ответа Гуарино он не расслышал.

— Простите, что вы сказали? — переспросил он.

— Говорю, не очень.

Это еще как, удивился про себя Брунетти.

— Боюсь, я не совсем вас понял, — вежливо сказал он.

— Мы вместе не живем, — объяснил Гуарино.

— О.

У себя в кабинете Брунетти подвел гостя к окну, чтобы тот полюбовался видом на церковь, которую уже много лет собирались отреставрировать, и дом престарелых — свеженький после ремонта.

— А куда здесь идет канал? — полюбопытствовал Гуарино, высовываясь из окна и поворачивая голову направо.

— К Рива-дельи-Скьявони и к bacino[23].

— В смысле к лагуне?

— Да, оттуда как раз можно проплыть к лагуне.

— Вы уж извините, что я к вам лезу с вопросами, как деревенский лопух, — сказал Гуарино. — Я, конечно, понимаю, что это большой город, но все никак не могу в это поверить.

— Наверное, потому что тут машин нет, — предположил Брунетти.

— И это тоже, — от улыбки лицо Гуарино сразу помолодело, — но не только. Тут у вас очень тихо. — Он умолк, но, увидев, что Брунетти собирается что-то сказать, тут же его опередил: — Знаю-знаю, большинство горожан ненавидят пробки и смог, но вы уж мне поверьте, нет ничего хуже шума. Он ведь ни на секунду не умолкает, ни поздно ночью, ни рано утром — всегда где-нибудь то стройка гремит, то автобус газует, а еще ведь есть машины, самолеты, сигнализация…

— Ну, у нас тут самое страшное — когда ночью под окном кто-нибудь пройдет, болтая по телефону, — усмехнулся Брунетти.

— Чтобы разбудить меня, такому человеку пришлось бы очень громко говорить, — рассмеялся Гуарино.

— Почему?

— Да ведь я живу на седьмом этаже.

— А, — только и нашелся что ответить Брунетти. Для него это казалось чем-то очень уж экзотичным. Он, конечно, знал, что в больших городах люди живут в высотных домах, но ему как-то не верилось, что и на седьмом этаже они страдают от шума.

Взмахом руки он указал Гуарино на кресло и сам уселся напротив.

— Так чего вы хотели от вице-квесторе? — спросил Брунетти, устав ходить вокруг да около. Выдвинул второй ящик стола и водрузил на него скрещенные ноги.

Этот по-домашнему расслабленный жест, кажется, успокоил Гуарино, и тот начал рассказ:

— Немногим меньше года назад наше внимание привлекла одна транспортная компания из Тессеры, недалеко от аэропорта.

Брунетти навострил уши: где-то месяц назад внимание всего региона было приковано к транспортной компании из Тессеры.

— Мы заинтересовались этой фирмой, потому что во время одного нашего расследования случайно всплыло ее название, — продолжил Гуарино.

Брунетти сам так часто выдавал подобную ложь, что даже не стал ее комментировать.

Вытянув ноги, Гуарино взглянул в окно, как будто вид церкви вносил ясность в его мысли.

— Первым делом мы отправились поговорить с владельцем. Он унаследовал компанию от отца и управлял ею уже больше пятидесяти лет. В последнее время у него начались проблемы: бензин подорожал, иностранные конкуренты отбивали заказы, предлагая демпинговые цены на услуги, рабочие то и дело бастовали, да и оборудование, включая грузовики, нуждалось в обновлении. В общем, обычная история.

Брунетти кивнул. Если Гуарино имеет в виду ту самую компанию из Тессеры, то финал у истории будет не совсем обычный.

С прямотой, которая удивила Брунетти, Гуарино заявил:

— Ну и он поступил так, как поступил бы любой человек в его ситуации, — начал подделывать бухгалтерскую отчетность. Но получалось у него это не очень хорошо. — В голосе Гуарино звучало чуть ли не сожаление. — Он отлично водил машину, ремонтировал грузовики и составлял для них расписание погрузок и разгрузок, но вот бухгалтер из него вышел никудышный. Так что при первой же проверке финансовая гвардия заподозрила неладное.

— А с чего они вообще стали его проверять? — поинтересовался Брунетти.

Гуарино неопределенно взмахнул рукой.

— Его арестовали?

Maggiore уставился на пол и щелкнул рукой по брючине, сбивая невидимую пылинку.

— Боюсь, все куда сложнее, — наконец признался он.

Брунетти это и так уже понял — иначе зачем он приехал бы сюда за помощью?

— Один человек сообщил нам, — медленно и словно нехотя проговорил Гуарино, — что владелец компании перевозит определенные товары, которые вызывают у нас интерес.

Брунетти резко его прервал:

— Знаете, вокруг перевозят много интересных для нас вещей. Нельзя ли поконкретнее?

Гуарино его проигнорировал.

— Мой приятель из гвардии рассказал, что они обнаружили в отчетах фирмы, и тогда я решил поговорить с владельцем. Я предложил ему заключить сделку, — сказал Гуарино и, бросив взгляд на Брунетти, тут же отвел глаза.

— А иначе вы бы его арестовали, да? — задал риторический вопрос Брунетти.

Гуарино внезапно разозлился:

— Это обычная практика, — отрезал он. — И вы это прекрасно знаете!

Брунетти смотрел, как Maggiore борется с желанием наговорить ему колкостей, о которых потом будет жалеть.

— Я уверен, вы и сами так поступаете, — уже спокойнее добавил он.

— Разумеется, — кивнул Брунетти. — Впрочем, далеко не всегда это приносит нужный нам результат, — добавил он, чтобы посмотреть, как отреагирует Гуарино.

— Вам что-то об этом известно? — тут же встревожился тот.

— Только то, что рассказали мне вы, Maggiore, — ответил Брунетти. — Так что же произошло?

Гуарино смахнул очередную пылинку с колена и, забывшись, так и не снял ладонь с ноги.

— Его убили во время ограбления, — наконец ответил он.

Услышав это, Брунетти кое-что вспомнил. Тессера гораздо ближе к Местре, чем к Венеции, поэтому дело в конце концов передали туда. Патта превзошел самого себя в попытках откреститься от его расследования, заявив, что ему не хватает людей и вообще, это не в его юрисдикции. Брунетти обсуждал убийство со своими приятелями из отделения в Местре, но, по их словам, дело выглядело обычным «висяком». Единственное, что они поняли, — поработали там явно непрофессионалы.

— Он всегда приезжал на работу очень рано, — продолжил Гуарино, к большому раздражению Брунетти так и не назвав имени жертвы, — как минимум за час до водителей и других работников. Там в него и выпустили три пули, — сообщил он и взглянул на Брунетти: — Вы, разумеется, про это слышали. Все газеты только об этом и писали.

— Да, — ответил Брунетти, ничуть не смягчившись — больно долго Гуарино ходил вокруг да около. — Но, кроме того, что было написано в газетах, я ничего об этом деле не знаю.

— Кто бы его ни убил, он уже обыскал перед этим офис — или сделал это сразу после убийства. Они попытались вскрыть настенный сейф — безуспешно, обшарили карманы убитого и забрали все деньги. Даже часы с руки сняли.

— Короче говоря, выглядело все как обычное ограбление?

— Да.

— Подозреваемые есть?

— Нет.

— А родные у жертвы были?

— Да, жена и двое взрослых детей.

— Они имели какое-нибудь отношение к его фирме?

Гуарино покачал головой.

— Сын работает врачом в Виченце, дочь — бухгалтером в Риме. Жена — учительница, через пару лет собирается на пенсию. С его смертью все сразу развалилось. Фирма и недели без него не продержалась, — сказал Гуарино и, заметив удивленный взгляд Брунетти, объяснил: — В наш компьютерный век это звучит дико, но тем не менее никто так и не смог найти ни списка заказов, ни маршрутных листов, ни расписания погрузок-разгрузок. Даже списка водителей не нашли. Похоже, он все держал в голове. Все найденные документы были в страшном беспорядке.

— И как же поступила вдова? — мягко осведомился Брунетти.

— Ну, особого выбора у нее не было — пришлось прикрыть лавочку.

— Вот так просто? — удивился Брунетти.

— Ну а что ей оставалось делать? — спросил Гуарино, словно прося Брунетти быть снисходительнее к бедной неопытной вдове. — Она же простая учительница, причем младших классов. Она даже не знала, с какого конца ей ко всему этому подступиться. Это ведь была типичная компания одного человека, которыми мы, мужчины, так здорово управляем.

— До тех пор, пока этот один человек не умирает, — с грустью заметил Брунетти.

— Да, — вздохнул Гуарино. — Она подумывала продать компанию, но никто ею не заинтересовался. Грузовики были старые, да и клиенты сразу разбежались. Максимум, на что она могла рассчитывать, — что какая-нибудь другая транспортная фирма купит грузовики, и ей удастся сдать в аренду гараж. Но все равно в итоге продала она все за гроши. — Гуарино умолк. Казалось, ему больше нечего сказать. А он ведь ни словом не обмолвился, понял Брунетти, какими были его отношения с убитым, — а ведь они много времени провели вместе, можно сказать, были коллегами.

— Не ошибусь ли я, если предположу, что вы обсуждали с ним кое-что помимо его мошенничества с отчетами? — спросил Брунетти. В противном случае у Гуарино не было ни малейшего повода сюда приезжать — хотя, разумеется, тот и так это прекрасно понимал.

— Да, — выдавил одно-единственное слово Гуарино.

— И он сообщал вам сведения, касающиеся не только своих проблем с налогами? — строго осведомился Брунетти. Сколько можно мямлить? Почему майор прямо не скажет, что у них с убитым были за дела и что ему надо от него, Брунетти? Вряд ли он приехал, чтобы обсуждать чарующую тишину Венеции или обворожительную синьорину Элеттру.

Казалось, Гуарино твердо решил, что больше не вымолвит ни слова.

Наконец Брунетти не выдержал и даже не пытался скрыть раздражение:

— Может, перестанете уже тратить попусту мое время и скажете, зачем приехали?

3

Похоже, Гуарино только и ждал, когда у Брунетти иссякнет терпение, — он ответил на его вопрос без малейших раздумий и совершенно спокойно.

— Полиция сочла, что он погиб в результате ограбления, которое зашло слишком далеко. — И, прежде чем Брунетти успел спросить, как же тогда они объяснили целых три выстрела, Гуарино добавил: — Мы и предложили им такой вариант. Все равно им было наплевать. А так все проблемы решались одним махом.

Наверняка они же постарались, чтобы журналисты как можно скорее забыли об этом деле, понял Брунетти, но вместо того чтобы озвучить эту мысль, спросил:

— Так что же произошло на самом деле?

Гуарино вновь взглянул на церковь и отряхнул брюки.

— Кто бы его ни убил, он — или они — дожидался его на работе. Никаких признаков борьбы на теле не обнаружили, только пулевые отверстия.

Брунетти живо представил себе, как убийца спокойно поджидает ничего не подозревающую жертву, готовясь выколотить из бедняги нужные сведения.

— Как думаете, он им что-то рассказал?

— Для этого его совсем не обязательно было мучить, — бросил на него взгляд Гуарино. Он помолчал, вспоминая убитого, и с явной неохотой добавил: — Я был его контактным лицом. И дело он имел только со мной.

Вот почему Гуарино так болезненно переживает его убийство, понял Брунетти. Карабинер отвел взгляд, будто ему неловко было признавать, что заставить убитого говорить было легче легкого.

— Его несложно было запугать, — вымолвил Гуарино. — Стоило им пригрозить расправой его семье, и он бы тут же им все выложил.

— И что же это за «все»?

— Ну, например, то, что он регулярно общается с нами, — после небольшой заминки ответил Гуарино.

— Как он вообще оказался во всем этом замешан? — спросил Брунетти, прекрасно понимая, что Гуарино так и не рассказал ему, чем же занимался погибший.

Гуарино скорчил гримасу.

— Во время нашего первого разговора я задал ему такой же вопрос. Он признался, что, когда дела пошли плохо, он истратил сначала свои сбережения, а потом и сбережения жены. Затем попытался получить в банке кредит — уже не первый. Он к тому моменту уже задолжал банку большую сумму.

Разумеется, ему отказали, — продолжал Гуарино. — После этого он и начал утаивать от налоговых органов доходы, даже если ему платили чеком или банковским переводом. — Гуарино покачал головой, осуждая подобное легкомыслие. — Как я уже говорил, он был новичком в таких делах. Ну и, как только он принялся мошенничать, его поимка стала вопросом времени. Надо было ему вести себя поосторожнее, — с явным сожалением в голосе добавил майор, как будто погибший совершил мелкое правонарушение.

Гуарино рассеянно потер лоб.

— Он говорил, что вначале ужасно боялся. Знал, что бухгалтер из него никакой. Но он уже дошел до такой степени отчаяния, что… — Майор недолго помолчал. — В общем, через несколько недель к нему в офис пришел мужчина. Заявил, что слышал, будто фирму могут заинтересовать новые заказы, причем сделанные напрямую, без всяких там бумажек и отчетов. — Брунетти продолжал внимательно слушать, и Гуарино продолжил: — Этот мужчина живет где-то здесь. Потому-то я к вам и приехал, — сказал он, не отводя от Брунетти пристального взгляда.

— Кто он такой?

— Мы не знаем, — махнул рукой Гуарино. — Он говорил, что тот так ему и не представился, да он и не интересовался. Он выдал ему накладные на случай, если грузовики остановят с проверкой, но, разумеется, это была сплошная липа. Он мне рассказал, куда на самом деле водил грузовики и что в них был за груз.

— И что это был за груз?

— Это не важно, — отрезал Гуарино. — Я здесь, потому что его убили.

— Вы что, хотите, чтобы я поверил, будто бы одно не связано с другим?

— Нет. Я хочу, чтобы вы помогли мне найти его убийцу. А другое дело вас не касается.

— Как и его убийство, — холодно заметил Брунетти. — Мое начальство в курсе случившегося: когда произошло убийство, было решено, что к нашему участку оно не имеет никакого отношения. Это дело района Местре, к которому и принадлежит, между прочим, Тессера, — намеренно сухо отчеканил Брунетти.

Гуарино вскочил на ноги, но только чтобы подойти к окну — Брунетти и сам не раз так делал, чтобы собраться с мыслями. Гуарино безучастно смотрел на церковь, Брунетти изучал взглядом стену.

Гуарино вернулся на свое место.

— Он дал нам описание этого мужчины, — заговорил он. — Сказал, тот был молодой — около тридцати, — красивый и хорошо одевался. Если не ошибаюсь, он даже назвал его «шикарным».

Брунетти едва удержался, чтобы не съязвить — большинство итальянцев в возрасте около тридцати красивы и хорошо одеваются.

— Откуда он узнал, что мужчина живет в Венеции? — спросил он. Ему все труднее было скрывать растущее недовольство и раздражение перед Гуарино, выдававшего информацию в час по чайной ложке.

— Поверьте мне, он правда отсюда.

— Не уверен, что это одно и то же, — заметил Брунетти.

— В смысле? — не понял майор.

— Верить вам и доверять сведениям, которые вы сообщаете, — объяснил Брунетти.

Maggiore обдумал его фразу.

— Однажды этот человек был в Тессере, и ему позвонили по telefonino, как раз в тот момент, когда они с нашим информатором входили в офис. Он вышел поговорить в коридор, но дверь прикрыть забыл. Своему собеседнику он объяснял дорогу: велел свернуть на Первое шоссе возле указателя на Сан-Маркуоле и позвонить, когда доберется, — он его там встретит.

— Он точно расслышал, что речь шла о Сан-Маркуоле? — уточнил Брунетти.

— Да, — ответил Гуарино и, взглянув на Брунетти, улыбнулся снова. — Давайте прекратим петушиться, а? Думаю, нам стоит начать все сначала. — Он выпрямился в кресле. — Меня зовут Филиппо. — Это было предложение о перемирии, и Брунетти не стал его отвергать.

— А покойного как звали? — Брунетти упорно гнул свое.

— Ранцато, — не мешкая ответил майор. — Стефано Ранцато.

Он потратил несколько минут на подробный рассказ о том, как Ранцато из бизнесмена превратился в преступника, а затем в полицейского информатора. И в конце концов в труп.

— Так что было в тех грузовиках? — спросил Брунетти, словно забыв, что уже задавал этот вопрос Maggiore, так и не получив ответа.

Настал момент истины — или Гуарино скажет ему правду, или нет. Брунетти было крайне любопытно, какой же путь изберет майор.

— Он этого не знал, — ответил Гуарино и, заметив выражение лица Брунетти, поспешил добавить: — Во всяком случае, мне он так говорил. Ему никогда не сообщали, что в грузовиках, и водители тоже об этом не распространялись. Ему звонили, и он отправлял грузовики куда было велено. Всегда с накладными на руках. Стефано говорил, что довольно часто эти перевозки выглядели вполне невинно: например, отогнать грузовик с фабрики к железнодорожной станции или из склада в Триест или Геную. В те времена он без этих заказов не выжил бы — а все потому, что не вносил их в отчеты.

У Брунетти сложилось впечатление, что Гуарино готов хоть еще сто лет сидеть и обсуждать бизнес погибшего.

— И все равно это не объясняет, зачем вы сюда приехали, — заметил Брунетти.

— Да уж, в такую даль и неизвестно зачем, — уныло откликнулся Гуарино.

— Ну, если вы сообщите что-нибудь более конкретное, возможно, у нас получится вам помочь, — предположил Брунетти.

— Я работаю на Патту, — устало сказал Гуарино и пояснил: — Иногда мне кажется, что все вокруг работают на Патту. До сегодняшнего дня я и имени его не слыхал, но при встрече сразу же узнал. Он мой начальник, и большая часть моих прежних начальников тоже были им. Просто так вышло, что вашего шефа зовут Паттой.

— У меня была парочка начальников, которых звали иначе, — ответил Брунетти. — Впрочем, по сути они тоже были паттами.

Улыбка Гуарино немного разрядила атмосферу.

Обрадовавшись, что Брунетти его понял, Гуарино продолжил:

— Мой шеф — мой патта — послал меня, чтобы я нашел человека, которому звонили из офиса Ранцато.

— Он что, надеялся, что вы приедете в Сан-Маркуолу, встанете посередь города, будете выкрикивать имя Ранцато и смотреть, не примет ли кто-нибудь виноватый вид?

— Нет, — без намека на улыбку ответил Гуарино и потянул себя за мочку уха. — Понимаете, среди моих ребят нет ни одного венецианца. — Брунетти удивленно уставился на него, и Гуарино пришлось объяснить: — Некоторые работают тут уже много лет, но это не то же самое, как если бы они здесь родились. Вы и сами наверняка это понимаете. Мы поискали жителей Сан-Маркуолы с криминальным прошлым, но их оказалось всего двое — и оба сейчас сидят в тюрьме. Нам нужна помощь местных, нужна информация, которую можете предоставить и найти только вы. Нам это не по зубам.

— Вы не знаете, где найти то, что вас интересует, — отметил Брунетти, протягивая в его сторону ладонь, — а я не знаю, что было в тех грузовиках, — он поместил рядом с первой ладонью вторую и покачал ими, словно чашами весов, вверх-вниз.

Гуарино наградил его спокойным взглядом.

— Мне не разрешено обсуждать это с вами, — сообщил он.

Воодушевившись его честностью, Брунетти решил сменить тему.

— А с его родными вы разговаривали?

— Нет. Жена совершенно разбита горем. Парень, который с ней разговаривал, вполне уверен, что она не притворяется. Она понятия не имела о делах мужа, так же, как и сын и дочь — она вообще дома появляется два-три раза в год. — Дав Брунетти возможность переварить информацию, он добавил: — Ранцато и сам говорил мне, что держит все от родных в секрете. И я ему поверил. Я и сейчас в это верю.

— Когда вы с ним говорили? В последний раз, я имею в виду.

— За день до его смерти, — прямо посмотрел на него майор. — До убийства.

— И?

— И он сказал, что выходит из игры. Что уже достаточно всего нам сообщил и больше не желает этим заниматься.

— Судя по тому, что сказали мне вы, — тихо заметил Брунетти, — не так-то уж много он вам и сообщил. — Гуарино притворился глухим, и Брунетти решил подколоть его еще разок: — Как и вы — не так уж и много я от вас узнал.

И вновь майор проигнорировал его слова.

— Как по-вашему, он в тот день нервничал? — задал новый вопрос Брунетти.

— Не больше обычного, — спокойно ответил Гуарино. — Он вообще храбростью не отличался, — нехотя добавил он.

— Мало кто из нас может этим похвастаться, — заметил Брунетти.

Майор взглянул на него и пожал плечами:

— Ничего по этому поводу сказать не могу. Ранцато точно был скорее робкого десятка.

— Да, собственно, и с чего бы ему быть храбрым? — обиделся за покойного принципиальный Брунетти. — У него же в голове была полная каша: начал с подделки документов, потом вынужденно занялся нелегальными перевозками, за что его сцапала финансовая гвардия и передала карабинерии, — а уж вы-то попросту толкнули его на опасную дорожку. Тут уж храбрись не храбрись — все равно будешь пешкой в чужой игре.

— Вы, похоже, здорово к нему прониклись, — сказал Гуарино, и в его устах это прозвучало как обвинение.

На этот раз пришел черед Брунетти пожать плечами и промолчать.

4

Раздосадованный молчаливым осуждением Брунетти, Гуарино снова заговорил:

— Я же вам уже сказал — мне запретили сообщать вам какие бы то ни было сведения, касающиеся перевозимого груза, — сказал он резко.

Брунетти с трудом удержался от едкого замечания и демонстративно стал смотреть в окно. Какое-то время в кабинете царила тишина. Гуарино даже не пытался ее нарушить.

Брунетти мысленно проиграл в голове весь их разговор с самого начала, и понял, что он ему совершенно не понравился.

Они все так же молчали. Казалось, Гуарино тишина совершенно не смущает. Наконец, когда пауза, по мнению Брунетти, затянулась до неприличия, он убрал ноги с ящика и через стол перегнулся к собеседнику.

— Скажите, Филиппо, вам часто приходится иметь дело с тупыми людьми? — поинтересовался Брунетти.

— Тупыми?

— Ну да, тупыми. Которые туго соображают.

Гуарино чуть ли не против собственного желания уставился на Брунетти, который, одарив его вежливой улыбкой, вновь перевел взгляд на окно.

— Вообще-то частенько, — наконец ответил майор.

— Наверное, со временем это даже входит в привычку, — благожелательно, хоть и без намека на улыбку, заметил Брунетти.

— Что — ощущение, что все вокруг идиоты?

— Ну да, что-то в этом духе. Ну или то, что все ведут себя как идиоты.

Гуарино задумался:

— Понятно. Я вас обидел, да?

Брунетти приподнял брови и неопределенно взмахнул рукой.

— Точно, обидел, — понял Гуарино и снова умолк.

Мужчины посидели в полной тишине еще несколько минут.

— Знаете, — прервал наконец молчание Гуарино, — я ведь правда работаю на Патту. Ну, на своего Патту, — добавил он, когда Брунетти проигнорировал его слова. — Он категорически запретил мне рассказывать кому бы то ни было о том, чем мы занимаемся.

Для самого Брунетти отсутствие полномочий никогда не было серьезной помехой в работе.

— Ну, тогда можете идти, — дружелюбно посоветовал он.

— Что?

— Можете идти, — повторил Брунетти, вежливо махнув в сторону двери. — А я вернусь к своим делам. В которые, по чисто бюрократическим причинам, уже озвученным мною, убийство синьора Ранцато никак не входит.

Гуарино не сдвинулся с места.

— Я с большим интересом вас выслушал, но поймите — у меня нет никаких сведений, которыми я мог бы с вами поделиться. Да я и не вижу причин помогать вам в поисках, что бы вы там ни искали.

Пожалуй, влепи сейчас Брунетти Гуарино пощечину, тот и то меньше поразился бы. И меньше обиделся. Он начал было подниматься на ноги, но опять плюхнулся в кресло и уставился на Брунетти. Лицо Гуарино залила краска — то ли от унижения, то ли от ярости: Брунетти этого не знал и знать не хотел.

— Может, у нас найдется какой-нибудь общий знакомый, с которым я поговорю, и вы ему потом позвоните? — наконец выдавил из себя Гуарино.

— Животное, растение или минерал? — спросил в ответ Брунетти.

— Что-что? — уставился на него майор.

— Это у меня дети раньше в такую игру играли. Так кому же мы позвоним: священнику, врачу, социальному работнику?

— Может, адвокату?

— Адвокату, которому можно доверять? — скептически ухмыльнулся Брунетти.

— Тогда журналисту?

— Да, таких парочка найдется, — признал Брунетти, обдумав это предложение.

— Ну вот, теперь давайте попробуем поискать, может, среди них найдется кто-то, кого мы знаем оба.

— И нам нужен человек, который доверял бы и вам и мне, — заметил Брунетти.

— Верно, — согласился Гуарино.

— Вы считаете, что мне этого будет достаточно? — недоверчиво спросил Брунетти.

— Думаю, все зависит от журналиста, — спокойно ответил Гуарино.

Обсудив нескольких знакомых газетчиков, они наконец выяснили, что оба знают и доверяют Беппе Авизани, криминальному репортеру из Рима.

— Давайте я ему позвоню, — предложил Гуарино и подошел к столу.

Брунетти вызвал межгород и, набрав номер Беппе, включил громкую связь.

— Беппе, ciao, это я, Филиппо, — поздоровался Гуарино.

— Боже мой, неужели судьба республики в опасности и спасти ее смогу только я — ответив на все твои вопросы?! — ужаснулся журналист. — Как ты поживаешь, Филиппо? — уже нормальным тоном спросил он. — Не буду спрашивать, что поделываешь, только как твои дела.

— Все отлично. А у тебя?

— Очень хорошо, — ответил Авизани голосом, в котором слышались нотки отчаяния. За долгие годы дружбы Брунетти уже не раз их слышал. — Ты звонишь, только когда тебе что-нибудь нужно, — немного развеселившись, добавил журналист. — Так что давай, сэкономь время мне и себе и сразу выкладывай, что тебе надо. — Хоть слова звучали и грубовато, тон, которым Беппе их произнес, сводил всю грубость на нет.

— Я сейчас в гостях у одного твоего знакомого, — сказал Гуарино. — Было бы неплохо, если бы ты сказал ему, что мне можно доверять.

— Я недостоин такой чести, Филиппо! — воскликнул Авизани с напускной скромностью. Раздался шелест бумаг, и через минуту журналист заговорил снова: — Привет, Гвидо! Определитель показал венецианский номер, а в своей записной книжке я нашел телефон квестуры, и уж я-то знаю, что ты там единственный человек, который решится мне доверять.

— Осмелюсь ли я предположить, что я единственный в квестуре человек, которому можешь доверять ты? — поинтересовался Брунетти.

— Хотите — верьте, хотите — нет, но меня и не о таком просили, — рассмеялся Авизани.

— Ну и что скажешь?

— Ему можно доверять, — просто ответил журналист. — Я знаю Филиппо уже много лет, и он целиком и полностью заслуживает твоего доверия.

— Это все?

— Этого достаточно, — ответил Беппе и повесил трубку.

Гуарино вернулся к своему креслу.

— Вы понимаете, что доказали этим звонком? — спросил Брунетти.

— Что я в свою очередь могу доверять вам, — кивнул Гуарино и, переварив эту информацию, добавил: — Мое подразделение занимается расследованием деятельности организованных преступных группировок. Особенно нас интересует расширение их влияния на север.

Хотя говорил он вполне откровенно и, судя по всему, больше не лукавил, Брунетти все равно оставался настороже. Прикрыв лицо руками, Гуарино сделал странный жест, как будто умываясь. Брунетти сразу пришли на ум еноты — те тоже все время счищают с себя всякую грязь. Странные существа эти еноты.

— В связи с крайней многогранностью и сложностью проблемы было принято решение попытаться ликвидировать ее при помощи новых технологий, — продолжил Гуарино.

— Филиппо, мы же не на совещании, — протестующе поднял руку Брунетти. — Говорите по-человечески.

Гуарино хохотнул — не самый приятный звук на свете.

— После семи лет работы в своем отделе я уже не уверен, что помню, что это такое — говорить по-человечески.

— А вы постарайтесь, Филиппо, постарайтесь. Это полезно для здоровья.

Гуарино мотнул головой, словно вытряхивая из нее все, что успел наговорить, выпрямился и начал свой рассказ в третий раз:

— Мы пытаемся остановить их расширение на север. Шансов у нас, как я понимаю, немного, — пожал плечами он. — Мой отдел старается помешать им предпринимать определенные действия.

Смысл его визита, понял Брунетти, кроется как раз в природе этих самых «определенных действий».

— Например, перевозить запрещенные товары? — подсказал ему Брунетти.

Гуарино явно боролся с въевшейся в кровь привычкой скрытничать. Брунетти не стал его подталкивать.

— Они перевозят не контрабанду, — наконец устав играть в кошки-мышки, признался Гуарино. — Мусор.

Брунетти вернул ноги на ящик и откинулся в кресле. Внимательно изучив двери его armadio[24], он наконец спросил:

— И всем этим заправляет Каморра, верно?

— На юге — точно.

— А здесь?

— Пока нет, но свидетельств ее присутствия все больше и больше. Но, конечно, здесь ситуация пока не такая плачевная, как в Неаполе.

Брунетти вспомнил, как во время новогодних каникул все газеты наперебой писали про многострадальный Неаполь, где скапливались горы неубранного мусора, иногда доходившие до первых этажей жилых домов. Вся страна наблюдала, как отчаявшиеся горожане сжигали мусор — и чучело мэра заодно. А какой шок охватил итальянцев, когда дело дошло до того, что в город ввели войска!

— И что дальше? — спросил Брунетти. — Пришлют миротворцев ООН?

— Могло быть и хуже, — ответил Гуарино. — Хотя что уж там — все и есть хуже, — со злобой добавил он.

Расследование дела экомафии находилось в руках карабинерии, и Брунетти всегда оценивал ситуацию с точки зрения обычного горожанина — одного из многих миллионов бедолаг, которые беспомощно наблюдают, как на их улицах растут мусорные горы, и выслушивают министра экологии, на все корки распекающего их с телевизионного экрана за то, что они не сортируют мусор, и мэра, объявляющего о своей решимости улучшить экологическую обстановку посредством запрета курения в парках.

— Вот, значит, чем занимался Ранцато, — протянул Брунетти.

— Да, — кивнул Гуарино. — Но к мусору в Неаполе он отношения не имел.

— А к чему тогда имел?

Гуарино спокойно сидел на месте, словно вся его предшествующая нервозность отражала лишь нежелание прямо отвечать на вопросы Брунетти. Теперь нужда в ней отпала.

— Некоторые из грузовиков Ранцато уезжали в Германию и Францию. Там они забирали груз, привозили его на юг и возвращались обратно, заполненные фруктами и овощами. Я не должен был вам этого говорить, — спустя секунду уточнил он.

— Надо думать, они в Париж и Берлин ездили не за бытовым мусором, — предположил ничуть не взволнованный Брунетти.

Гуарино покачал головой.

— Значит, забирали промышленные и химические отходы и…

— И даже медицинские, а зачастую и радиоактивные, — продолжил за него Гуарино.

— И куда все это вывозили?

— Частично в порты, откуда мусор уходил в страны третьего мира, согласные его принять.

— А остальное куда девали?

Прежде чем ответить, Гуарино подался вперед:

— Оставляли на улицах Неаполя. На свалках и мусоросжигательных заводах для него места нет — все занято мусором с севера. Не только из Венеции или Ломбардии, но и с заводов, которые только рады сбагрить свои отходы без лишних вопросов.

— И как часто Ранцато отправлял такие грузовики?

— Я же вам говорил — у него в документации творился сущий хаос.

— И вы не смогли… — Брунетти постарался подобрать другое слово взамен «заставить», — уговорить его открыть вам это?

— Нет.

Брунетти умолк.

— В одну из наших последних встреч, — вновь заговорил Гуарино, — он признался, что уже чуть ли не мечтает, чтобы я его арестовал — тогда ему не придется больше заниматься тем, чем он занимается.

— К тому моменту мусорный скандал уже вовсю бушевал в газетах, да?

— Да.

— Ясно.

— Мы тогда уже стали если не друзьями, то хорошими приятелями. Он со мной многим делился, — грустно продолжил Гуарино. — Вначале он меня боялся, но потом оттаял. Настоящий ужас ему внушали его заказчики. Он страшно переживал, зная, что они с ним сделают, если прослышат про наши беседы.

— Похоже, так в конце концов и получилось.

То ли эти слова, то ли голос, которым Брунетти их произнес, заставил Гуарино остановиться и наградить собеседника недобрым взглядом.

— Если только его убили не грабители, — отрезал он, напоминая, что их дружеские отношения зиждутся на весьма шатком доверии.

— Разумеется.

Вообще-то добросердечный по натуре, Брунетти не очень любил, когда при нем начинали мучиться угрызениями совести за совершенные проступки: он считал, что большинство таких людей — как бы яростно они это ни отрицали — прекрасно знали, во что ввязываются.

— Думаю, он с самого начала знал, кто — или что — они такое, — заметил Брунетти. — И что им от него надо.

Несмотря на все заверения Гуарино, Брунетти чувствовал, что Ранцато знал, что за грузы перевозит. Кроме того, наверняка он вел все эти разговоры о раскаянии просто для того, чтобы подольститься к Гуарино. Брунетти всегда поражался извечной людской готовности подпасть под чары раскаивающегося грешника.

— Возможно, так оно и было. Но он мне этого не говорил, — ответил Maggiore. Брунетти и сам всегда защищал своих подопечных, которых вынудил стать информаторами.

— Он хотел с ними завязать, — продолжал Гуарино. — Стефано не сказал, что заставило его принять такое решение, но, что бы это ни было, его это явно беспокоило. Тогда-то он и заметил, что хорошо бы ему сесть в тюрьму — чтобы наконец покончить с этими махинациями.

Брунетти едва удержался, чтобы не напомнить Гуарино, что в итоге-то покончили с самим Ранцато. Как не стал указывать и на то, что, по его наблюдениям, на стезю добродетели преступников нередко толкает страх за собственную шкуру. Только отшельник мог не знать о «emergenza spazzatura»[25] к которому в последние недели жизни Ранцато было приковано внимание всей страны.

Неужели Гуарино и впрямь смутился? Или, может, Брунетти разозлил его своей черствостью?

— Когда вы в последний раз с ним разговаривали? — спросил Брунетти, поддерживая беседу.

Майор вытащил из кармана черную записную книжку. Послюнив правый указательный палец, быстро пролистал странички.

— Седьмого декабря, — ответил он. — Я запомнил число, потому что он сказал, что его жена хочет, чтобы назавтра он вместе с ней пошел к мессе. — Вдруг рука Гуарино разжалась, и записная книжка шлепнула его по ноге. — Oddio, — прошептал он, побледнев как полотно. Он закрыл глаза и сжал губы.

Брунетти даже показалось, что он сейчас потеряет сознание. Или расплачется.

— Что случилось, Филиппо? — обеспокоенно спросил он, снимая ноги со стола и наклоняясь к нему поближе.

Гуарино захлопнул записную книжку и, водрузив на колени, уставился на нее.

— Я вспомнил, — сказал он. — Он сказал, что его жену зовут Иммаколата и что она всегда ходит к мессе восьмого декабря, в день именин.

Брунетти не понял, почему это воспоминание вдруг так расстроило Гуарино, пока тот не добавил:

— Он сказал мне, что это единственный день в году, когда жене удается уговорить его посетить церковную службу и причаститься. Значит, перед мессой он собирался исповедаться. — Подхватив книжку, Гуарино убрал ее обратно в карман.

— Надеюсь, у него это получилось, — ляпнул Брунетти.

5

После этого открытия мужчины умолкли. Брунетти встал и подошел к окну — успокоиться самому и дать время успокоиться Гуарино. Надо будет рассказать Паоле, как вырвалась эта фраза, прежде чем он успел сообразить, что говорит.

Гуарино откашлялся и заговорил, словно они с Брунетти заключили джентльменское соглашение — не обсуждать Ранцато и то, что он мог знать:

— Понимаете, потому нам и нужна ваша помощь — единственная зацепка, которая есть у нас по его убийству, привела в Сан-Маркуолу. И только ваши люди тут, в Венеции, знают, не обитает ли здесь какой-нибудь подозрительный тип, способный вляпаться в подобное дельце, — фраза не показалась Брунетти законченной, так что он промолчал. Через секунду Гуарино продолжил: — Мы сами не знаем, кого ищем.

— А у синьора Ранцато был только один такой заказчик? — спросил Брунетти, вновь поворачиваясь лицом к майору.

— Мне он говорил только об одном, — ответил тот.

— Это еще ничего не значит, — заметил Брунетти.

— Не обязательно. Помните, я вам уже говорил, что мы к тому моменту если не подружились, то очень сильно сблизились. Мы многое обсуждали.

— Например?

— Например, я говорил ему, какой он везунчик — женился на девушке, которую так сильно любит. — Голос Гуарино дрогнул, когда он произносил это «любит».

— Ясно.

— Я это серьезно говорил, — в порыве откровенности поведал Гуарино. — Не для того, чтобы он просто начал мне доверять. — Он подождал, чтобы убедиться, что Брунетти почувствовал разницу. — Может, вначале все было и по-другому, но потом… Со временем наши отношения изменились.

— А вы когда-нибудь встречались с его женой? Или хотя бы видели ее?

— Нет. Но у Стефано на столе была ее фотография. Я бы и рад с ней поговорить, но не имею на это права — если мы свяжемся с ней, они сразу поймут, что Стефано работал на нас.

— Раз они его убили, значит, и так уже это поняли, верно? — спросил Брунетти, отказываясь жалеть погибшего.

— Возможно, — неохотно согласился Гуарино. — Скорее всего, — признал он. — Но таковы правила. Ни при каких обстоятельствах мы не должны подвергать ее жизнь опасности.

— Разумеется, — кивнул Брунетти. Он не стал говорить, что, на его взгляд, они и так уже подвергли ее опасности, да не один раз. Он вернулся за свой стол. — Я не знаю, сможем ли мы чем-нибудь вам помочь, но мы постараемся. Я наведу кое-какие справки, просмотрю архивы. Но пока что мне никто, совпадающий с вашим описанием, на ум не приходит.

Под выражением «навести справки» он подразумевал не только обычный просмотр досье, но и поиски на бытовом уровне — беседы с информаторами, намеки, сплетни из местных баров.

— Как бы то ни было, — продолжил Брунетти, — вы и сами понимаете, в Венеции мало что понимают в наземных перевозках.

Гуарино покосился на него, пытаясь понять, шутит Брунетти или нет. Тот сидел с каменным лицом.

— Я буду благодарен за любые сведения, — ответил Гуарино. — У нас безнадежная ситуация. Так всегда получается, когда приходится работать в месте, где неизвестно… — Он оборвал себя на полуслове.

Брунетти пришло в голову, что окончанием фразы вполне могли быть слова «где неизвестно, кому можно доверять».

— Странно, что он ни разу не назначил встречу со своим заказчиком так, чтобы и вы могли на него посмотреть, — заметил Брунетти. — В конце концов, вы ведь так близко сошлись.

Гуарино промолчал.

А ведь вопросов еще несметное количество, понял Брунетти. Останавливали ли когда-нибудь грузовик, требовали ли у водителей предъявить документы? Не попадали ли они в аварии?

— А с водителями вы разговаривали?

— Да.

— И?

— От них мало толку.

— В смысле?

— Они ездили, куда им было велено, и не задумывались над тем, что везут, — сказал Гуарино, но, заметив скептическое выражение лица Брунетти, добавил: — Ну или убийство Ранцато стерло все их воспоминания.

— Как вы думаете, имеет смысл добиваться от них правды?

— Мне кажется, нет. Здешние жители редко сталкивались с Каморрой напрямую, но уже прекрасно понимают, что на ее пути лучше не вставать.

— Ну если все зашло так далеко, то не стоит и пытаться их остановить, не так ли? — спросил Брунетти.

Поднявшись на ноги, Гуарино нагнулся и пожал Брунетти руку.

— Если что, вы всегда можете найти меня в участке Маргеры.

— Я постараюсь что-нибудь узнать, — пообещал ему Брунетти.

— Спасибо. — Гуарино наградил его долгим взглядом, кивнул, словно решил, что этому человеку можно доверять, и быстро пошел к выходу. Он тихо закрыл за собой дверь.

— О-хо-хо, — пробормотал Брунетти и, посидев еще немного и подумав, отправился в приемную к синьорине Элеттре. Она оторвала глаза от монитора, когда он вошел. Лучи зимнего солнца пробились сквозь стекло в кабинет и осветили уже виденные Брунетти розы и блузку синьорины, на фоне которой даже розы тускнели.

— У вас найдется свободная минутка? Я хотел бы вас попросить поискать кое-какую информацию, — сказал Брунетти.

— Для вас или для Maggiore Гуарино? — уточнила синьорина Элеттра.

— Для нас обоих, — ответил Брунетти, отметив про себя, с какой теплотой в голосе она произнесла имя майора. — В декабре, во время ограбления, в своем офисе в Тессере был убит мужчина по имени Стефано Ранцато.

— Да-да, я помню эту историю, — кивнула синьорина. — Значит, Maggiore расследует это дело?

— Да.

— И чем же я могу помочь вам обоим? — спросила она.

— У него есть причины полагать, что убийца живет неподалеку от Сан-Маркуолы, — выдал Брунетти ложь, однако очень близкую к тому, что рассказал ему Гуарино. — Maggiore, как вы наверное заметили, не венецианец, как и все его подчиненные.

— Ах! — воскликнула она. — Как это бесконечно мудро со стороны карабинерии — не набирать на работу коренных жителей.

Брунетти пропустил эту реплику мимо ушей.

— Они уже проверили всех жителей района Сан-Маркуола, когда-либо нарушавших закон.

— По каким статьям? Нападения? Или другие преступления против личности? — уточнила синьорина.

— Думаю, проверили всех.

— A Maggiore сказал еще что-нибудь про этого преступника?

— Только то, что ему около тридцати, он красив и дорого одевается.

— М-да. Это сужает круг подозреваемых примерно до миллиона итальянцев, — хмыкнула она.

Брунетти и эту фразу оставил без комментариев.

— Значит, Сан-Маркуола, да? — произнесла синьорина Элеттра и на какое-то время задумалась; Брунетти сидел и смотрел, как она теребит манжету и пуговку на ней. На часах уже было больше одиннадцати утра, а на ее блузке не было ни единой морщинки. Может, попросить ее быть поосторожнее — а то еще порежется об эти свои идеально накрахмаленные манжеты?

Наклонив голову, синьорина Элеттра сидела, уставившись на пол перед входом в кабинет Патты, и бездумно расстегивала и застегивала манжету.

— Может, у врачей поспрашивать? — предположил Брунетти.

Она удивленно на него взглянула. Ее лицо озарила улыбка.

— Конечно, — одобрительно кивнула она. — Мне это даже в голову не пришло.

— Не знаю, согласится ли Барбара… — Брунетти рискнул упомянуть сестру синьорины, работающую врачом. Они с Брунетти пару раз беседовали, но Барбара всегда четко знала, что должна рассказывать полиции, а что нет.

— Нет, ее нам беспокоить не обязательно, — не задумываясь, ответила синьорина Элеттра. — У меня тут поблизости держат кабинеты два знакомых врача. Я лучше поговорю с ними. Пациенты всегда делятся с ними всякими тайнами, так что, может, они чего и слышали. — Поймав недоуменный взгляд Брунетти, она объяснила: — Барбара и сама первым делом обратилась бы к ним.

— А я пока поспрашиваю у ребят в участке, — кивнув, решил Брунетти.

Его коллеги обычно хорошо знали, чем живут люди в патрулируемых ими районах.

Уже подходя к двери, Брунетти вдруг остановился, словно неожиданно что-то вспомнил.

— Вот еще что, синьорина.

— Да, комиссар?

— Это уже относится к другому расследованию — ну, не совсем расследованию, но все же. Вы не могли бы найти мне сведения об одном местном бизнесмене? Его зовут Маурицио Катальдо.

— А, — ответила синьорина, и это «а» могло значить в ее устах все что угодно.

— И заодно про его жену все разузнайте, если конечно есть, что узнавать.

— Это ведь Франка Маринелло, да, синьор? — спросила синьорина, склонив голову над блокнотом, куда записывала имя Катальдо.

— Да.

— Вы хотите узнать о них что-то специфическое?

— Нет-нет, — ответил Брунетти. — Все, как обычно: куда вкладывают деньги, какими фирмами владеют.

— А подробности личной жизни вас заинтересуют?

— Нет, не думаю. Но если обнаружите что-нибудь необычное, сообщите, хорошо? — быстро добавил он.

— Безусловно.

Поблагодарив синьорину Элеттру, Брунетти ушел.

6

Возвращаясь к себе в кабинет, Брунетти отвлекся от мыслей об убитом мужчине и вновь вспомнил о паре, встреченной на званом вечере. Он решил, что после обеда посплетничает с Паолой — следует называть вещи своими именами — о Катальдо и его супруге.

Январь, на редкость суровый в этом году, атаковал город холодом и сыростью. Над северной частью Италии расположилось огромное серое облако, скупое на снег для высоких гор, зато щедрое на влагу и туман. Из-за этого уже несколько недель не чистили улицы, и их каждую ночь покрывал вязкий слой конденсата. Четыре дня назад случилось acqua alta[26], вода в каналах поднялась и разнесла повсюду грязь. Ни bora, ни tramontana[27] не разогнали облака из центра страны, и они медленно двигались на восток, накрывая собой Венецию. Уровень загрязнения воздуха рос с каждым днем, и город задыхался от ядовитых миазмов.

Паола мгновенно отреагировала на ухудшение экологической обстановки, строго наказав мужу и детям снимать обувь перед входом в дом.

Лестничная площадка предоставила Брунетти достаточно улик, доказывающих, что все члены семьи пришли домой раньше его.

— Вот какой я супердетектив, — пробормотал он и наклонился развязать шнурки; оставив ботинки слева от двери, он вошел в квартиру.

Услышав голоса, доносившиеся с кухни, он тихо подошел к двери.

— Но в газетах пишут, что уровень загрязнения превышает все допустимые нормативы! — послышался возмущенный и недовольный голос Кьяры. — Вот, прямо так тут и написано! — До Брунетти донесся шорох бумаги, затем чья-то рука хлопнула по газете.

— И вообще, что это значит, «допустимые нормативы»? — продолжала бушевать дочь. — Если уровень загрязнения вышел за эти пределы, значит, кто-то должен с этим что-то делать: да или нет?

Брунетти хотел спокойно пообедать и потом посплетничать с женой. А вот вступать в дискуссию, во время которой, как он боялся, его, как представителя власти, привлекут к ответственности за содержание законов, он нисколько не хотел.

— А раз они ничего не могут с этим поделать, что остается нам? Может, нам вообще прекратить дышать? — говорила Кьяра. Брунетти с интересом отметил, что в ее голосе звучат те же нотки, что и у Паолы, когда той случается всерьез на что-то рассердиться. Ее вдохновенные негодующие пассажи он успел хорошо изучить.

Брунетти стало любопытно, что мать и брат ответят на вопрос Кьяры, и он подвинулся ближе к двери.

— Я встречаюсь с Джероламо в половине третьего, — прервал спор Раффи голосом, по сравнению с голосом сестры звучавшим чересчур весело. — И хочу до того быстренько поесть и сделать кое-что из уроков.

— Вокруг тебя мир рушится, а ты только и думаешь что о своем желудке! — возмутилась Кьяра.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Раффи. — Надоели уже твои поучения. Помнишь, ты в младших классах подбивала меня отдать карманные деньги на спасение христианских младенцев?

— Пока я тут, никаких христианских младенцев в моем доме спасать не будут, — категорическим тоном заявила Паола.

Дети, услышав это, расхохотались, и Брунетти воспользовался моментом, чтобы войти.

— Ах, мир и гармония царят за этим столом, — провозгласил он и уселся на свое место, бросив внимательный взгляд на стоявшие на плите кастрюльки. Он пригубил бокал вина, оценил вкус и сделал еще глоток. — Какое утешение и счастье для мужчины вернуться домой после тяжелого рабочего дня и увидеть мирные счастливые лица любящей семьи! — воскликнул он.

— Папа, пока прошло всего полдня, — строго, как судья, заметила Кьяра, постучав по циферблату часов.

— И знать, что ему никто не будет противоречить, — словно не слыша ее, продолжал разглагольствовать Брунетти, — что каждому его слову будут внимать с трепетом и почтением, черпая драгоценный нектар его мудрости.

Отодвинув тарелку, Кьяра опустила голову на стол и обхватила ее руками.

— Меня похитили в младенчестве и заставили жить с психами, — пожаловалась она.

— Только с одним, — поправила ее Паола, ставя на стол кастрюлю с пастой. Раффи и Брунетти она положила порции побольше, себе — поменьше. К этому моменту Кьяра уже выпрямилась и с нетерпением ждала, когда Паола наполнит и ее тарелку щедрой порцией пасты.

Поставив кастрюлю, Паола отошла к плите, чтобы накрыть кастрюлю крышкой. Никто не начинал есть — все ждали ее.

— Mangia, mangia[28] — велела она, ставя на стол сыр.

Наконец Паола села, и каждый посыпал себе пасту сыром.

Паста была ruote[29] — Брунетти ее обожал. А уж melanzane[30] и томатный соус с рикоттой делали это блюдо и вовсе божественным.

— А почему ruote? — спросил он у жены.

— В каком смысле «почему»? — удивилась она.

— Почему ты с этим соусом используешь именно гнезда? — уточнил Брунетти и пронзил вилкой одно из гнезд. Он поднес пасту к глазам, чтобы рассмотреть ее получше.

Паола взглянула на свою тарелку с некоторым удивлением, как будто только сейчас заметила, что и впрямь сварила именно ruote.

— Потому что, — начала она и поддела кончиком вилки многострадальную пасту. — Потому что…

Паола отложила вилку и сделала глоток вина. Она взглянула на Брунетти:

— Честно говоря, понятия не имею почему. Просто я всегда так делала. Мне кажется, к этому соусу ruote подходят больше всего. А что, тебе не нравится? — забеспокоилась она.

— Наоборот, — ответил ее муж, — мне это сочетание тоже кажется идеальным, но я не понимаю почему. Вот и решил спросить у тебя, вдруг ты знаешь.

— Думаю, все дело в том, что Лючиана в моем детстве готовила ruote именно с таким томатным соусом, — решила Паола, взяв на вилку немного соуса. — Больше мне в голову ничего не приходит.

— А можно добавки? — попросил Раффи, хотя остальные пока не очистили тарелки и наполовину. Для него количество пасты было куда важнее ее формы.

— Разумеется, там еще полно, — ответила Паола.

Пока Раффи накладывал себе добавку, Брунетти задал Кьяре вопрос, хоть и знал, что скорее всего об этом пожалеет:

— О чем это ты говорила, когда я вошел? Что-то про допустимые пределы и все такое?

— Это я про micropolveri[31], — объяснила она, не прекращая жевать. — Учительница сегодня в школе про это говорила. Рассказала, что в воздухе висят крошечные частички резины, химикалий и прочей гадости, а мы всем этим дышим.

Брунетти кивнул и положил себе добавки.

— В общем, я пришла домой, взяла почитать газету, и вот что там написано, — опустив вилку, Кьяра подняла с пола газету. Она была открыта на той же странице, и девушка сразу нашла нужный абзац: — Вот, — сказала она и начала читать вслух: — «Уровень micropolveri уже на полпункта превышает предельно допустимые нормы». — Кьяра бросила газету обратно на пол и повернулась к отцу: — Я вот чего не понимаю: если предельно допустимые нормы устанавливаются законом, то что происходит, когда они превышены, как сейчас, в пятьдесят раз?

— Если не в сто, — добавила Паола.

— Это уже дело органов по охране окружающей среды, — отложив вилку, ответил Брунетти.

— А они могут кого-нибудь арестовать? — заинтересовалась Кьяра.

— Не думаю.

— Ну или хотя бы оштрафовать?

— Это тоже вряд ли.

— Так какой смысл оговаривать в законе нормы, если нельзя наказать людей, нарушающих этот закон? — возмутилась Кьяра.

Брунетти полюбил свою дочь с того момента, как только узнал о ее существовании, с той самой минуты, когда Паола сообщила ему, что ждет второго ребенка. И только эта любовь удержала Брунетти от искушения сказать, что они живут в стране, где преступникам, в общем-то, ничего никогда не грозит.

— Думаю, соответствующие службы подадут официальную жалобу и кого-нибудь назначат расследовать это дело, — сказал Брунетти. И вновь любовь к дочке не позволила ему заметить, что такое расследование кончится ничем — во всяком случае, пока в этом городе промышленникам разрешают творить все что угодно и закрывают глаза на то, что пришвартованные круизные лайнеры спускают отходы прямо в воду.

— Но его уже расследуют — иначе откуда бы они взяли эти цифры? — требовательно спросила Кьяра, словно считала Брунетти ответственным за все это безобразие. — И что нам-то делать, пока они будут вести расследование — перестать дышать?

Услышав в голосе дочери те же ораторские замашки, какими славилась и Паола, Брунетти почувствовал прилив гордости — хоть девочка и использовала старый, как мир, прием риторического вопроса. Эх, а она далеко пойдет, если научится сдерживать во время спора свои эмоции, в особенности раздражение.

Чуть позже Паола принесла мужу в гостиную кофе.

— Сахар уже там, — сказала она, протягивая ему чашку и усаживаясь рядом. Заметив раскрытую «Il Gazzettino», лежащую на столике перед Брунетти, она спросила: — Ну, кого они разоблачили сегодня?

— Двух чиновников из городской администрации арестовали по подозрению в коррупции, — сообщил Брунетти и отпил кофе.

— Что, остальных решили простить? Интересно почему, — хмыкнула Паола.

— Так тюрьмы ведь переполнены.

— А… — Паола допила свой кофе и поставила чашку на стол. — Спасибо, что не стал подливать масла в огонь Кьяриного энтузиазма, — сказала она.

— Мне как-то не показалось, — заметил Брунетти, опуская чашку кофе на лицо премьер-министра, — что она в этом нуждается. Вообще-то я рад, что ее это так злит, — признался он.

— Я тоже, — кивнула Паола. — Правда, мне кажется, лучше нам это скрывать.

— Думаешь, это необходимо? В конце концов, она от нас всего этого нахваталась.

— Верно, — признала Паола, — но все равно. Ни к чему ей знать, что мы в восторге от ее протестных настроений. Честно говоря, — добавила она, взглянув на мужа, — я удивлена, что ты поддерживаешь ее точку зрения. — Паола похлопала мужа по ноге. — Я прямо слышала, как ты про себя считаешь промахи в ее аргументах, пока она бушевала.

— Твое любимое argumentum ad absurdum[32], — с нескрываемой гордостью ответил Брунетти.

Паола повернулась и наградила его широченной улыбкой.

— Что правда, то правда, — согласилась она.

— Как думаешь, мы все правильно делаем? — спросил вдруг Брунетти.

— В каком смысле?

— Ну, растим их такими ярыми спорщиками? — Беззаботный тон Брунетти не смог скрыть того, что он всерьез озабочен этим вопросом. — Впрочем, если человек не знает законов логики, окружающие могут подумать, что он чересчур саркастичен — а это никому не нравится.

— Особенно если сарказм исходит от подростка, — кивнула Паола и, чтобы успокоить мужа, сказала: — Все равно во время спора никто не слушает, что говорит оппонент. Так что, может, нам и не стоит беспокоиться.

Какое-то время они сидели молча.

— Я сегодня разговаривала с папой, — заговорила Паола, — и он сказал, что Катальдо дал ему три дня на размышление. Он интересовался, не удалось ли тебе что-нибудь разузнать.

— Пока нет, — ответил Брунетти и еле сдержался, чтобы не заметить, что со времени его разговора с тестем прошло меньше суток.

— Передать ему это?

— Не надо. Я уже поговорил с синьориной Элеттрой, она сделает все, что сможет. У меня просто возникло еще одно срочное дело, — сказал он, прекрасно понимая, сколько раз он уже использовал эту отговорку. — Но, может, к завтрашнему дню я уже что-нибудь разведаю. А твоя мать что-нибудь про них рассказывала? — спросил он через некоторое время.

— Про них обоих?

— Да.

— Я знаю, что он страшно торопился развестись с первой женой, — совершенно бесстрастно ответила Паола.

— А давно это было?

— Больше десяти лет назад. Ему уже тогда было за шестьдесят. — Брунетти решил, что она сказала все, что хотела, когда Паола после нарочитой паузы добавила: — А ей только-только исполнилось тридцать.

— А, — ограничился коротким возгласом Брунетти.

Прежде чем он успел придумать, как навести жену на дальнейший рассказ о Франке Маринелло, та вдруг сказала:

— Папа редко обсуждает со мной свои дела, но я знаю, что он заинтересовался Китаем и видит там большие перспективы.

Очередное обсуждение этического аспекта инвестиций в экономику Китая Брунетти пока не привлекало.

— А Катальдо? — спросил он. — Про него твой отец что-нибудь говорил?

Паола снова похлопала мужа по ноге, вполне дружелюбно, словно призрак Франки Маринелло благополучно исчез из их гостиной.

— Да нет. Во всяком случае, со мной он его не обсуждал. Они много лет знакомы, но, кажется, никогда не сотрудничали. Не думаю, чтобы их что-то связывало, но бизнес есть бизнес, — сказала Паола — истинная дочь своего отца.

— Спасибо, — поблагодарил жену Брунетти.

Наклонившись, Паола подхватила чашки и поднялась.

— Пора тебе возвращаться в свои авгиевы конюшни, — сказала она. — И метлу прихвати.

7

В конюшнях все было тихо и мирно. После четырех заявилась комиссар Гриффони с очередной жалобой на лейтенанта Скарпу, который отказывался искать улики, связанные с убийством двухлетнего ребенка в Сан-Леонардо.

— Не понимаю, почему он так себя ведет, — возмущалась Клаудия Гриффони. Она служила в квестуре всего полгода и еще не свыклась с методами работы лейтенанта.

Она была родом из Неаполя, хотя, глядя на нее, никто бы так не подумал: высокая стройная блондинка с голубыми глазами и белоснежной кожей, мгновенно обгоравшей на солнце. При желании Клаудия могла бы послужить отличной моделью для рекламы круизов по Скандинавии. Правда, учитывая ее степень по океанографии, на корабль ее, скорее всего, взяли бы не простой стюардессой, кем-нибудь посолидней. Сейчас она сидела в кабинете Брунетти в новеньком костюме — после повышения заказала себе аж три экземпляра формы. Устроившись напротив Брунетти, она выпрямилась в кресле и скрестила длинные ноги. Тот внимательно изучал ее наряд — короткий пиджак с декоративно отстроченными лацканами, явно пошитый на заказ, тесно облегал фигуру, а брюки, длинные, под стать ногам, сужались к лодыжкам.

— Неужели из-за того, что ему не отдали это дело, он будет вставлять нам палки в колеса и помешает поймать убийцу? — удивлялась Гриффони. — Или у него ко мне какие-то личные претензии, о которых я пока не в курсе? Может, он просто ненавидит женщин? Или женщин-полицейских?

— Или тех женщин-полицейских, кто выше его по рангу, — высказал слегка провокационное предположение Брунетти. Он и в самом деле не сомневался, что истинная причина постоянных стычек Скарпы с Гриффони кроется как раз в профессиональной ревности лейтенанта.

— Господи Иисусе, — запрокинула она голову, словно обращаясь к небесам. — Неужели мне недостаточно того, что я постоянно имею дело с насильниками и убийцами? Неужели теперь мне придется терпеть еще и истерики своих же коллег?

— Думаю, тебе это не впервой, — с любопытством в голосе отметил Брунетти. Интересно, что сказала бы синьорина Элеттра по поводу качества новой формы комиссара?

— Да, все женщины через это проходят, — не стала спорить Гриффони.

— И как вы поступаете в таких ситуациях?

— Некоторые из нас пробуют завоевать уважение флиртом и кокетством. Уверена, ты и сам не раз такое наблюдал. Просишь коллегу выехать с тобой на семейную разборку, а он ведет себя так, будто вы на свидание собрались.

Брунетти и впрямь была знакома подобная картина.

— Ну, или наоборот — пытаемся стать грубее, вульгарнее и жестче мужчин.

Брунетти понимающе кивнул.

— А еще варианты есть? — спросил он, когда Гриффони умолкла.

— Есть. Некоторые из нас стараются не сойти с ума и просто хорошо делать свою работу.

— А если и это не помогает?

— Ну, тогда остается только одно: перестрелять ублюдков к чертям собачьим.

Брунетти расхохотался. За время их знакомства он ни разу не пытался давать ей советы, как усмирить непокорного Скарпу: более того, решил до последнего воздерживаться от каких бы то ни было оценок. Опыт подсказывал ему, что большинство профессиональных и личных конфликтов чем-то похожи на озеро с неровным дном — рано или поздно вода все выравнивает и нивелирует. Со временем люди начинают безошибочно определять, кто главный, а кто на подхвате. Конечно, более высокое звание служит в этом ориентиром, но далеко не всегда. Впрочем, Брунетти не сомневался, что в конце концов комиссар Гриффони поймет, как обуздать непокорство лейтенанта Скарпы, а тот, в свою очередь, непременно найдет способ ей за это отомстить.

— Он ведь очень давно здесь работает, почти как вице-квесторе, да? — спросила Клаудия.

— Да, они вместе сюда перевелись.

— Наверное, не стоит этого говорить, но вообще-то я сицилийцам не доверяю, — призналась она. Клаудия Гриффони, как и многие другие девушки родом из обеспеченных неаполитанских семей, выросла в доме, где говорили исключительно на итальянском. Конечно, она знала диалект — наслушалась в школе и от друзей — и иногда даже вставляла в речь чисто неаполитанские словечки. Но сицилийские выражения она произносила крайне иронично, словно подчеркивая лингвистическую дистанцию, отделяющую диалект от настоящего элегантного итальянского. Брунетти еще не слышал, чтобы кто-нибудь настолько совершенно владел языком. Незнакомый с Клаудией человек наверняка решил бы, что ее недоверие к сицилийцам объясняется тем, что она родом с севера — откуда-нибудь из-под Флоренции.

Брунетти сообразил, что комиссар предложила ему своеобразный тест: если он согласится с ее высказыванием, попадет в одну категорию людей, если нет — в другую. Не принадлежа ни к одной из этих категорий — или принадлежа к обеим сразу, — Брунетти в ответ задал Клаудии вопрос:

— Значит ли это, что ты вскоре присоединишься к Лиге?[33]

Настал ее черед расхохотаться. Отсмеявшись, она спросила, словно не заметив ловкости, с какой Брунетти отказался глотать наживку:

— У него тут есть друзья?

— Какое-то время он работал вместе с Альвизе в одном специальном проекте по Европе, но им урезали бюджет и всю лавочку прикрыли раньше, чем они успели что-нибудь сделать — и даже раньше, чем кто-нибудь успел понять, что они вообще должны были делать. — Брунетти ненадолго задумался. — А вот насчет друзей я не уверен, — добавил он. — Мне о нем вообще мало что известно. Кажется, он предпочитает ни с кем на работе особо не общаться.

— Но, конечно, дело не в вас, венецианцах — ведь дружелюбнее и гостеприимней людей на всем свете не найти, — улыбнувшись, поддела его Клаудия.

— Тут не все — венецианцы, — неожиданно для самого себя с жаром возразил Брунетти.

— Знаю-знаю, — успокаивающе замахала рукой она. — Все тут очень милые и любезные, но все любезности оставляют у порога, когда мы расходимся по домам.

Не будь Брунетти женатым человеком, он бы немедленно воспользовался ситуацией и пригласил ее на ужин. Но свободные деньки были далеко позади, а болезненная реакция Паолы на его интерес к Франке Маринелло была еще столь свежа в памяти, что он не стал рисковать. Нет уж, хоть она и чрезвычайно привлекательна, никуда он с ней не пойдет.

Метания Брунетти были прерваны появлением Вьянелло.

— Ах вот ты где! — воскликнул он, увидев Брунетти.

Клаудию он поприветствовал кивком головы и неопределенным взмахом руки, который где-нибудь в ином мире мог сойти за офицерский салют.

На полпути до стола Брунетти он остановился.

— Я по дороге сюда встретил синьорину Элеттру, — сообщил инспектор. — Она просила передать, что переговорила с врачами из Сан-Маркуолы и скоро придет к тебе с отчетом. — Брунетти благодарно закивал, и инспектор продолжил: — Парни из участка сказали, что ты к ним обращался. — Вьянелло стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока, всем своим видом демонстрируя, что не сдвинется с места, пока начальник не объяснит ему, что происходит.

Гриффони тоже взирала на Брунетти с откровенным любопытством, так что он, махнув рукой, предложил Вьянелло сесть.

— Ко мне сегодня утром приходил карабинер, — вздохнул он и рассказал подчиненным о визите Гуарино, убийстве Ранцато и неизвестном мужчине, предположительно живущем близ Сан-Маркуолы.

Выслушав Брунетти, они какое-то время сидели молча.

— Какого черта! — взорвалась вдруг Гриффони. — Нам что, своего собственного мусора не хватает?! Теперь будем из других стран его импортировать?

Обоих мужчин поразила эта вспышка ярости — вообще-то Гриффони отличалась редкостным хладнокровием, особенно когда дело касалось преступлений. Повисло молчание, которое вновь прервала женщина.

— Понимаете, — сказала она совсем другим голосом, — у меня в прошлом году две двоюродные сестры умерли от рака. Одна, Грация, была на три года меня моложе. Она жила в Таранто, меньше чем в километре от мусоросжигательного завода.

— Мне очень жаль, — осторожно сказал Брунетти.

Она только отмахнулась.

— До того как приехать сюда, я работала над мусорными делами. Нельзя жить в Неаполе и ничего не знать про мусор. Я уж не говорю про то, что на улицах он скапливается кучами, от него и на работе житья не было: мы без конца разбирались с несанкционированными свалками. Вокруг Неаполя куда ни глянь, везде мусор.

— Я читал про Таранто, — обращаясь к ней, сказал Вьянелло. — И видел фотографии овец на полях.

— Они, судя по всему, тоже погибли от рака, — ответила Гриффони уже совсем спокойно. Поймав взгляд Брунетти, она покачала головой и резко сменила тему: — Это теперь наше дело или все-таки дело карабинерии?

— Официально им занимаются они, — ответил Брунетти. — Но раз мы ищем этого мужчину из Сан-Маркуолы, то, получается, и наше тоже.

— А разве вице-квесторе не должен дать добро на это расследование? — нейтральным тоном поинтересовалась Гриффони.

Прежде чем Брунетти успел ответить, в кабинет вошла синьорина Элеттра. Поздоровавшись с Брунетти, она улыбнулась Вьянелло и кивнула Гриффони. Брунетти она напоминала одного из персонажей горячо любимого Паолой Диккенса, того, кто в любой ситуации пытался понять, «откуда ветер дует». Сейчас ветер дул, очевидно, с севера.

— Комиссар, я поговорила с одним из врачей, — официальным голосом сообщила синьорина Элеттра. — Но он не смог вспомнить никого, кто подходил бы под нужное нам описание. Зато пообещал спросить у своего коллеги, когда тот приедет.

Хорошо, что за все эти годы они так и не перешли с синьориной на «ты» — формально-вежливое Lei в подобных обстоятельствах годилось гораздо больше.

— Благодарю вас, синьорина. Если узнаете что-нибудь еще, сообщите?

Синьорина по очереди осмотрела трех полицейских.

— Разумеется, комиссар. Надеюсь, я ничего не упустила, — добавила она и взглянула на комиссара Гриффони, словно та могла предположить такую дикость.

— Благодарю вас, синьорина, — повторил Брунетти. Улыбнувшись, он уставился на новый календарь на столе. Простучали ее каблуки, хлопнула дверь.

Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы Гриффони и Вьянелло успели обменяться недоуменными взглядами, которых он якобы не заметил.

— Ну, меня ждет аэропорт, — поднявшись, объявила Гриффони. — Да нет, не сам аэропорт, а дело об аэропорте, — объяснила она, прежде чем Брунетти успел удивиться.

— Опять грузчики? — устало спросил он. Брунетти и самому доводилось вести такие дела.

— Допрашивать грузчиков — все равно что слушать лучшие хиты Элвиса: ты слышал их тысячу раз, в тысяче разных исполнений от тысячи разных людей и мечтаешь никогда их больше не услышать, — тоскливо сказала Гриффони. Дойдя до двери, она обернулась и добавила: — Но все равно знаешь, что скоро услышишь их снова.

Она ушла, и Брунетти вдруг понял, как устал за этот день, — он только тем и занимался, что выслушивал всех подряд, а толком ничего не сделал. Время было позднее, и он предложил Вьянелло отправляться по домам. Вьянелло коротко глянул на часы, вскочил на ноги и заявил, что это прекрасная мысль. После того как Ispettore[34] закрыл за собой дверь, Брунетти решил еще раз спуститься в участок, где стоял компьютер — ему хотелось проверить, как много информации по Катальдо он сможет самостоятельно найти.

Его коллеги уже привыкли к таким визитам. Пока комиссар работал за компьютером, рядом с ним стоял один из молодых офицеров — так, на всякий случай, вдруг потребуется помощь. Впрочем, на этот раз она не понадобилась — Брунетти быстро нашел целую кучу ссылок на статьи из газет и журналов.

Из некоторых из них он узнал больше, чем от графа. В одном из старых выпусков «Chi» обнаружилась фотография Катальдо и Франки Маринелло до свадьбы. Они, держась за руки, стояли на балконе или террасе, повернувшись спиной к морю — Катальдо в легком сером льняном костюме выглядел особенно солидно и серьезно. На совершенно счастливой Франке были белые брюки и черная футболка с короткими рукавами. Разрешение экрана позволило Брунетти оценить, как же она была хороша: светловолосая, молодая, высокая — даже выше своего будущего супруга. Лицо ее выглядело — Брунетти задумался, стараясь подобрать нужное слово, — простым, ничем не отягощенным. Скромная улыбка, правильные черты лица, глаза цвета моря, на фоне которого они стояли.

— Красивая девушка, — еле слышно вздохнул Брунетти. Он нажал кнопку, чтобы промотать статью вниз, когда экран вдруг погас.

Ну все, решил он. Пора обзавестись собственным компьютером. Поднявшись, Брунетти сообщил офицеру, что компьютер сломался, и направился домой.

8

На следующее утро Брунетти позвонил из своего кабинета в карабинерию Маргеры, где ему сообщили, что Maggiore Гуарино нет и не будет до конца недели. Забыв на время о Гуарино, Брунетти вновь принялся обдумывать идею завести собственный компьютер. Интересно, если у него появится компьютер, сможет ли он и дальше обращаться к синьорине Элеттре с просьбой искать для него самые невероятные сведения? Или она решит, что отныне он должен сам добывать информацию, хотя бы самую базовую — например номера телефонов или расписание пароходов? А если это окажется ему под силу, то наверняка она сочтет, что он одолеет и вещи посложнее, например медицинские карты подозреваемых или банковские переводы с определенных счетов. Правда, с компьютером ему будет проще не только добывать сведения, но и читать газеты — сегодняшние статьи, вчерашние, какие угодно. Но неужели тогда придется забыть приятную увесистость «Gazzettino», лежащей в руке, про резкий запах типографской краски и черные отпечатки, которые газета оставляет на всех правых карманах его пиджаков?

Забыть про гордость, охватывающую его каждый раз, когда он разворачивал газету, сидя в vaporetto[35], тем самым подтверждая, что он законный житель этого тихого города? В конце концов, кто еще, кроме венецианцев, будет читать «Gazzettino» — «Il Giornale delle Serve»? Ну да, когда-то она и впрямь была газетой для прислуги, ну и что? Крупные национальные газеты ничуть не лучше: зачастую у них такой же корявый слог, так же много неточностей, вырванных из контекста фраз и неправильно подобранных фотографий.

В этот момент у дверей его кабинета возникла синьорина Элеттра.

— Люблю «Gazzettino», — взглянув на нее, поделился Брунетти.

— Двери «Палаццо Болди» всегда для вас открыты, Dottore, — назвала она местную психиатрическую клинику. — Прекрасное место, чтобы выспаться. К счастью, пациентам строго-настрого запрещают читать.

— Спасибо, синьорина, — отозвался вежливый Брунетти и перешел к делу, которое обдумывал всю ночь: — Я, синьорина, был бы не против заполучить себе в кабинет компьютер.

На этот раз она даже не попыталась скрыть удивление.

— Вы?! — воскликнула она. И, подумав, добавила: — Синьор.

— Да. Хочу себе такой же тоненький, как у вас.

Эти слова дали ей минуту, чтобы обдумать его просьбу.

— Боюсь, они ужасно дорогие, синьор, — сказала она.

— Не сомневаюсь. Но наверняка можно провести оплату по статье канцелярских расходов. — Чем больше Брунетти рассуждал о покупке компьютера — новенького, как у синьорины, а не какого-нибудь древнего ящика типа тех, что стоят внизу в участке, — тем больше ему нравилась эта идея.

— Комиссар, мне понадобится пара дней, чтобы обдумать вашу просьбу и решить, смогу ли я ее удовлетворить.

По ее любезному тону Брунетти понял, что одержал верх.

— Разумеется, — широко улыбнулся он. — Вы ведь ко мне по делу зашли, да?

— Я по поводу синьора Катальдо, — сказала синьорина, держа в руках синюю папку.

— Ах да. — Брунетти жестом подозвал ее поближе и приподнялся ей навстречу. — Ну что вам удалось обнаружить? — спросил он, ни словом не обмолвившись о собственных поисках.

— В общем, так, синьор, — начала синьорина Элеттра, опускаясь в кресло и привычным жестом одергивая юбку. Она положила закрытую папку на стол: — Он очень богатый человек, но вы, я думаю, и так уже это знаете. — Брунетти подозревал, что каждый житель города это знает, но ободряюще кивнул. — Отец Катальдо умер, когда ему не исполнилось и сорока лет, и оставил ему все свое состояние. Это случилось более тридцати лет назад, как раз на пике экономического бума. Катальдо использовал деньги отца для инвестиций и расширения своего бизнеса.

— И во что он их вложил?

Подтянув к себе папку, синьорина открыла ее.

— У него есть завод возле Лонгароне, производящий деревянные панели — таких в Европе всего два. И там же — цементный завод. Они потихоньку отгрызают от горы кусочки и превращают их в цемент. В Триесте у него несколько грузовых кораблей; кроме того, он владеет еще и транспортной компанией, которая занимается перевозками внутри и за пределами страны. Так, затем еще есть фирма, продающая бульдозеры, экскаваторы и прочее землеройное оборудование. И краны. — Брунетти молчал, и она добавила: — Пока мне удалось найти только список его компаний — я еще не смотрела, в каком состоянии сейчас его финансовое положение.

Брунетти приподнял правую руку.

— Только если это вас не затруднит, синьорина, — попросил он и, когда синьорина Элеттра ухмыльнулась, словно говоря, что это крайне маловероятно, продолжил: — А в Венеции у него есть бизнес?

Синьорина перевернула страницу.

— Да, четыре магазина на улице Фаббри и два здания на Страда-Нуова — там внизу по ресторану, а верхние этажи жилые, сдаются в аренду.

— И все они заняты?

— Да. В прошлом году у одного из магазинов сменился владелец, и ходили слухи, будто новому владельцу пришлось заплатить buonuscita[36] размером в четверть миллиона евро.

— И это только чтобы заполучить ключи?

— Да. Плюс арендная плата в десять тысяч.

— Ежемесячно? — поразился Брунетти.

— Синьор, это же Калле-деи-Фаббри, к тому же магазины двухэтажные, — с упреком в голосе сказала синьорина — не думает же он, что она ошиблась в цифрах. Захлопнув папку, она вновь уселась в кресло.

Если Брунетти правильно понял выражение ее лица, она еще не все ему рассказала.

— И? — подтолкнул он.

— Ходят слухи, синьор.

— О чем?

— О ней.

— Его жене?

— Да.

— Что за слухи?

— Возможно, я преувеличиваю, синьор, но при упоминании ее имени многие разговоры стихают. Люди думают о ней всякое.

— Это можно сказать о многих жителях нашего города, — заметил Брунетти, надеясь, что не выглядит моралистом.

— Совершенно верно, синьор.

Брунетти счел, что он выше бытовых сплетен, и, придвинув к себе папку, сменил тему разговора:

— Вы случайно не знаете, в какую сумму оцениваются все его владения? Ну, сколько он стоит?

Вместо ответа синьорина откинулась на спинку кресла и принялась изучать Брунетти с таким видом, будто он только что загадал ей загадку.

— Да, синьорина? — подтолкнул ее Брунетти. Не дождавшись ответа, добавил: — Что-то не так?

— Это выражение, синьор.

— Какое?

— «Сколько он стоит».

— Ну, сколько стоит его имущество, — объяснил порядком озадаченный Брунетти.

— В финансовом смысле да, все так и есть, — отозвалась синьорина.

— А есть еще какой-то смысл? — искренне удивившись, спросил Брунетти.

— Конечно. Сколько он стоит как муж, как человек, как начальник, как друг, — заметив, как смотрит на нее Брунетти, синьорина пояснила: — Да-да, я знаю, вы не это имели в виду, но, согласитесь, любопытно, что мы используем это выражение, только чтобы оценить богатство человека, а не его личность. — Она сделала паузу, чтобы Брунетти смог прокомментировать ее тираду, но тот молчал. — Очень уж оно все упрощает — как будто человек ценен только своими деньгами.

Скажи это человек, не обладающий столь живым воображением, как синьорина Элеттра, Брунетти счел бы, что она попросту не смогла оценить состояние Катальдо и в подобной замысловатой манере в этом признается. Брунетти были хорошо знакомы запутанные дороги, которыми бродил разум синьорины.

— Моя жена на днях сказала об одном человеке, что у него в жилах «кровь капиталиста». Думаю, такая кровь течет в каждом из нас, — опустив отчет, он положил его на стол.

— Да, — отозвалась синьорина. — Это и впрямь так.

— Ну, что вы еще узнали? — вернулся к делу Брунетти.

— Первым браком, который длился более тридцати лет, он был женат на Джулии Васари, — сообщила синьорина Элеттра, возвращаясь к разговору о личной жизни Катальдо.

Брунетти молчал, дожидаясь, чтобы синьорина сама ему все рассказала — как-то неловко было показывать, что он уже кое-что знает о Франке Маринелло и жаждет узнать еще больше.

— Вторая жена намного его моложе, больше чем на тридцать лет. Говорят, они познакомились на модельном показе — он взял с собой жену, а Франка работала манекенщицей, демонстрировала меха. — Она бросила взгляд на Брунетти, но тот, казалось, оставался совершенно равнодушным. — Как бы то ни было, они познакомились, и он потерял голову. Через месяц бросил жену и поселился в отдельной квартире. Мой отец знал его, так что часть сведений я получила от него, — объяснила синьорина Элеттра.

— Знал или знает? — уточнил Брунетти.

— Знает. Но они не дружат — так, приятельствуют.

— Что еще рассказал вам о нем отец? — полюбопытствовал Брунетти.

— Развод был далеко не мирным.

— Ну, это не редкость.

Она кивнула.

— Вроде бы ходили слухи, что Катальдо уволил своего адвоката за то, что тот встречался с адвокатом жены.

— А я думал, так все разводы обычно и происходят — адвокаты беседуют с адвокатами, — удивился Брунетти.

— Вообще-то так оно и бывает. Отец только сказал, что Катальдо очень некрасиво себя повел, но в чем это заключалось, не объяснил.

— Ясно, — закивал Брунетти. Увидев, что синьорина собирается встать с кресла, он быстро спросил: — А про жену вы что-нибудь узнали?

Неужели она и впрямь внимательно на него посмотрела, прежде чем ответить?

— Кроме того, что я вам уже рассказала, — нет, синьор. В светском обществе она появляется редко, хотя ее, конечно, все знают. — После небольшого раздумья она добавила: — Когда-то считалось, что она очень стеснительная.

Удивившись про себя такому построению фразы, Брунетти лишь кивнул.

Он взглянул еще раз на папку, но открывать ее не стал. Синьорина Элеттра тем временем встала.

— Спасибо, — поблагодарил ее Брунетти.

— Надеюсь, вам интересно будет это читать, — сказала синьорина. — Хотя, конечно, с интеллектуальным чтивом вроде «Gazzettino» мой отчет тягаться не в силах, — напоследок съязвила она и ушла.

9

Брунетти заставил себя прочесть финансовую сводку дел Катальдо от корки до корки: какими компаниями тот владел и управлял, где заседал в советах директоров, какие акции и облигации покупал и продавал. Впрочем, мысли его то и дело уносились куда-то далеко, к более приятным делам, не имеющим ни малейшего отношения к содержимому папки. Адреса проданных и купленных зданий, цены, по которым совершались сделки, списки взятых и выплаченных кредитов, дивиденды по вкладам и акциям — Брунетти знал немало людей, кого вся эта цифирь приводила в восторг. На него же она нагоняла страшную тоску.

Он вспомнил, как в детстве играл в салочки — гонялся за приятелями, удирающими от него по знакомым и не очень знакомым calli[37]. Нет, скорее это похоже на его работу в полиции, когда пытаешься вычислить преступника — внимательно следишь за подозреваемым, одновременно делая вид, будто он тебя вовсе не интересует.

Так и сейчас — Брунетти читал отчет, высчитывая состояние Катальдо и автоматически занося в память цифры и суммы, в то время как его мысли крутились вокруг Гуарино и того, что тот ему рассказал. И еще больше — вокруг того, о чем майор умолчал.

Отложив папку, Брунетти поднял телефонную трубку и набрал номер Авизани в Риме. На этот раз он свел к минимуму обмен любезностями и, когда и этот минимум исчерпался, голосом, полным притворной любезности, спросил:

— А ты не мог бы связаться с тем твоим другом, с которым мы вчера беседовали, и попросить его мне перезвонить?

— Ах, что я слышу! Неужели в крепкой броне вашей преданной дружбы появились первые трещинки сомнений? — воскликнул журналист.

— Нет, — усмехнулся Брунетти. — Он сам попросил меня об услуге, а на его работе утверждают, что его там до конца недели не будет. А мне нужно узнать у него кое-что, прежде чем я смогу выполнить его просьбу, — объяснил он.

— Да, это на него похоже, — отозвался Авизани.

— Что именно?

— Он никогда не дает достаточно информации. — Брунетти никак не прореагировал на это заявление, и журналист продолжил: — Думаю, у меня получится с ним связаться. Я попрошу, он тебе сегодня позвонит.

— Я все жду, что ты сейчас добавишь загадочным шепотом: «Если сможет», — сказал Брунетти.

— Ну, это и так понятно, — справедливо заметил Авизани и повесил трубку.

Брунетти зашел в бар у Греческого моста, где выпил кофе, которого ему не очень-то и хотелось; чтобы кофе ему уж точно не понравился, он положил туда слишком мало сахара и выпил его слишком быстро. Затем заказал минеральной воды, которой ему тоже не хотелось из-за холодрыги на улице, и вернулся на работу, крайне раздраженный, что ему так и не удалось связаться с Гуарино.

Покойный Ранцато наверняка не раз встречался со своим заказчиком. И что, Брунетти должен верить, будто Гуарино ни разу не попросил своего информатора описать его более подробно, чем просто «хорошо одетого мужчину»? Да и как Ранцато и этот загадочный мужчина договаривались о перевозках? Вряд ли при помощи телепатии. А как он с ним расплачивался?

Да и вообще, убийство этого Ранцато вызвало что-то чересчур уж большой переполох. Конечно, «от каждой смерти мне убыток», как говорится в любимых стихах Паолы, но все же. Это еще имеет смысл в поэзии, но в реальном мире на смерть одного человека, каким бы убытком она для нас ни оборачивалась, всем, включая власти, глубоко наплевать. Если только эта смерть не связана с чем-нибудь более важным или если в нее по какой-то причине не вцепились мертвой хваткой журналисты. Брунетти не видел точных цифр — статистику он оставлял на долю Патты, — но знал, что из всех совершенных убийств раскрывается меньше половины и чем дольше дело висит в полиции, тем меньше шансов найти преступника.

С убийства Ранцато прошел уже месяц, а Гуарино только сейчас начал прорабатывать версию с мужчиной из Сан-Маркуолы. Опустив ручку, Брунетти задумался. Либо им было на это наплевать, либо кто-то…

Раздался телефонный звонок. Подняв трубку, Брунетти не стал представляться, а просто сказал: «Да».

— Гвидо! — послышался радостный голос Гуарино. — Как хорошо, что я тебя застал на месте! Мне сказали, ты мне звонил.

Хоть Брунетти и понимал, что Гуарино говорит все это на случай, если их подслушивают, его жизнерадостный тон сбил его с толку, и он потерял бдительность.

— Нам нужно обсудить все еще раз, — сказал Брунетти. — Ты мне не говорил, что…

— Послушай, Гвидо, — быстро перебил его Гуарино, в голосе которого никакого веселья больше не было. — Меня тут кое-кто ждет, но эта встреча всего на пару минут. Давай встретимся внизу, в том баре, где ты обычно бываешь?

— Который у… — начал было говорить Брунетти, но Гуарино вновь его перебил.

— Да-да, ты правильно меня понял. Встречаемся через пятнадцать минут. — И он положил трубку.

Интересно, чем же таким Гуарино занимается в Венеции? И откуда он узнал про бар у моста? Брунетти совершенно не хотелось опять идти в бар, не хотелось пить кофе с минеральной водой и есть сэндвичи, не хотелось даже бокала вина. Затем ему в голову пришла идея заказать горячего пунша, и эта мысль помогла ему подняться и достать пальто из шкафа.

Бармен Серджио как раз передавал ему пунш, когда в подсобке бара зазвонил телефон. Извинившись, Серджио пробормотал что-то про свою жену и вышел. Меньше чем через минуту он вернулся — так Брунетти и думал — и сказал:

— Комиссар, это вас.

Привычка заставила Брунетти мигом изобразить широкую улыбку, а инстинкт вынудил соврать:

— Надеюсь, вы не против. Я ждал звонка, но мне так захотелось выпить чего-нибудь горячего, что я попросил позвонить мне сюда.

— Да что вы, комиссар. Ничего страшного, — ответил бармен и отступил за стойку, пропуская Брунетти в подсобку.

Трубка лежала на столе рядом с массивным серым телефоном устаревшей модели — еще с круглым диском для набора. Подняв трубку, Брунетти с трудом удержался от соблазна засунуть палец в дырочку и повернуть диск.

— Гвидо? — услышал он голос Гуарино.

— Да.

— Прошу прощения за всю эту мелодраму. Что ты хотел узнать?

— Этот твой загадочный незнакомец, который хорошо одевался и встречался с одним человеком, про которого ты мне рассказывал…

— Да?

— Как получилось, что ты рассказал мне про него только то, что он хорошо одевается? — спросил Брунетти.

— Это все, что мне известно, — ответил Гуарино.

— А сколько месяцев ты поддерживал отношения с покойным?

— Много.

— И он сказал тебе только то, что его знакомый хорошо одевается?

— Да.

— И ты ни разу не попросил описать его получше?

— Я не думал, что…

— Как только закончишь эту фразу, я повешу трубку, — заявил Брунетти.

— В смысле? — не понял Гуарино.

— Я подумал, что надо тебя предупредить. Договоришь это предложение, и я бросаю трубку.

— Почему? — удивился майор.

— Потому что не люблю, когда мне врут, — объяснил Брунетти.

— Я не…

— После этой фразы я тоже брошу трубку.

— Ты что, серьезно? — никак не мог поверить Гуарино.

— Начни снова. Что еще он рассказал тебе про этого человека?

— У тебя в доме у кого-нибудь есть личная электронная почта? — спросил в ответ Гуарино.

— Есть, у детей, — ответил Брунетти. — А что?

— Хочу сбросить тебе фотографию.

— Нет, их я вмешивать не хочу.

— Может, тогда на адрес жены? — предложил майор.

— Давай. На ее рабочую почту, в университет, — согласился Брунетти.

— Паола точка Фальер «собака» КаФоскари в одно слово точка «ит»? — уточнил Гуарино.

— Да. А откуда ты знаешь ее адрес?

— Завтра утром я скину тебе фото, — проигнорировал вопрос Гуарино.

— Кто-нибудь еще про него знает?

— Нет.

— Почему?

— В эту тему я предпочту не углубляться.

— Это единственная зацепка, которая у вас есть? — поинтересовался Брунетти.

— Нет, не единственная. Но до сих пор у нас не было возможности ее проверить.

— А остальные?

— Остальные следы ни к чему не привели, — ответил Гуарино.

— Если я что-нибудь узнаю, как мне с тобой связаться? — спросил Брунетти.

— То есть ты все-таки мне поможешь?

— Да.

— Я уже дал тебе свой номер телефона.

— Ага, и там сказали, что тебя нет и не будет.

— Ну, меня нелегко найти.

— Может, тогда адрес, с которого ты завтра пришлешь фото? — предложил Брунетти.

— Нет, — отказался Гуарино.

— Ну а как тогда?

— Я всегда могу позвонить сюда, — предложил майор.

— Очень здорово — вот только я не могу переехать сюда с работы и сидеть ждать твоего звонка. Так как мне с тобой связаться? — повторил Брунетти.

— Позвони по этому номеру и оставь сообщение, — решил Гуарино. — Скажи, что тебя зовут Поллини, и сообщи, когда перезвонишь — в это время я и позвоню тебе сюда.

— Значит, «Поллини»?

— Да. Только звони с телефона-автомата, хорошо? — попросил Гуарино.

— Хорошо. Кстати, во время нашего следующего разговора ты все-таки скажешь мне, что происходит. Что на самом деле происходит, — подчеркнул Брунетти.

— Но я же уже сказал…

— Филиппо, мне что, опять пригрозить, что я повешу трубку?

— Нет, не стоит. Но мне надо подумать.

— Думай сейчас.

— Я скажу тебе все, что смогу.

— Где-то я это уже слышал.

— Поверь мне, я сам не рад. Но так будет лучше для всех, кто в этом деле замешан.

— Включая меня?

— Включая тебя. Все, мне пора. Спасибо.

10

Положив трубку, Брунетти взглянул на руку — не трясется ли? Нет, он был спокоен как скала. Все эти шпионские штучки вызывали у него не страх, а раздражение. Что дальше, думал он, будем оставлять друг другу записки в бутылках и сплавлять их по Большому каналу? Гуарино вроде вменяемый человек, да и скепсис Брунетти воспринял спокойно, так зачем упорствует, изображая из себя Джеймса Бонда?

Брунетти выглянул в бар.

— Ничего, если я позвоню? — спросил он у Серджио.

— Комиссар, — взмахнул тот руками, — звоните кому хотите!

Смуглый Серджио, ширина которого почти равнялась его росту, всегда напоминал Брунетти большого медведя, персонажа одной из первых сказок, прочитанных комиссаром.

Крупная фигура Серджио только усиливала сходство с мишкой, который был не дурак полакомиться медом. И медведь, и Серджио были добрыми и щедрыми малыми, хоть и склонными иногда поворчать.

Брунетти решил позвонить домой, но, набрав первые пять цифр номера, положил трубку. Он вышел из подсобки и вернулся на свой табурет за стойкой. Пунш тем временем уже куда-то испарился.

— Кто-то выпил мой пунш? — расстроился Брунетти.

— Нет-нет, комиссар, он просто остыл, вот я его и убрал.

— А можно мне еще один?

— Проще простого, — кивнул бармен и вытащил бутылку.

Десять минут спустя согревшийся Брунетти вернулся к себе в кабинет и, усевшись за стол, позвонил домой.

— Да? — послышался голос Паолы. Интересно, — с каких это пор она перестала представляться, отвечая на звонки?

— Это я. Ты завтра на работу пойдешь?

— Да.

— Можешь мне распечатать одну фотографию?

— Конечно, — ответила она, с трудом удержавшись от вздоха.

— Спасибо. Ее пришлют тебе на почту. Распечатаешь мне копию? А увеличить сможешь? — допытывался Брунетти.

— Гвидо, я совершенно спокойно могу зайти на свою почту из дома, — произнесла Паола таким тоном, словно объясняла нерадивому студенту что-то до крайности очевидное.

— Знаю, — ответил Брунетти, хотя до этой минуты такая возможность не приходила ему в голову. — Но я не хочу, чтобы…

— Чтобы следы вели в наш дом? — закончила за него жена.

— Да.

— Спасибо хоть за это, — рассмеялась она. — Даже думать боюсь, как ты представляешь себе работу электронной почты. Но все равно спасибо за предосторожность.

— Просто не хочу, чтобы дети… — начал было Брунетти.

— Не объясняй, — прервала его жена. — Я и так все понимаю. Скоро увидимся, — мягко добавила она и повесила трубку.

Услышав у двери шум, Брунетти поднял голову и к своему удивлению увидел офицера Альвизе.

— У вас минутки не найдется, комиссар? — спросил тот, улыбаясь. Затем принял серьезный вид, только чтобы через секунду улыбнуться вновь.

Низкорослый и тощий, Альвизе был наименее приятным членом коллектива — интеллект его примерно равнялся его физической мощи. Впрочем, Альвизе отличался и редкостным дружелюбием. Он всегда был рад поболтать с кем угодно о чем угодно. Паола как-то заявила, что при знакомстве с Альвизе ей на ум сразу пришли слова одного английского поэта про «вечную улыбку, скрывающую пустоту»[38].

— Разумеется, Альвизе, заходите, — пригласил его Брунетти.

Альвизе вернулся в участок совсем недавно, а до того полгода прослужил с лейтенантом Скарпой в составе специального подразделения, работу которого спонсировал Евросоюз. Предназначение этого подразделения так и осталось для всех тайной.

— Я вернулся, синьор, — заявил, усевшись, Альвизе.

— Да, я в курсе, — откликнулся Брунетти.

Острый ум и немногословность не входили в число достоинств Альвизе. Таким образом, его заявление можно было понимать как угодно: то ли он имел в виду, что вернулся в их коллектив из командировки, то ли из бара на углу.

Альвизе оглядел кабинет, как будто видел его впервые. Брунетти задумался — неужели Альвизе счел, что должен заново представиться начальству? Они молчали. Брунетти решил, что не проронит ни звука, пока Альвизе сам не сообщит, зачем, собственно, явился. Офицер взглянул на открытую дверь, затем на Брунетти. Снова на дверь. В полной тишине прошла еще одна минута.

— Вы не против, — наклонился и шепотом спросил Альвизе, — если я закрою дверь?

— Конечно, нет, Альвизе, — ответил Брунетти. Может, год, проведенный вместе со Скарпой в крошечном кабинетике, развил у Альвизе фобию сквозняков?

Альвизе подошел к выходу, выглянул за дверь и повертел головой. Тихо прикрыв дверь, вернулся в кресло. Вновь воцарилась тишина. Брунетти стойко держал паузу.

— Как я уже говорил, синьор, — наконец подал голос Альвизе, — я вернулся.

— Как я уже говорил, Альвизе, я в курсе, — отозвался Брунетти.

Альвизе уставился на начальника. Видимо, до него дошло, что замкнутый круг придется разрывать ему. Вновь покосившись на дверь, он проговорил:

— А как будто бы и нет!

Брунетти оставил эту фразу без комментариев.

— Другие ребята… — выдавил из себя Альвизе. — Понимаете, они как будто и не рады, что я вернулся. — В его голосе звучали обида и растерянность.

— Почему вы так думаете, Альвизе?

— Ну, понимаете, они ничего не говорят. О том, что я вернулся. — Теперь к обиде добавилось еще и искреннее удивление.

— А чего вы от них ждали, Альвизе? — поинтересовался Брунетти.

Тот криво улыбнулся.

— Ну, могли бы сказать: «Добро пожаловать»… Или: «Здорово, что ты вернулся». Понимаете, синьор, что-нибудь в таком духе.

Он, видимо, думает, что был как минимум в Патагонии.

— Альвизе, ну вы ведь не совсем отсутствовали. Вы так на это не смотрели?

— Знаю, синьор, знаю. Но я ведь не был членом команды. Не был обычным офицером, таким же, как они.

— Недолго.

— Да, синьор, недолго. Но это же что-то вроде повышения было, верно?

Сложив ладони замком, Брунетти куснул себя за костяшки пальцев, чтобы не расхохотаться.

— Да, Альвизе, можно на это и так смотреть, — наконец сказал он, когда немного успокоился. — Но, как вы верно заметили, — вы вернулись.

— Да. Но все равно, было бы здорово, если бы они хоть поприветствовали меня, ну или там сказали, что рады снова видеть меня в команде.

— Может, они пока просто присматриваются, легко ли вам будет вновь войти в рабочий ритм? — предположил Брунетти, хоть не имел ни малейшего понятия, что это значит.

— Я подумаю об этом, — расцвел Альвизе.

— Вот и хорошо. Уверен, все дело именно в этом, — грубовато заявил Брунетти. — Дайте им время, пусть пообвыкнутся с мыслью, что вы вернулись. Им, наверное, любопытно, какие новые мысли и идеи вы почерпнули из своей командировки.

Ах, какого актера лишилась сцена, когда я решил пойти в полицию, подумал Брунетти.

Альвизе широко улыбнулся — и впервые за время своего визита улыбка эта не показалась комиссару фальшивой.

— Ну, этим я их мучить не буду, — ответил Альвизе. — В конце концов, это же старая добрая сонная Венеция, понимаете?

Брунетти вновь плотно прижал к губам костяшки пальцев.

— Да, — как можно серьезнее сказал он. — Хорошо, что вы это понимаете, Альвизе. Вы не торопитесь. Потихоньку входите в прежний ритм, работайте, как раньше. Вашим коллегам, скорее всего, понадобится время, чтобы ко всему привыкнуть, но рано или поздно это произойдет, не сомневайтесь. А вы пока сходите с офицером Риверре в бар, обсудите последние новости, как бы представьтесь заново. Вы ведь всегда с ним дружили, верно?

— Да, синьор. Но это было до того, как я стал профессионалом… До того, как мне дали это задание.

— Ну вы все же пригласите его. Сходите к Серджио, поговорите хорошенько о том о сем. А еще давайте пошлем вас на пару дней вместе в патруль — тогда ему будет легче к вам привыкнуть. — Надо попросить Вьянелло поставить их в пару, подумал он. И плевать на эффективность работы и защиту закона.

— Спасибо, синьор, — поблагодарил его Альвизе, поднимаясь с кресла. — Я прямо сейчас пойду и поговорю с ним.

— Вот и чудненько, — широко улыбнулся Брунетти. Слава богу, Альвизе уже начал походить на себя самого.

Прежде чем встать, Альвизе убрал ноги поглубже под стул, и у Брунетти вдруг вырвалось:

— Добро пожаловать, Альвизе.

Офицер вскочил и отдал ему честь:

— Спасибо, синьор. Так хорошо вернуться!

11

Квестура и размышления об убитом, с которым он никогда не встречался, отправились домой вместе с Брунетти. Паола заметила их присутствие еще во время ужина, когда муж сначала не похвалил, а потом и вовсе не доел coda di rospo[39] с креветками и помидорами, а затем ушел в гостиную читать, не допив треть бутылки грамине.

Мытье посуды отняло у Паолы немало времени, и, когда она пришла в гостиную, муж уже стоял у окна и изучал взглядом ангела, украшающего колокольню Сан-Марко на юго-востоке города. Паола поставила чашки с кофе на журнальный столик перед диваном.

— Тебе граппы к кофе принести, Гвидо? — спросила она.

Он молча покачал головой. Паола подошла к мужу и встала рядом. Когда через пару минут он так и не обнял ее за талию, Паола легонько пихнула его ногой.

— Что с тобой такое? — спросила она.

— Не хочу втягивать тебя в это, — наконец ответил он.

Отвернувшись от мужа, Паола пошла к дивану и, усевшись, пригубила кофе.

— Заметь, я могла бы и не спрашивать.

— Но спросила ведь, — вздохнул Брунетти и устроился рядом с женой.

— Так в чем дело?

— Да все это убийство в Тессере, — ответил Брунетти.

— Ну, что там было убийство, я и так знаю — из газет, — заметила Паола.

Брунетти поднял чашку кофе.

— Знаешь, — сделал он глоток, — я, наверное, и впрямь выпью граппы. Что у нас там осталось? Гайя? Бароло?[40]

— Что-то такое есть, — кивнула Паола, устраиваясь поудобнее на диване. — Захвати и мне бокальчик, хорошо?

Вскоре Брунетти вернулся с бутылкой и двумя бокалами. Пока они потягивали граппу, он рассказал Паоле все то, что передал ему Гуарино, и заодно объяснил, что за фото придет ей завтра на почту. Он попытался описать смешанные чувства, которые испытывал по поводу этого расследования. Строго говоря, это дело карабинерии, и он тут совершенно ни при чем. Возможно, ему просто льстит, что Гуарино обратился к нему за помощью. Такое же тщеславие, как и у Патты, который любит всем напоминать, что именно он — начальник и босс. А может, Брунетти просто захотелось переплюнуть карабинеров и добиться успеха там, где у них ничего не получилось.

— Но даже фото не поможет синьорине Элеттре найти этого загадочного мужчину, — признал Брунетти. — Я хотел заставить Гуарино сделать хоть что-нибудь — для начала признаться, что он мне врал.

— Утаивал от тебя сведения, — поправила его Паола.

— Если настаиваешь, — с улыбкой согласился Брунетти.

— Значит, он хотел, чтобы ты выяснил, кто из живущих близ Сан-Маркуолы способен… на что, собственно?

— Думаю, в первую очередь его интересуют серьезные преступления. Судя по всему, мужчина на этой фотографии и есть убийца. Ну или он напрямую замешан в убийстве.

— И ты так думаешь?

— У меня пока слишком мало информации, чтобы делать какие-либо выводы. Я только знаю, что убитый Ранцато занимался нелегальными перевозками по требованию этого мужчины, что тот хорошо одевается и однажды договаривался о встрече с неизвестной личностью в Сан-Маркуоле.

— Погоди, я думала, ты сказал, что он там живет?

— Ну, не совсем.

Прикрыв глаза, Паола изобразила страдальческую гримасу.

— У тебя никогда не поймешь, где да, а где нет.

— В этом деле я только предполагаю, — улыбнулся ей Брунетти.

— Почему?

— Он сказал своему собеседнику, что встретится с ним вечером. Это логично — если к нам приезжают гости из другого города, мы встречаем их у imbarcadero[41] рядом со своим домом.

— Верно, — кивнула Паола и добавила: — Профессор.

— Ну не издевайся, Паола. Это же и впрямь очевидно.

Наклонившись, жена схватила его за подбородок и осторожно повернула лицом к себе.

— А знаешь, что еще очевидно? Что под словами «хорошо одетый» скрывается очень много всего.

— Как так? — Рука Брунетти, тянущаяся к бутылке граппы, повисла в воздухе. — Не понимаю, о чем ты. Кроме того, он еще сказал, что тот мужчина — «шикарный», что бы это ни значило.

Паола смотрела на мужа так, словно видела его впервые.

— Ты осознаешь, что каждый понимает слово «шикарный» или даже «хорошо одетый» по-разному, в зависимости от того, как одевается сам?

— Все равно не понимаю, — покачал головой Брунетти, дотянувшись наконец до бутылки.

Предложил подлить Паоле, но та нетерпеливо отмахнулась.

— Помнишь то дело, которое ты вел лет десять назад? Когда на протяжении недели каждый вечер ездил в Фаваро допрашивать подозреваемого?

Напрягшись, Брунетти припомнил то расследование — и бесконечную ложь, и поражение, которое он потерпел в конце.

— Помню.

— А помнишь, как карабинеры довозили тебя до Пьяццале Рома, а там ты садился на катер первого маршрута?

— Да, — ответил Брунетти, недоумевая, с чего бы это жене вздумалось вытаскивать на свет божий это старье. Может, она считает, что и это дело обернется полным провалом, неуловимый аромат которого Брунетти и сам уже начал чуять?

— А помнишь, как ты мне рассказывал про людей, которых встречал на этом катере каждый вечер? Подозрительных типчиков в сопровождении крашеных блондинок? Мужчин в кожаных пиджаках и девиц в кожаных мини-юбках?

— О господи! — воскликнул Брунетти и хлопнул себя по лбу, да так сильно, что ударился затылком о спинку дивана. — Имеет глаза, да не видит![42]

— Гвидо, пожалуйста, не начинай цитировать Библию.

— Прости. Это я от потрясения, — широко улыбнулся Брунетти. — Ты гений, Паола. Но я давно это знал. Конечно, как я сам не догадался! Казино! Они встречались у Сан-Маркуолы и вместе шли в казино! Куда же еще! Гениально. Совершенно гениально.

Паола скромно замахала рукой, неубедительно отметая комплименты.

— Гвидо, еще не факт, что все так и было — это всего лишь предположение.

— Да, всего лишь, — согласился Брунетти. — Зато в нем есть смысл, да и вообще, теперь я хоть что-то смогу предпринять.

— Что-то предпринять? — заинтересовалась Паола.

— Да.

— Например, сводить меня в казино? — предложила она.

— Тебя?

— Меня.

— Но почему?

Паола поднесла мужу пустой бокал, и он наполнил его граппой. Сделав глоток, она одобрительно покачала головой, оценив крепость напитка.

— Потому что ничто не привлечет к себе больше внимания, чем одинокий мужчина в казино.

Брунетти начал было возражать, но Паола загородилась от него бокалом и отказалась выслушивать его аргументы.

— Ты только представь себе, — сказала она. — Посетитель, тем более одинокий, не может просто бродить туда-сюда, пялиться на посетителей и при этом ни во что не играть! Его мигом вычислят. А если он начнет играть, то что тогда? Проведет вечерок, проигрывая в карты нашу квартиру? — Заметив, что лицо мужа прояснилось, она добавила: — В конце концов, это-то синьорине Элеттре не удастся вписать в статью расходов на канцелярские товары?

— Думаю, нет, — признал Брунетти, — более ясного признания своей неправоты от мужчины ждать не приходится.

— Я серьезно, Гвидо, — сказала Паола, поставив бокал на стол. — Тебе там нужно будет действовать спокойно и уверенно, а если ты пойдешь один, то будешь выглядеть как полицейский на охоте, в крайнем случае — как холостяк на охоте. А если с тобой буду я, мы сможем разговаривать, смеяться и вообще делать вид, будто нам весело.

— А это значит, что на самом деле нам весело вовсе не будет?

— А чего веселого в том, чтобы смотреть, как люди проигрывают свои деньги?

— Ну, не все же там проигрывают, — неуверенно возразил Брунетти.

— Ага. И не все прыгающие с крыш ломают себе ноги, — парировала Паола.

— Это еще что значит?

— То, что казино зарабатывает деньги — а зарабатывает оно деньги лишь потому, что люди их теряют. Проигрывают. Может, они проигрывают и не каждый раз, но в конечном счете — проигрывают всегда.

Брунетти побаловался мыслью налить себе еще граппы, но по зрелом размышлении мужественно от нее отказался.

— Ладно, согласен. Но мы все-таки попробуем повеселиться, ладно?

— Не раньше завтрашнего вечера, — ответила на это Паола.

Брунетти решил испытать удачу и посмотреть, не узнает ли кто в казино молодого человека с фотографии, которую Паола принесла домой с работы. Правда, вряд ли госпожа Фортуна будет к нему благосклонна, учитывая обстоятельства — в казино ей и так покоя не дают, постоянно взывая к ее милости. Понимал Брунетти и то, что, даже если ему удастся выяснить личность незнакомца, сделать он с этим ничего не сможет — разве что пробьет его по базе, а потом передаст всю информацию Гуарино. Впрочем, даже несмотря на то, что к власти сейчас пришли правые, фотографироваться пока закон не запрещал.

Хотя Брунетти и говорил себе, что он — всего лишь обычный гражданин, решивший вместе с супругой посетить казино, он знал, что его появление в этом заведении не пройдет незамеченным. Как-никак за последние годы именно он возглавлял два расследования, имевших прямое отношение к игорному бизнесу.

Портье узнал их немедленно, стоило им переступить порог. Но, видимо, администрация не держала на Брунетти зла, так как его не только пропустили, но и провели как почетного гостя. От бесплатных fiches[43], прилагавшихся к этому статусу, Брунетти отказался. Вместо этого приобрел в кассе фишек на пятьдесят евро и половину отдал Паоле.

Брунетти давно тут не был — с того самого времени, когда несколько лет назад арестовал директора казино. С тех пор мало что изменилось — он узнал нескольких крупье, двое из которых тоже проходили по тому давнему делу. Их обвиняли в разработке и применении мошеннической схемы, благодаря которой казино удавалось завладеть огромными, не поддающимися точному подсчету суммами в сотни тысяч, если не в миллионы евро. Обвиняемые пошли под суд, получили сроки, отсидели свое и… вернулись к своей работе. Брунетти начал подозревать, что даже Паола, вышагивающая рядом, не спасет этот вечер от полного провала.

Они подошли к столам с рулеткой — единственной игрой, в которую мог играть Брунетти: там не надо ни запоминать карты, ни высчитывать вероятности чего бы то ни было. Кладешь деньги на стол. Выигрываешь. Проигрываешь.

Пока они шли, Брунетти разглядывал людей за одним из игральных столиков, ища того самого мужчину, который на фотографии был виден лишь в профиль, да и то не целиком. Качество фото, присланного по почте сегодня утром, оставляло желать лучшего. Кроме прикрепленного файла в письме ничего не было — никаких объяснений, где это снято, когда или кем. Снимали, судя по всему, мобильным телефоном. В объектив попал чисто выбритый мужчина чуть за тридцать. Он стоял в баре, держа в одной руке чашку кофе, и разговаривал с кем-то не попавшим в кадр. Волосы у него были короткие и темные — то ли черные, то ли каштановые — из-за низкого разрешения трудно было судить наверняка. Четко видно было немного: одна скула да бровь, резко изогнутая, как обычно рисуют в мультиках. Телосложения мужчина был среднего, а вот его рост Брунетти определить не решился бы, как поостерегся бы давать оценку качеству одежды: галстуку, пиджаку, светлой рубашке.

Брунетти с Паолой пристроились с краю толпы, привлеченной магией вращающегося колеса. Щелк-щелк-щелк — шарик скакал по полю, и зеваки как завороженные следили за ним. Затем шарик с приглушенным стуком занимал одну из ячеек, и наступала тишина — проигравшие не испускали тяжких вздохов, выигравшие не выражали бурной радости. Какие безразличные, поразился Брунетти, какие безрадостные и равнодушные.

Неумолимый поток игры увлек нескольких проигравших прочь от стола; их места тут же заняли другие игроки, в том числе и Паола с Брунетти. Даже не взглянув на стол, Брунетти кинул одну фишку. Он ждал и смотрел на лица игроков напротив — вначале все их внимание было обращено на крупье, а затем, как только он выпустил шарик из рук, на колесо рулетки.

Паола стояла рядом, сжав его руку. Она следила за шариком, который остановился на седьмом номере, отправив тем самым фишку Брунетти, как и фишки большинства других игроков, в небытие длинной щели, куда их ссыпали горстями. Паола расстроилась так, будто они проиграли не десять евро, а десять тысяч. Они постояли у рулетки еще немного, пока их не оттеснили сзади другие игроки, жаждущие просадить свои деньги.

Брунетти с женой отошли к другому столу, где провели еще двадцать минут, наблюдая за постоянно сменяющимся потоком игроков. Брунетти обратил внимание на одного из них — юношу, наверное, не старше Раффи, который стоял у рулетки напротив. Каждый раз, стоило только крупье объявить последние ставки, он двигал стопку фишек на двенадцатый номер, и каждый раз крупье забирал их себе.

Брунетти взглянул на его лицо, по-юношески мягкое, с полными блестящими губами, как у святых с полотен Караваджо. А вот глаза, в которых Брунетти ожидал увидеть блеск азарта или хотя бы боль поражения, были отрешенными и непроницаемыми, как у статуи. Он даже не смотрел на стопки фишек, которые без всякой системы ставил на стол: красные, желтые, голубые. Ставки, стопками примерно по десять фишек, каждый раз получались на разные суммы.

Юноша постоянно проигрывал, и, когда запас фишек перед ним иссяк, он залез в карман и, вытащив оттуда еще одну горсть, небрежно швырнул ее на стол, не глядя и даже не пытаясь рассортировать фишки по стоимости.

Брунетти вдруг пришло в голову, что он слепой — наверное, играет, ориентируясь только на осязание и слух. Обдумывая эту теорию, он какое-то время с любопытством смотрел на молодого человека, пока тот, в свою очередь, не поднял на него глаза. В них блеснула такая откровенная неприязнь, что комиссару пришлось быстро отвести взгляд, как если бы он застал кого-то за явно непристойным занятием.

— Пойдем отсюда, — шепнула ему Паола и, цепко схватив его за локоть, бесцеремонно потащила его к свободной площадке между столиков. — Не могу стоять и смотреть на этого мальчика, — озвучила она мысли мужа.

— Давай я куплю тебе выпить, — предложил Брунетти.

— Транжира, — хмыкнула Паола, но тем не менее отправилась с ним в бар, где Брунетти уговорил ее выпить виски — напиток, который она пила редко и вообще-то не любила. Передав жене тяжелый квадратный стакан, Брунетти чокнулся с ней и стал смотреть, как она делает первый глоток. Рот Паолы искривился, может, лишь чуть-чуть слишком театрально, и она, задыхаясь, сказала:

— Даже и не знаю, как это тебе каждый раз удается развести меня на эту дрянь.

— И ты каждый раз говоришь вот эту фразу, с тех самых пор, как мы девятнадцать лет назад ездили вдвоем в Лондон, — парировал Брунетти.

— А ты все еще лелеешь надежду меня перевоспитать, — ответила Паола, делая второй глоток.

— Ну, граппу-то ты пить начала? — спокойно заметил Брунетти.

— Да. Но граппа мне нравится. А вместо вот этого, — Паола покачала стаканом, — я с тем же успехом могла бы пить растворитель для краски.

Осушив стакан, Брунетти водрузил его на стойку и, заказав grappa di moscato, забрал у Паолы ее виски.

Если он и думал, что Паола начнет возражать, она его приятно удивила.

— Спасибо, — сказала она, забирая граппу у бармена и поворачиваясь лицом к залу, из которого они только что пришли. — Наблюдение за этими игроками наводит на меня страшную тоску, — заметила она. — О таких душах и писал Данте, — она пригубила граппу. — А в борделях веселее?

Брунетти поперхнулся и закашлялся, выплюнув виски обратно в стакан. Поставив стакан на стойку, он достал платок и вытер губы.

— Прошу прощения? — переспросил он.

— Я серьезно, Гвидо, — улыбаясь, сказала Паола. — Мне не доводилось бывать в борделях, вот я и думаю, может, хоть там кому-нибудь удается повеселиться?

— И ты вообразила, что я знаю? — спросил Брунетти. Так и не решив, каким тоном это произнести, он остановился на чем-то между возмущением и изумлением.

Паола молча потягивала граппу.

— Ну, я был, может, в двух-трех борделях, — наконец сказал Брунетти. Подозвав бармена, он подтолкнул к нему стакан и попросил обновить. — Впервые я попал туда, когда работал в Неаполе, — заговорил он, когда ему принесли новую порцию виски. — Я отправился туда арестовывать сына хозяйки. Он жил там, потому что рядом был его университет.

— И чему он учился? — как Брунетти и думал, Паолу это сразу заинтересовало.

— Бизнес-менеджменту.

— Чему же еще, — улыбнулась она. — Ну а остальным там как, весело было?

— В тот момент я как-то об этом не думал. Мы с тремя коллегами пришли и арестовали парня.

— За что?

— Убийство.

— Ну а остальные разы?

— Второй раз был в Удине. Мне там надо было допросить одну из… сотрудниц.

— А ты к ним заявился в рабочее время? — спросила она. При этих словах перед Брунетти возникла забавная картинка: на проходной девушки пробивают свои рабочие карточки, вытаскивают из личных шкафчиков чулки и туфли на высоком каблуке, устраивают перерывы на чай с кофе и, разумеется, на обед, который проводят за одним столом: курят, болтают и едят.

— Да, — ответил он. Если три часа утра можно считать рабочим временем.

— Ну а там народ отрывался?

— Мы слишком поздно пришли, — сказал Брунетти. — Почти все уже спали.

— Даже та, которую ты пришел допрашивать?

— Позже выяснилось, что я спутал ее с другой.

— Ну а третий раз?

— Еще было дело в Порденоне, — сухо сообщил он. — Но их кто-то предупредил, и, когда мы приехали, там уже никого не было.

— Ох, а мне так хочется узнать, каково там! — весело сказала Паола.

— Прости, ничем не могу помочь, — ответил ее муж.

Поставив пустой бокал на стойку, Паола поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Если вдуматься, я даже рада, что ты не можешь, — сказала она. — Ну что, пойдем продуем оставшиеся богатства?

12

Паола с Брунетти вернулись в зал, стараясь держаться подальше от толп, окруживших игровые столики. Они изучали игроков, не обращая внимания на то, выигрывают те или проигрывают. Юноша с пустыми глазами все так же стоял, прикованный к колесу рулетки, словно Екатерина Александрийская[44]. Брунетти это зрелище показалось столь невыносимо печальным, что он отвернулся, не в силах на него смотреть. В его возрасте надо гоняться за девчонками, болеть за какую-нибудь идиотскую футбольную команду, ходить на рок-концерты и карабкаться по горам — словом, тратить энергию юности на безумные, сумасшедшие, глупые поступки, о которых так приятно потом вспоминать.

Схватив Паолу за локоть, Брунетти увел ее в соседнюю комнату, где игроки, сидящие за круглым столом, приподнимали уголки своих карт и украдкой бросали на них быстрые взгляды. Брунетти вспомнил, как во времена его молодости после окончания рабочего дня бары заполняли суровые работяги, истовые фанаты скопы, национальной карточной игры. По правую руку у каждого стоял маленький стакан красного вина, темного до черноты, из которого они делали по глотку между раздачами. Казалось, что вино совершенно не убывает, и при этом Брунетти ни разу не видел, чтобы кто-нибудь заказывал себе второй стакан. Игра шла на редкость эмоциональная — игроки бухали картами об стол с такой жизнеутверждающей силищей, что тряслись ножки стола, а выигрыш забирали с радостными криками. На что там играли в те времена — лир на сто? Как раз чтобы заплатить за общую выпивку.

Брунетти помнил, как подбадривали игроков посетители бара, как бильярдисты, опершись о кии, стояли и смотрели за битвами картежников, нередко отпуская комментарии. Кто-то из рабочих перед приходом в бар успевал сполоснуться и надеть выходной пиджак, остальные шли сюда прямо с работы, в темно-синих комбинезонах и тяжелых рабочих ботинках. И куда в наше время делись эти комбинезоны и ботинки? И вообще, что случилось со всеми этими мужчинами, выполнявшими тяжелую физическую работу? Неужели и их заменили гладенькие противненькие типчики, вроде тех, что держат бутики и дорогие магазины и выглядят так, словно их может унести прочь легчайший ветерок?

Рука Паолы крепко обхватила его за талию.

— Долго нам тут еще надо пробыть? — спросила она.

Взглянув на часы, Брунетти обнаружил, что уже за полночь.

— Может, он кроме того раза сюда больше и не приходил? — предположила Паола, безуспешно пытаясь подавить зевоту.

Брунетти посмотрел в зал, на всех этих людей за столами. Они ведь могли уже лежать в своих кроватях и читать. Или лежать в своих кроватях и заниматься чем-нибудь еще. Но нет, торчат тут, наблюдая, как крохотные шарики, кусочки бумаги и маленькие белые кубики уничтожают все то, что им удалось заработать за многие недели, а может, даже годы.

— Ты права, — сказал он, целуя жену в макушку. — Я наобещал тебе развлечений, а вместо этого вон что вышло.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как жена пожала плечами.

— Я хочу найти директора, — сказал Брунетти. — Покажу ему фото, спрошу, не знает ли он этого парня. Пойдешь со мной или подождешь тут?

Вместо ответа Паола развернулась и пошла к двери, которая вела к лестницам. Брунетти последовал за ней. Внизу Паола уселась на скамейке напротив кабинета директора, открыла сумку, вытащила оттуда книжку и очки и погрузилась в чтение.

Брунетти постучал. Никого. Вернувшись к входу в казино, попросил администратора вызвать ему начальника охраны. Тот появился ровно через минуту. Клаудио Васко, высокий мужчина немногим моложе Брунетти, был одет в невероятно элегантный смокинг; комиссар даже заподозрил, что у них с Гриффони один и тот же портной. Клаудио наняли после того, как Брунетти арестовал его предшественника. Васко пожал ему руку и, когда Брунетти представился, широко улыбнулся.

Он провел комиссара вниз, мимо Паолы, которая даже не подняла глаз от книги, прямо в кабинет директора. Взяв у Брунетти фотографию, Васко, все так же стоя, принялся ее изучать, пока комиссар изучал его — по лицу начальника охраны было видно, как он мысленно перебирает досье посетителей. Опустив руку с зажатой в ней фотографией, он взглянул на Брунетти.

— А правда, что вы арестовали эту парочку? — спросил он, показав глазами на потолок и пол — на этажах выше и ниже работали двое тех самых крупье.

— Правда, — признался Брунетти.

Улыбнувшись, Васко протянул ему фотографию.

— Ну, тогда я ваш должник, — сказал он. — Надеюсь, вы их хорошенько припугнули. Может, эти ублюдки хоть на время прекратят ловчить.

— На постоянный эффект вы не рассчитываете? — поинтересовался Брунетти.

Васко поглядел на него так, словно тот вдруг заговорил на птичьем языке.

— С этой публикой? Да что вы! Уверяю вас, они уже изобретают какую-нибудь новую схему! Да мы больше времени тратим на слежку за такими, как они, чем за клиентами, — устало пожаловался он. — А этот ваш, — Васко кивнул на фото, — был тут несколько раз, однажды в компании еще с одним мужиком. Ему около тридцати, он чуть ниже вас и, пожалуй, худощавей.

— А второй?

— Его я плохо помню. Следил в основном за этим, — сказал Васко, щелкнув по фотографии пальцами.

Брунетти вопросительно приподнял бровь.

— Расскажу подробней, вот только найду регистрационную запись, — сказал ему Васко.

Брунетти слышал, что казино создает досье на каждого посетителя, но не знал, как долго хранятся такие сведения.

— Как я уже говорил, я у вас в долгу, комиссар, — добавил Васко и направился к выходу. — Но даже и без этого я бы все равно вам с радостью помог. Мне доставить этому типчику геморрой — особое удовольствие. — Васко улыбнулся, сразу помолодев лет на десять, и ушел, оставив дверь кабинета приоткрытой.

Через щель Брунетти видел Паолу, которая склонилась над книгой, не обращая внимания на окружающее. Брунетти вышел в коридор и присел рядом с женой.

— Что читаешь, лапуля? — спросил он низким голосом развратника.

Паола молча перевернула страницу.

Пододвинувшись поближе, Брунетти просунул голову между женой и книжкой.

— Что за книжка? Принцесса, а дальше как?

— «Принцесса Касамассима», — ответила Паола и отодвинулась подальше.

— Хорошая? — поинтересовался Брунетти, вновь прижимаясь к ней.

— Захватывающая, — бросила Паола и, обнаружив, что отодвигаться больше некуда, просто отвернулась.

— А ты много книжек читаешь, а, зайчик? — продолжал настаивать он все тем же надтреснутым навязчивым голосом типичного придурка приставалы, что подсаживается к женщинам на катере.

— Да, я читаю много книг, — сообщила Паола и вежливо добавила: — Знаете, мой муж — полицейский, так что оставили бы вы меня в покое.

— Ангелочек, вовсе не обязательно так сердиться, — заныл Брунетти.

— Знаю. А еще знаю, что у меня в сумочке пистолет, и если вы не прекратите ко мне приставать, я пущу его в дело.

— О, — протянул Брунетти и отодвинулся от жены. Устроившись на другом конце скамейки, он скрестил ноги и уставился на гравюру с изображением моста Риальто, висевшую на стене напротив. Паола перелистнула страницу — она сейчас была не здесь, а в Лондоне.

Брунетти сполз чуть пониже и уперся головой в стену. Он задумался, не намеренно ли Гуарино сбил его с толку, заставив считать, что мужчина живет в Сан-Маркуоле? Может, он опасался, что участие Брунетти в расследовании поставит под сомнение способность карабинерии разобраться в этом деле? Или просто не знал, можно ли доверять своему коллеге? Винить Гуарино в этом нельзя. При одной мысли о лейтенанте Скарпе Брунетти сразу же вспомнилась фраза о том, что «лучше всего безопасность обеспечивает мнимое доверие». Бедный Альвизе, целых полгода проработал со Скарпой, привык выслуживаться перед ним, ждать похвалы. Вот и ему нельзя доверять — не только из-за врожденной тупости Альвизе, но и из-за того, что теперь его маленькая пустая головенка слушается только лейтенанта, и, стоит этому дуралею что-нибудь узнать, он тут же побежит докладывать Скарпе.

Брунетти почувствовал, как ему на плечо легла рука; наконец-то Паола оторвалась от Генри Джеймса, подумал Брунетти и, накрыв ее своей ладонью, нежно сжал. Рука нервно дернулась и, открыв глаза, Брунетти обнаружил перед собой Васко, совершенно сконфуженного и сбитого с толку.

— Я думал, это моя жена, — выдавил из себя Брунетти и повернулся к Паоле. Та смотрела на обоих мужчин, явно не находя их занимательнее своей книги.

— Мы разговаривали перед тем, как он задремал, — объяснила она Васко. Тот, моргнув, переварил информацию и улыбнулся Брунетти.

— Вы не поверите, чего я тут только не видел, — сообщил он, похлопав комиссара по плечу. — Я нашел копии их паспортов, — сказал он и, помахав стопкой бумаг, направился в кабинет.

Поднявшись, Брунетти поплелся за ним.

На столе лежали две распечатки. С них на Брунетти смотрели двое мужчин — тот, с фото, и второй, помоложе, с длинными волосами до плеч, закрывающими шею.

— Они вдвоем приходили, — сообщил Васко.

Брунетти взял первый листок.

— Антонио Террасини, — прочел он. — Родился в Плати. Это где? — спросил он у Васко.

— Я думал, может, вы знаете, — ответил тот с улыбкой. — Но я уже попросил девочек проверить. Это в Аспромонте, прямо рядом с национальным парком.

— И что калабриец забыл тут, у нас? — удивился Брунетти.

— Ну а я апулиец, — сухо заметил Васко, — так что можете спросить это и у меня тоже.

— Простите, — извинился Брунетти и, вернув на место первую распечатку, взял вторую. — Джузеппе Стрега, — прочитал он. — Родился там же, но на восемь лет позже.

— Я тоже заметил, — кивнул Васко. — Девочки при входе тоже заинтересовались тем, первым, но, подозреваю, по другой причине: им он показался очень привлекательным. Вернее, им оба парня понравились.

Взяв копии в руки, Васко изучил их — у Террасини были резко очерченные брови над миндалевидными глазами, а у второго, похожего на поэта, лицо обрамляли буйные кудри.

— Нет, мне этого не понять, — покачал головой Васко и бросил бумаги на стол.

— Странные они все-таки, эти женщины, — согласился с ним Брунетти. — Так почему вы назвали его ублюдком? — спросил наконец он.

— Потому что он совершенно не умеет проигрывать, — ответил Васко. — Конечно, никому из них не нравится проигрывать. Правда, некоторым из них наплевать на все, включая проигрыши, — только они боятся самим себе в этом признаться, — заметил он и взглянул на Брунетти. Тот кивнул, показывая, что понимает, о чем он, и Васко продолжил: — Однажды вечером он проигрался, и крупно — чуть ли не пятьдесят тысяч евро просадил. Я точно не знаю, сколько он продул. Мне тогда позвонил охранник и сказал, что за одним из столов с блэкджеком появился лузер, и ему кажется, скоро он начнет бузить. Такие, как он, всегда считают себя самыми умными, всегда верят, что знают, как обдурить систему: высчитывают вероятности, придумывают то одну схему, то другую. Но они просто психи — все равно всегда выигрываем мы. — Васко заметил удивленный взгляд Брунетти. — Извините, это к делу не относится, да? Ну так вот, когда я спустился, я сразу его заметил: видок у него был такой, как будто в кармане бомба тикает. Он прямо пыхал злобой, как камин — жаром. Я заметил, что фишек у него осталось маловато, и решил остаться там, пока он окончательно все не проиграет. Это заняло у него две раздачи. Как только крупье забрал его фишки, этот козел начал орать, обвинять нас в том, что ему колоду подменили, что он позаботится, чтобы крупье больше ни одной раздачи не сделал, и все такое прочее. — Васко неодобрительно пожал плечами. — У нас такое нечасто случается, но все-таки бывает. Так вот, они все всегда говорят одно и то же. Даже угрозы у них и те одинаковые.

— И что вы с ним сделали? — поинтересовался Брунетти.

— Джулио — тот парень, что меня вызвал, — к тому времени уже подошел к этому психу, ну и я тоже, так что вдвоем мы… скажем так, помогли ему отойти от стола и выйти на лестницу. Ну и вниз тоже помогли спуститься. Он по дороге притих немножко, но мы все же решили его вышвырнуть куда подальше.

— И вы его выгнали?

— Да. Подождали, пока он наденет пальто, и проводили его до входной двери.

— Он что-нибудь говорил? Может, угрожал вам?

— Нет, но если бы вы до него дотронулись… — начал было Васко и умолк, видимо вспомнив о нежном рукопожатии, которым наградил его Брунетти. — Если бы вы его видели, — поправился он. — Он прямо молнии от бешенства метал. Так что мы его сопроводили к выходу, были ужасно вежливыми, как и полагается, называли «синьором» и все такое и потом подождали, пока он точно не уйдет.

— И затем?

— Затем вернулись в казино и занесли его в черный список.

— Черный список?

— Ну да, список людей, которым вход в казино запрещен. Если человек ведет себя, как тот мужик, мы заносим его в этот список. Ну, или если нам позвонят родственники и попросят не пускать такого-то человека больше играть, тогда тоже. — Васко вновь пожал плечами. — Как будто это имеет хоть какое-то значение. Они с тем же успехом могут пойти играть в Кампьоне, в Джесоло, или в любое другое казино. Их у нас в городе — тьма тьмущая, особенно с тех пор, как китайцы в этом бизнесе завелись. Ну хоть от него мы избавились.

— Как давно это все случилось? — спросил Брунетти.

— Я точно не помню, но сейчас уточню, — ответил Васко и погрузился в изучение бумаг. — Вот, нашел — двадцатое ноября.

— А что со вторым парнем? Ну, его спутником?

— Я тогда еще не знал, что они пришли вместе. Мне это только потом сообщили, когда я пошел заносить того психа в список. По-моему, я второго даже и не видел.

— А его вы тоже занесли в черный список? — полюбопытствовал Брунетти.

— Нет, он же не давал повода, — ответил Васко.

— Можно забрать их с собой? — спросил Брунетти, показывая на фотокопии.

— Разумеется. Я же сказал, что я ваш должник.

— Может, тогда окажете мне еще одну услугу? — попросил Брунетти.

— Если смогу, с радостью.

— Уберите его из списка и сообщите мне, если он вновь к вам придет.

— Давайте ваш номер телефона, — ответил Васко. — Я попрошу девочек, они вам позвонят, если меня в тот момент на работе не будет.

— Хорошо, — кивнул Брунетти. — А им можно доверять? — пришла ему в голову вдруг мысль. — Ну раз он им показался таким необыкновенным красавчиком?

— А я им сказал, что именно вы арестовали тех двух козлов, — расплылся в улыбке Васко. — Так что теперь можете им доверять целиком и полностью.

— Спасибо.

— Кроме того, — добавил Васко, поднимая копии и передавая их Брунетти, — они же игроки: девчонки их к себе и на пушечный выстрел не подпустят.

13

Следующим утром Брунетти отправился к синьорине Элеттре, прихватив с собой копии паспортов. Сегодня она пребывала в полной гармонии с черно-белыми документами, нарядившись в черные джинсы Levi’s — хотя это фабричное творение явно подверглось переделке у портного — и водолазку такого ослепительно белого цвета, что Брунетти даже забеспокоился, нет ли на фотокопиях незаметных его глазу пятен краски. Взяв у него бумаги, синьорина Элеттра принялась рассматривать паспорта двух мужчин, переводя взгляд с одного на другого.

— Какие красавчики, а? — наконец заговорила она.

— Да, — ответил Брунетти. Удивительно, что у любой женщины эти два типчика вызывают совершенно одинаковую реакцию. Ну да, может, они и впрямь симпатичные, но одного из них подозревают в убийстве! А женщины только и знают, что твердить, какие они смазливые. Уже одного этого достаточно, чтобы усомниться в здравомыслии прекрасного пола. Только наличие совести удержало Брунетти от того, чтобы добавить к списку преступлений «красавчиков» то, что они родом с юга, и как минимум один из них носит фамилию семьи, входящей в Каморру.

— Я вот подумал, может, у вас есть или когда-нибудь был доступ к архиву Министерства внутренних дел? — спросил Брунетти с хладнокровием закоренелого преступника. — К архиву паспортов, в частности?

Синьорина Элеттра поднесла фотографии к свету и осмотрела их еще раз.

— С ходу трудно сказать, поддельные паспорта или нет, — сообщила она с хладнокровием человека, которому постоянно приходится иметь дело с закоренелыми преступниками.

— Что, у вас даже нет прямого телефонного номера самого министра? — поинтересовался Брунетти наигранно веселым голосом.

— К сожалению, нет, — с совершенно серьезным лицом ответила синьорина. В задумчивости она взяла карандаш и поставила его грифелем вниз, пробежалась по нему пальцами, перевернула и, повторив процедуру несколько раз, позволила ему наконец упасть на стол. — Пожалуй, начну с паспортного стола, — решила она. Можно было подумать, что все архивы у нее тут, под боком, и ей только нужно их просмотреть. Ее рука вновь потянулась к карандашу, но на этот раз она всего лишь постучала резинкой по фотографиям. — Если паспорта настоящие, я пробью их по нашей базе, посмотрю, что на них есть. А когда вам нужна эта информация, Dottore? — запоздало спросила она.

— Вчера?

— Это маловероятно.

— Ну тогда хотя бы завтра, — предложил Брунетти, благородно решив не просить ее найти все сегодня.

— Если имена в паспортах настоящие, к завтрашнему дню я уже кое-что по ним узнаю, — ответила синьорина. — Ну, или если они долго использовали эти имена и они успели попасть к нам в базу, — добавила она.

Пальцы синьорины скользили туда-сюда по карандашу. Брунетти даже почудилось, будто он видит, как скользят туда-сюда ее мысли в поисках ответов на его вопросы.

— Что-нибудь еще вы про них знаете? — уточнила она.

— Тот убитый из Тессеры имел дело вот с этим, — сказал Брунетти и ткнул пальцем в паспорт Антонио Террасини. — Второй был с Террасини в казино, когда тот проигрался в пух и прах и принялся угрожать крупье, так что охрана его вышвырнула вон.

— Люди всегда проигрывают, — равнодушно бросила синьорина Элеттра. — Впрочем, интересно узнать, откуда у него такая куча денег, верно?

— Мне всегда интересно, откуда у людей кучи денег, — откликнулся Брунетти. — И еще интересней, если они их спускают в казино.

Посмотрев на фото, синьорина сказала:

— Я постараюсь что-нибудь найти.

— Буду вам страшно признателен.

— Разумеется.

Покинув кабинет синьорины Элеттры, Брунетти отправился к себе. По лестнице ему навстречу спускался Пучетти, рядом с ним шла женщина в длинном пальто. Брунетти взглянул на ее ноги и сразу же вспомнил изящные лодыжки Франки Маринелло, которая пару дней назад проплыла мимо него к мосту.

Брунетти поднял на нее глаза, но та была в шерстяной шапке, почти полностью закрывавшей волосы, за исключением нескольких завитков у шеи. Завитков светлых волос.

Он ускорил шаг и вскоре оказался от пары в нескольких шагах.

— Пучетти, — окликнул он.

Молодой офицер остановился, обернулся и, увидев начальника, неуверенно улыбнулся.

— Комиссар, — начал он, и тут его спутница обернулась. Брунетти оказался прав — перед ним стояла Франка Маринелло.

Мороз изукрасил ее щеки в странный темно-фиолетовый цвет, в то время как лоб и подбородок оставались мертвенно-бледными, как будто она никогда не видела солнца. При виде Брунетти ее глаза потеплели, и она изобразила гримасу, служившую ей улыбкой.

— А, синьора! — воскликнул Брунетти, не пытаясь скрыть удивление. — Какими судьбами?

— Вот, решила воспользоваться знакомством с вами, комиссар, — сказала она низким глубоким голосом. — У меня к вам небольшая просьба, если вы не против. А этот офицер был столь любезен!

Пучетти не оставалось ничего иного, как объясниться.

— Понимаете, комиссар, синьора сказала, что она ваша знакомая и хочет с вами поговорить. Я звонил вам в кабинет несколько раз, но вы не подходили, так что я решил проводить туда синьору, вместо того чтобы заставлять ее ждать внизу в участке. Я же знал, что вы где-то тут. — Выпалив эту тираду, Пучетти умолк.

— Спасибо, Пучетти, — сказал ему Брунетти. — Вы все правильно сделали. — Преодолев последние разделявшие их ступени, он пожал Франке руку. — Пойдемте в мой кабинет, — с улыбкой предложил он и, еще раз поблагодарив Пучетти, продолжил восхождение по лестнице.

Входя в свой кабинет, он посмотрел на него глазами Франки: стол, на котором возвышались горы и холмы бумаг, стоял телефон, пустой стакан и керамическая чашка с барсуком, полная ручек и карандашей — подарок Кьяры на прошлое Рождество. Только сейчас он заметил, что стены не мешало бы покрасить. Позади его стола висела фотография президента, слева от нее — распятие, оставшееся от предшественника, которое Брунетти все собирался снять, да руки не доходили. На одной стене все еще болтался календарь за прошлый год. Двери шкафа были распахнуты, и шарф Брунетти свисал до самого пола. Забрав у Франки пальто, он повесил его в armadio, заодно поглубже запихнув и свой шарф. Сняв перчатки, Франка вложила их в шапку и протянула Брунетти, который положил ее на полку и, закрыв дверцы, вернулся к столу.

— Всегда интересно увидеть, где человек работает, — призналась Франка, с любопытством озирая кабинет, пока Брунетти подвигал ей кресло.

После того как она села, Брунетти предложил ей кофе. Франка отказалась, и он уселся напротив.

Франка все разглядывала его кабинет, и Брунетти воспользовался возможностью рассмотреть ее получше. Сегодня она была одета просто — в бежевый свитер, темную юбку чуть ниже колен и удобные на вид туфли на низком каблуке. На коленях она держала кожаную сумочку; из украшений он заметил только обручальное кольцо. В тепле к ней постепенно возвращался нормальный цвет лица.

— Вы ради этого пришли? — спросил наконец Брунетти. — Чтобы посмотреть, где я работаю?

— Нет-нет, конечно нет, — ответила она и, наклонившись, поставила сумку на пол. Брунетти показалось, что ее лицо заметно напряглось, но затем он отбросил эту мысль — эмоции Франки выдавал только ее голос, глубокий, низкий и невероятно красивый — красивее Брунетти еще не слышал.

Скрестив ноги, Брунетти изобразил на лице нечто вроде заинтересованной полуулыбки. Он таких мастеров игры в молчанку перемалчивал, что и ее одолеет без труда.

— На самом деле я пришла из-за мужа, — призналась Франка. — И из-за его бизнеса.

Брунетти молча кивнул.

— Вчера за ужином он сказал, что кто-то пытался похитить сведения о его компаниях из базы данных.

— Кто-то взломал его офис? — спросил Брунетти, хотя прекрасно знал, что она имеет в виду совсем не это.

Губы Франки дернулись, голос смягчился.

— Нет, все совсем не так. Это я неправильно выразилась. Он сказал, что один из его компьютерщиков — я знаю, что на самом деле они не так называются, но никак не могу запомнить, как правильно, — сообщил ему вчера, что обнаружил следы взлома в одном из компьютеров.

— В результате взлома что-нибудь пропало? — спросил Брунетти. И совершенно честно добавил: — Понимаете, я, наверное, не совсем тот человек, с которым вам надо разговаривать. Я не очень-то хорошо разбираюсь в компьютерах и не знаю, что можно с их помощью натворить. — Брунетти искренне улыбнулся.

— Но законы-то вы знаете?

— По поводу таких преступлений? — уточнил он и, когда Франка кивнула, ответил: — Нет, боюсь, что не знаю. Вам лучше с судьей поговорить, ну, или с адвокатом. Хотя, конечно, у вашего мужа есть адвокаты, с которыми он мог бы это обсудить, — добавил он так, словно эта мысль только что пришла ему в голову.

— Да, есть, — сказала Франка, взглянув на свои руки, аккуратно сложенные на коленях. — Но муж сказал, что не хочет с ним это обсуждать. Собственно говоря, после того как он мне все рассказал, он специально подчеркнул, что вообще-то не хочет ничего по этому поводу предпринимать, — призналась она и посмотрела на Брунетти.

— Боюсь, я не понимаю, — произнес он.

— Компьютерщик, который все это ему рассказал, объяснил, что взломщик всего лишь просмотрел файлы с банковскими данными и списками имущества. Как будто пытался понять, каково состояние моего супруга. — Франка вновь бросила взор на свои руки, и Брунетти, проследив за ее взглядом, увидел, что у нее руки юной девушки. — Он предположил, что за этим стоит финансовая гвардия — возможно, они начали какое-то расследование.

— Так зачем вы пришли, позвольте спросить? — вполне искренне поинтересовался Брунетти.

Франка нервно сжала полные красивые губы. Гладкой рукой она убрала упавшую на лицо прядь светлых волос. Интересно, подумал Брунетти, а кожа ее потеряла чувствительность или нет? Может, она поняла, что у нее растрепались волосы, только увидев прядь перед глазами?

Через какое-то время — Брунетти решил, что она и сама не знает, как бы получше это объяснить, — Франка заговорила.

— Я беспокоюсь из-за того, что он не собирается ничего с этим делать, — сказала она и, прежде чем Брунетти успел что-либо ответить, продолжила: — Понимаете, все-таки произошло преступление. Ну, во всяком случае, я так думаю. Они посягнули на его собственность, в некотором смысле даже вторглись в нашу частную жизнь. Муж, конечно, сказал компьютерщику, что со всем разберется, но я-то знаю, что он не собирается ничего предпринимать.

— Но я все равно не понимаю, почему вы пришли именно ко мне, — заметил Брунетти. — Я ничем не могу вам помочь, по крайней мере, пока ваш муж не обратится к нам с официальным denuncia[45]. Тогда прокуратура начнет расследование, изучит факты и улики, решит, имело ли место преступление или нет, и если да, что это было за преступление, насколько оно серьезно. — Наклонившись к женщине, Брунетти проговорил, словно сообщал секрет: — И, боюсь, все это займет массу времени.

— Нет-нет, этого нам не надо, — закачала головой Франка. — Раз муж не хочет давать расследованию ход, значит, не хочет. Меня-то беспокоит то, из-за чего он может этого не хотеть. — Она твердо посмотрела на Брунетти. — Поэтому я к вам и обратилась, — сказала она и замолчала.

— Если это дело рук финансовой гвардии, — через какое-то время заговорил Брунетти, решив, что в этом ей врать не будет, — то их, скорее всего, заинтересовали налоги, а это еще одна сфера, помимо компьютеров, в которой я совершенный профан. — Она кивнула, и Брунетти продолжил: — Но о возможных проблемах с налогами знают только ваш муж и его бухгалтеры.

— Верно, — быстро согласилась Франка. — И я не думаю, что дело именно в налогах.

Это ее заявление могло значить что угодно, понял Брунетти. Либо ее муж не уклоняется от уплаты налогов, во что Брунетти верилось с трудом, либо у него столь квалифицированные бухгалтеры, что им удается создавать иллюзию того, что он не уклоняется от уплаты налогов. Этот вариант гораздо более вероятен. Или, что тоже вполне возможно, учитывая состояние и положение в обществе Катальдо, у него в финансовой гвардии есть свой человек, который одним росчерком пера может уничтожить все следы его финансовых преступлений.

— А еще какие-нибудь варианты у вас есть? — поинтересовался Брунетти.

— Боюсь, их у меня слишком много, — ответила она так серьезно, что Брунетти забеспокоился.

— Например?

Франка взмахнула руками, словно отгоняя от себя его вопрос. Затем, вновь сложив руки на коленях, сцепила пальцы и прямо посмотрела на Брунетти.

— Комиссар, мой муж — честный человек, — заявила она и, убедившись, что Брунетти не собирается комментировать ее слова, повторила: — Честный. — Она умолкла, давая Брунетти еще одну возможность ответить, но он ею не воспользовался. — Я знаю, что звучит это странно, учитывая то, каких успехов он достиг в бизнесе, — сказала она и быстро, словно боясь, что Брунетти ее прервет, добавила: — Но вы не подумайте, что я говорю про его деловые качества. Вовсе нет. Я не очень-то разбираюсь в его делах, да и не хочу разбираться. Это право — и обязанность — его сына, я в это вмешиваться не собираюсь. Так что о том, что касается бизнеса, я судить не могу. Но я знаю его в обычной, нормальной жизни, и могу поклясться, что он — честный человек.

Слушая ее, Брунетти про себя составлял список мужчин, которых лично считал образцами честности и справедливости — до тех пор, пока не выяснялось, что они умудрялись разнообразнейшими способами обкрадывать государство. Впрочем, в стране, где мнимое банкротство перестало быть серьезным преступлением, от человека, чтобы прослыть честным, требуется немного.

— …если бы он был родом из Рима, то пользовался бы всеобщим уважением, — заключила Франка, и Брунетти понял, что, погрузившись в собственные мысли, пропустил ее последние слова мимо ушей.

— Синьора, — заговорил он подчеркнуто официальным тоном, — все же я не уверен, что смогу вам чем-нибудь помочь. — Брунетти дружелюбно улыбнулся. — И вы бы оказали мне неоценимую услугу, если бы прямо сказали, чего конкретно вы боитесь.

В задумчивости, сама того не замечая, Франка принялась тереть правой рукой лоб. При этом она отвернулась в сторону и уставилась в окно. Брунетти неприятно кольнуло, когда он заметил, что там, где она касается лба рукой, кожа покрывается белыми пятнами. И тут Франка удивила его. Она неожиданно вскочила на ноги и подбежала к окну, а затем, даже не повернув головы, спросила:

— Это ведь Сан-Лоренцо, верно?

— Да.

Женщина все смотрела на канал, на берегу которого возвышалась полуразрушенная церковь, давным-давно ожидающая реставрации.

— Его ведь зажарили на костре до румяной корочки, да?[46] Хотели, чтобы он отрекся от своей веры, если я ничего не путаю.

— Так гласит история, — согласился Брунетти.

Обернувшись, Франка подошла к нему поближе.

— Как же много они страдали, эти христиане, — сказала она. — Видно, очень уж им это нравилось. Прямо никак настрадаться не могли, — усевшись на место, она взглянула на Брунетти. — Наверное, потому мне так симпатичны римляне. Они-то страдать не любили. Судя по всему, к смерти они относились спокойно, встречали ее с достоинством. Но вот боль им никакого удовольствия не доставляла — если только они не причиняли ее кому-нибудь еще. В отличие от христиан.

— Что, вы уже покончили с Цицероном и перешли к истории нашей эры? — пошутил Брунетти, надеясь поднять ей настроение.

— Нет, — отрезала Франка. — Христиане меня не особенно интересуют. Я же говорю, они слишком много страдали. — Она умолкла и наградила Брунетти долгим серьезным взглядом. — В данный момент я читаю «Фасты» Овидия. Впервые — раньше как-то не видела в этом необходимости, — сказала она подчеркнуто и как-то нехотя. И, словно решив, что Брунетти захочет прямо сейчас сорваться с места и побежать домой читать, добавила: — Книга вторая. В ней все.

— А я даже не помню, читал я ее или нет, — с улыбкой признался Брунетти. — Вы уж меня простите.

Ничего умней он придумать не смог.

— О, комиссар, даже если вы ее не читали, прощать тут совершенно нечего! — воскликнула она, и ее губы скривились в подобии улыбки. — Впрочем, речь не о прощении, — резко изменившимся голосом добавила она, и лицо ее вновь окаменело. Она бросила на Брунетти долгий взгляд. — Возможно, вам она будет интересна.

Потом, без всякого перехода, словно никакого экскурса в римскую историю вовсе не было и она заметила растущее нетерпение Брунетти, Франка проговорила:

— Я боюсь похищения. — И несколько раз кивнула, словно в подтверждение собственных слов. — Знаю, это глупо. В Венеции никогда ничего подобного не происходит, но это единственное объяснение, которое кажется мне достаточно разумным. Преступник взломал базу данных, чтобы выяснить, какой выкуп сможет заплатить Маурицио.

— Если вас похитят, да?

— Да кому нужно меня похищать?! — искренне удивилась Франка и поспешила добавить: — Нет, я переживаю за его сына, Маттео. Он же наследник. — Она пожала плечами, причем, как показалось Брунетти, как-то очень скромно. — Да даже за бывшую жену переживаю. Она богатая, у нее загородный особняк около Тревизо.

— Похоже, вы, синьора, немало времени провели, размышляя о возможных похищениях, — весело отметил Брунетти.

— Разумеется. Но я уже не знаю, о чем мне и думать. Я ведь совершенно во всем этом не разбираюсь. Потому я и пришла к вам за помощью, комиссар.

— Потому что в этих-то делах я знаток, да? — улыбнулся Брунетти.

Похоже, его веселый тон наконец разрядил обстановку, и Франка заметно расслабилась.

— Можно и так сказать, — улыбнулась она в ответ. — Думаю, мне просто нужно, чтобы человек, которому я доверяю, сказал, что мне не о чем беспокоиться.

Явный призыв о помощи — такую просьбу Брунетти, даже если бы захотел, не смог бы проигнорировать. К счастью, у него уже был готов для нее ответ.

— Синьора, как я уже говорил, я — далеко не специалист в подобных делах и уж точно не знаком с методами работы финансовой гвардии. Но мне кажется, что в этом деле не стоит искать каких-то двойных смыслов. Самый очевидный ответ тут, скорее всего, и самый правильный — за взломом вполне могла стоять финансовая гвардия. — Брунетти удержался от совсем уж откровенной лжи, утешаясь мыслью, что финансовая гвардия и впрямь могла заинтересоваться делами Катальдо.

— La Finanza? — переспросила Франка голосом пациента, услышавшего куда более благоприятный, чем он боялся, диагноз.

— Думаю, да. Наверняка. Я практически ничего не знаю про бизнес вашего мужа, но, уверен, он обеспечил своим компаниям защиту, проникнуть за которую по силам лишь самым квалифицированным специалистам.

Франка покачала головой и пожала плечами — мол, про это мне ничего не известно.

— Знаете, — осторожно начал Брунетти, подбирая слова, — мой опыт говорит, что похитители обычно люди импульсивные, не очень образованные и вообще довольно примитивные. — Брунетти заметил, как жадно слушает его Франка. — А преступник, очевидно, человек умный и технически подкованный, раз сумел обойти многочисленные уровни защиты в базах данных компаний вашего супруга. — Брунетти улыбнулся и позволил себе иронический смешок: — Должен признаться, впервые в своей карьере я счастлив сообщить человеку, что его делами заинтересовалась финансовая гвардия.

— И впервые в истории нашей страны человек счастлив это услышать, — добавила Франка и на этот раз рассмеялась. Лицо ее снова пошло пятнами, как тогда, когда она только пришла к Брунетти с мороза. Она покраснела, догадался он.

Синьора Маринелло быстро вскочила на ноги, наклонилась за своей сумочкой и протянула Брунетти ладонь.

— Даже не знаю, как вас и благодарить, комиссар, — сказала она, держа его за руку.

— Вашему мужу очень повезло, синьора, — отметил Брунетти.

— Почему? — с искренним интересом, без всякого кокетства, спросила Франка.

— Потому что у него есть жена, которая так за него волнуется.

Обычно женщины встречают подобные комплименты улыбкой — или хотя бы отмахиваются от них с ложной скромностью. Вместо этого Франка отодвинулась от Брунетти и твердо на него посмотрела. В ее взгляде на какое-то мгновение загорелся огонь.

— Мой муж, — сказала она, — единственное, что волнует меня в этой жизни, комиссар.

Она еще раз поблагодарила Брунетти, подождала, пока он достанет из шкафа ее вещи и вышла из комнаты, не дав Брунетти шанса галантно распахнуть перед ней дверь.

Усевшись за стол, Брунетти с трудом удержался от искушения позвонить синьорине Элеттре и спросить, не ее ли засекли за взломом данных компаний синьора Катальдо. Но ему пришлось бы объяснять причину своего неожиданно вспыхнувшего интереса, а Брунетти этого совсем не хотелось. Он не соврал Франке: гораздо более вероятно, что за взлом данных ответственна гвардия, чем какой-то неведомый похититель, возжелавший выяснить, сколько денег на счете у синьора Катальдо.

С другой стороны, вероятность взлома в рамках проводимого гвардией расследования куда меньше, нежели вероятность того, что его осуществила синьорина Элеттра по просьбе Брунетти. Но эта информация вряд ли утешила бы синьору Маринелло. Надо будет придумать какой-нибудь способ сообщить синьорине Элеттре, что ее ловкие пальчики оставили-таки отпечатки в компьютерах Катальдо.

В том, что жена, узнав, что бизнесу супруга грозят какие-то неприятности, переживает, ничего странного не было, но Брунетти беспокойство Франки показалось немного преувеличенным. После знакомства на званом ужине у Брунетти сложилось мнение, что Франка — человек интеллигентный и здравомыслящий; однако ее реакция на неприятности, связанные с бизнесом мужа, это впечатление полностью опровергала.

По здравом размышлении Брунетти решил, что не стоит тратить слишком много времени и сил на то, что не имеет ни малейшего отношения ни к одному из его расследований. Чтобы окончательно проветрить голову и взяться за работу с новыми силами, он отправился в бар — выпить кофе или, может, un’ombra[47].

Увидев его, Серджио не улыбнулся, как обычно, а сощурил глаза и еле заметно кивнул головой вправо, в сторону отдельных кабинок у окна. В последней из них Брунетти увидел мужчину с узкой коротко стриженной головой, вернее, его затылок. С того места, где он стоял, Брунетти разглядел и его сидящего напротив спутника — с мощной челюстью и волосами подлиннее. Брунетти сразу узнал эти оттопыренные уши, слегка деформированные долгими годами ношения полицейской фуражки, — они принадлежали Альвизе. Значит, мужчина напротив — лейтенант Скарпа. Эх, а он-то надеялся, что заблудшая овца Альвизе все же прибьется назад к родному стаду и возобновит нормальные отношения с остальными офицерами.

Подойдя к бару, Брунетти тихо попросил у Серджио кофе. Но что-то в лице Альвизе насторожило Скарпу, тот обернулся и сразу заметил Брунетти. Скарпа ничем не выдал своих эмоций, а вот на лице Альвизе нарисовалось не просто удивление, а даже нечто вроде вины. Зашипела кофемашина, бармен загремел посудой и подтолкнул к Брунетти чашку и молочник.

Мужчины сидели в тишине; Брунетти лишь кивнул коллегам и, отвернувшись к стойке, принялся открывать пакетик с сахаром. Высыпал сахар в кофе, медленно помешал в чашке ложкой, спросил у Серджио газету и развернул ее на стойке. Брунетти твердо вознамерился пересидеть Альвизе со Скарпой и погрузился в чтение.

Пробежав глазами заголовки на первой полосе, посвященной миру за пределами Венеции, он пролистнул сразу несколько страниц — нервы и желудок у него были не в том состоянии, чтобы пичкать себя многословной политической трескотней, которая никак не тянула на новости. На протяжении вот уже сорока лет в газете мелькали одни и те же рожи, звучали одни и те же обещания после одних и тех же событий. Изредка в этом балагане появлялись новые действующие лица, но чаще — новые звания и титулы перед фамилиями все тех же фигурантов.

Лацканы их пиджаков разрастались или усыхали согласно требованиям моды, но в первом ряду у корыта толпились все те же свиные рыла. Они выступали то против того, то против сего и клялись самоотверженно бросить все силы на смещение нынешнего правительства. Ну и что? Все равно через год Брунетти будет все так же сидеть за барной стойкой, пить кофе и читать в газете те же самые обещания, только исходящие от новой оппозиции.

Чуть ли не с облегчением Брунетти перевернул страницу. Какую-то женщину обвиняли в убийстве своего грудного ребенка — она все еще не под стражей и устами очередной шайки адвокатов божится, что невиновна. Ну да, а кто тогда убил ее родного сына — инопланетяне, что ли? У крутого поворота на местном шоссе возложили очередные венки — неделю назад там погибли еще четыре подростка. На улицах спальных районов Неаполя вновь скапливаются горы невывезенного мусора. Еще один строитель скончался, раздавленный бульдозером, в результате аварии на рабочем месте. Судью, начавшего расследование деятельности одного из членов кабинета министров, перевели на другой участок — на другом конце страны.

Брунетти открыл раздел, посвященный событиям в Венеции. Рыбак из Кьоджи арестован по обвинению в покушении на убийство — вернувшись домой вусмерть пьяным, напал на соседа с ножом. Жители вновь возмущаются круизными лайнерами, наносящими огромный ущерб каналу Гвидекка. Разорились еще два торговца, промышлявшие на местном рыбном рынке. На следующей неделе ожидается открытие очередного пятизвездочного отеля. Мэр обеспокоен все возрастающим притоком туристов в город.

— Очаровательно, — заметил Брунетти, ткнув пальцем в последние две новости. — Городская администрация не успевает выдавать лицензии всем желающим открыть отель, а когда отвлекается от этого милого занятия, то тут же заявляет, что ее беспокоит количество туристов в городе.

— Votta a petrella, е tira a manella, — ответил Серджио, подняв глаза от стакана, который он натирал до блеска.

— Это на диалекте? — поинтересовался удивленный Брунетти.

— Ага, — кивнул Серджио. — «Кидай камень и прячь руку за спину», — перевел он.

Брунетти расхохотался.

— Даже не знаю, почему ни одна из наших новоявленных политических партий не возьмет себе эту фразу девизом. Это же для них идеальный слоган — делай гадость, и в кусты, будто ты тут ни при чем. Восхитительно, — смеялся Брунетти. Прямота поговорки пришлась ему по душе, и он все никак не мог успокоиться.

Краем глаза он уловил слева какое-то движение, затем услышал, как Альвизе со Скарпой зашумели, выбираясь из-за стола. Перелистнув страницу, Брунетти с радостью увлекся статьей о прощальной вечеринке, которую в школе «Giacinto Gallina» устроили учителю третьего класса, решившему уйти на покой после сорока лет верной службы.

— Доброе утро, комиссар, — раздался позади него писк Альвизе.

— Доброе, Альвизе, — отозвался Брунетти и, с трудом оторвавшись от фотографий с вечеринки, повернулся к коллегам.

Скарпа ограничился лишь сухим кивком — видимо, таким образом он решил подчеркнуть, что по рангу стоит не ниже Брунетти. Тот кивнул в ответ и вновь погрузился в чтение. Надо же, детишки принесли учителю цветы и домашнее печенье.

Парочка вышла из бара, и Брунетти закрыл газету.

— Часто они сюда приходят? — поинтересовался он у Серджио.

— Частенько. Пару раз в неделю точно, — ответил тот.

— И всегда вот так? — Брунетти кивком показал в сторону двух его коллег, бок о бок возвращавшихся в квестуру.

— Как будто у них тут первое свидание, что ли? — уточнил Серджио, переворачивая стакан и осторожно помещая его на стойку донышком вверх.

— Типа того.

— Да где-то с полгода. Поначалу-то лейтенант держался довольно холодно, и бедному Альвизе чуть ли не на задних лапках приходилось прыгать, чтобы ему угодить. — Взяв еще один стакан, Серджио поднес его к свету, проверил на предмет пятен и принялся вытирать насухо. — Дуралей, он так и не понял, чего ради Скарпа с ним якшается. А уж тот-то — редкая сволочь, — мимоходом заметил бармен.

Брунетти подтолкнул пустую чашку к Серджио, и тот, подхватив ее, поставил в раковину.

— А ты не знаешь, о чем они тут говорят? — поинтересовался Брунетти.

— Мне кажется, это не очень-то и важно, — протянул Серджио.

— Почему?

— Да Скарпе нужна только власть. Он хочет, чтобы дурак Альвизе прыгал, когда он говорит «алле-гоп», и смеялся его тупым шуткам.

— Зачем ему это? — удивился Брунетти.

Серджио выразительно пожал плечами.

— Я же говорю, сволочь он. Ему страсть как охота кем-нибудь помыкать, да чтобы еще на него смотрели снизу вверх. Как же, он ведь лейтенант! А некоторым мозгов не хватает понять, что он просто вшивый кусок дерьма.

За время этого разговора Брунетти даже в голову не пришло, что он подстрекает гражданского говорить гадости о служителе закона, о полицейском. Честно говоря, в глубине души Брунетти и сам считал Скарпу вшивым куском дерьма, так что можно сказать, что в данном случае гражданское лицо лишь озвучило точку зрения самих сил правопорядка.

— Мне сюда вчера никто не звонил? — решив переменить тему разговора, спросил Брунетти.

Серджио покачал головой.

— Вчера сюда звонила только моя благоверная — заявила, что, если я не вернусь домой к десяти вечера, меня ждут большие неприятности. А, еще бухгалтер звонил — заявил, что у меня уже большие неприятности.

— Что за неприятности? — спросил Брунетти.

— Да с санитарной инспекцией.

— Чем ты им насолил?

— Тем, что у меня нет туалета для инвалидов. В смысле для людей с ограниченными физическими возможностями. — Ополоснув чашку и молочник, Серджио забросил их в посудомоечную машину.

— Я тут ни разу ни одного инвалида не видел, — сказал Брунетти.

— И я не видел. И санитарный инспектор не видел. Но это не отменяет правила, согласно которому я обязан иметь для них специальный туалет.

— А что это за туалет? — полюбопытствовал Брунетти.

— С поручнями, с другим типом сиденья, с кнопкой слива на стене, а не на унитазе.

— Так почему ты его не построишь?

— Потому что мне это обойдется в восемь тысяч евро, вот почему.

— Ничего себе, — удивился Брунетти. — Прорва денег.

— Это включая разрешения, — кратко добавил Серджио.

Брунетти решил не углубляться в эту тему.

— Надеюсь, у тебя все обойдется, — сказал он и положил на стойку монету в один евро. Поблагодарил Серджио и направился обратно на работу.

14

Брунетти подходил к квестуре, когда из дверей здания вышла комиссар Гриффони. Брунетти помахал ей рукой и ускорил шаг. Они еще и словом не успели перемолвиться, а он уже понял, что что-то случилось.

— Что такое? — спросил он.

— Тебя Патта ищет, — ответила Гриффони. — Звонил в участок, выспрашивал, на месте ли ты. Сказал, что Вьянелло тут нет, и велел мне тебя найти.

— А что случилось-то?

— Мне он не сказал, — пожала плечами Гриффони.

— В каком он настроении?

— Честно говоря, хуже еще не бывало.

— Что, злой?

— Нет, не то чтобы злой, — с удивлением поняла Гриффони. — Немножко злится, конечно, но так, как будто понимает, что злиться ему вообще-то нельзя. Скорее напуган.

Брунетти направился в квестуру. Гриффони шла вслед за ним. Больше он ее ни о чем не стал расспрашивать. Они оба знали, что в гневе Патта не страшен, а вот когда напуган — еще как. Обычно люди злятся на чужую некомпетентность, а боялся Патта только тогда, когда возникала малейшая опасность для его собственной персоны. И в таком случае под угрозой оказывались все, кто имел к этому отношение.

Зайдя в здание, Брунетти с Гриффони вместе преодолели первый лестничный пролет.

— А что, он и тебя тоже вызывал? — спросил Брунетти.

Гриффони покачала головой и с явным облегчением пошла к себе в кабинет, оставив Брунетти одного.

Синьорины Элеттры в приемной не оказалось — видимо, ушла на обед, — так что Брунетти, постучав в дверь, сразу вошел.

Серьезный, как никогда, Патта сидел за столом, выставив перед собой руки, сжатые в кулаки.

— Где вы были? — требовательно спросил он.

— Допрашивал свидетеля, синьор, — соврал Брунетти. — Комиссар Гриффони сказала, что вы хотели меня видеть. Что-то случилось? — он постарался сказать это одновременно встревоженно и настойчиво.

— Да вы садитесь, садитесь, — велел ему Патта. — А то что вы тут стоите и таращитесь на меня, как баран на новые ворота.

Брунетти уселся прямо напротив вице-квесторе, оставив без ответа его последнюю реплику.

— Мне тут позвонили, — начал говорить Патта и посмотрел на Брунетти. Тот сидел, изо всех сил изображая живой интерес, и Патта продолжил: — Насчет того человека, что приходил к нам на днях.

— Вы имеете в виду майора Гуарино, синьор? — уточнил Брунетти.

— Да, Гуарино. Ну или как он там себя называл. — Произнося это имя, Патта помрачнел, и Брунетти понял, что именно майор — источник его проблем. — Дурак и сволочь, — пробормотал Патта. Брунетти удивленно на него посмотрел — начальник редко позволял себе непарламентские выражения. Он так и не понял, кого Патта имел в виду — то ли Гуарино, то ли того, кто ему позвонил.

Может, Гуарино и не был самым откровенным человеком на свете, но вот дураком Брунетти его не назвал бы — впрочем, как и сволочью. Но Брунетти оставил эти мысли при себе и просто спросил:

— Так что же случилось, синьор?

— Что-что! Умудрился помереть, вот что! Убит выстрелом в затылок, — все так же раздраженно проговорил Патта, как будто злился на Гуарино за то, что тот погиб. Вернее, был убит.

В голове Брунетти сразу же возникло множество теорий, но он решительно задвинул их подальше и принялся ждать от Патты объяснений. Не меняя серьезного, внимательного выражения лица, Брунетти смотрел на начальника. Вице-квесторе поднял кулак и с грохотом опустил его на стол.

— Сегодня утром мне из карабинерии позвонил капитан. Хотел знать, не было ли у меня каких гостей на прошлой неделе. Все юлил, осторожничал, не хотел даже имени посетителя называть. Просто спросил, не приезжал ли ко мне кто-нибудь из коллег, причем неместных. — Злобное выражение на лице Патты сменилось обиженным: — Я ему сказал, что у меня каждый день полно посетителей. Как прикажете упомнить всех, кто ко мне приходит?

Брунетти оставил этот вопрос без ответа, и Патта продолжил:

— Я сначала вообще не понял, о ком он говорит. Но потом заподозрил, что он имеет в виду Гуарино. У меня ведь не так много посетителей бывает, верно? — Заметив явное недоумение Брунетти перед очевидной противоречивостью его заявлений, он поспешил объясниться: — Я имею в виду, он на той неделе был единственным, кто пришел ко мне впервые. Значит, его он и имел в виду, больше некого.

Вдруг вице-квесторе вскочил на ноги, отошел на шаг от стола, развернулся и вновь плюхнулся в кресло.

— Он спросил, можно ли послать мне фото, — сказал Патта, и Брунетти уловил замешательство в голосе начальника. — Можете себе представить? Они сняли все на телефон, и он прислал эту гадость мне. Как будто думал, что я его опознаю — вернее то, что осталось от его лица.

Услышав это, Брунетти застыл; только через какое-то время он нашел в себе силы заговорить:

— И как, вы его опознали?

— Да. Разумеется. Пуля прошла под углом и разрушила только подбородок. Так что я сразу его узнал.

— Так как его убили? — спросил Брунетти.

— Я же вам сказал, — громко возмутился Патта, — вы что, меня совсем не слушаете? Его застрелили. В затылок. От такого любой бы помер, вам не кажется?

Брунетти поднял ладонь:

— Я просто не совсем ясно выразился, синьор. Человек, который вам звонил, ничего не рассказал про обстоятельства, при которых было совершено убийство?

— Нет. Он только хотел, чтобы я ему ответил — опознал я убитого или нет.

— И что вы ему сказали?

— Что я не уверен, — ответил Патта и подозрительно посмотрел на Брунетти.

Брунетти подавил желание спросить, зачем вице-квесторе так поступил.

Патта тем временем продолжал:

— Я не хотел им ничего говорить, пока сам все не разузнаю.

Брунетти быстро перевел эту фразу с языка Патты на нормальный итальянский: это значило, что Патта хотел свалить всю ответственность на кого-нибудь еще. Потому и вызвал Брунетти.

— А он не сказал, почему звонит именно вам? — поинтересовался Брунетти.

— Похоже, они знали, что Гуарино договорился о приеме в квестуре Венеции, и, когда сюда позвонили, попросили, чтобы их сразу соединили с самым главным, проверить, добрался до нас Гуарино или нет.

М-да, хмыкнул про себя Брунетти. Даже пуля в голове человека не помешала Патте лишний раз самого себя расхвалить — как же, «самый главный».

— А когда он звонил, синьор? — уточнил Брунетти.

— Полчаса назад. — Патта даже не пытался скрыть раздражение: — Я с тех пор вас и ищу. Но вы почему-то отсутствовали на рабочем месте. Свидетеля он допрашивал, — пробормотал вице-квесторе, словно самому себе.

— Когда произошло убийство? — проигнорировав выпад начальства, спросил Брунетти.

— Он не сказал, — равнодушно откликнулся Патта, как будто это было совершенно не важно.

Неимоверным усилием воли Брунетти согнал со своего лица всякие признаки заинтересованности. Его мозг лихорадочно работал.

— Он сказал, откуда звонит?

— Оттуда, — терпеливо ответил Патта голосом, каким обращаются к увечным и умалишенным. — Прямо от трупа.

— Ага, — понял Брунетти, — значит, тогда-то он вам фотографию и послал.

— Какой вы умный, Брунетти, это что-то, — съязвил Патта. — Разумеется тогда и послал, когда же еще.

— Да-да, верно, — закивал Брунетти, выигрывая время на раздумья.

— Я позвонил лейтенанту, — сообщил Патта, и Брунетти вновь принял невозмутимый вид, — но он уехал в Кьоджу и сможет заняться этим делом только после обеда.

Сердце у Брунетти сжалось — неужели Патта отдаст это дело Скарпе?

— Прекрасная мысль, — кивнул Брунетти и чуть менее восторженно добавил: — Правда, я надеялся, что… — Он не договорил. — Прекрасная мысль, — помолчав, заключил он.

— Что вам в этом не нравится, а, Брунетти? — вскинулся Патта.

Брунетти изобразил на лице смущение.

— А ну говорите, — потребовал Патта. В его голосе прорезались угрожающие ноты.

— Понимаете, синьор, тут все дело в ранге, — заторопился Брунетти, словно боясь, что начальник сейчас начнет загонять ему иголки под ногти. Прежде чем Патта успел спросить, что он хочет этим сказать, Брунетти продолжил: — Вы сами сказали, что звонивший вам был капитаном. Я просто переживаю, как это будет выглядеть со стороны, если нашу квестуру будет представлять человек ниже капитана по званию. — Брунетти не мог не заметить, как напрягся Патта.

— Не то чтобы я сомневался в лейтенанте Скарпе, — гнул свое Брунетти, — но у нас ведь и раньше были проблемы с карабинерией, ну, когда не могли разобраться, кому какое дело принадлежит. Мне кажется, если мы пошлем к ним человека званием выше капитана, это оградит нас от возможных проблем.

Глаза Патты вдруг потемнели. Он подозрительно посмотрел на Брунетти.

— Брунетти, это вы кого сейчас имеете в виду?

— Как кого, синьор! — как можно шире распахнул удивленные глаза Брунетти. — Конечно, вас! Кому же еще представлять нашу квестуру, как не вам, синьор? Вы, вице-квесторе, как вы совершенно справедливо заметили, у нас — самый главный. — Хотя это утверждение отрицало факт существования непосредственно самого квестора, Брунетти сомневался, что Патта это заметит.

Взгляд, который Патта на него бросил, был недобрым, полным подозрений, о которых сам Патта, скорее всего, даже не догадывался.

— Я об этом еще не думал, — выдавил он.

Брунетти пожал плечами — мол, рано или поздно светлый ум вице-квесторе сам до этого бы дошел. Патта наградил комиссара самым серьезным из своих взглядов.

— Вы правда считаете, что это важно?

— Чтобы вы нас представляли? — живо уточнил Брунетти.

— Чтобы нас представлял кто-то выше капитана по званию, — ответил Патта.

— Вы, синьор, выше его сразу на несколько званий, — с готовностью сказал Брунетти.

— Я не о себе говорю, Брунетти, — отрезал Патта.

Брунетти не стал скрывать своих чувств и непонимающе уставился на начальника.

— Но, Dottore, вы должны туда съездить! — глядя на Патту круглыми наивными глазами, воскликнул он.

Брунетти подозревал, что дело об убийстве Гуарино привлечет к себе внимание всей страны, но совсем не хотел, чтобы это понял Патта.

— Как думаете, расследование затянется? — спросил у него Патта.

Брунетти позволил себе едва заметно пожать плечами.

— Откуда же мне знать, синьор. Но вообще с такими делами это частенько бывает. — Он понятия не имел, что это за «такие» дела, но знал, что, услышав про необходимость хоть чуть-чуть напрягаться, Патта растеряет всякий энтузиазм.

Наклонившись вперед, Патта улыбнулся.

— Знаете, Брунетти, — заговорил он, — я думаю, квестуру должны представлять вы — ведь именно вы общались с покойным.

Брунетти все еще пытался подобрать протестующе-скромный тон, когда Патта заговорил снова:

— Его ведь убили в Маргере, Брунетти. А это наш участок, в нашей юрисдикции. Знаете, это прямо вызов, который обязан принять комиссар, так что кандидатуры лучше вас не сыскать. Вам надо поехать к ним и взглянуть на место преступления.

Брунетти начал было возражать, но Патта его прервал.

— Возьмите с собой эту Гриффони. Так что от нас будет сразу два комиссара. — Патта мрачно усмехнулся, как будто играл в шахматы и только что сделал очень хитрый ход. Или в шашки. — Отправляйтесь туда вдвоем. Посмотрим, что вам удастся выяснить.

Брунетти поднялся с кресла, усердно изображая недовольство.

— Как скажете, вице-квесторе, — нехотя пробормотал он, — но я не думаю, что…

— Комиссар, что вы там себе думаете и чего не думаете, никого не интересует. Я вам прямо сказал: хочу, чтобы вы двое занялись этим делом. И, пока будете там, считайте своей обязанностью не забывать указывать этому капитану на его место. Пусть помнит, кто тут главный.

Интуиция подсказала Брунетти не пережимать и перестать изображать слишком явную неохоту: временами даже Патта замечал очевидное.

— Хорошо, — ограничился Брунетти короткой фразой и тут же перешел к делу: — Так откуда конкретно звонил этот капитан, синьор?

— Он сказал, что сейчас находится на территории нефтехимического комплекса в Маргере. Я дам вам его номер, так что вы позвоните ему и сами спросите, — ответил Патта и взял в руки телефон, лежащий прямо у настольного календаря, — Брунетти его даже не заметил. Патта открыл мобильник изящным и небрежным движением руки — разумеется, у него была самая последняя, супертонкая модель. Вице-квесторе отказался от «блакберри», который ему полагался согласно указу Министерства внутренних дел, заявив, что не собирается становиться рабом технологий. Правда, Брунетти подозревал, что начальник просто боится, что мощный агрегат будет выпирать у него из кармана, портя покрой его дорогих пиджаков.

Понажимав какие-то кнопочки, Патта вдруг, ни слова не говоря, протянул телефон Брунетти. Весь крошечный экран заполнило собой лицо Гуарино. Глубокопосаженные глаза были открыты, хоть и смотрели немного в сторону, как будто он смутился, что лежит в таком неприглядном виде, совершенно безучастный и безжизненный. Как и сказал Патта, подбородок пострадал сильнее всего — хотя тут скорее было уместно слово «разрушился». Но не узнать это узкое лицо и седеющие виски было невозможно. А ведь его волосы теперь никогда уже не поседеют целиком, подумал вдруг Брунетти. И он никогда уже не позвонит синьорине Элеттре — если вдруг у него были такие намерения.

— Ну? — спросил Патта, и Брунетти едва на него не заорал, таким неуместным показался ему этот вопрос — никаких сложностей опознание покойного в себе не таило.

— Думаю, это он, — коротко ответил Брунетти, захлопнул телефон и вернул его Патте.

Наступила тишина, во время которой Брунетти наблюдал за Паттой, с лица которого медленно исчезали все следы приветливости и готовности помочь. Как только начальник открыл рот, Брунетти понял, что та же метаморфоза произошла и с его голосом.

— Я решил, что, наверное, стоило сказать им, что Гуарино был у нас в квестуре, — заявил он.

Словно бегун на олимпийской эстафете, Брунетти рванулся вперед, догоняя коллегу, на бегу протянул руку и забрал у него эстафетную палочку, позволив товарищу замедлить ход и выйти из гонки.

На какой-то момент Брунетти показалось, что Патта собирается набрать номер капитана и протянуть ему трубку — если бы это произошло, он бы не сдержался. Видимо, Патта увидел что-то такое в его глазах — снова щелкнув крышкой телефона, он придвинул к себе лист бумаги из стопки, записал номер звонившего карабинера и подтолкнул бумажку через стол к Брунетти.

— Я не помню, как его зовут, — сказал он, — помню только, что он капитан.

Взяв листок, Брунетти несколько раз прочел номер телефона. Когда стало ясно, что вице-квесторе больше нечего добавить, Брунетти встал и пошел к двери.

— Я ему позвоню, — пообещал он.

— Хорошо. Держите меня в курсе, — велел Патта. В его голосе слышалось неприкрытое облегчение — еще бы, так изящно свалил все на этого Брунетти!

Поднявшись к себе, Брунетти набрал номер.

— Да? — всего после двух гудков послышался мужской голос.

— Добрый день, вам звонят из Венеции, от вице-квесторе Патты, — спокойно сказал Брунетти, решив на всякий случай упомянуть звание начальника — независимо от его подлинной ценности. — С вашего номера нам звонил человек, разговаривал с вице-квесторе и отправил ему фотографию. — Брунетти сделал паузу, но на другом конце провода царила тишина. Его собеседник ничем не показал, что понимает, о чем говорит комиссар и что его это интересует. — Вице-квесторе Патта показал мне фотографию, — продолжил Брунетти. — На ней изображен мертвый мужчина — как сообщил мне вице-квесторе, убитый на нашей территории. — Брунетти перешел на сухой официальный тон. — Вице-квесторе приказал мне отправиться на место преступления и составить рапорт.

— Это не обязательно, — послышался наконец холодный голос собеседника.

— Вынужден с вами не согласиться, — так же холодно ответил Брунетти, — именно поэтому я к вам и приеду.

Мужчина снова заговорил, старательно подчеркивая, что всего лишь выполняет свою работу:

— Мы уже опознали тело. Убитый оказался нашим коллегой, который вел одно из расследований карабинерии.

— Если вы сообщите точное место, где находитесь, мы немедленно выезжаем. — Брунетти как будто не слышал слов мужчины.

— Это не обязательно, — повторил тот. — Я же говорю вам, тело уже опознали. Боюсь, теперь это дело наше, — спустя мгновение добавил он.

— «Наше» — это чье? — уточнил Брунетти.

— Карабинерии, комиссар. А Гуарино к тому же представлял NAS[48], значит, это дело вдвойне наше.

— Уверен, что смогу обсудить это с вашим местным судьей, — ответил Брунетти.

Тишина.

Брунетти выжидал, как, видимо, и его собеседник. Брунетти подумал, что в последнее время только и делает, что выжидает — то с Гуарино, то с Паттой. Чересчур уж часто.

На другом конце трубки все еще молчали. Брунетти повесил трубку. Разумеется, нет ничего странного в том, что Гуарино работал на NAS, но, ради всего святого, как вы прикажете запоминать все эти аббревиатуры? Соответствующий отдел карабинерии должен был следить за нарушениями законов об охране окружающей среды. Брунетти вспомнились фотографии заваленного мусором Неаполя, но их тут же вытеснил образ убитого Гуарино.

Он набрал номер Вьянелло, но полицейский, снявший трубку, сказал ему, что инспектор уже ушел. Брунетти попробовал дозвониться до него по мобильному, но аппарат у того оказался выключен. Даже автоответчик и тот не работал. Тогда комиссар позвонил Гриффони и сообщил, что им предстоит отправиться в Маргеру на место преступления, о котором он расскажет ей по пути. Спустившись по лестнице, Брунетти заглянул в приемную к синьорине Элеттре.

— Да, комиссар? — подняла глаза она.

Брунетти показалось, что сейчас не самое подходящее время, чтобы сообщать ей о смерти Гуарино. Впрочем, подходящего времени для таких новостей вообще не существует.

— Боюсь, у меня плохие новости, синьорина, — сказал он.

Ее улыбка стала немного напряженной.

— Вице-квесторе Патте сегодня утром позвонили, — продолжил Брунетти, следя за ее реакцией на использование звания Патты — раз оно прозвучало, значит, ничего хорошего ждать не приходится. — Это оказался капитан из карабинерии. Он сообщил, что человек, который приезжал к нам на этой неделе, майор Гуарино, убит. Застрелен.

Синьорина Элеттра на мгновение прикрыла глаза — мгновение достаточно долгое, чтобы скрыть любые эмоции, но не достаточно долгое, чтобы можно было подумать, будто эта новость так сильно ее ранила.

Прежде чем она успела о чем-нибудь спросить, Брунетти заговорил снова:

— Они послали нам фото и попросили на него взглянуть — чтобы понять, тот ли человек приезжал к нам поговорить или нет.

— И это оказался он? — спросила синьорина.

— Да.

Жестокая правда.

— Мне очень жаль, — только и нашлась что сказать синьорина.

— Как и мне. Похоже, он был хорошим человеком. Да и Авизани за него поручился.

— Вы что, не поверили ему на слово? — спросила синьорина возмущенно, словно давая выход гневу и горю.

— Но мне надо было, чтобы за него кто-то поручился — я ведь должен был ему доверять. Я же не знал, что за дело он ведет и что ему вообще нужно. Собственно, я и сейчас этого не знаю, — добавил Брунетти, немного раздраженный тоном синьорины Элеттры.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что я не знаю, правдивую он мне историю рассказал или нет; не знаю, почему звонивший Патте мужчина хотел знать, приезжал к нам Maggiore или нет.

— Но он ведь умер?

— Умер.

— Спасибо, что сказали, — кивнула синьорина Элеттра.

Развернувшись, Брунетти отправился за Гриффони.

15

Кораблестроительные, нефтехимические и другие заводы, обезобразившие пейзаж Маргеры, всегда, еще с той поры, когда он был маленьким мальчиком, вызывали у Брунетти живейший интерес. Примерно два года — Брунетти было с шести до восьми лет — его отец работал складским грузчиком на заводе лакокрасочных материалов и растворителей. Брунетти этот период их жизни всегда вспоминал с нежностью — наконец-то у отца появился стабильный заработок, и он гордился, что содержит семью.

Но потом прокатилась волна забастовок, после которой отца обратно на работу уже не приняли. Жизнь стала совсем другой. Мир и спокойствие покинули их дом. Какое-то время отец поддерживал связь с бывшими коллегами с фабрики, и Брунетти до сих пор хорошо их помнил — их байки о работе, их взаимные подколки, их чувство юмора, грубоватые шуточки и поистине бесконечное терпение, с каким они относились к его непостоянному и взбалмошному папаше.

Они все умерли от рака, как и многие другие, те, кто работал на заводах у берега лагуны, в которой плескались такие манящие и такие опасные волны.

Брунетти не заглядывал в этот промышленный район уже много лет. Впрочем, трубы с облаками дыма над ними давно стали привычным элементом здешнего пейзажа. Иногда Брунетти видел их даже со своего балкона. Его всегда поражала белизна этих искусственных облаков, особенно заметная ночью, когда дым рисует удивительно красивые узоры на бархатном небосклоне. Тогда они казались такими безобидными, такими невинными и чистыми, что Брунетти при виде их в голову всегда приходило одно и то же — снег, крестильные платьица, белоснежные наряды невест. Кости.

За прошедшие годы предпринималось немало попыток закрыть заводы, но все они натыкались на сильнейшее сопротивление со стороны рабочих. А ведь добейся власти своего, все эти рабочие сохранили бы здоровье, а многие и жизнь. Во что мы превратимся, рассуждали они, если не сможем обеспечивать свои семьи? Будем ли мы вправе называть себя мужчинами? Отец Брунетти считал, что нет, и Брунетти только сейчас начал понимать, почему он так думал.

По пути к машине, дожидавшейся их на Пьяццале-Рома, комиссар рассказал Гриффони про звонок Гуарино и телефонный разговор Патты с капитаном, из-за которого они теперь и направлялись в Маргеру. В результате серии маневров, логика которых оставалась целиком на совести водителя, они пересекли дамбу и, развернувшись, двинулись к заводам; к тому времени, когда они подъехали к главным воротам, Брунетти уже успел ввести Гриффони в курс дела.

Из маленькой сторожевой будки слева от ворот вышел мужчина в форме и, махнув рукой, велел им проезжать, причем так спокойно, как будто каждый день видел по десять полицейских машин. Брунетти попросил водителя остановиться возле охранника и спросил, где все остальные. Он велел повернуть им налево, затем ехать прямо, пересечь три моста и за красным зданием повернуть направо. Оттуда, сказал он, уже будут видны машины других полицейских.

Водитель послушно исполнил все его наставления, и как только на перекрестке они свернули за красное здание, стоявшее особняком, и впрямь обнаружили несколько автомобилей, включая «скорую помощь» с включенным проблесковым маячком. Перед машинами толпились люди; они смотрели в другую сторону и не заметили появления Брунетти и Гриффони. Неровно мощенная булыжником дорога пребывала в плачевном состоянии; перед припаркованными автомобилями стояли четыре огромных металлических цистерны из-под нефти, по две с каждой стороны дороги. Стенки их были изъедены ржавчиной; наверху одной из них кто-то вырезал неровный квадрат и, отогнув металл, сделал в цистерне «окно». Или «дверь». Земля казалась заброшенной и безлюдной, повсюду валялись бумажки и полиэтиленовые пакеты. Никакой зелени видно не было.

Водитель затормозил неподалеку от «скорой помощи»; Брунетти и Гриффони выбрались наружу. Теперь их заметили — на шум хлопнувших дверей машины все дружно повернули головы.

Одного из полицейских Брунетти узнал — они как-то работали вместе. Тогда он был лейтенантом. Как же его звали? Рубини? Розато? Наконец Брунетти вспомнил — Рибассо! Видимо, именно Рибассо говорил с ним по телефону, вот почему голос показался ему таким знакомым.

Рядом с Рибассо стоял еще один полицейский в форме и компания из двух мужчин и женщины. По белым хлопчатобумажным костюмам Брунетти узнал в них криминалистов. Возле машины «скорой помощи» курили два санитара. Перед ними на земле лежали свернутые в рулон носилки. Все эти люди с интересом смотрели на Брунетти и Гриффони, шагавших к ним от машины.

Рибассо вышел вперед и протянул Брунетти руку:

— Я так и подумал, что это вы звонили. Но полной уверенности у меня не было. — Он улыбнулся, но от прочих комментариев воздержался.

— Наверное, я по телевизору слишком много фильмов про крутых копов смотрю, — извиняющимся тоном ответил Брунетти, кстати, на дух не выносивший детективные сериалы. Похлопав его по плечу, Рибассо повернулся к Гриффони и поздоровался с ней, назвав по имени. Остальные, вслед за Рибассо, тоже поняли, что за птицы к ним пожаловали, и приветственно им кивнули. Затем, расступившись, пропустили Брунетти и Гриффони вперед.

Тело лежало метрах в трех дальше, ровно в середине квадрата, очерченного красно-белой пластиковой лентой, прикрепленной к тонким металлическим прутьям. Если бы Брунетти не видел убитого Гуарино на фото, с такого расстояния он бы его не узнал. Лицо, лишенное части челюсти, было повернуто в сторону от Брунетти. Кровь, если она и пропитала темное пальто, была не видна. Но вот рубашка не оставляла никаких сомнений.

На брюках в области коленей виднелась засохшая грязь, она же запачкала правое плечо пальто. К подошве правого ботинка пристали какие-то нити, судя по виду синтетические. Подмороженная земля вокруг тела была истоптана, как будто кто-то долго наматывал вокруг круги по своим же следам.

— Он лежит на спине, — заговорил Брунетти.

— Именно, — кивнул Рибассо.

— Откуда его передвинули? — спросил Брунетти.

— Мы не знаем, — ответил Рибассо и, не сдержавшись, добавил: — Эти два идиота тут все вытоптали, прежде чем нам позвонить.

— Что за идиоты? — поинтересовалась Гриффони.

— Те, которые его нашли, — сказал Рибассо, радуясь возможности пожаловаться. — Два мужика ехали мимо на грузовике, везли медные трубы для одного из местных заводов. Заблудились и выехали вон туда. — Рибассо махнул рукой в сторону дороги, откуда приехали Брунетти и Гриффони. — Собирались разворачиваться, но тут заметили, что на земле кто-то лежит, и решили подойти поближе, посмотреть.

Глядя на огромное количество следов, оставленных возле тела, Брунетти частично восстановил картину произошедшего. Например, два круглых отпечатка остались после того, как один из мужчин встал подле убитого на колени.

— Может, это они его перевернули? — предположила Гриффони, хотя, судя по интонации, сама в это не верила.

— Говорят, не переворачивали, — ответил Рибассо. — Да и не похоже, чтобы это были они. Хотя натоптали тут так, что улики и искать бесполезно.

— Они до него дотрагивались? — уточнил Брунетти.

— Утверждают, что не помнят, — не скрывая отвращения к бестолковым свидетелям, сказал Рибассо. — Хотя, когда звонили, заявили, что нашли мертвого карабинера — то есть бумажник они у него все-таки вытащили.

— Вы с ним были знакомы? — спросил Брунетти.

— Да, — кивнул Рибассо. — Собственно говоря, именно я посоветовал ему обратиться к вам за помощью.

— Это насчет того человека, которого он пытался найти?

— Да, — ответил Рибассо. — Я думал, вы ему поможете, — добавил он после паузы.

— Я старался, — откликнулся Брунетти и отвернулся от убитого.

Женщина, судя по всему возглавляющая команду криминалистов, позвала Рибассо, и они принялись что-то обсуждать. Переговорив с ней, Рибассо крикнул санитарам, что тело можно забирать и везти его в больничный морг.

Санитары досмолили сигареты и бросили окурки на землю, уже покрытую слоем их собратьев. Брунетти смотрел, как они разворачивают носилки и перекладывают на них убитого. Полицейские расступились, чтобы санитары смогли свободно пройти к машине «скорой помощи». Они погрузили тело Гуарино внутрь, и грохот, с каким они захлопнули дверь, словно снял заклятие, из-за которого вокруг царила полная тишина.

Рибассо подошел к второму карабинеру и что-то ему сказал. Тот направился к машине, прислонился к ней спиной и вытащил из кармана пачку сигарет. Криминалисты стянули с себя комбинезоны, свернули их и убрали в пластиковый мешок, который забросили в кузов своего грузовичка. Сложили штатив камеры и убрали фотоаппараты в металлический чемоданчик с мягкой обивкой внутри. Хлопали дверцы, ревели двигатели, но вот наконец машина «скорой помощи» уехала, а за ней отправился и грузовик криминалистов.

— А почему вы позвонили Патте? — спросил в неожиданно наступившей тишине Брунетти.

Прежде чем ответить, Рибассо недовольно хмыкнул.

— Я с ним уже имел как-то дело, — сказал он и посмотрел туда, где раньше лежал Гуарино. — С ним лучше всего с самого начала действовать официальными путями, — объяснил он. — Я же знал, что он на кого-нибудь все это свалит. Может, даже на человека, с которым мы сможем спокойно работать.

Брунетти кивнул.

— А что вам рассказал Гуарино?

— Что вы попытаетесь опознать того парня с фотографии.

— Это что, и ваше дело тоже? — спросил Брунетти.

— Более или менее, — осторожно ответил Рибассо.

— Пьетро, — заговорил Брунетти, вспомнив из опыта прошлого общения имя Рибассо. — Гуарино — да упокоит Господь его душу — тоже пробовал применить со мной эту тактику.

— И вы пригрозили вышвырнуть его из своего кабинета. Он мне об этом рассказывал.

— Так что лучше не надо, — сказал непреклонный Брунетти.

Пока они беседовали, Гриффони то и дело согласно кивала головой.

— Ладно, — решился Рибассо. — Я сказал «более или менее» только потому, что Гуарино обсуждал все это со мной как с другом, в личной беседе, — сказал он.

Судя по всему, больше он ничего добавлять к своим словам не собирался.

— Вы говорили, он работал на NAS? — не отставал от него Брунетти.

Это объяснило бы интерес Гуарино к перевозкам мусора: NAS занимался всем, что было связано с загрязнением окружающей среды и уничтожением природных богатств страны. Брунетти давно подозревал, что они не просто так разместили свою штаб-квартиру в Маргере, городе, долгие годы успешно загрязняющем все на свете. Он видел в этом тонкую иронию, совсем не случайную.

— Да, — кивнул Рибассо. — Филиппо закончил биохимический факультет. Мне вообще кажется, что он начал там работать, чтобы сделать что-нибудь полезное в жизни. И важное для всех. Его там очень ценили.

— Долго он там работал?

— Лет восемь, может, девять. Я точно не знаю — мы с ним познакомились всего пять или шесть лет назад. Мы никогда не вели вместе расследований, — добавил Рибассо, прежде чем Брунетти успел раскрыть рот.

— А это дело что, не считается? — спросила Гриффони.

Рибассо переступил с ноги на ногу:

— Говорю вам, он обсуждал его со мной как с другом.

— Что еще он вам рассказывал? — спросил Брунетти.

— Ему-то уже все равно, сами понимаете, — встряла Гриффони.

Рибассо сделал несколько шагов к своей машине.

— Он говорил, — обернулся он к ним, — что от этого дела здорово несет Каморрой. Тот убитый — Ранцато — был просто одним из многих. Филиппо пытался выяснить, каким образом они переправляют столько мусора.

— А о каких количествах мы вообще говорим? — снова встряла Гриффони. — Тоннах?

— Скорее сотнях тонн, — добавил Брунетти.

— Думаю, сотни тысяч тонн будут куда ближе к истине, — ответил Рибассо, заставив замолчать их обоих.

Брунетти попытался было прикинуть кое-что в уме, но быстро сдался: он не знал, какой объем перевозит обычный грузовик, так что не мог провести даже приблизительные подсчеты. Он почему-то подумал о своих детях и будущих внуках и о том, что они унаследуют содержимое всех этих грузовиков.

Рибассо, кажется, немножко смягчился, произнеся эти страшные слова, и теперь ковырял носком ботинка замерзшую грязь.

— Неделю назад кто-то пытался столкнуть его машину с дороги, — сказал он, взглянув на Брунетти и Гриффони.

— Он мне об этом не говорил, — удивился Брунетти. — Что произошло?

— Ему удалось от них избавиться. Сначала они шли вровень с его машиной — дело было на автостраде, по которой Гуарино как раз возвращался из Тревизо, — а когда начали подъезжать все ближе и ближе, Гуарино съехал на обочину и вдарил по тормозам. А его преследователи поехали дальше.

— Вы ему поверили?

Рибассо пожал плечами и вновь бросил взгляд на пустырь, туда, где лежало тело Гуарино:

— Кто-то его достал.

Обратно к Пьяццале-Рома Брунетти и Гриффони ехали в полной тишине, подавленные близким столкновением со смертью и продрогшие до костей — слишком долго торчали на морозном и грязном воздухе Маргеры. Гриффони спросила, почему Брунетти не рассказал Рибассо, что им удалось установить личность мужчины с фотографии, которую прислал Гуарино. Он объяснил, что капитан, который, скорее всего, об этом и так уже знал, не потрудился сообщить им хоть какую-нибудь полезную информацию. Гриффони уже не раз становилась свидетелем конкуренции и соперничества между разными органами сил правопорядка, так что сочла за лучшее промолчать.

Брунетти заранее позвонил и заказал лодку, которая уже ждала их у причала, чтобы отвезти в квестуру. Но даже оказавшись в тепле катера и включив на полную мощность обогреватель, они продолжали трястись от холода.

Добравшись до своего кабинета, Брунетти долго стоял у батареи. Он знал, что нужно позвонить Авизани, но оттягивал этот момент, убеждая себя, что сначала должен согреться. Наконец он собрал волю в кулак, подошел к столу, нашел в книжке нужный номер и поднял трубку.

— Привет, это я, — сказал он как можно естественнее.

— Что случилось? — сразу понял все Авизани.

— Самое худшее, что могло случиться, — ответил Брунетти и сам смутился от пышной мелодраматичности этой фразы.

— Филиппо? — спросил Авизани.

— Да. Я только что видел его тело, — сказал Брунетти. Никаких вопросов от Авизани не последовало, и он продолжил: — Его застрелили. Тело обнаружили сегодня утром, на территории нефтехимического завода в Маргере.

— Он всегда говорил, что вероятность такого исхода не стоит сбрасывать со счетов, — после долгой паузы заговорил Авизани. — Но я ему не верил. Как в такое вообще можно верить? Но сейчас… Все кажется совсем другим. Ну, когда понимаешь, что это все-таки случилось.

— Он что-нибудь еще тебе говорил? — решил спросить Брунетти.

— Я же журналист, не забывай об этом, — немедленно откликнулся Авизани с горечью в голосе.

— Я думал, вы дружили.

— Да, дружили. Все было, как всегда, — сказал он уже нормальным голосом. — Чем больше следов он находил, тем больше препятствий на его пути возникало. Судью, который вел это дело, внезапно перевели, а новому расследование Гуарино было до лампочки. Потом двух его самых способных помощников перебросили на другой конец страны. Да ты и сам знаешь, как это бывает.

Да, подумал Брунетти, прекрасно знаю.

— Это все? — спросил он.

— В общем-то да. Во всяком случае, ничего полезного он мне не сообщил — все это я уже тысячу раз слышал. — С этими словами Авизани повесил трубку.

Как и многие другие работники полиции, Брунетти давно понял, что длинные щупальца разнообразных мафиозных группировок глубоко пронизывали всю жизнь страны, включая большинство государственных учреждений и множество компаний. Количество полицейских и судей, внезапно переведенных на службу в какую-нибудь глухую дыру в провинции, как только в их расследованиях появлялись следы, ведущие на самый верх властной пирамиды, не поддавалось исчислению. Как бы ни старались люди ничего не замечать, длина этих щупалец, степень их проникновения во все области жизни просто поражала. Кажется, недавно газеты даже объявили мафию с ее годовым доходом в девяносто три миллиарда евро третей по размеру сферой коммерческого предпринимательства в стране.

На глазах Брунетти мафия и ее близкие родственники — Каморра с Ндрагетой — становились все влиятельнее и могущественнее, вылезая из темных углов его расследований, чтобы стать первопричиной и главной движущей силой в мире преступности. Совсем как тот английский аристократ в книжке его детства — кажется, «Алый первоцвет»[49]. Брунетти попытался припомнить стишки, посвященные безуспешным попыткам французов найти и уничтожить этого аристократа: «Искали тут, искали там, но не нашли ни там ни сям».

Впрочем, может, образ Лернейской гидры тут будет уместнее? Ведь ее невозможно убить, слишком уж много у нее голов. Брунетти еще не забыл, какую радостную истерику устроили журналисты, когда полиции удалось арестовать Риину, Провенцано и Ло-Пикколо[50]. Газеты дружно ликовали — мол, наконец-то правительство одержало победу в долгой битве с организованной преступностью. Ха-ха. Все равно что думать, что после смерти президента «Дженерал моторс» или «Бритиш петролеум» эти компании тут же канут в небытие. Эти олухи что, про вице-президентов никогда не слышали?

Если уж на то пошло, арест этих древних динозавров преступного мира только дал возможность проявить себя молодежи — образованной, с хорошими дипломами, знающей, как управлять этим «бизнесом», давно уже неотличимым от любой международной корпорации. Что особенно поразило Брунетти: арест двух мафиозных боссов пришелся как раз на момент выхода закона о indulto[51], согласно которому по мановению полицейской дубинки на свободу вышли двадцать четыре с лишним тысячи преступников, многие из которых были «рабочими лошадками» той же самой мафии. Ах, каким удобным бывает закон, особенно в руках людей, которые лучше других знают, как им пользоваться!

16

Надо сообщить Патте о том, что случилось с Гуарино, решил Брунетти, подходя к квестуре. Однако охранник, стоящий у входа, сообщил ему, что вице-квесторе ушел с работы примерно час назад. Брунетти вздохнул с облегчением, поднялся к себе в кабинет и вызвал Вьянелло. Вскоре инспектор постучался к нему в дверь, и Брунетти рассказал ему о событиях в Маргере и о Гуарино, безучастным трупом лежавшем на пустыре.

— Откуда они передвинули тело? — первым делом спросил Вьянелло.

— Это установить не удалось. Те двое, что нашли его, так истоптали все вокруг, как будто у них там пикник был.

— Как удобно, — заметил Вьянелло.

— Прежде чем ты начнешь углубляться в теорию заговора… — заговорил Брунетти, который и сам уже вовсю обдумывал эти самые теории, однако тут же был прерван Вьянелло.

— А этому Рибассо можно доверять?

— Думаю, да.

— Какой тогда смысл скрывать от них то, что ты опознал парня с фотографии Гуарино?

— Привычка.

— Привычка?

— Или территориальная ревность, — пошел на компромисс Брунетти.

— Да, это частенько бывает, — согласился Вьянелло. — Надя говорит, все дело в козах, — добавил он.

— Чего-чего? Какие еще козы? — не понял Брунетти.

— Ну, не в них конкретно, а в нашем наследстве. Кому мы завещаем своих коз и кто получит их после нашей смерти.

Видимо, с Вьянелло вдруг случилось помрачение рассудка. Или, может, Надя в своем садике позади их дома выращивает не только безобидные цветочки?

— Лоренцо, — взмолился Брунетти, — говори со мной так, чтобы я был в состоянии тебя понять.

Впрочем, он был рад отклониться от неприятной темы.

— Ладно. Как ты знаешь, Надя у меня очень много читает.

— Да, — признал Брунетти, сразу же подумав о другой знакомой женщине, большой любительнице чтения.

— Ну вот, она тут недавно прочла одну книжку — введение в антропологию или что-то вроде этого. Или социологию, не помню точно. В общем, вчера за ужином она мне все рассказала.

— Что именно?

— Про правила наследования и поведение человека при этом. Короче, существует одна теория, объясняющая, почему мужики такие агрессивные и все время друг с другом соперничают — другими словами, почему мы такие сволочи. Надя говорит, это потому, что все мы хотим заполучить доступ к самым фертильным самкам.

Поставив локти на стол, Брунетти уронил голову на руки и застонал. Он, конечно, хотел сменить тему разговора, но не настолько же!

— Ладно-ладно. Но надо же было тебя ввести в курс дела, — запротестовал Вьянелло. — Так вот, как только они добиваются самых фертильных самок, они их оплодотворяют — и после этого уже не сомневаются, что дети, которые унаследуют их стадо коз, им не чужие. — Вьянелло взглянул на Брунетти, чтобы убедиться, что тот следует за полетом его мысли, но начальник сидел все так же опустив голову. — Знаешь, Гвидо, когда она мне это все объясняла, это не казалось таким уж бредом. В конце концов, все мы хотим, чтобы наше имущество перешло к родным детям, а не чьему-нибудь кукушонку.

Молчание Брунетти — хорошо хоть стонать перестал, и на том спасибо — вынудило Вьянелло добавить:

— Вот почему мужчины постоянно соперничают. Это в нас эволюция заложила.

— Из-за коз? — приподняв голову, уточнил Брунетти.

— Угу.

— Ничего, если мы это обсудим как-нибудь в другой раз?

— Как пожелаешь.

Внезапно этот дурацкий шутливый разговор показался Брунетти, который взглянул на папки с документами по делу у себя на столе, на редкость неуместным. Он молчал, не зная, что сказать. Вьянелло поднялся, заявив, что ему нужно еще переговорить с Пучетти, и ушел. Брунетти остался сидеть, не отрывая взора от бумаг.

Его отвлек телефон. Звонила Паола — напомнить, что сегодня вечером идет на вечеринку в честь ухода на пенсию одного из своих коллег. Дети уехали на фестиваль фильмов ужасов и на ужин тоже не придут. Не успел Брунетти и рта открыть, как Паола уже заверила его, что оставит ему что-нибудь из еды в духовке.

Он поблагодарил жену и, вспомнив про просьбу графа, которую так и не выполнил, спросил:

— Отец ничего тебе не говорил по поводу Катальдо?

— Последний раз, когда я болтала с мамой, она мне сказала, что, похоже, папа ему откажет. Но почему, неизвестно. Ты же знаешь, как отец любит с тобой говорить, — добавила она после паузы. — Изобрази из себя обеспокоенного его делами зятя и позвони ему сам. Пожалуйста, Гвидо.

— Я и есть обеспокоенный его делами зять, мне это изображать не надо, — возмутился Брунетти.

— Гвидо, — сказала Паола и сделала длинную паузу. — Ты и сам знаешь, что никогда не интересовался его бизнесом — во всяком случае, никогда не демонстрировал этого интереса. Уверена, папа будет в восторге, если ты наконец проявишь этот самый интерес.

Сам Брунетти неоднозначно относился к деловым проблемам тестя. Дети Брунетти рано или поздно должны будут унаследовать состояние графа, и, по мнению самого Брунетти, любое проявление с его стороны интереса, даже самого невинного, к этому вопросу можно истолковать как банальную корысть. От одной мысли об этом Брунетти почувствовал себя крайне неловко.

Пока Паола ждала, что же он ответит, Брунетти понял, что расспросы про Катальдо тоже могут показаться двусмысленными — в конце концов, супругой Маурицио была женщина, которая так заинтересовала Брунетти, что он даже не сумел этого скрыть.

— Хорошо, — нехотя заговорил он. — Я ему позвоню.

— Вот и умница, — ответила Паола и повесила трубку.

Брунетти набрал номер офиса тестя, представился и попросил соединить его с самим графом Фальером. На этот раз обошлось без всяких щелчков, стрекота и задержек. Уже спустя секунду в трубке послышался голос графа:

— Гвидо, я рад тебя слышать. У тебя все в порядке? Дети здоровы?

Если бы это услышал человек, незнакомый с их семьей и тем фактом, что Паола каждый день разговаривает со своими родителями, он бы непременно решил, что граф давным-давно не получал известий о судьбе своих родных.

— Все здоровы, спасибо за заботу, — ответил Брунетти и тут же перешел к делу: — Я хотел узнать, приняли ли вы решение по поводу того проекта. Насчет инвестиций. Извините, что я с вами не связался, но мне так и не удалось узнать ничего серьезного. Во всяком случае чего-то такого, чего вы бы уже и сами не знали. — Привычка в телефонных разговорах выражаться как можно туманней так въелась Брунетти в подкорку, что он, даже интересуясь всего лишь повседневными делами одного из членов своей семьи, старался не упоминать никаких имен и сообщать как можно меньше конкретной информации.

— Ничего страшного, Гвидо, — прервал его размышления голос тестя. — Я уже решил, что мне делать. Если хочешь, могу тебе сказать, — добавил он после паузы. — Сможешь выкроить для меня часок?

Учитывая унылую перспективу одинокого ужина в пустом доме, маячившую перед Брунетти, он с радостью согласился.

— Я бы хотел сходить взглянуть на одну картину, которую обнаружил вчера вечером. Если хочешь, можешь присоединиться. Только честно скажи, что думаешь.

— С удовольствием. Где встретимся?

— Может, у Сан-Бортоло? Оттуда до галереи можно дойти пешком.

Они условились встретиться в половине восьмого. Граф был уверен, что, если он позвонит владельцу, тот дождется их и не будет закрываться. Взглянув на часы, Брунетти понял, что успеет еще немного поработать — разделаться с бумагами, которые скопились на столе за целый день. С трудом сосредоточившись, он принялся читать. Меньше чем через час одна из стопок переместилась с правого конца стола на левый. Брунетти, хоть и гордый сознанием своей работоспособности, с трудом мог бы сказать, о чем он только что читал. Поднявшись на ноги, он подошел к окну и принялся пустым взглядом смотреть на церковь на той стороне канала. Зашнуровав ботинки, он открыл дверь шкафа и погрузился в поиски сапог на шерстяной подкладке, которые не носил уже сто лет, со времен последней, особенно высокой, acqua alta. Несколько месяцев назад Брунетти заметил, что один сапог покрылся плесенью, и теперь решил воспользоваться удобным случаем и выбросить их в мусорное ведро. Будем надеяться, подумал он, что, случись в городе очередное наводнение, я не окажусь в этот момент в квестуре, да еще без сапог. Еще больше Брунетти надеялся, что синьорина Элеттра не узнает, что он выбросил резину в ведро для бумажного мусора.

Вернувшись к себе за стол, он изучил расписание дежурств. Оказывается, Альвизе назначили сидеть в участке дежурным всю следующую неделю. Брунетти это не устраивало, так что он быстренько записал его в патруль к Риверре.

Наконец пришло время выходить. Брунетти решил пойти пешком, о чем пожалел, как только свернул на улочку Сан-Лоренцо. Температура резко упала, и он расстроился, что не захватил из шкафа шарф. На площади Санта-Мария-Формоза ветер немного утих, но при виде обледеневших луж возле фонтана Брунетти стало еще холоднее.

Обойдя церковь, он срезал дорогу и оказался у площади Сан-Лио. Через подземный переход Брунетти вышел на площадь, где его встретил жгучий ветер в компании с графом Фальером, заботливо укутанным в шерстяной розовый шарф, какой мало кто из его ровесников осмелился бы надеть.

Мужчины расцеловались — за долгие годы общения это вошло у них в привычку, — граф взял Брунетти под руку и повел прочь от статуи Гольдони, вниз к мосту дель-Ово.

— Что это за картина, которую вы хотите посмотреть? — спросил Брунетти.

Граф кивнул проходящему мимо мужчине и на секунду остановился, чтобы пожать руку пожилой даме, показавшейся Брунетти странно знакомой.

— Ничего особенного, — ответил граф, — но в лице есть что-то крайне привлекательное.

— Где вы ее увидели?

— У Франко. Там и поговорим спокойно, — сказал граф и раскланялся с парой каких-то старичков.

Они подошли к кампо Сан-Лука, прошли мимо бара, открытого на месте ресторана «Роза-Сальва», пересекли пару мостов и начали спуск к зданию, когда-то бывшему театром «Ла Фениче». Перед ним они повернули налево, минуя ресторан «Антико Мартини» — оба немного пожалели, что сейчас неподходящее время для ужина, — и затем вошли внутрь галереи у самого основания моста. Франко, которого оба хорошо знали, помахал им, приглашая рассмотреть картины, и вновь погрузился в чтение.

Тесть подвел Брунетти к портрету, на котором был изображен, как Брунетти предположил, венецианец, живший веке в шестнадцатом. С небольшой картины размером примерно пятьдесят на шестьдесят сантиметров на них смотрел молодой бородач. Правую руку он довольно театрально прижимал к сердцу, левая ладонь покоилась на раскрытой книге. Он взирал на ценителей искусства спокойными умными глазами. За правым плечом юноши виднелось окно, за которым возвышались горы. Увидев их, Брунетти подумал, что художник, наверное, родом из Конельяно или, в крайнем случае, из Витторио-Венето. Миловидное лицо молодого человека выделялось на фоне темной занавеси, с которой резко контрастировал белоснежный воротничок его сорочки. Поверх нее алел ярко-красный плащ. Довершал наряд черный камзол с двумя белыми пышными кружевными манжетами, выписанными с тем же мастерством, что и руки и лицо юноши.

— Ну как, нравится? — спросил граф.

— Очень, — признался Брунетти. — Про эту картину что-нибудь известно?

Прежде чем ответить, граф подошел поближе к полотну и обратил внимание Брунетти на герб рядом с правым плечом бородача. Показав на него пальцем, граф спросил:

— Как думаешь, могли этот герб дорисовать позднее?

Брунетти отступил на шаг, чтобы взглянуть на картину под другим углом зрения. Прикрыв рукой изображение герба, он увидел, что пропорции сразу же изменились в лучшую сторону.

— Думаю, да, — вынес вердикт он, посмотрев на портрет еще несколько минут. — Определенно. Но не думаю, что я бы это заметил, если бы не вы.

Граф что-то согласно промычал.

— У вас есть идеи, почему это произошло? — поинтересовался Брунетти.

— Я не уверен, — ответил граф. — Да и как тут можно быть в чем-то уверенным? Скорее всего, юноша получил титул уже после того, как с него написали портрет. Видимо, отнес картину обратно к художнику и попросил пририсовать герб.

— Примерно как датировка чеков и договоров задним числом, а? — предположил Брунетти. Забавно, подумал он, что страсть людей к мошенничеству за прошедшие века ничуть не ослабла. — В преступном мире моды не меняются, надо полагать.

— Ты пытаешься перевести разговор на Катальдо? — спросил граф и быстро добавил: — Учти, Гвидо, я серьезно спрашиваю.

— Нет, — спокойно ответил Брунетти. — Мне ничего не удалось о нем выведать, кроме того, что он богат. Никаких намеков на преступную деятельность я не обнаружил. — Брунетти посмотрел на своего тестя: — А вы знаете что-то, чего не знаю я?

Граф отошел в сторону, чтобы полюбоваться еще одной картиной — портретом в полный рост, запечатлевшим толстощекую даму, увешанную драгоценностями и наряженную в парчу.

— Если бы только она не была такой вульгарной, — пробормотал он, мельком взглянув на Брунетти. — Работа восхитительная. Я бы ее купил. Но я не смогу жить с ней в одном доме. — Протянув руку, граф буквально подтащил Брунетти к себе, заставив встать перед портретом. — А ты смог бы?

Брунетти знал, что в разное время красивыми считались разные черты лица и разные фигуры. Наверное, когда писался портрет, тучность дамы представлялась ее мужу или любовнику вполне привлекательной. Но весь ее облик, прямо-таки вопиющий о свинячьем обжорстве, был оскорбителен в любую эпоху. Кожа женщины лоснилась салом, а вовсе не здоровьем; зубы, казалось бы, такие белые и ровные, неуловимо напоминали пасть хищника; в складках жира, свисающего с запястий, угадывались залежи грязи. Платье, распираемое изнутри огромной грудью, не столько прикрывало, сколько из последних сил сдерживало телеса, так и норовящие вывалиться наружу.

Но, как и заметил граф, портрет был написан настоящим мастером: яркие мазки кисти ухватили блеск глаз, золотистое сияние волос, даже мягкую роскошь красной парчи, открывавшей слишком много обнаженной плоти.

— Поразительно современная картина, — сказал граф и увлек Брунетти к двум стоящим рядом бархатным креслам, которые, судя по виду, изготовили для высшего духовенства.

— Не понимаю, — покачал головой Брунетти, усаживаясь в оказавшееся удивительно удобным гигантское кресло. — Современности я в ней совсем не вижу.

— Эта дама олицетворяет собой мир потребления, — объяснил граф, кивнув в сторону портрета. — Ты только посмотри на нее. И представь, сколько всего она за свою жизнь съела, чтобы нарастить такую массу, не говоря уж о том, сколько ела, чтобы обеспечивать эту массу энергией. Взгляни на цвет ее щек — она явно была не дура выпить. Опять-таки, можно только догадываться, сколько она пила. А эта парча? Сколько шелковичных червей погибло, чтобы ей сшили платье и накидку? Сколько их пошло на шелк для ее кресла? И эти драгоценности! Как думаешь, сколько мужчин умерло в шахтах, добывая золото для ее цацек, сколько погибло ради рубина в ее кольце? А это блюдо с фруктами на столе? Кто вырастил эти персики? Кто изготовил стакан, что стоит рядом с блюдом?

Брунетти взглянул на картину по-новому. Она и впрямь олицетворяла богатство, которое питает культуру потребления и цветет благодаря ей. Граф был прав: теперь Брунетти смотрел на портрет именно так. Впрочем, с тем же успехом его можно было считать всего лишь примером высочайшего мастерства художника и отражением вкусов той эпохи.

— А Катальдо имеет ко всему этому какое-нибудь отношение? — добродушно спросил Брунетти.

— Потребление, Гвидо, — продолжал граф, словно не услышав вопроса зятя. — Потребление… Оно стало у нас навязчивой идеей. Теперь нам нужен не один, а шесть телевизоров, да еще и новый мобильник каждый год, а еще лучше — каждые полгода, как только выйдет очередная модель. И как только ее прорекламируют, — добавил граф. — И надо апгрейдить компьютеры — каждый раз, когда появляется новая версия операционной системы или когда экраны мониторов становятся больше, или меньше, или тоньше, или, не знаю там, круглее, — говорил граф.

Брунетти вспомнил про свой запрос на новый компьютер. Интересно, к чему клонит тесть?

— Если ты не можешь понять, к чему я клоню, — неожиданно для Брунетти сказал граф, — так я тебе отвечу: к мусору! — И граф повернулся к Брунетти с таким видом, словно только что представил ему изящнейшее решение логического парадокса или запутанной алгебраической задачи. Брунетти уставился на тестя как баран на новые ворота.

Граф, в душе тот еще шоумен, держал театральную паузу. На другом конце комнаты владелец галереи перелистнул страницу.

— Мусор, Гвидо, — прервал наконец молчание граф. — Мусор. Вот что предлагал мне Катальдо.

Брунетти вспомнил список компаний, принадлежащих Катальдо, и они представились ему в новом свете.

— Ага, — решился сказать он.

— Ты ведь пробил его по вашей базе, не так ли? — спросил граф.

— Да.

— Значит, ты в курсе, какого рода бизнесом он занимается?

— Да, — кивнул Брунетти, — хотя бы частично. Перевозками: грузовыми судами и грузовиками.

— Перевозки, — повторил граф, — а еще экскаваторы, — добавил он. — Перевозки и грузовики. И машины для землеройных работ. И — это удалось выяснить только моим людям, которые иногда работают не хуже ваших, — он владеет несколькими мусороперерабатывающими заводами, где уничтожают все те вещи, о которых я только что говорил — мобильники, компьютеры, факсы, автоответчики… — Граф бросил быстрый взгляд на портрет женщины. — Сегодня — самая желанная и новая модель; завтра — бесполезный шлак.

Брунетти уже понял, к чему ведет граф, и потому решил промолчать.

— Вот в чем секрет, Гвидо, — продолжил граф. — Новейшая модель уже на следующий день превращается в мусор. Потому что нас слишком много. И мы потребляем слишком много вещей, которые слишком часто выбрасываем на помойку, и кто-то должен подбирать за нас этот мусор и как-то от него избавляться. Когда-то люди были счастливы бесплатно заполучить какое-нибудь старье: дети с радостью забирали у нас старые компьютеры и старые телевизоры. Но теперь все по-другому. Теперь каждый хочет, чтобы у него была самая новая дрянь, его собственная. И нам приходится платить не только за саму эту дрянь, но еще и за то, чтобы от нее избавиться. — Граф говорил очень спокойно, даже как будто отстраненно. Те же речи Брунетти не раз слышал от его дочери и внучки. Правда, в их эмоциональных монологах преобладала злость, а не хладнокровная невозмутимость.

— И этим-то и занимается Катальдо?

— Да. Катальдо — мусорщик. Люди копят вещи, а когда те надоедают им или ломаются, Катальдо берет на себя заботу о том, чтобы они больше никому не мозолили глаза.

Брунетти промолчал.

— Вот почему он так интересовался Китаем, Гвидо, — тихо добавил граф. — Китаем, этой гигантской свалкой мира. Но он слишком долго ждал.

— В каком смысле? — не понял Брунетти.

— Он переоценил африканцев, — ответил граф, и, услышав заинтесованное «хм» со стороны Брунетти, продолжил: — Месяц назад он отправил из Триеста три корабля. — Прежде чем Брунетти успел задать вопрос, граф кивнул: — Да-да, три мусоровоза, битком набитые всякой мерзостью, избавляться от которой здесь было бы слишком дорого. Катальдо долгие годы работал с сомалийцами. Если верить информации, которую добыли мои люди, он уже вывез туда сотни тысяч тонн мусора. За хорошие деньги сомалийцы готовы принять любую дрянь. Они не задавали лишних вопросов — ни откуда груз, ни что он собой представляет. Но времена меняются. В последние месяцы грязные делишки сомалийцев получили освещение в прессе — особенно после цунами. Писали, что ООН активно препятствует сомнительным грузоперевозкам, поэтому отправлять туда суда с мусором стало почти невозможно. — По голосу графа трудно было понять, как он сам к этому относится. — Но главное, это стало невыгодно. Африканцы заломили слишком высокую цену за согласие забирать мусор, — добавил граф и покачал головой, явно не одобряя подобные методы ведения дел. — А вот китайцы за большую часть грузов готовы сами платить. Получив мусор, они его сортируют, отбирают что получше, а самую опасную дрянь, как я подозреваю, отправляют на свалки в Тибет, — пожав плечами, сказал граф. — Впрочем, они используют почти все.

Граф внимательно посмотрел на Брунетти, словно размышляя, можно ли тому доверять. Судя по всему, увиденное его успокоило, так как он продолжил:

— Ты никогда не задумывался, за каким чертом китайцы затеяли такое трудное и дорогостоящее мероприятие, как строительство железной дороги от Пекина до Тибета? Как ты думаешь, Гвидо, неужели по ней ездит достаточно туристов, чтобы отбить все их расходы? На пассажирском-то поезде?

Брунетти лишь покачал головой.

— Впрочем, это к делу не относится. Я ведь говорил о Катальдо, — сказал граф. — И его кораблях. Так вот, он крупно просчитался. В наши дни некоторые грузы даже китайцы отказываются принимать, а Катальдо отправил в плавание три судна как раз с таким мусором. И теперь им некуда плыть. Да и домой они вернуться не могут, пока не избавятся от груза на борту — с ним их ни один европейский порт к себе не пустит.

Граф замолчал, собираясь с мыслями. Интересно, мрачно подумал Брунетти, как это вышло, что европейский порт их выпустил? Правда, спросить об этом графа он не решился.

— И куда им девать этот груз? — задал он другой вопрос.

— У Катальдо есть только один выход — связаться с китайцами и предложить им сделку, от которой они не смогут отказаться, — ответил граф. — Те уже прекрасно знают, в каком положении он оказался. Китайцы всегда все узнают, рано или поздно. И поскольку они в курсе его дел, то постараются помариновать Катальдо подольше, чтобы выбить из него как можно больше денег. — Увидев недоумение на лице Брунетти, граф поспешил объяснить: — Видишь ли, эти корабли не принадлежат Катальдо, он только зафрахтовал их на время рейса. Они будут болтаться по Индийскому океану, пока он не отыщет порт, где они смогут разгрузиться. Так что каждый день простоя обходится ему в кругленькую сумму. Не говоря уж о том, что, чем дольше корабли находятся в море, тем больше людей знает о том, что за груз у них на борту. И тем выше цена, которую Катальдо придется заплатить, чтобы от этого груза избавиться.

— И что там? — поинтересовался Брунетти.

— Мне кажется, ядерные отходы и высокотоксичные химикаты, — сказал граф голосом, лишенным всякой интонации. От его деланного спокойствия у Брунетти поползли по спине мурашки. Граф вновь повернулся к портрету дамы и принялся его рассматривать. Словно прочитав мысли Брунетти, он, не отрывая глаз от картины, добавил: — Я знаю тебя, Гвидо, и знаю, о чем ты думаешь. После всего, что я сказал, ты наверняка теперь надеешься — пусть даже не совсем искренне, — что на меня снизошло озарение.

Брунетти невозмутимо смотрел на тестя, не опровергая и не подтверждая его слов.

— На меня и впрямь снизошло озарение, — сказал граф. — Только, боюсь, Гвидо, совсем не того рода, как ты думаешь.

Прежде чем воображение подсказало Брунетти, в кого превратился бы его тесть под действием Божественного озарения, граф вновь заговорил:

— Я не раскаялся в своих поступках, Гвидо, и так и не научился смотреть на мир так, как смотришь на него ты — или Паола.

— Так что же случилось? — стараясь говорить спокойно, спросил Брунетти.

— Я поговорил с адвокатом Катальдо — вот и все озарение. Вернее, один из моих адвокатов встретился с одним из адвокатов Катальдо. Ему удалось выяснить, что Катальдо ухватил кусок, который оказался ему не по зубам. Он уже начал распродавать недвижимость. В банке ему дали ясно понять, что шансов на получение кредита у него никаких. — Граф повернулся от картины к зятю и положил ладонь ему на плечо: — Эта информация не для широкого пользования, Гвидо. Буду признателен, если ты оставишь ее при себе.

Брунетти кивнул. Все разъяснилось. Так вот почему синьорине Элеттре не удалось оценить реальный масштаб финансовой катастрофы, постигшей Катальдо.

— Жадность, Гвидо, жадность, — неожиданно сказал граф — скорее бесстрастно, чем осуждающе.

— Что с ним теперь будет? — спросил Брунетти.

— Понятия не имею. Пока о его плачевном состоянии никто не знает, но, когда это произойдет — а это всего лишь вопрос времени, — ему уже не удастся найти партнера и провернуть то дельце с китайцами. Он слишком долго ждал.

— Так что с ним будет? — повторил Брунетти.

— Он понесет громадные убытки, — ответил граф.

— А вы можете ему помочь?

— При желании мог бы, — сказал граф, отвечая на взгляд зятя.

— Но?

— Но это было бы ошибкой с моей стороны.

— Ясно, — кивнул Брунетти, поняв, что не надо было задавать такой вопрос. — И что вы будете делать? — спросил он.

— О, — откликнулся граф, — я вложусь в бизнес в Китае, но только не с Катальдо.

— В одиночку?

— Нет, — коротко улыбнувшись, ответил граф. — В партнерстве с другим человеком.

Интересно, подумал Брунетти, не адвокат ли Катальдо выступит в роли этого «другого человека».

— Все, о чем говорил мне Катальдо, оказалось ложью. Он вешал лапшу мне на уши, расписывая, какие прекрасные контакты налажены у него с китайцами, но все это, как выяснилось, полная чепуха. Утверждал, что дает мне шанс войти в сверхприбыльное дело на самом раннем этапе. — Граф прикрыл глаза. Неужели Катальдо так глуп, что, делая графу предложение, не принял в расчет, что тот обязательно проведет собственное маленькое расследование?

— И что вы ему в итоге ответили? — поинтересовался Брунетти.

— Сказал, что сейчас у меня слишком много проектов и нет свободных денег, чтобы на равных долях войти с ним в дело, — ответил граф.

— А почему вы просто не сказали ему «нет», без всяких объяснений? — чувствуя себя полным дураком, спросил Брунетти.

— Потому что, честно говоря, я всегда его немножко побаивался, — признался граф. — Но на этот раз мне стало его жаль.

— Из-за того, что его ждет?

— Именно.

— Но не настолько жаль, чтобы ему помочь?

— Гвидо, прошу тебя, — поморщился граф.

17

Хотя у Брунетти и было несколько десятилетий, чтобы привыкнуть, к своеобразной деловой этике тестя, он все же был удивлен. Брунетти сделал вид, что снова заинтересовался портретом тучной дамы, но не выдержал и перевел взгляд на графа.

— А если он разорится? — спросил он.

— Видишь ли, Гвидо, — вздохнул граф, — такие люди, как Катальдо, никогда не разоряются. Я сказал, что он понесет громадные убытки, но разорение ему не грозит. Он давно занимается бизнесом, и потом, у него налажены прочные связи с политиками: его друзья о нем позаботятся, — улыбнулся граф Фальер. — Не трать понапрасну время, жалея его. Если тебе так уж хочется кого-нибудь пожалеть, пожалей его жену.

— Я ее и жалею, — признался Брунетти.

— Знаю, — спокойно откликнулся граф. — Но почему? Потому что симпатизируешь ей? Из-за того, что она так много читает? — спросил граф без малейшего намека на сарказм. Он и сам был большим любителем книг, и для него это был совершенно нормальный вопрос.

— Когда Катальдо за мной ухаживал — а именно так это все и выглядело, — он пригласил меня к себе на ужин. И усадили меня не рядом с ним, а рядом с его женой. Она рассказывала мне, что сейчас читает. Совсем как с тобой на нашем приеме. И все время, пока она говорила про «Метаморфозы», меня не покидало чувство, что она страшно одинока. Или страшно несчастна.

— Почему? — спросил Брунетти, удивленный своей собственной реакцией на слова тестя: название книги заставило его вспомнить о лице Франки и о тех метаморфозах, что оно претерпело.

— Ну, во-первых, из-за того, что она так много читает. А во-вторых, из-за ее лица. Из-за этой ее подтяжки люди чего только о ней не думают.

— И что же они думают, как вы полагаете? — спросил Брунетти.

Граф отвернулся к портрету женщины и внимательно на него посмотрел.

— Нам это лицо кажется странным, — сказал он, небрежно махнув рукой в сторону картины, — но в ту эпоху, когда она жила, ее облик, скорее всего, был абсолютно нормальным. Может, она даже считалась привлекательной. Тогда как мы видим в ней только расплывшуюся толстуху с сальной кожей. Не то что женушки многих моих деловых партнеров, — не удержался от колкости граф.

Сам Брунетти видел между ними много общего, но счел за лучшее промолчать.

— В наше время Франку Маринелло осуждают из-за того, как она выглядит, — говорил граф. — То, что она сделала со своим лицом, так странно и необычно, что людям трудно удержаться от комментариев. — Граф умолк.

Брунетти терпеливо ждал.

— Одному богу известно, сколько жен моих приятелей проделывали над собой то же самое: подтягивали глаза, подбородки, даже все лицо сразу, — прикрыв веки, вздохнул граф. Открыв глаза, он посмотрел не на Брунетти, а на портрет. — А Франка… Она делает то же, что и они, разве что идет до конца. И в результате приходит к полнейшему абсурду. — Он взглянул на зятя. — Мне вот что интересно: думают ли женщины, когда обсуждают и осуждают Франку, о себе? Они относятся к ней как к цирковому уродцу, но, может, тем самым пытаются заверить самих себя, что никогда не решатся на подобное? Что их эксперименты над собой не зайдут так далеко?

— Все равно это не объясняет, зачем она это с собой сделала, не так ли? — спросил Брунетти, вспомнив странное лицо Франки, делающее ее похожей чуть ли не на инопланетянку.

— Бог знает зачем, — пожал плечами граф и спустя секунду добавил: — Если она с кем и делилась, так только с Донателлой.

— Вы так думаете? — удивился Брунетти. С чего это вдруг Франка будет с кем-то делиться такими вещами? Тем более с графиней?

— Разумеется, Донателла в курсе, я не сомневаюсь, — уверенно заявил граф. — Они дружат еще с тех пор, когда Франка училась в университете. У Донателлы есть кузен, который служит священником в тех местах, откуда родом Франка. Которая, в свою очередь, приходится этому кузену дальней родственницей. Он и попросил Донателлу позаботиться о Франке, когда та приехала в Венецию. Она ведь тут никого не знала. И они сразу подружились. — Прежде чем Брунетти успел открыть рот, граф предостерегающе поднял руку. — Только не спрашивай, как это так вышло. Впрочем, Донателла о ней очень высокого мнения. Ты не задумывался, с чего это вдруг на приеме оказался напротив Франки? — с мальчишески озорной улыбкой спросил граф.

Разумеется, задумывался.

— Нет, не особенно, — соврал Брунетти.

— Это все Донателла. Она знает, что Франке не с кем обсуждать прочитанное, как, впрочем, и тебе. Так что, когда я предположил, что вам понравится беседовать друг с другом, она с радостью согласилась посадить вас друг напротив друга.

— Мне и впрямь понравилось.

— Хорошо. Донателла будет рада это слышать.

— А ей понравилось?

— Кому?

— Синьоре Маринелло, — ответил Брунетти. — Ей понравилось со мной беседовать?

Граф как-то странно на него посмотрел — то ли удивившись самому вопросу, то ли тому, что Брунетти назвал ее по фамилии.

— Понятия не имею, — ответил он и, словно устав вдруг обсуждать женщину из плоти и крови, показал рукой на портрет: — Мы с тобой говорили о понятии красоты. Кто-то ведь счел эту женщину достаточно красивой, чтобы написать ее портрет, верно? Или чтобы заплатить художнику, — добавил он.

Брунетти обдумал эту мысль, еще раз взглянул на отвратительную бабу на картине и неохотно признал:

— Наверное.

— Так что то, что сделала с собой Франка, вполне может кому-то прийтись по душе — скорее всего, ей самой. Впрочем, я слышал, что не ей одной, — уже не так весело добавил он. — Ты же знаешь, Гвидо, что у нас за город — он кишит сплетнями.

— Что, уверяют, у нее есть любовник?

Граф кивнул.

— Донателла тут как-то вечером ляпнула кое-что, а когда я попытался узнать, что она имеет в виду, сразу умолкла — сообразила, что сболтнула лишнее. Думаю, тебе такое поведение знакомо — по Паоле, — не удержался от шпильки граф.

— Совершенно не знакомо, — парировал Брунетти. — А что еще про нее говорят? — поколебавшись, спросил он.

— Да ничего. Ты же понимаешь, мне такие вещи обычно не рассказывают.

Брунетти вдруг резко расхотелось обсуждать Франку Маринелло, и он решительно спросил:

— Так о чем вы хотели со мной поговорить?

На лице графа промелькнуло разочарование.

Брунетти видел, что тесть подбирает слова.

— Ни о чем особенном, Гвидо. Мне просто нравится с тобой разговаривать, вот и все. А нам редко выпадает возможность спокойно поболтать — все дела да дела. — Граф смахнул с плеча пылинку и, посмотрев на Брунетти, сказал: — Надеюсь, ты не в обиде?

Наклонившись вперед, Брунетти положил руку графу на плечо.

— Я в восторге, Орацио, — ответил он, не в силах объяснить, почему его так тронули слова графа. Вновь переведя взгляд на картину с пышнотелой дамой, он заметил: — Паола наверняка бы сказала, что это портрет женщины, а не леди.

Граф рассмеялся.

— Нет, что ты, она бы ни за что на свете так не сказала, — улыбнулся граф и, поднявшись на ноги, подошел к портрету юноши. — А вот этот портрет я с радостью приобрету себе в коллекцию.

И граф Фальер направился в глубь галереи к владельцу, предоставив Брунетти возможность в одиночестве наслаждаться двумя полотнами и изучить два лица — два представления о прекрасном.

До особняка Фальеров они дошли пешком, причем Брунетти нес под мышкой аккуратно запакованный портрет бородатого юноши. Пока они добрались до дома и обсудили, куда повесить картину, стрелки часов перевалили за девять.

Брунетти расстроился, узнав, что графини нет дома. В последние годы он особенно привязался к теще, начав ценить ее безупречные манеры и здравомыслие. Кроме того, он подумывал, не поговорить ли с ней о Франке Маринелло. Вместо этого Брунетти попрощался с необычно задумчивым графом и ушел, с теплом вспоминая недавний разговор. Хорошо, что старик все еще умеет радоваться такой простой вещи, как новая картина.

Брунетти не торопясь возвращался домой, как всегда немного угнетенный ранними зимними сумерками. Его вгонял в тоску продиравший до костей сырой мороз, который с утра все крепчал и крепчал. У подножия моста — там, где он впервые увидел Франку Маринелло с мужем, — Брунетти остановился. Он оперся о парапет и задумался. Надо же, думал он, как много я узнал за последние… Сколько же прошло времени? Он с удивлением понял, что со дня званого ужина не минуло и недели.

Брунетти вспомнил, как странно посмотрел на него граф, когда он в лоб задал ему вопрос о причине их встречи. Вопрос подразумевал, что тестю от него что-то нужно. Брунетти боялся, что граф оскорбится, но только сейчас он осознал, что лицо тестя в тот миг выражало боль. Боль старика, который боится остаться один, боится, что его бросят родные. Такие лица он видел у пожилых людей, переживающих, что их больше не любят — или что их никогда не любили. Перед мысленным взором Брунетти вновь возник унылый пустырь Маргеры.

— Sta bene, Signore? — спросил, остановившись за его спиной, какой-то парень.

Брунетти посмотрел на него и изобразил улыбку.

— Да, — кивнул он, — спасибо. Все в порядке. Я просто задумался.

На юноше была надета ярко-красная лыжная парка. Его лицо обрамлял длинный пушистый мех с капюшона. Внезапно до Брунетти дошло, что лицо парнишки перед ним расплывается. Что это со мной, мелькнуло у него, уж не в обморок ли я собираюсь упасть? Он отвернулся и стал вглядываться в противоположный берег Большого канала, но глаза застилала все та же муть. Брунетти оперся второй рукой о парапет. Он сморгнул, надеясь, что это прогонит муть, затем моргнул еще раз.

— Снег, — понял он и улыбнулся юноше.

Тот недоумевающее покосился на него и ушел. Пересек мост и скрылся за воротами университета.

На самой середине моста, выгнувшегося горбом, было особенно холодно, и снег там прилипал к брусчатке. Крепко держась рукой за парапет, Брунетти преодолел высшую точку моста и так же осторожно спустился вниз. И хотя тропинка и здесь влажно блестела, на нее еще не успело нападать снега, и ноги не скользили.

Брунетти вспомнились читанные в детстве книжки про покорителей Арктики. Отважные исследователи, ежеминутно рискуя жизнью, упорно пробивались сквозь бесконечные снежные просторы. Они шли, склонив головы перед встречным ветром, думая лишь о том, как бы заставить себя сделать еще один шаг. Так и он сейчас брел, шаг за шагом, мечтая, как вернется в теплый дом, в прекрасное место, где можно хоть ненадолго остановиться и отдохнуть от непрерывной борьбы ради убегающей за горизонт призрачной надежды.

Дух капитана Скотта помог Брунетти подняться по лестнице и добраться до квартиры. Мыслями Брунетти так перевоплотился, что, зайдя в дом, машинально нагнулся, собираясь снять ботинки из тюленьей кожи, и повел плечами, сбрасывая на пол меховую парку. Опомнившись, он развязал шнурки ботинок и повесил пальто на крючок рядом с дверью.

Трезво оценив свое состояние, Брунетти счел, что сил ему хватит ровно на то, чтобы доползти до кухни, открыть шкафчик, достать стакан и открыть бутылку граппы. Плеснув себе щедрую порцию, он пошел в гостиную, где его поджидала уютная темень. Щелкнул выключателем, но понял, что так не увидит, как бьется в балконные окна снег, и выключил свет.

Брунетти лег на диван и вытянул ноги. Подложив под себя пару подушек, устроился поудобнее и пригубил граппу. Затем сделал еще глоток.

Он смотрел, как тихо падает снег и думал о Гуарино. Какая бесконечная усталость звучала в его голосе, когда он сокрушался о том, что все вокруг работают на патту.

Недавно почившая матушка Брунетти имела в запасе несколько святых, к которым обращалась только в экстренных случаях. Это были святой Януарий, покровитель сирот; святой Маврикий, заботившийся о судьбах калек; и святая Розалия, которую призывали во времена эпидемий чумы, — его матушка молилась ей при столкновении с корью, свинкой и гриппом.

Брунетти лежал на диване, попивая граппу, и ждал, когда вернется Паола. Он думал о святой Рите из Кашии, оберегающей людей от одиночества.

— Санта Рита, — взмолился он, — aiutaci[52].

Но для кого он просит у нее помощи? Поставив на стол опустевший стакан, Брунетти закрыл глаза.

18

Услышав голос, Брунетти на какое-то мгновение подумал, что это молится мать. Он лежал чуть дыша и наслаждался звуками ее голоса, хоть и знал в глубине души, что она уже умерла и ему больше никогда не доведется ни увидеть ее, ни услышать. Но он был рад обманываться — иллюзия облегчала страдания.

Голос все говорил и говорил, и потом кто-то поцеловал его в лоб — так, как обычно целовала мама, укладывая спать. Но вот запах был другой, не мамин.

— Граппа перед ужином? — спросила Паола. — Это что же, теперь ты начнешь нас бить, а жизнь закончишь в сточной канаве?

— А ты разве не собиралась куда-то идти ужинать? — ответил вопросом на вопрос Брунетти.

— Собиралась. Но в последнюю минуту сообразила, что мне эта тусовка до лампочки, — призналась Паола. — Я уже дошла со всей компанией до ресторана, а потом сказала, что меня тошнит, — совершенно искренне, между прочим, — и смоталась оттуда.

Брунетти захлестнула теплая волна счастья — как хорошо, что она рядом! Он почувствовал, что жена присела к нему на диван.

— Мне кажется, твоему отцу одиноко и он боится старости, — приоткрыв глаза, сообщил ей Брунетти.

— В его возрасте это нормально, — спокойно отозвалась Паола.

— Но он не должен бояться, — возразил Брунетти.

— Эмоции, Гвидо, не считаются с нашими «должен» и «не должен», — рассмеялась Паола. — И количество убийств, совершенных в состоянии аффекта, это только подтверждает. — Реакция мужа ей не понравилась. — Извини. Надо было придумать пример получше. Взять хотя бы браки — знаешь, как много людей женятся под влиянием момента?

— Но ты со мной согласна? — спросил Брунетти. — Ты ведь лучше его знаешь, так что должна понимать, что творится у него в голове. Или в сердце.

— Ты что, правда думаешь, что я его хорошо знаю? — удивилась Паола, отодвигаясь на край дивана. Она поерзала, устраиваясь поудобнее, и уселась мужу на ноги.

— Разумеется. Ты ведь его дочь.

— То есть ты считаешь, что Кьяра понимает тебя лучше, чем кто бы то ни было? — уточнила Паола.

— Ну что ты сравниваешь? Она же еще подросток.

— То есть все дело в возрасте, да?

— Ой, да прекрати ты изображать из себя Сократа, — недовольно сморщился Брунетти. — Так что, согласна ты со мной или нет?

— В том, что он чувствует себя одиноким стариком?

— Да.

Обнаружив кусочек грязи, присохшей к отворотам брюк мужа, Паола отскребла его ногтем.

— Да, думаю, все так и есть, — ответила она после долгой паузы и погладила его по ноге. — Но, если тебя это утешит, могу сказать, что, по-моему, папа страдал от одиночества всю мою сознательную жизнь.

— Почему?

— Потому что он образованный, культурный, интеллигентный человек, который большую часть своего времени проводит в компании людей совсем другого сорта. Нет-нет, — легонько похлопала она его по ноге, упреждая протесты, — прежде чем начнешь возмущаться, позволь мне сказать: я признаю, что многие из них очень даже умные люди, но совсем не такие, как он. Папа предпочитает оперировать понятиями на абстрактном уровне, а его коллег обычно интересуют только прибыли да убытки.

— А его что, не интересуют? — спросил Брунетти без малейшего намека на скепсис.

— Конечно, он любит зарабатывать. Я тебе говорила, это чисто фамильная черта. Но все это обогащение всегда казалось ему чересчур простым делом. На самом деле папа всегда стремился к жизни мыслителя, ему хотелось подняться над этим миром, увидеть и понять жизнь такой, какая она есть.

— Что, неудавшийся философ? — спросил Брунетти.

Паола недобро на него посмотрела.

— Не злобствуй, Гвидо, — осадила она его. — Я и сама не знаю, как это толком объяснить. Мне кажется, что сейчас, когда папа уже никак не может игнорировать тот факт, что он постарел, он постепенно приходит к убеждению, что жизнь у него не удалась.

— Но… — Брунетти даже не знал, с чего начать. Возражений было слишком много: у тестя ведь и счастливый брак, и чудесная дочь, и прекрасные внуки. А еще состояние, успешный бизнес, положение в обществе. Брунетти покачал ногами, привлекая внимание Паолы: — Нет, не могу я этого понять.

— Уважение, — ответила она. — Он хочет, чтобы его уважали. Вот так вот просто.

— Но его и так все уважают.

— Кроме тебя, — бросила Паола с такой яростью, что Брунетти заподозрил, будто она ждала долгие годы, если не десятки лет, чтобы это ему высказать.

Брунетти вызволил из-под нее свои ноги и сел.

— Сегодня я понял, что люблю его, — предложил он компромисс.

— Это не одно и то же, — отрезала Паола.

У Брунетти внутри как будто что-то перевернулось. Только сегодня утром он смотрел на тело мужчины, который был моложе его и получил две пули в затылок. И Брунетти не без оснований подозревал, что это убийство будут всячески стараться замять — если уже не замяли — люди вроде отца Паолы: богатые, влиятельные, с хорошими связями и знакомствами. А ему, значит, еще и уважать их за это?

— Твой отец сказал мне сегодня, что собирается вложить средства в бизнес в Китае, — холодно заметил Брунетти. — Я не стал спрашивать, чем конкретно он намерен там заняться, но перед этим он как бы между делом заметил, что китайцы, по его мнению, пересылают ядовитые отходы в Тибет — и ради этого даже построили там железную дорогу.

Брунетти умолк.

— И что ты пытаешься этим сказать? — наконец нарушила молчание Паола.

— Что он собирается вложить туда деньги; что его, похоже, все эти махинации с Тибетом совершенно не волнуют.

Паола повернулась и уставилась на мужа так, словно не могла понять, что за человек вдруг оказался с ней на одном диване.

— А вот вы, комиссар Брунетти, на кого, позвольте спросить, вы работаете?

— На государственную полицию.

— А она на кого?

— На Министерство внутренних дел.

— А они на кого?

— Ты что, хочешь всю пищевую цепочку перебрать, пока мы до главы правительства не доберемся? — поинтересовался Брунетти.

— Мы, собственно, уже до него добрались, — заметила она.

Какое-то время они молчали: тишина лишь накаляла обстановку, и в воздухе запахло серьезной ссорой.

Паола и не думала идти на попятный. Напротив, придала ссоре новый толчок:

— Ты, дорогой мой, работаешь на это правительство и при этом осмеливаешься критиковать моего отца за то, что он собирается инвестировать свои средства в Китай?

Брунетти коротко вздохнул и открыл было рот, чтобы ей возразить, когда в дом с невообразимым шумом ворвались Кьяра и Раффи. Топот и грохот стоял такой, что Паола не выдержала и, вскочив на ноги, отправилась в коридор. Дети скакали, сбивая с ботинок снег, и яростно трясли куртки, на которых снега было еще больше.

— А как же фестиваль ужастиков? — удивилась Паола.

— Чу-до-вищ-ный, — ответила Кьяра. — Представляешь, они начали с «Годзиллы». Где они только откопали такое старье? А спецэффекты? Убожество!

— Мы ужин пропустили? — встрял Раффи.

— Нет, — поспешила успокоить сына Паола. — Я как раз собиралась что-нибудь приготовить. Двадцать минут потерпите?

Дети кивнули, поскакали еще немного, не забыли выставить ботинки за дверь и разошлись по своим комнатам. Паола ушла на кухню.

То, что на закуску она приготовила салат с осьминогами, было, конечно, чистейшим совпадением. Но, когда Кьяра с Раффи сели за стол и присмотрелись к выражению лица своей необычайно немногословной матери, их повадка мгновенно изменилась, напомнив Брунетти этих неуловимых, осторожных и, пожалуй, даже робких морских гадов. Осьминоги боязливо вытягивают щупальца, осторожно притрагиваясь к непонятной для себя вещи, чтобы решить, не представляет ли она опасности. У детей, в отличие от моллюсков, щупалец не было, зато были языки, которые они с успехом использовали, оценивая степень угрозы. Поэтому за ужином Брунетти был обречен слушать, как они с пугающей готовностью отвечают на дежурные вопросы матери о школе, а когда вопросы иссякли, с откровенно фальшивым энтузиазмом предложили вымыть после ужина посуду.

Паола, еще не остывшая после вспышки гнева, промолчала весь ужин, открывая рот только для того, чтобы спросить, не желает ли кто еще лазаньи, которая и впрямь дожидалась в духовке. Гнетущая атмосфера повлияла даже на аппетит детей: им пришлось дважды предлагать добавку, прежде чем они на нее согласились. Мало того, Кьяра — о чудо! — не стала выкладывать на край тарелки ненавистный ей горошек, что всегда страшно бесило Паолу. К счастью, на десерт были запеченные яблоки со сливками, которые немного подняли всем настроение. К тому моменту, когда Брунетти допил кофе, в семье восстановилось некое подобие мира.

Граппы он больше не хотел, так что пошел прямо в спальню. Брунетти решил отыскать том с речами Цицерона. Разговор с Франкой Маринелло натолкнул его на мысль перечитать труды древнего оратора. Кроме того, Брунетти удалось отыскать на полке сборник не слишком известных сочинений Овидия, который он не открывал уже пару десятков лет. Он решил, что если благополучно одолеет Цицерона, то затем возьмется за Овидия — его Франка тоже рекомендовала.

Вернувшись с книгами в гостиную, он обнаружил в ней Паолу. Она как раз усаживалась в свое любимое кресло с подлокотниками, большое и удобное. Брунетти встал рядом и стоял так, пока она не наклонила в его сторону все еще закрытую книгу, чтобы он мог прочесть название.

— Ты, как я вижу, по-прежнему предана мастеру? — спросил он.

— Я никогда не предам мистера Джеймса, — поклялась жена и раскрыла книгу.

Брунетти вздохнул с облегчением. Как хорошо, что у них в семье никто не отличается злопамятством! Похоже, на сегодня со ссорами и обидными словами покончено.

Брунетти сел, а потом и лег на диван и погрузился в запутанные подробности судебного процесса по делу Секста Росция. Вскоре книга мягко шлепнулась ему на живот, и Брунетти, вывернув под неестественным углом шею, посмотрел на Паолу.

— Знаешь, — заговорил он, — эти римляне все-таки были ужасно странные. Они крайне неохотно сажали людей в тюрьму.

— Даже виновных?

— Особенно виновных.

Заинтересовавшись, Паола оторвалась от романа.

— И что они вместо этого с ними делали?

— Если судья выносил обвинительный приговор, они позволяли осужденному бежать. Между вынесением приговора и заключением под стражу проходило некоторое время — нечто вроде льготного периода, которым с радостью пользовалось большинство преступников.

— Как Кракси?[53]

— Точно.

— Интересно, а в какой-нибудь еще стране есть столько же заключенных, сколько у нас? — задумчиво протянула Паола.

— Говорят, у индусов почти столько же, — откликнулся Брунетти и вернулся к чтению.

Спустя какое-то время Паола услышала, как он хихикнул. Затем Брунетти рассмеялся в голос.

— Мастеру, конечно, удается иногда вызвать у меня улыбку, но, надо признать, так хохотать над его книгами мне ни разу не доводилось, — сказала она.

— Ты только послушай, — сказал Брунетти и отыскал глазами абзац, на котором остановился. — «Философы утверждают, и весьма обоснованно, что одно только выражение лица может служить признаком невыполнения сыновнего долга». Цицерон.

— Может, распечатаем и на холодильник приклеим? — предложила Паола.

— Ты погоди, — зашелестел страницами Брунетти. — Тут в начале еще одна цитата была, даже лучше этой. — Он быстро листал книгу.

— Что, тоже для холодильника?

— Нет, — ответил он, прервав на секунду свои поиски. — Ее скорее следует поместить во все государственные учреждения страны; лучше всего — выбить в камне.

Паола повращала рукой, призывая Брунетти поторопиться и найти уже эту цитату.

Через пару минут он наконец отыскал нужное место. Устроился поудобнее, вытянул руку с книгой вперед и, повернувшись к Паоле, повел речь:

— Цицерон перечисляет обязанности каждого уважающего себя консула, но, я думаю, они распространяются на всех политиков. — Паола кивнула, и Брунетти, уставившись в книгу, начал с выражением читать: «Он обязан оберегать жизнь и интересы каждого человека, отвечать высоким запросам соотечественников-патриотов и ценить благополучие общества выше своего собственного».

Паола молчала, обдумывая эти слова. Наконец она закрыла свою книгу и бросила ее на стоящий рядом столик:

— А я-то думала, это я беллетристику читаю.

19

Утром все вокруг замело. Брунетти понял это, не успев открыть глаза и толком проснуться, — по тому, какой необычный свет струился в окно. Он выглянул наружу и увидел на перилах балкона миниатюрный снежный хребет. Крыши окрестных домов побелели, а над ними сияло небо такой пронзительной голубизны, что было больно глазам. Ничто не нарушало синеву небес, как будто за ночь кто-то аккуратно собрал все облака, выгладил и белоснежной простыней расстелил по городу. Приподнявшись в постели, Брунетти любовался стихией и пытался вспомнить, когда в последний раз у них случалось нечто подобное — чтобы выпавший снег полежал хоть немного, а не был тут же смыт потоками дождя.

Интересно, как много снегу навалило. Брунетти повернулся к Паоле, торопясь разделить с ней свой восторг, но, убедившись, что она спит, возвышаясь рядом с ним еще одной белоснежной горой, довольствовался тем, что вскочил на ноги и подбежал к окну. Колокольня Сан-Паоло и расположенная ниже церковь Санта-Мария-Глориоза-деи-Фрари утопали под белыми снеговыми шапками. Брунетти отправился в кабинет Паолы, из окна которого открывался вид на колокольню Сан-Марко. Венчающий ее золотой ангел блестел и переливался в искристом сиянии снежинок.

Откуда-то издалека послышался колокольный звон, но из-за снега, засыпавшего все вокруг, звучал он немного непривычно, и Брунетти не смог определить ни в какой церкви звонят, ни даже с какой стороны несется перезвон.

Вернувшись в спальню, он вновь подошел к окну. На заснеженном балконе птички уже проложили лапками крохотные дорожки следов. Одна из них вспорхнула с перил и улетела, словно не в силах устоять перед искушением нырнуть с разгона в самую сердцевину этой восхитительной белизны. Не задумываясь, Брунетти распахнул балконную дверь и, наклонившись, потрогал снег, чтобы выяснить, какой он — чуть влажный и липкий, из которого получаются отличные снежки, или сухой, который при ходьбе так приятно рыхлится под ногами.

— Ты что, совсем с ума сошел? — послышался голос Паолы. Она говорила в подушку, что нисколько не уменьшало ее ярости. Молодой Брунетти обязательно притащил бы ей снежок в постель, но Брунетти нынешний удовлетворился тем, что присел на корточки и, прижав руку, оставил на снегу свой отпечаток. Снег, как он заметил, был сухим.

Он закрыл балкон и уселся на кровать.

— Там снег идет, — поделился он.

Подняв руку, отпечаток которой теперь красовался на балконе, он медленно поднес ее к плечу жены. Паола лежала, отвернув голову в другую сторону и почти целиком накрывшись подушкой, но он без труда услышал ее слова:

— Если хоть мизинцем этой руки до меня дотронешься, я с тобой разведусь и детей заберу.

— Они уже взрослые, сами решат, с кем остаться, — ответил Брунетти голосом, полным олимпийского спокойствия.

— Я умею готовить.

— Верно, — признал свое поражение Брунетти.

Паола вновь погрузилась в сладкую дрему, и Брунетти ушел принимать душ.

Спустя немногим более получаса он вышел на улицу, успев проглотить первую за день чашку кофе и не забыв прихватить шарф. Сегодня он решил обуться в ботинки на толстой резиновой подошве. Тротуары были засыпаны девственно чистым снегом, который так чудесно пинать ногами. Засунув руки в карманы теплой куртки, Брунетти прокатился на одной ноге вперед, уверяя себя, что делает это с единственной целью — понять, скользко на дороге или не очень. Он с радостью обнаружил, что снег совершенно не скользкий и больше всего похож на кучу мягкого пуха. Брунетти шагал, поочередно, то одной, то второй ногой взметая перед собой белые фонтанчики.

Добравшись до перекрестка, он обернулся и с гордостью посмотрел на проделанную им работу. Венецианцы спешили на службу, срезая дорогу через campo, взбивая и разбрасывая в стороны снег. Кое-где на площади, там, где снег начал потихоньку таять, уже появились залысины, сквозь которые просвечивала брусчатка. Прохожие, все как один, двигались опасливо, словно только что ступившие с корабля на сушу моряки, которые еще не очень твердо держатся на ногах. Но все равно на большинстве лиц Брунетти видел детский восторг, как будто перед ним были школьники, которым сообщили, что уроки отменяются и можно целый день гулять. Люди, даже незнакомые, улыбались друг другу и обменивались комментариями по поводу погоды.

Остановившись у своего любимого киоска, Брунетти купил свежий номер «Il Gazzettino».

«Рецидивист», пробормотал он про себя, беря в руки газету. На первой полосе была напечатана небольшая заметка про убийство в Маргере: буквально пара абзацев и отсылка к продолжению на первой странице второй тетрадки газеты. Брунетти послушно пошуршал листами и погрузился в чтение. В статье говорилось, что на территории индустриального комплекса в Маргере вчера был обнаружен труп неизвестного мужчины. Его застрелили и бросили на пустыре, где на него наткнулся ночной сторож. Карабинерия заявила, что у них есть несколько перспективных зацепок и что они надеются вскорости опознать погибшего.

Брунетти поразило, как небрежно и поверхностно отнеслись журналисты к своей работе. Можно подумать, что выдуманные ими сторожа каждый день находят по трупу. В статье не было ни описания убитого, ни указания точного места, где его обнаружили. Ни словом не упоминалось и о том, что погибший тоже служил в карабинерии. Интересно, подумал Брунетти, что у них за источник информации? Какой смысл печатать подобные небылицы и выдавать пустые измышления за реальные факты?

Возле моста Риалто Брунетти закрыл газету, сложил ее пополам и сунул под мышку. На другом берегу он остановился, задумавшись, идти дальше пешком или предпочесть лодку? Он выбрал второй вариант — в основном из-за того, что ему захотелось проплыть мимо площади Сан-Марко, укрытой снегом.

Брунетти сел на катер второго маршрута, самый удобный, чтобы быстрее добраться до работы. Пока они плыли по Большому каналу, Брунетти стоял на палубе, зачарованный видом города, всего за одну ночь совершенно преобразившегося. Причалы канала были абсолютно белыми; стоящие на приколе укрытые брезентом гондолы были абсолютно белыми; даже узкие улочки, ведущие от канала к центру с его достопримечательностями, и те были белыми — по ним сегодня еще не ступала нога человека. Проплывая мимо муниципалитета, Брунетти поразился, до чего угрюмыми кажутся заснеженные здания; только дома из красного или бледно-желтого кирпича ухитрялись хранить достоинство на фоне ослепительного снега. Фасад palazzo Мочениго напомнил Брунетти, что как-то раз он побывал в нем вместе со своим дядей; впрочем, зачем они туда ходили, он уже забыл. Справа возвышался palazzo Фоскари с припорошенными снегом подоконниками, а слева — palazzo Грасси: сегодня этот склад второразрядных произведений искусств выглядел особенно непривлекательно; затем лодка скользнула под мост Академии. Пешеходы на спуске крепко держались за перила. Катер вынырнул из-под моста, и Брунетти обернулся — на той стороне картина была точно такой же: люди осторожно карабкались вверх по деревянному настилу, более скользкому, чем камень, и куда более коварному.

Вскоре они поравнялись с Пьяцеттой. Между библиотекой и дворцом навалило столько снегу, что солнце, отражаясь от белых сугробов, слепило, и Брунетти на миг прикрыл ладонью глаза. Старый добрый святой Федор все так же сидел на своей колонне, пытаясь поразить копьем крошечного дракона. Какая безнадежная, какая бессмысленная борьба! Может, хоть сегодня, мелькнуло у Брунетти, неутомимый святой, врага которого запорошило снегом, немного отдохнет?

Брунетти смотрел на проплывающие мимо купола церквей, уже проглядывающие сквозь подтаявшую под лучами утреннего солнца наледь, и статуи святых, среди которых неожиданно мелькнула царственная фигура льва. Шедшие одна навстречу другой лодки обменивались приветственными гудками. Брунетти жмурился от удовольствия.

Когда он открыл глаза, лодка проходила мимо моста, на котором, несмотря на ранний час, уже толклись суматошные туристы. Все фотографировали одно и то же — место остановки осужденных, где они делали последний глоток вольного воздуха, прежде чем под конвоем отправиться дальше — в камеру, на пытку или на казнь.

Снега уже почти не осталось, а когда Брунетти добрался до церкви Святого праведного Захарии, он и вовсе сошел на нет. В своих вмиг ставших неудобными ботинках на толстой резиновой подошве комиссар почувствовал себя на редкость глупо.

Охранник у входа в квестуру поздоровался с ним, лениво козырнув. Брунетти спросил, на месте ли Вьянелло, но инспектора еще не было — как и вице-квесторе. Это, впрочем, Брунетти ничуть не удивило. Патта наверняка еще в пижамке — нежится в постели и всей душой надеется, что мамочка напишет ему записку, что сегодня на работу он опоздал из-за снегопада.

Брунетти направился в приемную к синьорине Элеттре.

— Вы не сказали, что видели его фотографию, — с упреком проговорила она, даже не поздоровавшись. Сегодня синьорина Элеттра надела черное платье и шелковый пиджак оранжевого цвета — такого же цвета хламиды носят буддийские монахи. Яркий жизнерадостный пиджак резко контрастировал с серьезным голосом синьорины.

— Да, — спокойно ответил Брунетти, — видел.

— Очень все было плохо? Ну, для него? — спросила она, и Брунетти вздохнул с облегчением — значит, она только слышала про существование фотографии, но саму ее не видела.

Брунетти удержался и не стал приукрашивать события.

— Все произошло очень быстро, — честно сказал он. — Думаю, для него все случилось совершенно неожиданно.

— Почему вы так в этом уверены?

Брунетти вспомнил, как лежал на земле Гуарино. Что осталось от его челюсти.

— Вам это знать совершенно не обязательно. Поверьте мне на слово, хорошо?

— Как вы думаете, кем он был? — спросила вдруг она.

Этот вопрос вверг Брунетти в замешательство: слишком много на него было ответов. Гуарино был карабинером. Человеком, которому безоговорочно доверял Авизани. Детективом, расследовавшим дело о нелегальных перевозках мусора — хотя, конечно, Брунетти знал о нем и кое-что еще. Гуарино интересовался юношей с взрывным темпераментом, который любит играть и не умеет проигрывать и которого, возможно, зовут Антонио Террасини. И он расстался со своей женой.

Обдумывая все это, Брунетти вдруг неожиданно для самого себя понял, что верит каждому слову Гуарино. Тот старательно уходил от большинства его вопросов, но если и давал хоть какие-то ответы, сомневаться в их правдивости не приходилось.

— Думаю, он был честным человеком, — наконец произнес он.

Синьорина оставила это заявление без внимания.

— Фотография ведь ничего не меняет, верно? — после паузы заговорила она. Брунетти согласно кивнул. — А в то же время это не так. Фотография делает все это более реальным.

У синьорины Элеттры редко возникала проблема с выбором нужных слов, а вот Брунетти сейчас не знал, что сказать ей в утешение. Наверное, ничего.

— Впрочем, я вовсе не об этом собиралась с вами поговорить, — сказала она. Но, прежде чем она успела объяснить, что имеет в виду, послышались шаги и, обернувшись, они увидели Патту. Вот кто был вылитый капитан Скотт — если б у того вдруг оказалось достаточно времени и денег, чтобы прошвырнуться по магазинам в Мерсери. Бежевый пуховик с обшитым мехом капюшоном Патта легкомысленно оставил расстегнутым — чтобы все видели шелковую подкладку. Из-под куртки выглядывал твидовый пиджак от Харриса и темно-вишневая водолазка, судя по виду, из чистого кашемира. На ногах были резиновые сапоги — буквально неделю назад точно такие же Раффи показывал отцу в витрине «Герцога Аостского».

Выпавший ночью снег, казалось, поднял настроение всем горожанам. Увы, на Патту он произвел прямо противоположный эффект. Вице-квесторе кивнул синьорине Элеттре — он никогда не решился бы повести себя с ней грубо, хотя назвать этот кивок дружелюбным тоже было нельзя, — и бросил Брунетти:

— Пойдемте в мой кабинет.

Брунетти прошел вслед за начальником и подождал, пока тот выпутается из своей парки. Патта предусмотрительно вывернул ее подкладкой наружу — чтобы знаменитый узор в клеточку фирмы «Барберри» был виден всем — и повесил на спинку стула перед своим столом. Он махнул рукой, предлагая Брунетти присаживаться.

— Что, нам светят неприятности? — без всякой преамбулы спросил Патта.

— Вы про это убийство, синьор?

— Разумеется, про него. Карабинер — мало того, еще и maggiore, — умудрился подставить голову под пулю на территории нашего участка. Что там вообще происходит? Они небось хотят всю работу на нас свалить?

Брунетти подождал, подозревая, что вопросы Патты носят чисто риторический характер, однако, видя искреннее возмущение и даже негодование начальника, ответил:

— Что точно у них происходит, мне неизвестно, синьор. Думаю, они не хотят, чтобы мы вмешивались в это дело. Капитан, с которым я вчера разговаривал — кажется, это он вам звонил, — ясно дал мне понять, что карабинерия считает это дело своим.

Лицо Патты прояснилось — у него явно гора свалилась с плеч.

— Вот и ладненько. Пусть забирают его себе. Правда, я все равно не понимаю, как такое могло случиться с работником карабинерии. Он же вроде казался таким разумным малым. И вот тебе, позволил себя убить, да еще при таких обстоятельствах.

Словно фурии, беснующиеся в мозгу сведенного с ума виной Ореста, на языке у Брунетти завертелись десятки вариантов ответа, полные сарказма и иронии. Но он мужественно затолкал их обратно и вместо этого сказал:

— Понимаете, синьор, пока не ясно, как это все случилось. Возможно, убийц было несколько.

— Все равно… — пробормотал Патта и замолчал, не закончив фразу. Похоже, решил, что беспечность и неосмотрительность Гуарино слишком очевидны, чтобы называть их вслух.

— Раз вы считаете, что лучше нам отказаться от этого дела… — протянул Брунетти, голос которого звучал симфонией неуверенности и осторожности. — Правда, есть одно «но»… Впрочем, нет, пусть действительно забирают это дело себе.

Патта накинулся на него, как злобный хорек:

— На что это вы намекаете, Брунетти?

— Понимаете, когда я говорил с Гуарино, — с притворным безразличием произнес Брунетти, — он сказал мне, что у него есть подозреваемый по тому делу об убийстве в Тессере… — И, не дожидаясь вопроса Патты, добавил: — Убили владельца транспортной компании. Перед Рождеством.

— Я не идиот, Брунетти. Я и рапорты читаю, если вы не в курсе.

— Разумеется, синьор.

— Ну, так что вам сказал этот карабинер?

— Что он не стал сообщать имя подозреваемого своим коллегам, синьор, — сказал Брунетти.

— Быть такого не может, — не поверил Патта. — Разумеется, он все им рассказал!

— Мне кажется, он не совсем им доверял, — заметил Брунетти. Кстати, это вполне могло быть правдой — Гуарино вообще мало кому доверял.

Патта не скрывал удивления — неужели такое возможно? Не давая ему переварить информацию, Брунетти продолжал свою игру.

— Он мне прямо так и сказал, — не моргнув и глазом соврал он.

— А имя он вам случайно не назвал? — чуть не выкрикнул Патта.

— Назвал, — ответил Брунетти и умолк.

— Но с какой стати? — Патта кипятился все больше.

Если сказать ему правду — Гуарино попросту почуял в Брунетти такого же честного человека, каким был сам, — начальник не поймет. Поэтому Брунетти объяснил:

— Гуарино подозревал, что кто-то пытается ставить палки ему в колеса: с его расследованиями такое и раньше бывало. Наверное, он пришел к выводу, что мы работаем более аккуратно и, возможно, сможем найти убийцу.

Брунетти так и подмывало добавить что-нибудь еще, но природная осторожность все-таки взяла в нем верх. Пусть Патта сам смекнет, какую выгоду сулит ему раскрытие этого дела. Начальник все молчал, и Брунетти решился нарушить тишину:

— Насколько я понимаю, теперь мне не остается ничего другого, кроме как сообщить им это имя. Да, синьор?

Патта изучал поверхность своего стола, словно жрец, читающий руны.

— Вы ему поверили? Ну, насчет того подозреваемого? — спросил наконец он.

— Да, поверил.

Не стоит рассказывать Патте про фотографию и поход Брунетти в казино: ни к чему начальнику знать такие подробности.

— И вы считаете, что мы сможем продолжить расследование, не ставя их в известность? — По одному этому «мы» Брунетти понял, что Патта уже согласился и дальше вести это дело. Теперь надо было добиться, чтобы работу доверили ему, а не кому-нибудь еще.

— Гуарино считал, что у нас есть преимущество — мы ведь местные, — сказал Брунетти, как будто забыв, что и Скарпа, и Патта — сицилийцы.

— Знаете, я бы с радостью это сделал, — задумчиво протянул Патта.

— Что сделали, синьор?

— Вытащил бы этот кусок прямо изо рта карабинерии. Сначала Местре отняли у нас то дело об убийстве, теперь вот карабинерия намеревается проделать то же самое.

От созерцательности Патта перешел к деловитости — он уже успел забыть, как недавно ликовал, уверенный, что спихнет с себя расследование.

— Но у них ничего не выйдет! Ничего, пока я — вице-квесторе в этом городе!

Хорошо хоть кулаком по столу не грохнул, подумал Брунетти: это было бы уже чересчур. Жаль, Патта не работает в каком-нибудь историческом архиве, посвященном эпохе сталинизма: с каким удовольствием он перебирал бы фотографии, ретушировал их и заменял старые новыми. Или писал и переписывал исторические романы: у него явно к этому призвание.

— …и, разумеется, Вьянелло, — оторвавшись от увлекательных фантазий, услышал Брунетти.

— Конечно, синьор. Как вы сочтете нужным, синьор, — кивнул Брунетти и поднялся с кресла — о том, что пора уходить, ему сообщил тон Патты, а вовсе не его слова, в которые он и не вслушивался.

Брунетти чуть выждал — Патта имел обыкновение завершать аудиенцию какой-нибудь хлесткой фразой, но тот хранил молчание. Тогда Брунетти развернулся и вышел в приемную к синьорине Элеттре.

— Если у вас найдется свободная минутка, синьорина, загляните ко мне — у меня к вам будет небольшая просьба, — официальным тоном изрек Брунетти, надеясь, что звук его голоса достигнет ушей Патты.

— Разумеется, комиссар, — так же официально ответила она, повернув голову в сторону кабинета Патты. — Мне нужно закончить кое-какие дела для вице-квесторе. Но, как только освобожусь, я к вам зайду.

20

Кабинет Брунетти был весь пронизан солнечными лучами. За окном поблескивала кровля церкви, на которой белел еще не растаявший снег, особенно яркий на фоне сияющего неба. Снег вытянул из воздуха всю грязь, и дома из кухонного окна станут видны горы — если, конечно, Брунетти удастся вернуться засветло.

Брунетти любовался игрой света на крыше и ждал, когда к нему заглянет синьорина Элеттра. Она ведь явно привлекла внимание Гуарино. Сейчас, вспоминая собственное возмущение, стоило ему заподозрить ответный интерес со стороны синьорины, Брунетти покраснел до корней волос. Это было именно возмущение — точнее слова не подобрать. И Гуарино, и синьорина Элеттра пытались что-нибудь выведать у Брунетти один про другого, а он только ставил им палки в колеса. Опершись руками о подоконник, Брунетти пристально изучал свои пальцы, что, впрочем, ничуть не облегчало ему мук совести. Он немного отвлекся, вспомнив, с каким выражением лица Гуарино говорил о своей секретарше, чем-то похожей на синьорину Элеттру. У нее еще какое-то экзотическое имя, словно заимствованное у героини оперы: не то Норма, не то Леанора, не то Альцина… Нет-нет, покачал головой Брунетти, какое-то унылое имя, имя страдалицы… Правда, их такая прорва…

Гильда, вдруг вспомнил он. Гильда Ланди. Может, Гуарино специально упомянул о ней, так сказать, навел Брунетти на ложный след? Так всегда делают в шпионских детективах. Впрочем, нет, отбросил он эту мысль. Гуарино заговорил о синьоре Ланди совершенно случайно и отозвался о ней крайне эмоционально — как же он ее назвал? Неукротимой? Нет-нет. Грозной, вот как. Грозная синьора Ланди. Тоже, значит, гражданское лицо.

Брунетти услышал шум шагов — пришла синьорина Элеттра. Обернувшись, он увидел, что она уже сидит в одном из кресел напротив его стола. Она взглянула на Брунетти, но на самом деле ее заинтересовал вид из окна — крыши, церковь и кусочек безоблачного неба.

Брунетти устроился в своем кресле.

— Что вы хотели мне рассказать, синьорина? — спросил он.

— Я по поводу этого Террасини, — ответила она. — Антонио Террасини. Похоже, это его настоящее имя. — Синьорина держала в руках бумажную папку, которую даже и не подумала открыть.

Брунетти кивнул.

— Он из семейства Террасини в Аспромонте, где этот клан представляет интересы мафии. И заодно — кузен одного из мафиозных боссов.

Эти новости вызвали у Брунетти целый шквал мыслей, но, как бы он ни пытался связать полученную информацию с убийством Гуарино, его смущал один простой факт — у него нет ни малейших оснований не то что для ареста Террасини, но даже для его допроса. Гуарино так и не объяснил Брунетти, почему его заинтересовала та фотография. И теперь уже никогда не объяснит.

— Как вы это выяснили? — поинтересовался Брунетти.

— Он оказался в нашей базе, синьор. Его несколько раз арестовывали под этим именем, но и под псевдонимами он несколько раз попадался. — Синьорина взглянула на Брунетти. — Я вот только никак не пойму, зачем он назвался настоящим именем, когда пошел в казино.

— Может, потому, что в отличие от нас они более тщательно проверяют документы? — улыбнувшись, предположил Брунетти. Не успев договорить, он понял, что так оно и есть на самом деле. — По каким статьям его арестовывали?

— Да обычный набор, — ответила синьорина. — На ранних стадиях карьеры — нападение, вымогательство, торговля наркотиками, изнасилование. А потом он стал работать на Каморру, — добавила она. — С тех пор его дважды обвиняли в убийстве, но оба дела так и не дошли до суда.

— Почему?

— В первом случае бесследно исчез главный свидетель обвинения. Во втором — свидетель обвинения отказался от своих показаний.

Да уж, подумал Брунетти, комментарии тут излишни.

— И где он сейчас? В тюрьме? — спросил он.

— Уже нет. Его освободили по программе помилования заключенных, хотя он провел за решеткой всего несколько месяцев.

— А за что сидел?

— Нападение.

— И когда вышел на волю? — поинтересовался Брунетти.

— Пятнадцать месяцев назад, — дала точный ответ синьорина.

— А где он с тех пор обретается, неизвестно?

— Известно, — возразила синьорина Элеттра. — В Местре.

— И чем он там занимается?

— Живет у своего дяди.

— А дядя чем занимается?

— Помимо всего прочего, держит три пиццерии: одну в Тревизо, одну в Местре и одну здесь, рядом с железнодорожной станцией.

— Помимо всего прочего?

— Он занимается перевозками. Его грузовики возят сюда фрукты и овощи с юга.

— А обратно они что везут? — заинтересовался Брунетти.

— Это мне не удалось выяснить, синьор.

— Понятно. Что-нибудь еще интересное про него узнали?

— Несколько раз его грузовики брал в аренду синьор Катальдо, — с совершенно безучастным лицом сообщила синьорина Элеттра. Можно было подумать, что имя Катальдо ей до этого ни разу не попадалось.

— Ясно, — протянул Брунетти. — Это все? — спросил он.

— Нет. Этот мафиозный племянник, Антонио… Ходят слухи, что у него бурный роман с синьорой Катальдо. — Голос синьорины вряд ли мог звучать еще более равнодушно.

Иногда синьорина Элеттра так раздражала Брунетти, что он с трудом держал себя в руках. Но сейчас он приказал себе успокоиться, вспомнив, как повел себя, оказавшись под перекрестным огнем флирта между Гуарино и синьориной.

— Первой женой или второй? — уточнил он.

— Второй, — ответила она и, подумав, добавила: — Всем, кто об этом знал, прямо-таки не терпелось на них настучать.

— Что именно вам рассказали?

— Что он как минимум один раз водил ее в ресторан; мужа тогда в городе не было.

— Ну, это легко объяснить, — заметил Брунетти.

— Совершенно согласна, синьор. Учитывая то, что у синьора Катальдо и дяди Террасини общие деловые интересы.

Брунетти понял, что это еще не все; понял, что под конец синьорина приберегла совсем уж убийственные новости, но от вопросов воздержался.

Убедившись, что Брунетти не торопится ее расспрашивать, синьорина заговорила сама:

— Также его видели выходящим из ее квартиры. В два часа ночи. Вернее, выходящим из дома, где находится ее квартира.

— И кто же его видел?

— Жители этого дома.

— А откуда им знать, кто он такой? — удивился Брунетти.

— Тогда они еще не знали. Просто обратили на него внимание, как сделал бы любой человек, встреть он поздно ночью у себя в подъезде неизвестного мужчину. Пару недель спустя те же соседи застали синьору Катальдо в ресторане за ужином с тем самым мужчиной. Они подошли поздороваться, и ей не оставалось ничего другого, как представить своего спутника. Им оказался Антонио Террасини.

— И как вам удалось все это разузнать? — с напускной веселостью поинтересовался Брунетти.

— Я наводила справки о Катальдо. И люди делились заодно и этими сплетнями. Два разных человека.

— И почему всем так хочется распускать о ней сплетни? — задал Брунетти риторический вопрос. Голос его звучал нейтрально, и было непонятно, включает он синьорину Элеттру в категорию этих «всех» или нет.

Синьорина перевела взгляд за окно.

— Думаю, дело тут совсем не в ней, синьор, — сказала она. — Так всегда бывает, когда пожилой мужчина женится на юной девушке: народная мудрость гласит, что рано или поздно она его обязательно предаст — это всего лишь вопрос времени. Ну и то, что люди любят сплетничать, тоже нельзя сбрасывать со счетов. Особенно приятно злословить о женщине, которая всех сторонится.

— А она всех сторонится?

— Похоже на то, синьор.

— Ясно, — кивнул Брунетти.

На крыше церкви не осталось ни единой снежинки; Брунетти даже показалось, что он видит, как от черепицы поднимается вверх пар.

— Спасибо, синьорина, — поблагодарил он Элеттру.

Франка Маринелло и Антонио Террасини. Женщина, про которую, как ему казалось, он успел что-то узнать, и мужчина, про которого ему хотелось узнать еще больше. Кто тут на днях говорил, что Франка пыталась произвести на Брунетти впечатление? Паола, что ли?

Неужели все так просто? Брунетти был в недоумении. Неужели достаточно всего лишь поговорить с ним о книгах и показать себя знатоком литературы, и все, готово — Брунетти сам упадет к вам в руки, словно перезревшая фига? Признаваться ему в любви к Цицерону, а потом идти ужинать с этим… с этим типом? А чем они занимались после ужина? Как там американцы говорят про таких, как этот Террасини? Что-то со словом «крутой». Что же это за выражение? Крутой поворот? Круче только яйца? Нет, не то. Сколько бы Брунетти ни вертел слово в голове, пытаясь вспомнить нужную фразу, все было бесполезно. А на фотографии Террасини выглядел вовсе не крутым — скорее больным.

Вновь раздумывая над тем вечером, что он провел в компании Франки Маринелло, Брунетти вдруг понял, что ее лицо, даже после многих часов общения, все еще шокирует его. Если какие-то его слова казались Франке забавными, Брунетти мог определить это лишь по ее глазам или голосу. Пару раз ему удавалось ее рассмешить, но даже тогда ее черты оставались неподвижными. Как и тогда, когда она говорила про свою ненависть к Марку Антонию.

Франке было чуть за тридцать, ее мужу — в два раза больше. Неужели ей никогда не хотелось общества более молодого и сильного мужчины? Неужели синьора Катальдо так раздражало ее лицо, что он и думать забыл про ее тело?

Но даже если и так, почему она выбрала этого бандюгана? Брунетти все никак не мог этого понять.

Брунетти с Паолой имели представление о подноготной жизни родного города и прекрасно знали, кто из жен влиятельных богачей регулярно находит утешение в объятиях других мужчин. Но обычно все эти романы случались в кругу друзей и знакомых — таким образом, обеспечивалась хоть какая-то гарантия тайны.

А к чему тогда все эти ее разговоры о похищениях? Может, Брунетти слишком рано бросился опровергать ее предположение о компьютерном взломщике? Может, следы взлома оставила не синьорина Элеттра, а кто-то другой, кому тоже было интересно оценить состояние Катальдо? Прошлое Террасини явно свидетельствовало о том, что в случае чего он не побрезгует и похищением. Вот только сомнительно, чтобы подготовку к преступлению он начал с компьютерного взлома.

Много лет назад граф Фальер заметил, что еще не встречал человека, который не был бы падок на лесть. Тогда Брунетти был гораздо моложе и решил, что граф таким образом отдает должное этой прекрасной технике общения. Но за прошедшие с тех пор годы Брунетти хорошо узнал графа и понял, что эта фраза была всего лишь очередной безжалостной характеристикой человеческой натуры.

«А жена Катальдо всего лишь пыталась произвести на тебя впечатление», услышал Брунетти в голове голос Паолы. Если отбросить в сторону всю ту симпатию, что вызывала у него Франка, что останется? Каким ее словам он бы поверил, не очаруй она его? Неужели ему вскружил голову тот простой факт, что она читала «Фасты» Овидия, а он нет?

21

Позвонив вниз, в участок, Брунетти попросил к телефону Вьянелло. Инспектора на месте не оказалось, и один из полицейских передал трубку Пучетти. К этому моменту все в участке уже четко усвоили, что, если звонит Брунетти, а Вьянелло нет, вместо него следует позвать Пучетти.

— Ты ко мне не заглянешь на минуточку? — спросил его Брунетти.

Ему показалось, что прошла всего пара секунд, а Пучетти уже был у него. Распахнув дверь, он вошел в кабинет. Щеки у Пучетти раскраснелись, как будто он только что бежал — или, учитывая скорость, летел — по лестнице.

— Чем могу помочь, комиссар? — спросил Пучетти с искренним энтузиазмом. Он чуть ли не подпрыгивал на месте от нетерпения, горя желанием вырваться из участка — или хотя бы получить задание поинтереснее.

— Гильда Ланди, — объявил Брунетти.

— Да, синьор? — ничуть не удивившись, отозвался Пучетти.

— Гражданская служащая карабинерии. Во всяком случае, мне кажется, что она лицо гражданское, и я почти уверен, что она работает в карабинерии. Но могу и ошибаться. С тем же успехом она может работать и в Министерстве внутренних дел. Я был бы очень тебе благодарен, если бы ты выяснил, где она сейчас все-таки работает и, если это возможно, чем занимается.

Небрежно взмахнув рукой, Пучетти отдал начальнику честь, и ушел.

Брунетти решил позвонить Паоле и сказать, что обедать домой не придет, хотя особых причин у него для этого не было — за исключением того, что он все утро провел в мыслях о другой женщине. Паола не удивилась и даже не стала ни о чем спрашивать, и это встревожило Брунетти куда больше, чем если бы она начала протестовать и возмущаться. Брунетти в одиночестве вышел из квестуры и направился в квартал Кастелло. В одном из здешних дорогущих ресторанов, рассчитанных исключительно на туристов, он съел поразительно невкусный обед. Возвращаясь на работу, чувствовал себя и обманутым, и наказанным — словно паршивая еда стала расплатой за ложь Паоле.

Добравшись до квестуры, он вновь заглянул в участок, но Пучетти там не оказалось. Тогда Брунетти пошел в приемную синьорины Элеттры, где и обнаружил искомое — синьорина сидела за компьютером, Пучетти возвышался рядом с ней. Оба внимательно смотрели на экран монитора.

Увидев Брунетти, Пучетти сказал:

— Синьор, мне пришлось обратиться за помощью к синьорине. Один я бы точно не справился. Там есть такое место, что, если бы я попробовал туда попасть…

Брунетти махнул рукой.

— Да ничего страшного, ты все правильно сделал. Мне надо было тебе сразу сказать, чтобы ты обратился к синьорине, — успокоил он подчиненного и обратился к синьорине Элеттре, которая бросила на него внимательный взгляд: — Я правда не хотел на вас еще и это взваливать. Просто не знал, что все это окажется настолько… — Он умолк, позволив окончанию фразы повиснуть в воздухе.

Брунетти улыбнулся. Ему вдруг пришло в голову, что в квестуре Пучетти и синьорина заменяли ему детей. А Вьянелло был их дядюшкой. А кто тогда Патта? Брунетти задумался. Наверное, вздорный дед. А Скарпа? Злобный сводный братец. Брунетти с трудом отвлекся от этих мыслей и вернулся к работе.

— Удалось вам ее отыскать? — спросил он.

Пучетти отошел в сторону, полностью предоставив сценическую площадку синьорине.

— Начала я с Министерства внутренних дел, — заговорила синьорина Элеттра. — На определенном уровне в их систему попасть очень просто, — сообщила она буднично, не пытаясь осуждать халатную работу некоторых служб этого государственного учреждения. — Спустя какое-то время я заметила, что некоторые участки информации мне недоступны, так что пришлось вернуться назад и попробовать проникнуть туда другим способом. — Заметив выражение лица Брунетти, она добавила: — Какими методами я этого добилась, совершенно не важно. Не так ли?

Брунетти взглянул на Пучетти. Услышав последние слова синьорины, молодой полицейский изменился в лице. Последний раз такое выражение Брунетти видел у одного наркомана, когда вырвал у того из рук шприц и раздавил его ботинком.

— …основали специальное подразделение по проблемам участия Каморры в контроле над мусороперерабатывающими предприятиями. Там же я обнаружила, что синьорина Ланди довольно давно работает в Министерстве внутренних дел.

Брунетти подозревал, что это далеко не все, что удалось выяснить синьорине.

— Что еще вам удалось о ней узнать? — спросил он.

— Она и впрямь гражданское лицо, кроме того, у нее диплом в области химических технологий, который она получила в Университете Болоньи.

— А чем она занимается? — уточнил Брунетти.

— Я мало что успела узнать, когда… — синьорина умолкла. — Она проводит химический анализ улик, обнаруженных или конфискованных карабинерами.

— Что вы там собирались сказать? Когда случилось что? — заинтересовался Брунетти.

Синьорина Элеттра наградила его долгим взглядом, затем мельком глянула на Пучетти.

— Когда сеанс связи прервался, — ответила она.

Вздрогнув, Брунетти повернулся и посмотрел на дверь кабинета Патты.

— Синьора Патты нет на месте. У него сегодня днем встреча в Падуе, — поймав его взгляд, сказала синьорина.

Вспомнив, как замялась синьорина, говоря о разрыве связи, Брунетти спросил:

— А что это значит — связь прервалась? Объясните мне, я ведь в этом ничего не смыслю.

Синьорина на секунду задумалась.

— Это значит, что у них есть система предупреждения, которая при малейшем намеке на несанкционированный доступ автоматически отключает программу, — объяснила она.

— А они могут отследить, откуда предпринималась попытка проникновения? — забеспокоился Брунетти.

— Сомневаюсь, — уже более уверенным голосом ответила синьорина. — Да даже если бы и отследили, то увидели бы только, что к ним залезли из офиса компании, принадлежащей одному члену парламента.

— А вы мне все честно рассказываете? — усомнился вдруг Брунетти.

— Комиссар, я всегда говорю вам только правду, — ответила синьорина почти оскорбленным тоном.

— И ничего, кроме правды?

— Ничего, кроме правды.

Брунетти решил не обращать внимания на эту ложь, но не удержался от соблазна поддеть синьорину.

— Знаете, компьютерщики Катальдо тут заявили, что кто-то пытался влезть к ним в систему, — наябедничал он.

Синьорина на мгновение умолкла.

— Следы от этого взлома приведут их в ту же компанию, — сказала она.

— Похоже, что вас, синьорина, это совершенно не волнует, — заметил Брунетти.

— Нет, не очень, — не стала отрицать она. — Но спасибо, что сказали мне об этом: больше я не повторю тех же ошибок. — По ее голосу Брунетти понял, что больше никаких комментариев по этому поводу он не дождется.

— А эта синьорина Ланди работает там же, где работал Гуарино? — спросил он.

— Да. Судя по тому, что мне удалось увидеть, у них в подразделении числятся четыре мужчины и две женщины, не считая Dottoressa Ланди и еще одного химика. Они базируются в Триесте, а еще одна группа — в Болонье. Их имен я не знаю, да и про синьорину мне удалось что-то выяснить только потому, что мне была известна ее фамилия.

Наступила тишина. Пучетти посмотрел сначала на Брунетти, затем на синьорину, но заговорить все-таки не решился.

— Что такое, Пучетти? — спросил его Брунетти.

— Вы знаете, где убили Гуарино, синьор?

— В Маргере, — ответила за него синьорина Элеттра.

— Нет, синьорина, там нашли его тело, — вежливо поправил ее Пучетти.

— У тебя есть еще какие-нибудь вопросы? — поинтересовался Брунетти.

— Да, — кивнул Пучетти. — Кто передвинул тело, когда проведут вскрытие, почему газеты обратили на это убийство слишком мало внимания и чем занимался Гуарино, когда его убили, где бы это ни произошло? — озвучил весь список Пучетти, даже не пытаясь скрыть волнение.

Брунетти отметил взгляд, а затем и улыбку, которыми наградила молодого полицейского синьорина Элеттра. Какими бы занимательными ни были перечисленные вопросы, Брунетти понимал, что самым главным из них — во всяком случае, на данный момент — оставался первый: где убили Гуарино?

Брунетти решил поразмыслить над этим позднее и вновь повернулся к синьорине Элеттре.

— А с синьорой Ланди можно как-нибудь связаться?

Синьорина задумалась. Интересно, подумал Брунетти, сработает ли охранная сигнализация в той компьютерной системе на попытку найти номер телефона? Синьорина смотрела на Брунетти невидящим взглядом. Продумывает какой-то хитрый и недоступный его пониманию компьютерный трюк, сообразил Брунетти.

— Все в порядке, — наконец сказала она.

— В смысле? — спросил Брунетти, опередив Пучетти.

— Я достану вам ее номер. — Синьорина встала со стула, который Пучетти, подскочив, тут же ловко отодвинул. — Как только я его добуду, я вам позвоню, — сказала она. — Риска тут никакого нет, поверьте, — добавила она, после чего Брунетти и Пучетти ее покинули.

Синьорина Элеттра сдержала слово. Не прошло и двадцати минут, как она позвонила в кабинет Брунетти и продиктовала ему номер мобильного синьорины Ланди. Брунетти тут же набрал его, но механический голос сообщил ему, что абонент недоступен. Оставить сообщение он ему не предложил.

Чтобы отвлечься, Брунетти подвинул к себе одну из бумажных стопок, громоздившихся у него на столе, и приказал себе сосредоточиться. Недавно информатор посоветовал Вьянелло обратить особое внимание на несколько магазинов на калле Мандола, недавно сменивших хозяев. Если, как предполагал информатор, там отмывали «грязные» деньги, Брунетти не стоило об этом беспокоиться: деньги и все, что с ними связано, — забота финансовой гвардии.

Кроме того, на этой улице Брунетти бывал редко и совершенно не помнил, как она выглядит. Потому и не заметил, что над какими-то витринами изменились вывески. Насколько Брунетти помнил, магазин антикварных книг вроде был на месте, как и аптека с отделом оптики. Вот с лавочками, расположенными напротив, дело обстояло сложнее, а ведь именно там, согласно полученной информации, и произошли перемены. На той стороне разместились магазины, торгующие дорогим оливковым маслом и соусами, фруктовая лавочка, магазин стеклянной посуды и цветочная лавка, которая первой выставляла на продажу весенние лилии. Можно, конечно, порасспрашивать продавцов, но Брунетти не видел в этом смысла. Примерно как с расспросами об убийстве Ранцато: что им, встать посреди улицы и закричать: «Выходи, Каморра! Выходите, подлые трусы!»?

Брунетти вдруг вспомнилась статья из журнала про животных, который он взял почитать у Кьяры несколько месяцев назад. Там рассказывалось о жабах, завезенных в Австралию, чтобы бороться с каким-то вредителем, уничтожавшим плантации сахарного тростника. На этих жаб — кажется, вид назывался жаба-ага — в Австралии было некому охотиться, и вскоре они заполонили всю страну, распространившись и на юг, и на север. Их яд обладал такой убойной силой, что гибли даже кошки и собаки — но выяснилось это уже после того, как численность жаб резко выросла. Они оказались жутко живучими — могли, например, спокойно ускакать даже после того, как их переезжало машиной. Верную смерть жабам-ага гарантировали только вороны — переворачивая добычу пузом вверх, они вырывали и пожирали у земноводных внутренности.

Пожалуй, удачней сравнения с мафией и не подберешь. После войны мафию поддерживали американцы, надеясь, что мафиозные боссы смогут сдерживать «красную угрозу». Вскоре мафия, разумеется, вышла из-под контроля и, совсем как жабы-ага, расползлась по всей стране, и на юг, и на север. Ее тоже резали, кололи и давили, и тоже безрезультатно.

— Нам нужны вороны, — произнес вслух Брунетти и, подняв голову, увидел, что в дверях стоит Вьянелло.

— Вот отчет о вскрытии, — сказал Вьянелло, сделав вид, будто не слышал, как Брунетти разговаривал сам с собой. Протянув начальнику коричневый бумажный конверт, он уселся в одно из кресел даже раньше, чем Брунетти успел ему кивнуть.

Брунетти вскрыл конверт и вытряхнул из него фотографии, удивившись про себя, что размером они не больше почтовой открытки. Выложив снимки на стол, достал из конверта страницы отчета и пристроил их рядом. Затем Брунетти вопросительно взглянул на Вьянелло — тоже отметил странный размер фотографий.

— Видимо, экономят, — предположил Вьянелло.

Брунетти перетасовал фотографии с места преступления и принялся изучать их, передавая по одной Вьянелло. Размером с открытку, думал Брунетти, и это вполне логично — что лучше подобных снимков характеризует страну, в которую превратилась его родная Италия? Брунетти в голову пришла чудесная мысль. Надо запустить новую линию плакатов и сувениров для туристов — с фотографиями, на которых будут изображены современные достопримечательности: грязная лачуга, где арестовали Провенцано, нелегально построенные отели в природных заповедниках или двенадцатилетние молдавские проститутки, голосующие у дорог.

А еще можно выпустить новую серию игральных карт. Что на них изобразить? Тела. Если уменьшить фотографии с телом Гуарино и телами других умерших насильственной смертью за последние пару лет, снимков с лихвой хватит на целую колоду. Будут четыре масти: Палермо, Редджо-ди-Калабриа, Неаполь, Катания. А джокер? Кто же станет джокером? Кто у нас в каждой бочке затычка? Брунетти решил, что на эту роль прекрасно подойдет член кабинета министров, тесно связанный со всеми четырьмя мастями.

Вьянелло деликатно закашлялся, прервав полет мрачной фантазии Брунетти. Тот передал ему еще пару фотографий. Вьянелло рассматривал их со все возрастающим интересом. Последние снимки он едва не вырвал у Брунетти из рук. Брунетти взглянул на помощника — тот сидел, гневно сверкая глазами.

— Это фотографии с места преступления? — спросил он, как будто без подтверждения Брунетти не мог в это поверить.

Брунетти кивнул.

— Ты там был? — спросил Вьянелло, хоть и так знал ответ.

Брунетти кивнул еще раз.

Вьянелло бросил фотографии ему на стол.

— Gesu Bambino, что это тут за клоуны? — возмутился он, раздраженно тыкнув пальцем в один из снимков, на котором виднелось три пары разных ботинок. — Чьи это ноги? — вопрошал он. — Какого черта они стояли так близко к телу, когда его фотографировали? — Вьянелло вонзил палец в отпечатки чьих-то колен на земле. — А это от кого тут осталось?

Порывшись в куче фотографий, Вьянелло отыскал одну, снятую с расстояния двух метров. Позади тела стояли два карабинера и, по всей видимости, беседовали.

— Они оба курят, — заметил Вьянелло. — И чьи окурки, ради всего святого, оказались в итоге в пакетах для улик — их или преступника?

Инспектор потерял всякое терпение и подтолкнул фотографии обратно к Брунетти.

— Если они хотели сделать место преступления непригодным для работы, им это удалось, — подвел он итог и, поджав губы, вновь взял снимки в руки. Он выровнял их в ряд, затем принялся сортировать, раскладывая по порядку, по мере того, как камера приближалась к телу. Первая фотография запечатлела местность в радиусе двух метров от тела, вторая — в одном метре. На обеих в нижнем левом углу ясно была видна правая рука Гуарино. Но если на первом снимке она лежала на фоне темно-коричневой земли, то на втором рядом с ней, примерно в десяти сантиметрах от ладони, уже виднелся окурок. На последнем фото была снята крупным планом голова и грудь Гуарино, с пропитавшимися кровью воротничком и рубашкой.

Вьянелло не сдержался:

— Даже Альвизе, и тот сделал бы лучше, — сравнил он работу коллег с местным «золотым стандартом».

— Думаю, так в конечном итоге и вышло — сработал фактор Альвизе, — подумав, решил Брунетти. — То есть виновата человеческая глупость. Наделали ошибок, вот и все. — Вьянелло начал было возражать, но Брунетти его перебил: — Знаю, что приятнее считать, будто это все результат какого-то заговора, но, боюсь, на самом деле тут просто банальная халатность.

— Ну, я видал и хуже, надо признать, — пожал плечами Вьянелло. — А что в самом отчете-то написано? — спросил он спустя минуту.

Вытащив страницы отчета, Брунетти принялся читать, передавая их затем по одной Вьянелло. Смерть наступила мгновенно. Пуля прошла сквозь мозг и только потом разнесла челюсть. На месте преступления пули обнаружить не удалось. Затем следовали рассуждения о возможном калибре орудия убийства. Заканчивался отчет сухими словами о том, что земля на коленях и лацканах Гуарино отличается от земли, на которой лежало тело — в ней выше содержание ртути, кадмия, радия и мышьяка.

— Что, еще выше? — удивился Вьянелло, возвращая бумаги обратно Брунетти. — Спаси нас, Господи, — пробормотал он.

— Тут только Господь и поможет, — буркнул в ответ Брунетти.

Инспектор чуть было не поднял руки вверх, показывая, что сдается.

— Что же нам теперь делать? — спросил он.

— У нас еще есть синьорина Ланди, — загадочно сказал Брунетти, чем вызвал недоуменный взгляд Вьянелло.

22

На следующий день Брунетти увиделся с синьориной Ланди. Они договорились встретиться на железнодорожной станции города Касарсы, на полпути между Триестом и Венецией. Спускаясь по ступенькам с платформы, Брунетти на мгновение застыл, наслаждаясь теплыми лучами солнца. Точь-в-точь подсолнух — он повернул голову к сияющему шару и зажмурился.

— Комиссар? — донесся с парковки женский голос. Открыв глаза, Брунетти увидел, что к нему идет невысокая темноволосая девушка. Первым делом Брунетти обратил внимание на ее черные волосы — подстриженные коротко, «под мальчика», они блестели от геля для укладки, — а потом уже на фигуру. Объемистая серая куртка никого не могла обмануть — синьорина была стройная и подтянутая.

Сбежав по лестнице, Брунетти подошел к девушке.

— Dottoressa, — официальным тоном начал он, — спасибо, что согласились со мной встретиться.

Синьорина Ланди едва доставала ему до плеча. На вид ей было чуть за тридцать. Макияжем она явно не злоупотребляла, да и тот нанесла крайне неряшливо. Почти всю помаду с небрежно накрашенных губ она уже съела. Во Фриули вовсю светило солнце, но синьорина, похоже, прищуривала глаза не только из-за его ярких лучей. Черты лица не слишком запоминающиеся, нормальный нос. Необычной ее делала, пожалуй, прическа. И еще явные следы душевного страдания на лице.

Брунетти взял ее под руку.

— Давайте пойдем куда-нибудь и спокойно поговорим? — предложила синьорина Ланди приятным голосом. Слова она произносила с легким придыханием. Наверное, родом из Тосканы, подумал Брунетти.

— Конечно, — ответил он ей. — Боюсь только, я этот район совсем не знаю.

— Да тут и знать-то особенно нечего, — откликнулась девушка, садясь в машину. Брунетти последовал за ней. Оба пристегнулись, и синьорина завела мотор. — Тут неподалеку есть один ресторан, — сказала она и, передернувшись, добавила: — На улице уж больно холодно.

— Как пожелаете, — любезно ответил Брунетти.

Они поехали через центр города. Брунетти вспомнил, что как раз здесь родился и вырос режиссер Пабло Пазолини. Не получив от горожан доказательств особой любви, он уехал в Рим. Пока машина пробиралась по узким улочкам, Брунетти думал, как же Пазолини повезло — вовремя смылся из этого мира серости и законопослушности. Как в таком месте вообще можно жить?

Выбравшись из города, они съехали на широкое шоссе, по обеим сторонам которого тянулись жилые дома, офисы и магазины. За окном мелькали голые деревья. До чего унылая тут зима, поразился Брунетти. А потом подумал, что, наверное, здесь все времена года такие же тоскливые.

В машинах Брунетти совершенно не разбирался, и потому понять, хорошо водит синьорина или нет, не мог. Они то и дело куда-то сворачивали, пересекали перекрестки, съезжали на дороги поуже и похуже. Через несколько минут Брунетти перестал понимать, где он находится, и, даже если бы от этого зависела его жизнь, не смог бы показать, в какой стороне железнодорожная станция. Они проехали мимо небольшого торгового центра с крупным магазином оптики, затем свернули на очередную улицу, огороженную голыми деревьями. После этого синьорина еще раз повернула налево и наконец въехала на парковку.

Dottoressa Ланди молча заглушила двигатель и вылезла из машины. Брунетти только сейчас понял, что с момента их отъезда она не произнесла ни слова. Впрочем, он тоже предпочел сидеть молча, посматривая на ее руки и изучая пейзаж, проносящийся за окном.

В ресторане официант проводил их к одному из дюжины столиков, расположенному в углу. Второй официант бродил по залу, раскладывал столовые приборы и салфетки и переставлял стулья. С кухни доносился аромат запеченного мяса и еще какой-то резкий запах. Принюхавшись, Брунетти опознал жареный лук.

Синьорина заказала caffe macchiato — эспрессо с горячим молоком. Брунетти последовал ее примеру.

Девушка повесила куртку на спинку стула и сразу села, не дожидаясь, пока ей отодвинут стул. Брунетти устроился напротив. Стол был накрыт к обеду, и синьорина, аккуратно отложив в сторону салфетку и пристроив сверху вилку и нож, обеими руками облокотилась на стол.

— Даже не знаю, как нам все это провернуть, — заговорил Брунетти, надеясь сразу перейти к делу.

— А какие у нас варианты? — осведомилась она. Ее лицо не выражало ни враждебности, ни любезности. Она смотрела на Брунетти бесстрастно, как ювелир, которому дали на оценку украшение, и он вертит его в руках, пытаясь понять, сколько в нем содержится золота.

— Я вам сообщаю что-нибудь полезное, вы мне сообщаете что-нибудь полезное, и так по очереди, пока не завершим обмен информацией, — предложил Брунетти. — Похоже на карточную игру.

— Или? — заинтересовавшись, спросила синьорина Ланди.

— Или так: сначала я выкладываю все, что знаю, затем вы. Ну, или наоборот.

— Тогда у второго будет огромное преимущество, не правда ли? — Голос синьорины заметно смягчился.

— Если только первый не наврет с три короба, — ответил Брунетти.

Впервые за время их встречи синьорина улыбнулась, сразу став на пять лет моложе.

— Может, я тогда начну? — предложила она.

— Пожалуйста, — кивнул Брунетти.

Официант принес им кофе и два стаканчика с водой. Брунетти отметил, что девушка пьет кофе без сахара. Впрочем, слово «пьет» к ней не подходило — она лишь вертела чашку в руках.

— Я говорила с Филиппо после вашей с ним встречи, — сообщила синьорина и ненадолго умолкла. — Он рассказал мне содержание вашего разговора, — добавила она. — И о том мужчине, личность которого вы взялись выяснить. — Коротко взглянув на Брунетти, она вновь опустила глаза и принялась изучать молочную пенку на кофе. — Мы с Филиппо пять лет работали вместе.

Брунетти допил кофе и накрыл крышкой молочник.

Вдруг синьорина Ланди покачала головой.

— Нет, знаете, так у нас ничего не выйдет, — заявила она. — Ну, чтобы только я говорила, понимаете?

— Думаю, да, — с улыбкой согласился Брунетти.

Она рассмеялась, и Брунетти понял, что на самом деле синьорина — очень привлекательная девушка. Просто ее красоту заслонили переживания и тревоги.

— Я химик, а не полицейский, — сказала она, явно радуясь возможности начать рассказ сначала. — Кажется, я вам это уже говорила? Или вы и так знали?

— Знал, — кивнул Брунетти.

— Так вот, — продолжила синьорина, — так как я не коп, я в полицейские дела не лезу. Но, проработав столько лет, волей-неволей начнешь кое-что понимать и разбираться во многих вещах. Порой против собственного желания.

Пока что слова синьорины никак не подтверждали теорию Брунетти о том, что они с Гуарино были больше, чем просто коллегами. Правда, к чему тогда эти неловкие оправдания, объясняющие ее осведомленность в «полицейских делах»?

— Иногда бывает просто невозможно остаться в стороне, — согласился с ней Брунетти.

— Вот именно, — кивнула она. — А Филиппо рассказывал вам про те перевозки?

— Рассказывал.

— Мы ведь так с ним и познакомились. — Голос синьорины заметно потеплел. — Они тогда засекли регулярные нелегальные перевозки в южном направлении. Это было как раз пять лет назад. Я проводила химический анализ того, что они обнаружили в грузовиках. Потом они вычислили, где водители забирали груз, и снова обратились ко мне, чтобы я сделала анализ проб земли и воды. Расследование вел Филиппо, — добавила она. — Тогда же он и предложил мне перейти на работу к ним в подразделение.

— Дружба иногда начинается с очень необычных событий, — поддержал ее Брунетти.

Синьорина наградила его долгим непонятным взглядом.

— Да, наверное, — наконец сказала она и одним глотком допила свой кофе.

— А что там было? — поинтересовался Брунетти. Синьорина Ланди вопросительно приподняла брови. — Ну, в тех грузовиках, — объяснил он.

— Пестициды, отходы из больниц и просроченные лекарства. Но, конечно, не по накладным, — уточнила она.

— А что значилось по накладным?

— Как всегда: обычный городской мусор. Можно было подумать, что у них там в мешках просто апельсиновая кожура да просыпанный кофе, который вымели из-под кухонного шкафа.

— И куда они все это везли?

— В Кампанию, — сказала она. — На мусоросжигательный завод. — И, словно желая убедиться, что Брунетти правильно ее понял, перечислила: — Пестициды. Больничные отходы. Просроченные лекарства.

Синьорина сделала маленький глоток воды.

— Значит, пять лет назад?

— Да.

— И что с тех пор? — спросил Брунетти.

— Ничего не изменилось, — пожала плечами она. — Разве что количество перевозок выросло в разы.

— А куда теперь они девают этот мусор?

— Часть сжигают, часть вывозят на свалки.

— А остальное?

— А для остального у нас есть море, — сказала она, словно это было совершенно нормально.

— Ага.

Взяв в руки ложечку, синьорина аккуратно положила ее рядом с чашкой.

— Как в Сомали, — сообщила она. — Там тоже все выбрасывают в море. Когда правительства нет, каждый волен делать все, что ему заблагорассудится.

К их столику приблизился официант, и Dottoressa Ланди заказала еще чашку кофе. Брунетти знал, что до обеда ему больше одной чашки пить не стоит, и попросил принести стакан минеральной воды. Он не хотел, чтобы им пришлось прерывать разговор из-за официанта, и потому молчал. Синьорина, кажется, была благодарна ему за эту тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов. Вернувшийся официант поставил перед ними напитки.

Когда он ушел, синьорина Ланди заговорила:

— Он ведь приезжал к вам, чтобы расспросить о том мужчине с фотографии? — спросила она, меняя тему разговора. Ее голос звучал уже совсем спокойно, как будто перечисление содержимого тех первых грузовиков помогло ей взять себя в руки.

Брунетти кивнул:

— И?

Ну вот, понял Брунетти, и настал тот момент, когда ему надо призвать на помощь весь свой жизненный опыт, личный и рабочий, и решить, можно доверять этой девушке или нет. Он знал о своей слабости к страдающим женщинам — хотя и не догадывался о масштабах проблемы, — но знал и то, что чутье его редко подводит.

Судя по поведению синьорины, для нее смерть Гуарино не отменяла его доверия к Брунетти. У Брунетти, в свою очередь, не было причин в чем-либо ее подозревать.

— Его зовут Антонио Террассини, — сказал он. Со стороны синьорины не последовало никакой реакции — она даже не спросила, как ему удалось это выяснить. — Он член одного из кланов, входящих в Каморру. Вам что-нибудь известно про это фото? — спросил он.

Синьорина принялась помешивать кофе. Затем приставила ложку к молочнику.

— Тот мужчина, которого убили… — начала она, затем посмотрела на Брунетти совершенно больным взглядом и прикрыла рот ладонью.

— Ранцато? — помог ей Брунетти.

Вместо ответа синьорина Ланди кивнула.

— Да, — помолчав, снова заговорила она. — Филиппо сказал, что это Ранцато прислал ему фотографию.

— Что-нибудь еще вам известно?

— Нет, только это.

— А когда вы видели его в последний раз? — решился задать вопрос Брунетти.

— За день до того, как он уехал к вам.

— Но не после?

— Нет.

— А он вам звонил?

— Да, дважды.

— И что сказал?

— Что переговорил с вами и решил, что вам можно доверять. А во второй раз сказал, что вы виделись еще раз и он отправил вам фото. — Она остановилась, словно раздумывая, стоит продолжать или нет. — Еще он назвал вас очень настойчивым.

— Согласен, — кивнул Брунетти, и оба погрузились в молчание.

Синьорина в задумчивости смотрела на свою ложку, словно взвешивала, не следует ли ее передвинуть.

— Зачем было его убивать? — вдруг произнесла она, и Брунетти понял, что она согласилась с ним встретиться, только чтобы задать этот вопрос, ответа на который у него не было.

С другого конца зала послышались голоса. Брунетти оглянулся: это всего лишь официанты переговаривались о чем-то своем. Снова повернувшись лицом к синьорине, он понял, что она тоже обрадовалась этой секундной передышке. Бросив взгляд на часы, Брунетти увидел, что до следующего поезда на Венецию у него остается всего двадцать минут. Кивнув официанту, он попросил принести счет.

Рассчитавшись и оставив на столе чаевые, они встали из-за стола. Солнце на улице светило еще ярче, и воздух прогрелся еще на несколько градусов. Прежде чем сесть за руль, синьорина Ланди бросила на заднее сиденье свою куртку. Всю обратную дорогу они молчали.

Они остановились перед станцией, и Брунетти пожал ей руку.

— Есть еще кое-что, — сказала вдруг она, когда Брунетти уже потянулся, чтобы открыть дверцу. Ее голос звучал так серьезно, что Брунетти замер. — Надо было сразу вам сказать.

Он посмотрел на синьорину.

— Примерно две недели назад Филиппо сказал мне, что до него дошли кое-какие слухи. В это время в Неаполе как раз бушевали страсти — там позакрывали свалки, и в городе было полно полиции. Так что они перестали вывозить мусор грузовиками и самую мерзкую дрянь начали складировать. Ну, во всяком случае, Филиппо так сказал.

— Что за «мерзкая дрянь»? — решил уточнить Брунетти.

— Высокотоксичные отходы. Химикаты, может даже, ядерные отходы. Кислоты. Короче говоря, все то, что обычно хранят в контейнерах и бочках. Всем известно, что самые опасные вещества перевозят именно так. Но они не рискнули вывозить их из города, пока он кишел копами.

— А он знал, где находится этот их склад?

— Не совсем, — уклончиво ответила синьорина. Так обычно говорят люди, не приученные врать. Брунетти внимательно посмотрел на нее, прежде чем она успела отвернуться. — Он может быть только в одном месте, верно?

Паола бы им гордилась, подумал Брунетти, не сводя глаз с синьорины Ланди. При ее словах он сразу же подумал об одном рассказе, автора которого не помнил. То ли Готорн, то ли По. Рассказ назывался… какое-то там письмо, и Брунетти вынес из него изящную идею: письма надо прятать там, где их никто не заметит — среди других писем. Элементарно. Химикаты тоже можно спрятать среди других химикатов, и никто их никогда не найдет.

— Вот почему его бросили на территории нефтехимического завода, — понял Брунетти.

— Филиппо говорил, что вы умный, — с невыносимо грустной улыбкой ответила синьорина.

23

Вернувшись в квестуру, Брунетти решил начать расследование с самого нижнего звена «пищевой цепочки» и переговорить с одним из своих информаторов. Он давно не общался с Клаудио Вицотти — мягко говоря, препротивным субъектом. Несколько десятков лет назад этого водопроводчика принял на работу один из нефтехимических заводов Маргеры. Клаудио сразу же вступил в профсоюз и за долгие годы работы достиг в рядах этой организации небывалых высот. В данный момент в число его обязанностей входила в том числе и защита интересов рабочих, получивших увечья на производстве. Впервые Брунетти познакомился с Клаудио несколько лет назад, примерно год спустя после того, как тот убедил одного рабочего, пострадавшего в результате падения с плохо закрепленных лесов, отозвать свой иск против работодателя, получив в качестве компенсации десять тысяч евро.

А потом всплыла очень интересная история: пьяный бухгалтер, перекидываясь в картишки с приятелями, пожаловался им на хитрющего подлого мужика из профсоюза, которому компания отстегнула двадцать тысяч евро, чтобы он убедил покалеченного работника отозвать свой иск. Каким-то непонятным образом эти деньги растворились в воздухе, не добравшись ни до пострадавшего рабочего, ни до профсоюзной казны. Так как игра в карты имела место не в Маргере, а в Венеции, слухи о ней докатились до местной полиции, но не до рабочих, защите которых Вицотти посвятил свою карьеру. Брунетти, прознав про эту историю, вызвал Вицотти к себе. Сначала представитель профсоюза все отрицал, возмущался, обещал засудить бухгалтера и подать на Брунетти жалобу за преследование невинного человека. Тогда Брунетти напомнил Клаудио, что у покалеченного рабочего, человека весьма вспыльчивого и раздражительного, теперь одна нога короче другой, и он не слезает с обезболивающих препаратов. Брунетти не знал о взаимоотношениях Вицотти и его подопечных, но при желании легко мог добыть эту информацию.

Тут Вицотти испугался. Напустив на лицо фальшивую улыбку, он затараторил: мол, деньги для рабочего лежат у него в целости и сохранности, он просто-напросто забыл их отдать — очень много дел, знаете ли, и такая тяжелая и нервная работа! Ему ведь обо всем приходится думать, столько всего делать, а времени не хватает. Поговорим как мужчина с мужчиной, сказал он Брунетти. Не включить ли вас, так сказать, в долю при передаче денег? Излагая это, бесстыжий Вицотти и глазом не моргнул, и даже не покраснел.

Комиссар Брунетти отверг столь любезное предложение, но посоветовал профсоюзному лидеру не забывать о нем — возможно, когда-нибудь он захочет побеседовать с ним еще раз.

Брунетти понадобилась всего пара минут, чтобы найти номер мобильного Клаудио. Тот узнал его практически мгновенно.

— Чего надо? — спросил представитель профсоюза.

В других обстоятельствах Брунетти не спустил бы ему подобного хамства, но сейчас решил занять более миролюбивую позицию.

— Мне нужна информация, — спокойно сообщил он.

— Какая еще информация?

— О складских помещениях Маргеры.

— Ну так звоните пожарным, — отрезал Вицотти. — Я к складам никакого отношения не имею.

— Меня интересуют склады, на которых хранится то, с чем не станет связываться ни одна приличная компания, — невозмутимо продолжил Брунетти.

Вицотти не проронил ни звука, и Брунетти задал вопрос:

— Если кто-нибудь пожелает привезти туда на хранение бочки, куда он их поместит?

— Бочки с чем?

— С опасными веществами, — уклончиво ответил Брунетти.

— Не с наркотиками? — быстро уточнил Вицотти. Интересная реакция, заметил Брунетти, но не стал заострять на этом внимание.

— Нет, не с наркотиками. С жидкостями и порошками.

— А много бочек?

— Думаю, несколько грузовиков.

— Это вы из-за того мужика, которого тут нашли, да?

— Да, — ответил Брунетти, не видя особого резона врать.

Наступила тишина, во время которой Брунетти прямо-таки слышал, как скрипят от усердия мозги Вицотти, который пытался вычислить, какие последствия ему грозят, если он соврет, и какие — если скажет правду. Брунетти знал его достаточно хорошо, чтобы понимать — Вицотти всегда выберет наиболее удобный и выгодный для себя вариант.

— Вы знаете, где его нашли? — спросил наконец Клаудио.

— Да.

— Кое-кто из ребят говорил — я точно не помню кто, — что-то про резервуарные баки. Неподалеку от места, где этого мужика прибили, стоит парочка таких.

Напрягшись, Брунетти вспомнил, что и впрямь видел там старые проржавевшие баки, служившие фоном для места преступления.

— Так что они про них говорили? — нарочито равнодушно поинтересовался он.

— Что в некоторых из них появились странные дырки — как будто двери кто вырезал.

— Ясно, — произнес Брунетти. — Если услышите еще что-нибудь интересное, я буду очень…

— Ничего я больше не услышу, — прервал его Вицотти и бросил трубку.

Брунетти осторожно вернул свою трубку на место.

— Так-так-так, — пробурчал он себе под нос.

Слишком уж все неопределенно. Дело вообще-то не их — хоть Патта и приказал ему заняться его расследованием. С нелегальными перевозками мусора разбиралась карабинерия, и у Брунетти не имелось постановления суда, разрешающего проводить допросы, тем более — обыски. Правда, если они отправятся туда с Вьянелло вдвоем, это трудно будет назвать обыском или рейдом на частную территорию, верно? В конце концов, они всего лишь собираются еще раз осмотреть место преступления, вот и все.

Брунетти уже встал, собираясь спуститься вниз, в участок, чтобы обсудить свой план с Вьянелло, когда зазвонил телефон. Брунетти посмотрел на него. Телефон протрезвонил еще трижды, и комиссар все-таки взял трубку.

— Комиссар? — послышался мужской голос.

— Да.

— Это Васко.

— Да-да, очень рад вас слышать, — забормотал Брунетти, пытаясь выиграть время и судорожно перебирая в памяти события последних дней.

— Вы ведь меня помните? — спросил мужчина.

— Разумеется, помню, — соврал Брунетти и в это мгновение и впрямь вспомнил. — Мы с вами виделись в казино. Что, наши игроки вернулись?

— Нет, — ответил Васко. — В смысле да.

Ну так да или нет, раздраженно подумал Брунетти, но сдержался и промолчал.

— Они были здесь прошлой ночью, — объяснил Васко.

— И?

— И Террасини спустил целую кучу денег. Около сорока тысяч долларов.

— А тот второй парень, что был с ним в прошлый раз? Тоже приходил?

— Нет. На этот раз его сопровождала женщина.

Брунетти даже не стал просить Васко описать ее — он и так знал, кем была спутница Террасини.

— Долго они там пробыли?

— Понимаете, комиссар, я в ту ночь не дежурил, а мой сменщик никак не мог отыскать ваш номер телефона. А мне позвонить он не догадался. В общем, о том, что Террасини снова приходил, я узнал только сегодня утром.

— Понятно, — вздохнул Брунетти, с трудом удержавшись, чтобы не наорать на Васко, его сменщика и вообще всех людей на свете. — Спасибо, что позвонили, — поблагодарил он начальника охраны. — Надеюсь… — Брунетти не закончил фразу, так как сам понятия не имел, на что он надеется.

— Комиссар, возможно, они вернутся сюда сегодня вечером, — с плохо скрываемой гордостью в голосе доложил ему Васко.

— Почему вы так думаете?

— Это все Террасини. Когда стало ясно, что он продулся в пух и прах, то сказал крупье, что скоро вернется и заберет у него свои деньги назад. — Брунетти молчал, и Васко продолжил: — Вообще-то довольно странные слова, вне зависимости от суммы проигрыша. Крупье ведь ничьих денег себе не берет. Это же казино! Эх, глупость человеческая. Только дураки могут думать, что им позволят обыграть казино. — Презрение Васко к игрокам поистине не ведало границ. — Крупье потом сказал, что это обещание прозвучало как угроза. Это-то и странно — настоящему игроку такое даже в голову не придет. Крупье ведь просто следует правилам: ничего личного в этом нет, и, видит бог, ничьи выигрыши ему в карман не попадают. Ну, конечно, исключая очень умных крупье, — подумав, добавил Васко.

— Как думаете, что все это значит? — поинтересовался у него Брунетти. — Вы ведь хорошо в таких людях разбираетесь, в отличие от меня.

— Скорее всего, Террасини не так давно подсел на азартные игры, — ответил Васко. — Во всяком случае, на такие, в которых он постоянно проигрывает.

— А что, существуют какие-то другие азартные игры? — удивился Брунетти.

— Конечно. Если, например, он играет в карты с людьми, которые его боятся, он наверняка все время выигрывает — потому что соперники ему поддаются. Человек быстро к такому привыкает. К нам из стран третьего мира приезжает много таких игроков. Черт знает, что творится у них там дома, но, как правило, они ненавидят проигрывать. Мгновенно впадают в ярость. Наверное, оттого, что раньше всегда выигрывали. Несколько раз мы таких буянов даже просили уйти, — сообщил Васко.

— Но ведь в первый раз он спокойно перенес проигрыш, да? — уточнил Брунетти.

— Да, — протянул Васко. — Но тогда он был с мужчиной, а не с женщиной. В присутствии дам они почему-то еще больше стремятся выиграть.

— Значит, вы думаете, он вернется?

— Крупье в этом практически уверен, а он человек опытный, давно тут работает, — после минутного раздумья ответил Васко. — Он, кстати, у нас крепкий орешек, но Террасини заставил его понервничать. В конце концов, наши крупье по домам в три часа ночи расходятся, знаете ли.

— Тогда я сегодня подъеду, — решил Брунетти.

— Хорошо. Но раньше часу смысла приезжать нет. Я проверил все записи — Террасини еще ни разу не приходил к нам раньше часу ночи.

Брунетти поблагодарил начальника охраны, так ничего и не спросив про спутницу Террасини, и повесил трубку.

— Почему мы не можем поехать туда днем и все спокойно осмотреть? — спросил Вьянелло, после того как Брунетти рассказал ему про оба телефонных разговора, каждый из которых предполагал необходимость ехать куда-то ночью. — В конце концов, мы же полицейские, а там обнаружили труп. Значит, мы имеем полное право приехать туда и обыскать все вокруг. Ты что, забыл? Мы же так и не выяснили, где его убили.

— Лучше, если никто не будет знать, что мы ищем, — ответил Брунетти.

— А мы разве знаем? — возразил Вьянелло. — По-моему, мы тоже ничего не знаем.

— Содержимое нескольких грузовиков с токсичными отходами, спрятанное где-то рядом с местом убийства Гуарино, — терпеливо произнес Брунетти. — Во всяком случае, так сказал мне Вицотти.

— А я говорю, что мы не знаем, где был убит Гуарино, соответственно, не знаем и того, где стоит искать эти твои бочки, — парировал Вьянелло.

— Они не мои, — коротко сказал Брунетти, — а Гуарино не могли убить далеко — слишком опасно было перетаскивать тело. Кто-нибудь обязательно бы заметил.

— Но ведь убийц никто не видел? — уточнил Вьянелло.

— Лоренцо, не так-то просто пронести мертвеца на территорию нефтехимического комплекса.

— На мой взгляд, это гораздо проще, чем пронести туда несколько бочек с токсичными отходами, — заметил Вьянелло.

— Короче говоря, ты ехать со мной не хочешь, — заключил Брунетти.

— Разумеется, хочу, — даже не пытаясь скрыть раздражение в голосе, ответил Вьянелло. — Я и в казино с тобой поеду. Если, конечно, эта безумная авантюра кончится к часу, — не удержался от колкости Вьянелло.

— Кто поведет? — проигнорировав выпад, спросил Брунетти. — Я бы предпочел, чтобы это был человек, которому мы могли бы доверять.

— Только не я, — сразу же отказался Вьянелло. — Я за последние пять лет не больше пятидесяти километров наездил.

— Ну а кто тогда?

— Пучетти.

24

ФОСВ — Финансовое общество судостроительных верфей, — занятое строительством круизных лайнеров, загружало заводы работой в три смены, и в индустриальной зоне нефтехимического комплекса постоянно сновали люди в спецовках — одни шли на работу, другие возвращались домой.

Трое полицейских в обычном автомобиле без опознавательных знаков добрались в Маргеру к девяти тридцати вечера, и охранник даже не удосужился выйти из будки: взмахнув рукой, он велел им проезжать.

— Ты дорогу помнишь? — спросил у Брунетти Вьянелло. Тот сидел на переднем пассажирском сиденье, рядом с Пучетти. Инспектор осмотрелся, высунув голову сначала в левое, а потом в правое окно.

— Тогда все по-другому выглядело, — сообщил он.

Брунетти вспомнил, как недавно охранник объяснял ему дорогу, и повторил его слова Пучетти. Спустя несколько минут они добрались до красного здания; здесь Брунетти решил оставить машину и продолжить путь пешком. Вьянелло, ни капли не смущаясь, предложил спутникам подкрепиться — оказывается, его жена настояла, чтобы он взял с собой термос горячего чаю с лимоном. Брунетти с Пучетти отказались, даже после того как Вьянелло, похлопав себя по карману куртки, сказал, что готов плеснуть в чай чуток виски.

Стояла почти полная луна, и потому фонарик Вьянелло им не понадобился — вскоре полицейский убрал его в задний карман. Путь им освещало загадочное мерцание, источник которого они затруднялись определить: то ли отбрасывал отблески газовый факел, установленный на верхушке башни, то ли через лагуну проникало сияние Венеции — города, победившего тьму.

Обернувшись, Брунетти бросил взгляд на красное здание. Ночь сделала его совершенно черным и исказила все пропорции и расстояния — с равной вероятностью они могли и проходить мимо места, где нашли тело Гуарино, и быть от него в нескольких сотнях метров. Вскоре Брунетти заметил вдалеке громадины резервуаров, которые в темноте казались плоскими, как на чертеже.

— Если там появились новые двери, как мы их откроем? — тихо поинтересовался Пучетти.

Вместо ответа Вьянелло похлопал себя по карману пиджака. Брунетти понял, что тот имеет в виду: Вьянелло прихватил свой любимый «набор взломщика». Если бы выяснилось, что он, уважаемый полицейский, пользуется такими инструментами, разгорелся бы страшный скандал. Но еще больше Брунетти поражало мастерство, с каким Вьянелло управлялся со своими отмычками.

На куртках полицейских каплями оседал туман. Неожиданно они учуяли какой-то странный запах — не резкий запах железа или кислоты, а какое-то непонятное сочетание химикатов и газа, которое тонкой пленкой ложилось на кожу. Сразу зачесался нос и заслезились глаза. Такую гадость лучше не вдыхать — да и вообще лучше держаться от нее подальше.

Не отставая друг от друга, мужчины дошли до первого резервуара. Они медленно обошли его, пока не обнаружили дверь, которую кто-то неаккуратно вырезал в баке паяльной лампой. Полицейские остановились в нескольких метрах от входа. Вьянелло, светя себе фонариком, тщательно осмотрел землю перед дверью — жирную, скользкую, прихваченную морозом. Было очевидно, что тут давно никто не ходил — как минимум пару недель с последнего дождя.

— Тут никого не было, — непонятно зачем заявил Вьянелло — это и так всем было ясно. Он выключил фонарик.

У следующего резервуара их ждала похожая картина: земля нетронутая, если не считать следов какого-то непонятного животного — то ли собаки, то ли кошки, то ли крысы. Никто из полицейских не смог опознать следы.

Вернувшись на разбитую дорогу, они направились к третьему резервуару. Он нависал над ними, огромный и зловещий, метров двадцати в высоту, подсвеченный далекими огнями порта Сан-Базилио. По обе стороны от бака виднелись тысячи огоньков — на другой стороне лагуны к причалу подошли три круизных лайнера.

Вдруг позади них послышался глухой нарастающий рокот двигателя, и мужчины в поисках укрытия бросились на обочину. Рокот становился все громче и громче, и они, подбежав к третьему резервуару, прижались к его ржавому боку. На землю рядом с ними упал луч света и с пугающей скоростью начал приближаться. Полицейские еще сильнее вжались в металлическую обшивку, стараясь стать как можно незаметнее.

В небе промчался самолет, на какое-то время оглушив их. Брунетти и Вьянелло прижали руки к ушам — в отличие от Пучетти. Как только самолет скрылся из виду, они, немного пришибленные, стали обходить бак в поисках очередной двери.

И вновь Вьянелло, встав подле двери, посветил фонариком на землю. Только на этот раз ему открылась совершенно иная картина: возле входа виднелись отпечатки ботинок и следы шин. Да и дверь заметно отличалась от первых двух — те были кое-как выпилены паяльником и затем небрежно прикрыты набитыми крест-накрест деревяшками, только чтобы отпугнуть случайных посетителей. А эта дверь, изогнутая по форме бака, с раздвижными створками, казалась солидной и сработанной на совесть. Такие двери иногда ставят на гаражи, но только не индивидуальные, а при автобусных станциях или складах.

Вьянелло подошел поближе, чтобы рассмотреть замок. Посветив фонариком, он обнаружил над первым замком еще один. Кроме того, к двери и стене бака были приварены два металлических кольца, которые соединял солидный висячий замок.

— Верхний замок мне не одолеть, — признал Вьянелло, отвернувшись.

— И что же нам теперь делать? — задумался Брунетти.

Пучетти, держась поближе к металлическому боку резервуара, двинулся влево. Сделав несколько шагов, вернулся и одолжил у Вьянелло фонарик. Вооружившись источником света, он вновь отправился на разведку. Брунетти и Вьянелло слышали шорох шагов, пока молодой полицейский обходил по кругу бак. Затем раздался какой-то странный лязг, как будто Пучетти ударил чем-то о стенку бака. Больше Брунетти с Вьянелло ничего не услышали — над ними пролетел очередной самолет, на несколько минут вновь ослепив и оглушив их.

Прошло какое-то время, прежде чем вокруг установилась относительная тишина, — правда, издалека все же доносился шум машин да гудели в ночном воздухе электропровода.

Вскоре, похрустывая замерзшей грязью под ногами, к ним вернулся Пучетти.

— Там сбоку лестница приставлена, — возбужденно сообщил юноша, не в силах сдержать радость — еще бы, прямо как будто вышел ночью с ребятами в «казаков-разбойников» поиграть! — Пойдемте, я покажу, — позвал он и скрылся за гладким боком резервуара.

Брунетти и Вьянелло последовали за ним. Пучетти стоял у бака и светил фонариком куда-то вверх. Проследив за лучом света, они увидели, что к резервуару прибиты круглые металлические скобы. Лестница начиналась примерно в двух метрах от земли и поднималась до самого верха.

— А что там наверху? — поинтересовался Вьянелло.

Пучетти отошел чуть подальше, пытаясь осветить то место, где заканчивалась лестница.

— Не знаю, — покачал головой он. — Не видно.

Два полицейских подошли к нему и тоже уставились на резервуар, но кроме последней перекладины на расстоянии ладони от верха так ничего и не увидели.

— Ну, есть только один способ это выяснить, — заявил Брунетти, гордясь в душе своей смелостью. Подойдя к баку, он потянулся к первой ступеньке.

— Подождите, синьор! — воскликнул Пучетти. Подбежав к Брунетти, он засунул в карман начальнику фонарик и, опустившись на колени, уперся руками о землю, изобразив из себя подобие табуретки. — Заберитесь сначала мне на плечо, синьор, — сказал он. — Так удобнее будет.

Еще каких-то пять лет назад гордость не позволила бы Брунетти принять это предложение. Подняв правую ногу, он почувствовал, как натянулась на груди ткань пальто. Вернув ногу на землю, он расстегнул пуговицы, взобрался на плечи Пучетти и, оттолкнувшись, схватился за вторую и третью перекладины. Он легко и изящно подтянулся и вскоре уже твердо стоял ногами на первой ступеньке. Брунетти полез наверх. Внизу что-то сказал Пучетти, затем послышался голос Вьянелло. С каждым шагом ноги Брунетти глухо ударяли о край резервуара, и этот звук подстегивал комиссара, заставляя забираться все выше и выше.

Несколько лет назад Брунетти вместе с детьми смотрел в кино первого «Человека-паука», и фильм пришелся ему по душе. Вот и теперь Брунетти все не мог отделаться от ощущения, будто он ползет по стене небоскреба и не падает только благодаря липкой паутине, которой выстреливает из рук. Одолев еще десять ступенек, Брунетти подумал было глянуть вниз, на коллег, но отказался от этой мысли и продолжил свое восхождение.

Лестница заканчивалась металлической платформой размером с дверь, к счастью окруженной перилами. Взобравшись на платформу, Брунетти отошел в дальний угол, чтобы освободить место для Вьянелло и Пучетти. Вытащив из кармана фонарик, он осветил коллегам путь. Сначала по лестнице поднялся Вьянелло, затем показался и Пучетти. Вьянелло недобро покосился на яркий луч фонаря, и Брунетти быстро перевел фонарик на Пучетти — тот был доволен, как слон. Еще бы, такое развлечение!

Брунетти посветил на стену резервуара. Он обнаружил, что прямо рядом с ним находится дверь с металлической ручкой. Брунетти надавил на ручку, и дверь сразу открылась. За ней скрывалась такая же платформа, как и снаружи. Брунетти шагнул на нее и осветил фонариком проем, чтобы коллеги видели, где он.

Комиссар щелкнул пальцами — и через мгновение послышалось эхо, которое повторилось еще пару раз, прежде чем растаять в воздухе. Затем Брунетти постучал толстым пластиковым корпусом фонарика по металлическим перилам, окружавшим платформу, и вновь спустя секунду услышал эхо.

Он перевел фонарик на лестницу, освещая ступеньки, приделанные к внутренней стороне бака и спиралью спускающиеся к самому дну. На всю лестницу света не хватило, и им удалось разглядеть только ее малую часть: и снова тьма исказила пропорции и расстояния, и было невозможно понять, какой путь им предстоит.

— Ну? — послышался голос Вьянелло.

— Спускаемся, — решил Брунетти.

Желая подтвердить смутные ощущения, вызванные этим зловещим местом, он выключил фонарь. Двое его спутников задержали дыхание: темнота была густой и плотной. Наши предки хорошо знали темноту, а вот мы… Мы лишь иногда искусственно воссоздаем ее, да и то лишь для того, чтобы пощекотать себе нервы. И сейчас полицейских обступила именно такая тьма — древняя, непроглядная, какую не спутаешь ни с чем.

Брунетти щелкнул выключателем фонарика и сразу почувствовал, с каким облегчением вздохнули его спутники.

— Вьянелло, — заговорил Брунетти, — я отдам фонарик Пучетти, а мы с тобой возьмемся за руки и спустимся вниз. — Передавая фонарь Пучетти, он добавил: — А ты будешь идти за нами и светить нам на ноги.

— Слушаюсь, синьор, — отозвался Пучетти.

Вьянелло подошел к краю платформы и взял Брунетти за руку.

— Ну, пошли, — велел Брунетти.

Вьянелло стоял с внешней стороны бака, держась одной рукой за перила. Второй рукой он крепко держал ладонь Брунетти, как будто они были парочкой немощных пенсионеров, которые собрались на вечернюю прогулку и внезапно обнаружили, что сил на такую авантюру у них гораздо меньше, чем они надеялись. Пучетти освещал ступеньки перед двумя полицейскими, осторожно шагая за ними следом. Пробираясь по лестнице, он больше руководствовался инстинктом, чем зрением.

Ступени были покрыты толстым слоем ржавчины, и Брунетти, спускаясь по узкой лестнице, не рассчитанной больше чем на одного человека, чувствовал, как с них слетают ржавые хлопья. Ему даже казалось, что он чует их запах.

Мужчины погружались в кромешную стигийскую тьму. С каждым шагом зловоние становилось все невыносимее. Смердело нефтью, ржавчиной, металлом: чем ниже спускались полицейские, тем навязчивее становились запахи. Или, может, их обоняние обострилось из-за всепоглощающей тьмы, засасывающей их все глубже и глубже?

Умом Брунетти понимал, что это невозможно, но все равно не мог отделаться от мысли, что, с тех пор как они начали спуск, стало еще темнее.

— Пучетти, я сейчас остановлюсь, — предупредил он молодого полицейского, чтобы тот, не дай бог, в него не врезался. Брунетти замер на месте, тут же его примеру последовал Вьянелло.

— Посмотри, что там внизу творится, — велел Пучетти комиссар. Юноша перегнулся через перила и направил в сгустившуюся под ними тьму луч света.

Подняв голову, Брунетти различил вдалеке неясное серое пятно — дверь, через которую они попали в резервуар; комиссар удивился, обнаружив, что они преодолели уже больше половины пути. Обернувшись, Брунетти проследил за полоской света от фонаря: до дна оставалось еще около четырех-пяти метров. В лучах света пол резервуара блестел и переливался, словно в нем был скрыт свой собственный фонарь. Поверхность дна была твердой и, как и земля снаружи, покрытой затвердевшими завитушками и волнами: из-за бегающего света фонаря казалось, будто под ними разлилось темно-красное море.

Вьянелло вздрогнул от холода, и только тогда Брунетти, державший коллегу за руку, понял, что и сам замерз.

— Что дальше, синьор? — спросил Пучетти, рыская фонариком по тьме. Он методично водил им туда-сюда, с каждым кругом увеличивая радиус. Примерно в двадцати метрах от полицейских луч фонарика наткнулся на какой-то длинный предмет, и Пучетти повел его вверх так медленно, словно помогал карабкаться на высокую крутую гору. Препятствие, впрочем, оказалось не таким уж и высоким — не больше пяти-шести метров, и представляло собой кучу разноцветных пластиковых контейнеров и бочек: желтых, серых, черных. Кто бы ни складировал их тут, он явно не был аккуратистом — бочки были свалены кое-как. Часть бочек в верхнем ряду устало привалилась к бокам соседних, а те, что стояли первыми и последними в рядах, клонились вбок, словно пингвины, сбившиеся в стаю холодной антарктической ночью.

Не дожидаясь приказаний, Пучетти принялся медленно водить фонариком по куче бочек, освещая шеренгу от края до края. Благодаря этому Брунетти с Вьянелло смогли сосчитать, сколько бочек стоит в первом ряду.

— Двадцать четыре, — тихо произнес Вьянелло, как только фонарик дополз до последней бочки.

Брунетти где-то вычитал, что такие вот бочки вмещают как минимум сто пятьдесят литров. Или все-таки меньше? В любом случае, точно больше сотни. Брунетти принялся было считать в уме, но быстро отказался от этой идеи — неясно было, какова вместимость каждой бочки, да и количество рядов на глазок определить не получалось. Одним словом, Брунетти не мог сказать, сколько всего тут содержится литров непонятно чего. Но по самым грубым прикидкам выходило, что в каждом ряду хранится примерно двенадцать тысяч литров.

Не то чтобы он придавал значение точным цифрам — особенно пока им неизвестно, что конкретно содержится в этих бочках. Только выяснив это, они смогут оценить степень опасности. Все эти мысли — о цифрах и не только — пронеслись в голове у Брунетти, пока он смотрел на луч фонарика, бегающий по бочкам.

— Давайте получше их рассмотрим, — предложил Брунетти, стараясь говорить потише. Они с Вьянелло спустились на последнюю ступеньку. — Пучетти, посвети сюда, пожалуйста.

Брунетти высвободил свою руку из объятий Вьянелло и сошел на пол резервуара. Пучетти протиснулся мимо инспектора, одолел еще одну ступеньку и встал рядом с Брунетти.

— Я с вами, синьор, — объявил юноша, не прекращая освещать кусочек земли у них под ногами.

Вьянелло уже занес ногу, когда Брунетти удержал его, схватив за плечо.

— Подожди. Сначала решим, как нам отсюда выбираться, — сказал он. Брунетти вдруг осознал, что они стараются говорить как можно тише, словно эхо могло навлечь на них беду.

Услышав комиссара, Пучетти вместо ответа показал фонариком на извивающуюся лестницу, с которой они только что спустились.

— Я имел в виду, как нам отсюда выбираться, если вдруг придется драпать, — объяснил Брунетти. Он подошел к Пучетти и, протянув руку, отобрал у того фонарик. — Ждите меня тут, — велел он и двинулся вперед, придерживаясь левой рукой за стенку резервуара. Он медленно обходил его по кругу, пока не наткнулся на дверь и не нащупал в ней две замочные скважины.

Вскоре он увидел то, на что втайне очень рассчитывал: горизонтальную ручку маленькой дверцы аварийного выхода, прорезанной прямо в обычной двери. Брунетти не заметил ни табличек или надписей, предупреждающих о сигнализации, ни проводов, которые должны были бы тянуться от двери. Надавив на ручку спасательного выхода, он с легкостью открыл дверь, петли которой были прекрасно смазаны. Свежий ветерок слегка коснулся его лица, принеся с собой разнообразные ароматы и заставив прочувствовать, какой пакостью насыщен воздух внутри резервуара. Брунетти на секунду задумался, не оставить ли дверь открытой, но потом отказался от этой мысли. Крепко затворив дверь, он вновь вернулся в вонючий холодный резервуар.

Освещая себе дорогу фонариком, Брунетти добрался до коллег. Прежде чем он успел открыть рот, к нему подскочил Пучетти и взял его за руку. Этот его жест невероятно растрогал Брунетти. Двигаясь медленно и осторожно, крепко держась за руки, троица полицейских пробиралась по прихваченному морозом земляному полу. После каждого шага они останавливались, чтобы убедиться, что обледеневшие пригорки и расщелины пола их выдержат. Из-за всех этих предосторожностей они нескоро добрались до середины первого ряда бочек.

Брунетти вновь провел по ним фонариком в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку, проливающую свет на содержимое бочек. Первые три ничем ему не помогли, хотя намалеванный на них череп со скрещенными костями ясно давал понять, что ничего хорошего там нет. С соседней бочки кто-то тщательно соскреб приклеенную к ней белую этикетку, так что из всей надписи остались различимы лишь две буквы кириллицы. У бочки, что стояла рядом, никаких опознавательных знаков не нашлось, как и у трех ее соседок. Уже ближе к концу ряда они обнаружили бочку, из-под крышки которой тянулся след какой-то жидкости ядовито-зеленого цвета. На земле возле бочки потек образовал горку сухой пыли того же оттенка.

Высвободив руку, Пучетти оставил Брунетти и зашел за последнюю бочку. Брунетти завернул к нему за угол и осветил ряды бочек.

— Восемнадцать, — спустя мгновение сказал Пучетти.

Брунетти, насчитавший девятнадцать рядов, кивнул и отошел чуть в сторону, чтобы получше рассмотреть угловую бочку; сразу под крышкой он углядел оранжевую наклейку. Брунетти не знал немецкого языка, но слово «Achtung!» все же узнал. Теперь в содержимом бочки сомневаться не приходилось. «Vorsicht Lebensgefahr»[54]. Из-под крышки этой бочки тоже сочилась какая-то жидкость, и на пол уже натекла темно-зеленая лужа.

— Думаю, мы уже увидели все, что надо, — решил Брунетти и повернулся туда, где, как он думал, стоял Вьянелло.

— Верно, комиссар, — не стал спорить Пучетти и направился к Брунетти.

Брунетти отошел в сторону, позвал Вьянелло и, когда тот откликнулся, направил фонарик в сторону его голоса. Ни Брунетти, ни Вьянелло так и не поняли, что произошло потом. Брунетти вдруг услышал, как позади него Пучетти громко ахнул — не от страха, а от удивления, — а потом раздался долгий шлепок, который Брунетти идентифицировал только позже — это нога Пучетти вдруг проехала вперед по замерзшей грязи.

Что-то врезалось Брунетти в спину, и на одну ужасную секунду он даже подумал, что на него свалилась одна из бочек. Затем раздался глухой звук удара, и настала тишина, которую спустя мгновение прервал крик Пучетти.

Брунетти медленно обернулся, осторожно переставляя ноги, и навел фонарик туда, откуда раздался вопль. Молодой полицейский стоял на коленях, громко стонал и яростно тер левой рукой свою куртку. Вдруг он зажал руку между колен и принялся тереть ее уже о брюки.

— Oddio, oddio, — стонал юноша. Брунетти поразился, увидев, что Пучетти плюнул на руку, прежде чем снова начать ее вытирать. Пучетти вскочил на ноги.

— Вьянелло, чай! — заорал Брунетти, рыская фонариком. Он уже не понимал ни где стоит Вьянелло, ни где находится дверь.

— Я тут, — послышался голос инспектора, и в это же мгновение фонарик Брунетти выхватил его фигуру. В руках Вьянелло держал термос с чаем. Брунетти подтолкнул Пучетти вперед и, схватив его за локоть, показал руку Вьянелло. Ладонь и часть запястья юноши были покрыты какой-то черной гадостью, большую часть которой он сумел-таки вытереть об одежду. Там, куда попала черная субстанция, кожа Пучетти покраснела, кое-где начала отслаиваться и кровоточить.

— Роберто, будет больно, — предупредил Вьянелло и высоко занес над рукой молодого полицейского термос. Сперва Брунетти не понял, зачем он это сделал. Но когда из термоса хлынул горячий чай, он сообразил — Вьянелло надеялся, что чай, падая с высоты поднятой руки, успеет хоть немного остыть, прежде чем прольется на обожженную ладонь Пучетти.

Брунетти без всякой необходимости еще крепче сжал локоть Пучетти. Тот все понимал и стоял, не шелохнувшись, пока на него лился горячий чай. Чтобы лучше осветить Вьянелло больную руку, Брунетти отступил чуть назад. Тем временем из термоса все лилось и лилось. Вокруг Пучетти поднялось облако пара. Казалось, этой пытке не будет конца.

— Хватит, — спустя целую вечность сказал Вьянелло и протянул Брунетти термос.

Инспектор стянул с себя куртку и, вывернув ее наизнанку, оторвал от подкладки кусок флисовой ткани. Швырнув куртку на землю, он осторожно и нежно, словно заботливая сиделка, принялся вытирать Пучетти кожу между пальцами. Вскоре он смыл большую часть черной дряни и, забрав у Брунетти термос, вновь начал медленно и аккуратно лить на Пучетти чай, стараясь не пропустить ни единого сантиметра кожи.

— Дайте мне платок, — сказал Вьянелло, бросив на пол опустевший наконец термос. Брунетти протянул ему платок, и инспектор осторожно обмотал им руку Пучетти, завязав снизу узелком. Подняв термос, Вьянелло притянул к себе молодого полицейского и обхватил его рукой.

— Повезли в больницу, — сказал он Брунетти.

25

Врач окружной больницы «скорой помощи» в Местре целых двадцать минут обрабатывал ладонь Пучетти — сначала держал ее в слабом растворе какой-то очищающей жидкости, а затем в обеззараживающем средстве, чтобы снизить риск инфекции от ожога. Кроме того, врач заявил, что тот, кто додумался промыть руку чаем, скорее всего, спас Пучетти от неминуемой ампутации. Во всяком случае, без этой промывки чаем ожоги обещали быть гораздо серьезнее. На рану доктор толстым слоем нанес бальзам, после чего принялся аккуратно бинтовать руку, пока не стало казаться, будто Пучетти зачем-то напялил белую боксерскую перчатку. Врач выдал полицейскому упаковку болеутоляющего и велел завтра же съездить в больницу в Венеции на перевязку. Менять повязки Пучетти предстояло всю следующую неделю.

Вьянелло остался в палате с Пучетти, а Брунетти вышел в коридор, поговорить с Рибассо. Дозвониться до карабинерии ему удалось далеко не сразу. Капитана рассказ Брунетти, похоже, нисколько не удивил. Едва Брунетти закончил описывать злоключения Пучетти, он заметил:

— Это вам еще повезло, что вас мои снайперы не тронули.

— Что-что?

— Мои люди видели, как вы подъехали и забрались по лестнице. Один из них, прежде чем открывать стрельбу, решил пробить по базе номера вашей машины. Хорошо, что вы приехали на полицейской. А не то имели бы кучу проблем.

— И давно вы там устроили засаду? — поинтересовался Брунетти, изо всех сил сдерживая рвущуюся наружу ярость.

— Как труп нашли, — ответил капитан.

— Ждали, что кто-то туда вернется? — спросил Брунетти, мысленно перебирая возможные кандидатуры.

— Разумеется. Странно, что они решили оставить тело так близко к хранилищу, — добавил капитан, не пояснив, впрочем, что он имеет в виду. — Рано или поздно кто-нибудь обязательно придет. Не бросят же они всю эту дрянь в резервуаре.

— А если никто не придет?

— Придет-придет.

— Вы, похоже, на сто процентов в этом уверены, — заметил Брунетти.

— Так и есть, — согласился Рибассо.

— Но почему?

— Они заплатили кому-то за то, чтобы им разрешили устроить там склад. Но не навечно же — если они не увезут свои бочки, им несладко придется.

— И вы решили их дождаться?

— Именно, — ответил капитан. — Кроме того, нам вообще тут повезло. По делу об убийстве Гуарино назначили нового судью, и у нее, кажется, вполне серьезные намерения.

Брунетти промолчал. Он решил не разубеждать своего оптимистично настроенного коллегу.

— Так что там случилось с вашим парнем? — через какое-то время спросил Рибассо. — Мне доложили, что вы его чуть ли не волоком к машине тащили.

— Он упал и рукой вляпался прямо в грязь на полу резервуара, — ответил Брунетти.

Рибассо ахнул.

— Да ничего, с ним все будет в порядке, — успокоил его Брунетти. — Его уже осмотрел врач.

— Так вы сейчас в больнице?

— Да.

— Держите меня в курсе насчет него, ладно?

— Договорились, — ответил Брунетти. — А что там хранится-то? Очень страшные вещи?

— Назовите любой ядовитый химикат, и вы найдете его в этой грязи. Вместе с кровью, — после долгой паузы добавил он.

— Кровью Гуарино? — спросил Брунетти, выдержав еще более длительную паузу.

— Да. Вместе с кровью и частицами земли, которые обнаружили на его обуви и одежде.

— Почему вы мне раньше этого не сказали? — поинтересовался Брунетти.

Рибассо промолчал.

— И пулю вы тоже нашли?

— Да. Там же, на полу.

— Ясно, — протянул Брунетти. Он услышал, как за ним скрипнула дверь. В проеме показалась голова Вьянелло. — Мне пора, — сказал комиссар.

— Желаю вашему коллеге быстрее поправиться, — попрощался Рибассо.

— В чем дело, Лоренцо? — спросил Брунетти, закрыв мобильник.

Вьянелло протянул ему свой собственный телефон:

— Гриффони звонит, говорит, пыталась до тебя дозвониться, но не смогла. Поэтому набрала меня.

— Чего хочет? — заинтересовался Брунетти.

— Мне она этого говорить не пожелала, — сказал инспектор и отдал телефон Брунетти.

— Да? — сказал в трубку он.

— Тебя тут пытался разыскать какой-то мужчина. Сказал, его зовут Васко. Но у тебя телефон был выключен, а потом стало намертво занято, — затараторила Гриффони. — Так что он позвонил мне.

— Что он тебе сказал?

— Что тот парень, которого ты искал, снова к ним пришел.

— Погоди-ка минутку, — попросил Брунетти. Он направился в соседнюю комнату. Вьянелло стоял там, подпирая стену. Врач посмотрел на ворвавшегося в палату Брунетти с нескрываемым неодобрением. — Это Васко, — сообщил комиссар. — Он вернулся.

— В казино?

— Да.

Вместо ответа Вьянелло взглянул на Пучетти. Тот, голый по пояс, с ошалевшими от боли глазами, сидел на краю смотровой кушетки и здоровой рукой поддерживал раненую, замотанную в бинт.

— Уже совсем не болит, комиссар, — повернувшись к Брунетти, с вымученной улыбкой сообщил он.

— Здорово, — откликнулся Брунетти и ободряюще улыбнулся в ответ. — Ну? — Он показал Вьянелло мобильник, на экране которого еще светился активный вызов.

Вьянелло на минуту задумался.

— Может, тебе лучше с ней пойти? — предложил он. — Так ты вызовешь меньше подозрений. А я останусь с Пучетти.

Брунетти поднес трубку к уху.

— Я сейчас в больнице в Местре, но уже ухожу. До казино доберусь через… — Брунетти замялся, пытаясь сообразить, сколько времени займет дорога. — Через полчаса. Успеешь?

— Да.

— Только форму не надевай, — попросил он.

— Разумеется.

— И закажи лодку, пусть ждет меня у пьяццале Рома. Туда я за двадцать минут доберусь.

— Хорошо, — ответила Гриффони и повесила трубку.

Брунетти так и не узнал, как ей удалось домчаться до места так быстро, но факт оставался фактом: когда двадцать минут спустя он подъехал к плавучему причалу, комиссар Клаудия Гриффони уже ждала его. Даже если бы она и надела форму, этого наверняка бы никто не заметил — почти всю ее закрывала длинная, до пят, норковая шуба. Из-под шубы выглядывали остроносые туфли крокодиловой кожи на высоченном каблуке, благодаря которым Гриффони почти сравнялась ростом с Брунетти.

Брунетти выскочил из машины, и они тут же отчалили. Катер быстро скользил по Большому каналу в сторону казино. По дороге Брунетти ввел Гриффони в курс дела, насколько это было возможно, не забыв упомянуть и о снайперах, про которых ему в телефонном разговоре поведал Рибассо.

— А что там с Пучетти? — спросила она, едва Брунетти закончил свой рассказ.

— У него сильный ожог руки. Но врач говорит, все не так плохо, как могло быть. По его мнению, сейчас главное — не занести в рану инфекцию.

— Чем же он так обжегся? — поинтересовалась Гриффони.

— Это одному богу известно, — пожал плечами Брунетти. — Какой-то дрянью, которая натекла из бочек.

— Бедный мальчик, — расстроенно пробормотала Гриффони, хотя Пучетти был моложе ее всего лет на десять.

По левую руку от них возник палаццо Вендрамин Калерджи. Вскоре показался и причал. Водитель направил к нему катер, включил задний ход и остановился буквально в паре миллиметров от пристани. Гриффони открыла расшитую бисером сумочку, чтобы достать деньги, но водитель воскликнул: «Клаудия, per piacere!»[55] и, протянув ей руку, помог выбраться на причал.

Хорошо, что в больнице я успел вытереть полотенцем ботинки и куртку, порадовался Брунетти, ступая вслед за Гриффони на красную ковровую дорожку, ведущую к казино. Он взял девушку под руку, и вместе они направились к дверям. Казино сияло, расцвеченное огнями. Внутри здания их обдало приятным теплом. Да уж, ничего общего с тем местом, где они побывали с Пучетти и Вьянелло, подумал Брунетти. Он искоса глянул на часы: уже второй час ночи. Интересно, Паола спит? Или лежит без сна, скорее всего, в компании Генри Джеймса и ждет, когда явится домой законный супруг? Брунетти улыбнулся этим мыслям, что не укрылось от зорких глаз Гриффони.

— Чему это ты смеешься? — спросила она.

— Да ничему. Так, вспомнил кое-что, — ответил ей Брунетти.

Прежде чем двинуться дальше, Гриффони внимательно посмотрела на комиссара. Вскоре они пересекли холл и подошли к входу в главный игорный зал. Брунетти приблизился к стойке администратора и попросил вызвать Васко. Тот не замедлил явиться. Глаза начальника охраны светились радостным азартом. Заметив, что на этот раз Брунетти пришел с другой дамой, Васко не смог скрыть удивления.

— Комиссар Гриффони, — представил коллегу Брунетти, с удовольствием глядя, как вытянулась от разочарования физиономия Васко. Впрочем, он тут же спохватился и предложил полицейским пройти к нему в кабинет, чтобы оставить там верхнюю одежду. В кабинете он первым делом протянул Брунетти галстук.

— Он сейчас играет в блэкджек, — сообщил Васко, пока Брунетти повязывал галстук. — Уже где-то около часа. И выигрывает, — добавил он. Похоже, это удивило его еще больше, чем появление Гриффони. Судя по всему, в этом заведении гостям доводилось выигрывать крайне редко, и вообще, это выбивалось из правил.

Васко повел их к лестнице, ведущей на первый этаж. В игорном зале все было так же, как и в первый визит Брунетти: так же сидели люди за столиками, вокруг царила та же атмосфера физического и морального разложения, так же мягко играл свет на драгоценностях и украшениях гостей.

Васко провел их мимо столов с рулеткой и вышел в зал, где в прошлый раз Брунетти следил за карточной игрой. В дверях начальник охраны остановился и велел им подождать, пока он не дойдет до конца зала. Он уже имел дело с Террасини и не хотел, чтобы тот видел, что он привел с собой двух копов.

Зайдя в зал, Васко неспешным шагом направился к одному из столиков. Руки он сцепил за спиной и выглядел как типичный администратор какого-нибудь магазина, а то и сотрудник похоронного бюро. Брунетти заметил, как указательным пальцем правой руки Васко ткнул в сторону столика слева, хотя сам пристально рассматривал игроков за столиком справа.

В ту же минуту от левого стола отошел один из игроков, полностью открыв комиссару обзор. Брунетти уставился на сидящего за столом молодого парня. Он мгновенно узнал его по резко вздернутым бровям, аккуратным, словно нарисованным под линеечку. Темные глаза с неестественно крупными зрачками, как будто вовсе лишенные белков, большой рот и темные, блестящие от геля волосы, мягкой волной ниспадавшие на левую бровь, при этом ее не касаясь. Лицо парня покрывала отросшая за день щетина, а когда он поднес к глазам карты, чтобы получше их рассмотреть, Брунетти заметил, что руки у него грубые, с большими и толстыми пальцами. Руки рабочего человека.

Пока Брунетти изучал Террасини, тот подтолкнул к крупье невысокую стопку фишек. Игрок рядом с ним скинул свои карты. Крупье взял себе еще одну карту. Террасини от дополнительной карты отказался. Еще один игрок взял карту и, посмотрев на нее, тут же бросил остальные на стол. Крупье вытянул себе еще карту, взглянул на нее и, ни слова не говоря, передвинул все фишки к Террасини.

У того приподнялись уголки рта — но то была не улыбка, а скорее злая ухмылка. Крупье раздал игрокам по две карты — одну вверх, другую вниз рубашкой, — и игра продолжилась. Оторвав от них взгляд, Брунетти обнаружил, что Гриффони тем временем отошла в другой конец зала. Похоже, она решила одновременно следить и за столиком Террасини, и за столом, рядом с которым остановился Васко — склонив голову, начальник охраны внимательно слушал стоящую рядом с ним женщину в желтом платье.

Брунетти вновь взглянул на Террасини как раз в тот момент, когда один из зевак, толпившихся у стола, отошел в сторону. Тогда-то он и заметил Франку Маринелло. Женщина стояла за спиной у Террасини, внимательно следя за его игрой. Террасини повернулся к ней, и она что-то ему сказала. Дожидаясь, пока другие игроки сделают ходы, он откинулся в кресле назад. Протянув руку, водрузил ее Франке на бедро, притягивая женщину поближе. Террасини в задумчивости принялся оглаживать Франку, как будто она была монеткой или коленкой какой-нибудь статуи, что туристы на счастье натирают до блеска: Брунетти видел, как сминается под рукой мужчины ткань платья Франки.

Комиссар перевел взор на женщину. Та покосилась на руку Террасини и вновь принялась следить за ходом игры. Франка что-то сказала — видимо, хотела обратить внимание своего кавалера на действия крупье. Террасини убрал руку и привел стул в вертикальное положение. Выражение лица Франки ни капли не изменилось. Террасини попросил у крупье еще одну карту, но, бросив на нее один взгляд, покачал головой, и крупье повернулся к следующему игроку.

Взгляд Террасини принялся блуждать по залу, и вскоре скользнул по направлению к Брунетти. Впрочем, комиссар в этот момент принялся вытаскивать из нагрудного кармана платок, чтобы вытереть нос, и старательно не обращал ни на что вокруг внимания. Когда Брунетти вновь взглянул на столик, крупье уже подвигал к Террасини очередную стопку фишек.

Вскоре спокойный ход игры за столиком на минуту прервался: крупье поднялся на ноги и, слегка поклонившись, сказал что-то игрокам. Он отступил в сторону, и его место за столом тут же занял другой крупье, одетый в такой же безупречный смокинг.

Террасини воспользовался этой передышкой, чтобы встать и осмотреться. Подняв руки, он сцепил замком ладони и потянулся, словно уставший после тренировки спортсмен. Пиджак Террасини немного задрался, и над левым задним карманом брюк приоткрылся некий предмет из коричневой кожи, подозрительно напоминающий кобуру.

Новый крупье вскрыл колоду карт и принялся их тасовать. Услышав этот звук, Террасини опустил руки и придвинулся ближе к Франке Маринелло. Он мимоходом, не задумываясь, огладил ее по груди и уселся на свое место. Кожа вокруг рта Франки побледнела, но она не предприняла ни малейшей попытки отодвинуться от стола и даже не посмотрела на Террасини.

Франка моргнула, смежив веки всего на секунду дольше, чем это было необходимо. Когда она вновь распахнула глаза, их взгляд был направлен прямо на Брунетти. Она сразу узнала его.

Брунетти думал, что она кивнет ему или хотя бы улыбнется, но Франка ничем не выдала, что они знакомы. Потом Брунетти испугался, что она проболтается о нем Террасини, но и тут он ошибся: Франка изваянием застыла на месте — и таким же изваянием высился напротив нее Брунетти. Краткий миг — и вот она уже снова изучает карты, которые держал в руках Террасини. Партия закончилась, но на этот раз фишки подгреб к себе крупье, как и в следующие две раздачи. Потом выиграл сосед Террасини справа, затем — сосед слева, и снова крупье.

Горка фишек перед молодым человеком таяла на глазах, пока от нее не осталась лишь жалкая горстка, которая становилась все меньше и меньше, пока не исчезла совсем. Террасини вскочил на ноги, с такой силой оттолкнув назад стул, что тот повалился на пол. Уперев обе руки о зеленый бархат стола, он склонился над крупье.

— У тебя ничего не выйдет! — заорал он. — Ты не посмеешь!

Внезапно по обе стороны от Террасини возникли двое мужчин. Васко — Брунетти даже не заметил, как тот подошел, — и еще один охранник «помогли» Террасини встать прямо и тихо ему что-то сказали. Брунетти обратил внимание, как побелели костяшки пальцев Васко и как сморщилась под его хваткой рубашка Террасини — даже больше, чем платье Франки.

Трое мужчин направились к выходу. Васко, наклонив голову, дружелюбно и спокойно внушал что-то Террасини — можно было подумать, что они с помощником провожают любимого клиента до ожидающего его катера-такси. Женщина в желтом платье быстро подбежала к столу, подняла стул и поставила его на место. Усевшись, водрузила перед собой сумочку, открыла ее и выудила оттуда пригоршню фишек.

Брунетти увидел, что к выходу пробирается и Гриффони, и поспешил ее догнать. Впереди, в нескольких шагах от них, вслед за тремя мужчинами, которые уже достигли дверей, торопливо шагала Франка Маринелло. Не останавливаясь, Васко обернулся и быстро оглядел зал. Заметив, что их догоняют полицейские, стер с лица улыбку и повлек Террасини вниз, через первый лестничный пролет. От них не отставала Франка Маринелло, в спину которой летели приглушенные голоса игроков и шум игорного зала.

На первой лестничной площадке мужчины остановились. Васко сказал что-то Террасини. Тот в ответ кивнул, все так же не поднимая головы. Васко с помощником обменялись понимающими взглядами и дружно, как будто им приходилось делать подобное уже не раз, отпустили Террасини, одновременно отступив в сторону.

Франка Маринелло отодвинула в сторону помощника Васко, подошла к Террасини и встала рядом, положив ему на плечо руку. Брунетти показалось, что прошла пара секунд, прежде чем Террасини узнал ее, но, поняв, кто перед ним, заметно расслабился. Убедившись, что обстановка разрядилась, Васко с помощником направились обратно к лестнице; они остановились, не доходя до Брунетти и Гриффони, на две ступеньки ниже.

Франка склонила голову и что-то прошептала Террасини. Тот в ужасе посмотрел на четырех людей перед собой. Брунетти показалось, что он видел, как шевелятся губы Маринелло, когда она заговорила снова. Правая рука Террасини медленно пришла в движение. Брунетти глазам своим не поверил, когда парень сунул ее за пазуху и извлек на свет пистолет.

Террасини что-то выкрикнул; Васко с помощником обернулись на крик и, как по команде, грохнулись оземь. Гриффони — и когда только она успела тоже вытащить оружие? — кинулась к перилам, как можно дальше от Брунетти. Комиссар направил свой пистолет на неповоротливого, как будто заторможенного, Террасини и заговорил, стараясь придать голосу спокойную и властную интонацию:

— Антонио, нас ведь двое.

Брунетти не хотел думать, что будет, если все они — Гриффони, Террасини и он сам — начнут сейчас палить. В замкнутом пространстве пули пойдут рикошетить обо все подряд, отскакивая от всех поверхностей, и мягких, и твердых, и где каждая закончит путь — одному богу известно.

Террасини, кажется, постепенно приходил в себя. Он перевел взгляд с Гриффони на Брунетти, с Маринелло на обоих охранников, вжавшихся в ступеньки лестницы, и вновь уставился на Брунетти.

— Антонио, положи пистолет на пол. Тут слишком много народу — это опасно, — сказал Брунетти. Он чувствовал, что Террасини слышит его, но никак не мог понять, почему тот смотрит такими ошалелыми глазами. Что это — алкоголь, наркотики, гнев? Или все эти три фактора, вместе взятые? В любом случае, тон, каким обращался к нему Брунетти, был куда важнее произносимых слов. Главное — удержать на себе внимание Террасини.

Синьора Маринелло сделала крохотный шажок по направлению к парню и что-то сказала ему — что именно, Брунетти не расслышал. Франка медленно, очень медленно, подняла руку, прижала ее к левой щеке Террасини и повернула его лицом к себе. Она снова заговорила с ним и убрала руку. Уголки ее губ дрогнули, и она едва заметно ему кивнула.

Террасини прищурился и сразу приобрел какой-то растерянный вид. Он чуть ли не с удивлением посмотрел на свои пальцы, сжимавшие пистолет. Его рука повисла безвольной плетью. В других обстоятельствах Брунетти уже подлетел бы к нему, но рядом с вооруженным парнем стояла Франка, и он предпочел остаться на месте, по-прежнему держа Террасини на мушке.

Франка еще что-то сказала ему, и парень протянул ей пистолет, в замешательстве покачивая головой. Женщина взяла пистолет и медленно переложила его в правую руку.

Брунетти тоже опустил оружие, собираясь убрать его в кобуру. Когда, спустя мгновение он вновь поднял голову и посмотрел на пару на лестничной площадке, Террасини выглядел уже не просто растерянным, а изумленным. Тем не менее он отвел назад правую руку и сжал ладонь в кулак. Левой рукой он крепко ухватил Франку за то место, где плечо переходит в шею, и лишь тогда Брунетти понял, что он собирается с ней сделать.

Франка выстрелила. Первую пулю она пустила ему в живот, вслед за ней послала еще одну. Террасини рухнул на пол к ее ногам, и тогда она подошла ближе и выстрелила ему в лицо. В тот вечер на ней было длинное бледно-серое платье: после первого же выстрела на ткани расцвело красное пятно; последний разукрасил алыми каплями весь подол.

Грохот выстрелов в этом лестничном колодце звучал оглушительно. Гриффони шевелила губами — очевидно, что-то говорила, — но Брунетти не слышал ни слова. Он вообще ничего не слышал, кроме громкого жужжания в ушах, которое не стихло и после того, как Гриффони умолкла.

Васко с помощником медленно поднялись на ноги, не спуская глаз с лестничной площадки, на которой, все еще сжимая в руке пистолет, стояла Франка Маринелло. Развернувшись, оба синхронно бросились вверх по лестнице, к дверям, ведущим в игорный зал, откуда сейчас не доносилось ни звука. Брунетти видел, с какой силой они хлопнули дверями, но самого хлопка не слышал — мешало все то же назойливое жужжание.

Комиссар перевел взгляд на лестничную площадку. Франка Маринелло небрежно швырнула пистолет прямо на грудь Террасини и что-то проговорила. Брунетти, заключенный в колокол неослабевающего гула, не понял ни слова.

Вдруг позади него раздался новый звук. Глухой и тяжелый, он прорвался сквозь жужжание. Обернувшись, Брунетти увидел, что к нему идет Гриффони: наверное, это звук ее шагов пробился к его слуху.

— Ты в порядке? — спросил он.

Гриффони поняла его и кивнула в ответ.

Франка Маринелло сидела у стены, скорчившись и прижимая лицо к коленям. Она забилась в угол, чтобы быть как можно дальше от тела Террасини. Никто еще не засвидетельствовал смерть Террасини, но Брунетти не сомневался, что тот мертв. Из головы парня на мраморный пол сочилась кровь.

Брунетти как будто одеревенел. Ноги отчаянно сопротивлялись, когда он начал спускаться по лестнице, и его это немало удивило. Звука шагов он до сих пор не слышал. Обойдя стороной Террасини, комиссар, склонившись на одно колено, встал перед женщиной. Он помолчал — сперва надо было убедиться, что она понимает, кто перед ней.

— Синьора, с вами все в порядке? — спросил он и обрадовался, услышав, хоть и сквозь вату, свой собственный голос.

Франка подняла голову и посмотрела на него. Никогда еще Брунетти не разглядывал ее лицо с такого короткого расстояния. Вблизи ее глаза с необычным разрезом производили еще более странное впечатление. Брунетти заметил шрам, протянувшийся от левого уха до затылка.

— Вы успели прочитать «Фасты»? — спросила она.

Она в шоке, решил Брунетти.

— Нет, — покачал он головой. — Времени не было.

— Жаль, — откликнулась Франка. — Там — все. Все, — повторила она и вновь опустила голову на колени.

Брунетти не нашелся с ответом. Поднявшись на ноги, он повернулся лицом туда, откуда доносились какие-то звуки, и вновь порадовался про себя, что слышит их. Наверху стоял Васко, в этом ракурсе показавшийся комиссару великаном. Он нависал над лестницей, словно персонаж боевика, словно мультяшный Конан-варвар, словно…

— Я позвонил вашим, — сказал Васко. — Они скоро будут.

Брунетти посмотрел на макушку застывшей женщины. Его взгляд скользнул дальше, на другую сторону площадки, где лежало тело навечно упокоившегося Террасини. Юноша лежал на спине. Глядя на него, Брунетти вспоминал еще одного убитого — Гуарино — и не мог отделаться от мысли, как страшно похожи эти двое мужчин, у которых так стремительно, так беспощадно отняли жизнь.

26

Васко потребовалось всего несколько минут, чтобы, не сходя с верхних ступенек лестницы, убедить высыпавших из игорного зала гостей в том, что произошел прискорбный несчастный случай. Игроки с радостью поверили его словам и вновь вернулись за столы и дальше проигрывать свои деньги. Все пошло своим чередом.

Клаудия Гриффони отправилась в квестуру, прихватив с собой Франку Маринелло, закутанную в длинную шубу — ту же, что Брунетти видел на ней в вечер их знакомства. Комиссар остался на месте преступления и теперь наблюдал, как криминалисты устанавливают на ступеньках штативы фотокамер. Двое полицейских опросили свидетелей. Криминалисты, не особенно утруждая себя работой, сделали пару снимков и убрали пистолет в пластиковый пакет для вещественных доказательств. Ждали только судмедэксперта.

Около трех часов ночи Брунетти позвонил Паоле. Сонная жена взяла трубку, и он предупредил ее, что задерживается на работе. Прибывший врач официально констатировал смерть Террасини. Брунетти собрался было попросить криминалистов прихватить его с собой, но передумал и решил добраться до квестуры катером, что стоял у причала. Разговаривать по дороге было не с кем — в катере, кроме него, сидело всего два пассажира, судя по виду, продувшиеся игроки, не расположенные к болтовне, и тишина навалилась на Брунетти тяжким грузом; даже стук мотора казался до странного слабым, пока комиссар не вспомнил, что едва не оглох после тех трех выстрелов. Брунетти смотрел на фасады зданий, проплывающие мимо него, но не видел их — мыслями он все еще стоял на той лестнице, стоял, смотрел и не понимал, что же тут творится.

Франка Маринелло поговорила с Террасини, и тот вытащил пистолет. Затем она сказала ему еще что-то, и он отдал ей пушку. А потом, стоило Брунетти на миг отвлечься, произошло неожиданное: она что-то сказала ему — но что? — из-за чего Террасини мгновенно взбесился. И она пустила в ход пистолет. Брунетти знал, что все в этом мире можно объяснить логически. Не бывает следствий без причин. Если Террасини чем-то накачался, вскрытие это покажет. Вот только Брунетти не верил, что дело в наркотиках. Он же разговаривал с парнем, и тот реагировал на его слова вполне адекватно. Обдолбанный нарик ведет себя совершенно иначе.

Катер свернул в канал Рио-ди-Сан-Лоренцо и остановился у причала возле квестуры. Оба спутника Брунетти тоже поднялись на ноги. Интересно, задумался он, они вообще когда-нибудь друг с другом разговаривают?

Поблагодарив лоцмана, Брунетти на ходу выскочил из тормозившей лодки и двинулся к квестуре. Он постучал в дверь, и ночной сторож впустил его.

— Комиссар Гриффони у себя в кабинете, синьор, — сказал он ему.

Брунетти поднялся по лестнице и вышел в темный коридор. Из-под одной из дверей пробивался свет. К ней-то он и подошел. Он остановился у двери, но стучать не стал.

— Заходи, Гвидо, — позвала его Гриффони.

Настенные часы, висевшие слева от ее рабочего стола, показывали половину четвертого утра.

— За чашку кофе я готова застрелить Патту и сделать так, чтобы на его место посадили тебя, — подняв голову, с улыбкой сообщила Гриффони.

— Почему-то при приеме на работу в полицию о таких вот ночках не предупреждают, правда? — вместо ответа сказал Брунетти и, прошествовав сквозь комнату, уселся напротив Гриффони. — Что она тебе сказала?

Гриффони запустила обе руки в гриву волос — этот ее жест Брунетти не раз наблюдал в конце совещаний у Патты. Он означал, что терпение ее на исходе.

— Ничего, — ответила на вопрос она.

— Ничего? — удивился Брунетти. — А долго ты с ней пробыла?

— Я привезла ее сюда на катере, и за все это время она сказала ровно три слова: «спасибо» шоферу, «спасибо» сторожу, открывшему ей дверь, и «спасибо» мне. — Гриффони вновь потянулась к прическе, но в последний момент остановилась. — Уже здесь я поставила ее в известность, что она имеет право вызвать адвоката, но она отказалась. «Благодарю вас, но ничего не нужно, — заявила она. — Я предпочитаю дождаться утра». Представляешь? Как будто ей лет пятнадцать и ее поймали пьяной за рулем, но на дворе давно ночь и ей не хочется будить родителей. — Гриффони неодобрительно покачала головой, осуждая то ли таких деток, то ли поведение Маринелло. — Я ей говорю: если вы вызовете адвоката и в его присутствии сделаете заявление, сможете пойти домой. Но она отказалась. Сказала, хочет сначала поговорить с тобой. Она очень вежливо держалась — я к ней даже прониклась сочувствием, — но молчала как рыба, и разговорить ее мне не удалось. Что бы я ей ни говорила, в ответ одно: «Спасибо, нет». Очень странно. Да еще это ее лицо…

— Где она сейчас? — спросил Брунетти, не испытывая никакого желания обсуждать внешность Франки.

— Внизу, там, где я ее опрашивала.

Вообще-то в полиции обычно используют глагол «допрашивать». Интересно, с чего это Гриффони вздумалось смягчать свои слова? Впрочем, эти тонкости Брунетти тоже не хотелось обсуждать.

— Тогда пойду к ней, — решил Брунетти, поднимаясь на ноги. — Можно мне ключ? — попросил он.

Гриффони беспомощно развела руками.

— Дверь не заперта, — объяснила она. — Как только ее туда завели, она сразу уселась, вытащила из сумки книжку и стала читать. Я не смогла закрыть дверь. Просто рука не поднялась.

Брунетти улыбнулся Гриффони. Такие проявления человечности всегда были ему по душе.

— Кроме того, — продолжила девушка, — там внизу Джуффре сидит, так что, попытайся она сбежать, ей мимо него не прошмыгнуть.

— И то верно, Клаудия, — кивнул Брунетти. — Может, пойдешь домой, поспишь чуток? Да, и спасибо тебе. В том числе и за то, что согласилась пойти со мной в казино.

Гриффони взглянула на него и, не в силах скрыть нервозность, спросила:

— А как твои уши? В них все так же звенит?

— Нет. А твои?

— Тоже ничего. Немножко еще жужжит, но по сравнению с тем, что было, уже гораздо лучше. Но все-таки до конца еще не прошло.

— Тогда тем более иди спать. А утром наведайся в больницу, расскажи, в какой передряге побывала. Может, чем-нибудь помогут.

— Спасибо, Гвидо. Я обязательно так и сделаю, — кивнула Гриффони и потянулась, чтобы выключить настольную лампу. Она поднялась со стула, Брунетти помог ей надеть шубу и проводил до двери. В молчании они вместе спустились по лестнице. На первом этаже он пожелал Клаудии спокойной ночи и свернул в коридор. Свет горел лишь в одной комнате в самом его конце.

Остановившись у двери, Брунетти заглянул внутрь. Франка Маринелло оторвала глаза от книжки.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Извините, что заставил вас ждать.

— Да ничего страшного, — улыбнулась она. — Я вообще сейчас мало сплю. К тому же я прихватила с собой книжку. Так что неплохо провела время.

— Ну, дома-то вам было бы куда лучше, — заметил Брунетти.

— С этим не поспоришь. Но я подумала, что, может, вы захотите со мной побеседовать.

— Вы правильно подумали, — кивнул комиссар, заходя в комнату.

Франка кивком головы указала ему на стул напротив, словно принимала его у себя в гостиной, и Брунетти сел. Она закрыла книгу и положила ее на столик. Брунетти не удалось разглядеть корешок, так что название осталось для него тайной.

Но Франка проследила за его взглядом.

— Это «Хронография» Пселла, — объяснила она, накрыв книгу ладонью.

Имя автора и название показались Брунетти знакомыми, но не более того.

— Это книга об упадке, — добавила Франка.

Было уже поздно, почти четыре часа, и Брунетти страшно хотелось спать. Откровенно говоря, не самое подходящее время для обмена мнениями по поводу прочитанного. Да и место, пожалуй, выбрано неудачно.

— Я бы хотел обсудить с вами события сегодняшнего вечера, если вы не против, — серьезно заговорил он.

Франка повернулась боком, как будто хотела лучше рассмотреть комнату.

— А разве тут не должен сидеть какой-нибудь полицейский с магнитофоном, ну, или хотя бы стенографистка? — беспечным тоном спросила она, явно пытаясь обратить свой вопрос в шутку.

— Наверное, должен. Но это может и подождать. Я бы хотел, чтобы сначала вы поговорили со своим адвокатом.

— Но, комиссар, разве это не мечта любого полицейского? — игриво спросила Франка.

— Боюсь, я не очень понимаю, что вы имеете в виду, — ответил Брунетти. Его терпение истощилось, и он слишком устал, чтобы скрывать это.

— Ну как же, обвиняемый, который готов беседовать с полицейским без магнитофона и без адвоката?

— Синьора, я пока не знаю даже, в чем вас можно обвинить, — с натянутой улыбкой произнес Брунетти, силясь хоть немного разрядить обстановку — безуспешно, как он сам тут же понял. — Любые ваши слова и признания не имеют значения именно потому, что тут нет магнитофона или видеокамеры. Так что, чтобы вы тут ни наговорили, у вас всегда будет возможность откреститься от своих слов.

— Боюсь, мне самой ужасно хочется все кому-нибудь рассказать, — ответила Франка. Брунетти отметил, что с нее уже слетела вся ее наигранная веселость. Правда, судить об этом можно было только по голосу, но никак не по лицу.

— Я буду только рад, если вы мне все расскажете, — откликнулся комиссар.

— Сегодня я убила человека.

— Я знаю, синьора. Я видел это своими глазами.

— И что же вы по этому поводу думаете? — спросила она. Можно подумать, они обсуждают только что просмотренный фильм.

— Боюсь, это совершенно не важно. Важно лишь то, что произошло.

— Но вы же сами видели, что произошло. Я его застрелила.

На Брунетти вдруг навалилась усталость. Сегодня он лазал по ржавой лестнице в резервуар, видел, как с руки Пучетти слезает кожа, видел повязки, пропитанные его кровью. И видел, как Франка застрелила — убила — человека. Это слишком для одного вечера. У него не осталось сил на все эти бесконечные разговоры.

— А еще я видел, как вы с ним говорили. И каждый раз это вызывало разную реакцию.

— А если конкретнее? — с любопытством спросила Франка.

— Я видел, как он поднял на нас глаза — словно вы предупредили его, что здесь полиция; затем вы сказали ему что-то, и он отдал вам пистолет; потом он занес руку, как будто собирался вас ударить, — перечислил Брунетти.

— Комиссар, он бы и впрямь меня ударил, — откликнулась Франка. — Уж в этом-то, пожалуйста, не сомневайтесь.

— Вы можете сказать почему?

— А сами вы как думаете?

— Синьора, боюсь, мы с вами не о том говорим. Что я думаю и чего не думаю, сейчас не имеет ровным счетом никакого значения. Важно только то, что мы с комиссаром Гриффони видели, что он собирается вас ударить.

— Жаль, что вы ее так и не прочитали, — к немалому удивлению Брунетти, вдруг сказала Франка.

— Что, простите?

— Книгу. «Фасты». Главу «Изгнание царя». Я знаю, что это не самое блестящее из его сочинений, но многие писатели находили его очень любопытным. Мне было бы приятно, если бы эту вещь оценили по достоинству.

— Синьора, — резко сказал Брунетти, отпихивая в сторону стул и вскакивая на ноги. — Сейчас четыре утра, и я устал как собака. Я устал, потому что почти всю ночь проторчал на морозе, и, вы уж извините меня за прямоту, устал играть с вами в литературные кошки-мышки. — Больше всего на свете Брунетти хотелось оказаться дома, спать в теплой постели и не слышать ни мерзкого жужжания в ухе, ни провокационных реплик от кого бы то ни было.

По лицу Франки невозможно было понять, какое впечатление на нее произвела его тирада.

— Ну что ж, — вздохнула она. — Тогда мне действительно не остается ничего другого, как дождаться утра и позвонить адвокату мужа. — Подвинув к себе книгу, она взглянула Брунетти в глаза и добавила: — Спасибо вам, комиссар, что пришли со мной поговорить. И спасибо за все предыдущие наши беседы. — Она взяла книгу в руки. — Думаю, мне полезно знать, что мужчина может интересоваться мной не только из-за моего лица.

Изобразила нечто вроде улыбки и погрузилась в чтение.

Брунетти был рад, что она переключила внимание с него на книгу. Ему нечего было ответить на ее последнюю фразу. Не осталось и вопросов, которые он мог бы ей задать.

Пожелав Франке спокойной ночи, он вышел из комнаты и отправился домой.

27

Брунетти спал. В девять утра Паола, уходя на работу, попыталась его разбудить, но безрезультатно — Брунетти лишь перекатился на ее сторону кровати. Чуть позже зазвонил телефон, но и ему не удалось вызволить Брунетти из волшебного мира, в котором у Пучетти было две здоровых руки, Гуарино не лежал мертвым на земле, а Террасини — на мраморном полу, мира, в котором Франка Маринелло была симпатичной женщиной чуть за тридцать с нормальным, подвижным лицом, время от времени озаряемым улыбкой или смехом.

Где-то около одиннадцати Брунетти проснулся, глянул в окно, увидел, что на улице льет дождь, и снова провалился в сон. Когда он в следующий раз разлепил веки, на небе сияло яркое солнце. Сначала Брунетти даже почудилось, что он все еще спит, а безоблачная синева ему снится. Он, не шелохнувшись, лежал целую минуту. Затем медленно вытащил одну руку из-под одеяла, с удовольствием слушая, как шуршат простыни. Он попытался щелкнуть пальцами, но руки со сна его не слушались и пальцы лишь тихо потерлись друг о друга. Но даже этот тихий звук достиг слуха Брунетти — значит, мерзкое жужжание прекратилось. Он откинул одеяло, радуясь, как ребенок, шелковистому шелесту, с каким оно опустилось на кровать.

Брунетти стоял и улыбался солнцу. Надо побриться и принять душ, подумал он. Но сначала — кофе.

Притащив кофейник в спальню, он опять забрался в постель, поставив на тумбочку чашку и молочник. Стряхнул с ног тапочки, накрылся одеялом и, протянув руку, вытащил из кучи сваленных на столе книг потрепанный томик Овидия. Он нашел его еще дня два назад, но прочитать так и не успел — не было времени. Итак, «Фасты». Как она там говорила, что-то про царя? Брунетти открыл содержание и, изучив его, нашел нужную главу: «Двадцать четвертое февраля. Изгнание царя». Закутавшись поплотнее в одеяло, взял книгу в правую руку и глотнул из чашки кофе. Отставил чашку и приступил к чтению.

Уже после первых строк Брунетти понял, что история ему знакома: кажется, ее пересказывает Плутарх, да и у Шекспира она встречается. Злобного Тарквиния Гордого, последнего царя Рима, изгнал народ под предводительством благородного Брута. Причиной послужила смерть жены Брута, прекрасной Лукреции, которая покончила с собой, после того как над ней надругался сын царя, мерзавец, угрожавший опозорить ее мужа.

Брунетти перечитал отрывок еще раз, затем аккуратно закрыл книгу и положил ее на одеяло рядом с собой. Он с удовольствием допил кофе, устроился в кровати поудобнее и посмотрел через окно на безоблачное небо.

Антонио Террасини, племянник босса Каморры. Антонио Террасини, подвергавшийся аресту за изнасилование. Антонио Террасини, которого сфотографировал мелкий предприниматель, застреленный якобы во время ограбления. Человека, которому он передал фотографию Антонио Террасини, тоже убили — и тоже застрелили, между прочим. Антонио Террасини — любовник, и вовсе не тайный, супруги бизнесмена, каким-то образом связанного с жертвой первого убийства. Антонио Террасини, застреленный той самой супругой.

Брунетти глядел в окно и, мысленно перебирая события последних дней, тасовал людей и известные ему факты, вертел их и так и этак, вспоминал каждую мелочь и сопоставлял одно с другим, изобретал все новые гипотезы и отбрасывал их, тут же заменяя другими, приводившими к прямо противоположным выводам.

Перед глазами вдруг всплыла сцена, которую он наблюдал в казино: Террасини хозяйским жестом водружает руку на бедро Франке, Террасини нагло тискает ее грудь… Франка стоит, словно окаменев, и молча сносит эти ласки, хотя и слепому видно, как они ей отвратительны. Стреляя в Террасини, она стояла к Брунетти боком — хотя что это меняет? Все равно по ее лицу ни о чем не догадаешься. Значит, остаются слова: что же такое она сказала Террасини, что привело его в ярость, затем успокоило, а затем снова взбесило?

Брунетти снял с телефона трубку и набрал номер дома тестя и тещи. Ему ответила одна из девушек секретарей, и Брунетти, представившись, вежливо попросил соединить его с графиней. За долгие годы он опытным путем вывел, что секретари выполняют его просьбу гораздо быстрее, если он не забывает упомянуть титулы родни.

— Да, Гвидо? — послышался голос тещи.

— Я тут подумываю, не заскочить ли мне к вам по пути на работу. Вы как, не против? — спросил Брунетти.

— Конечно нет, — ответила графиня. — Приходи в любое удобное для тебя время.

Брунетти посмотрел на будильник, стоявший на прикроватной тумбочке, и с немалым удивлением обнаружил, что он показывает уже второй час.

— Я подъеду через полчасика, — сообщил он. — Разумеется, если вас это устроит.

— Естественно, устроит, Гвидо, — произнесла теща. — Жду тебя с нетерпением.

И графиня повесила трубку. Брунетти, отбросив одеяло, вскочил на ноги и направился в ванную — бриться и принимать душ. Прежде чем бежать, он заглянул на кухню и распахнул дверцу холодильника. Там стояла лазанья — очевидно, остатки вчерашнего ужина. Достав из шкафчика вилку, он торопливо принялся за еду. Насытившись, Брунетти бросил вилку в раковину, завернул последний жалкий кусочек лазаньи в полиэтиленовую пленку и убрал назад в холодильник.

Спустя десять минут он уже звонил в дверь palazzo. Дверь ему открыл незнакомый мужчина в темном костюме, который и проводил его в кабинет графини.

Теща встретила его на пороге и поцеловала в щечку. Предложила чашечку кофе и не успокоилась, пока он не согласился. Тогда графиня попросила встретившего Брунетти мужчину в костюме принести им кофе и бискотти.

— Не можешь же ты ехать на работу, не выпив кофе! — воскликнула она и уселась в свое любимое кресло, большое, с удобными подлокотниками. Оттуда графине открывался прекрасный вид на Большой канал. Наклонившись, она похлопала ладонью по соседнему креслу, приглашая Брунетти сесть.

— Так о чем ты хотел поговорить? — спросила графиня, как только оба расположились в креслах.

— О Франке Маринелло, — ответил Брунетти.

Графиню, похоже, его слова совсем не удивили.

— Мне уже позвонили и все рассказали, — спокойно сказала она и с искренним сожалением в голосе добавила: — Бедная, бедная девочка.

— И что вам рассказали? — полюбопытствовал Брунетти. Ему, конечно, было интересно, кто именно позвонил графине, но задавать ей этот вопрос он не хотел.

— Что она замешана в какой-то передряге в казино. Вроде бы там кто-то пострадал, и ее увезли на допрос в полицию, — ответила графиня и умолкла, дожидаясь реакции Брунетти. Тот молчал. — Ты в курсе, что там произошло? — спросила она.

— Да.

— И что же?

— Она застрелила человека.

— И что, он умер?

— Да.

Графиня прикрыла глаза, и до ушей Брунетти донесся ее тихий шепот. Кажется, она молилась. Впрочем, до конца в этом Брунетти уверен не был — ему показалось, мелькнуло слово «дантист», не слишком уместное в молитве.

Открыв глаза, графиня твердо посмотрела на зятя. Голос ее обрел былую силу.

— Расскажи, что там произошло, — попросила она.

— Франка приехала в казино с мужчиной. Он угрожал ей, и она его застрелила.

— И ты там был? — обдумав его слова, спросила графиня.

— Да. Но я туда приехал не из-за нее, а из-за мужчины.

— Значит, она была там с этим Террасини? — выдержав долгую паузу, снова заговорила графиня.

— Да.

— А ты уверен, что это Франка его застрелила?

— Я видел это собственными глазами, — ответил Брунетти.

Графиня прикрыла глаза и покачала головой.

Раздался стук в дверь. На этот раз в кабинет зашла женщина в строгом и немного чопорном наряде, хоть и без белого передничка. Она поставила перед ними две чашки кофе, сахарницу с кусковым сахаром, два маленьких стакана воды и блюдо, полное бискотти. Кивнув графине, женщина вышла.

Графиня передала Брунетти кофе, подождала, пока он бросит туда два кусочка сахара, и взяла свою чашку. Сама графиня пила кофе без сахара. Пригубив кофе, она поставила чашку на блюдце и заговорила:

— Я познакомилась с ней очень давно — много лет назад, когда она приехала сюда учиться. У моего кузена Руджеро есть сын. И этот сын был лучшим другом отца Франки. Они еще и по материнской линии как-то связаны, — добавила она и, вздохнув, умолкла.

— Впрочем, не думаю, чтобы наше дальнее родство имело какое-нибудь значение. Короче говоря, когда Франка приехала в Венецию, сын Руджеро позвонил мне и попросил за ней присмотреть. — Графиня взяла с тарелочки бискотти, но спустя мгновение положила печенье обратно.

— Орацио говорил, вы быстро подружились, — поддержал разговор Брунетти.

— Да, это верно, — согласилась графиня и попыталась выдавить из себя улыбку. — Мы и сейчас дружим. — Брунетти оставил это заявление без внимания, и графиня продолжила свой рассказ.

— Паолы тогда уже не было дома, она вышла за тебя замуж и уехала, — улыбнулась она. — Собственно, после вашей свадьбы уже прошло несколько лет, но, как я понимаю, дом без дочери все еще казался мне ужасно пустым. Разумеется, Франка гораздо младше Паолы, так что вполне возможно, что тосковала я не по дочке, а по внучке. По молодежи, одним словом. А Франка тут никого не знала. В те времена она была очень стеснительной, — добавила после паузы графиня. — Мне так хотелось ей помочь… Она ведь и до сих пор такая, правда? — взглянув на Брунетти, спросила она.

— Стеснительная? — уточнил он.

— Да.

— Думаю, да, — сказал Брунетти, как будто и не видел вчера вечером, как стеснительная Франка Маринелло застрелила человека. Брунетти не мог подобрать нужных слов и просто поблагодарил графиню: — Спасибо, что тогда усадили меня напротив нее. Обычно мне не с кем поговорить о книжках. В смысле, кроме как с вами. Вернее о книжках, которые нравятся мне, — добавил он, воздавая должное своей жене.

Лицо графини просветлело.

— Вот и Орацио мне то же самое сказал, — сообщила она. — Потому я и решила вас посадить друг напротив друга.

— Спасибо, — повторил Брунетти.

— Но сегодня ты ведь приехал из-за работы, не из-за книжек? — полуутвердительно спросила графиня.

— Да, совсем не из-за книжек, — сказал Брунетти, совсем чуть-чуть погрешив против истины.

— Так что ты хочешь узнать? — поинтересовалась графиня.

— Мне сейчас любая информация пригодится, — признался Брунетти. — Вы знали этого самого Террасини?

— Да, — кивнула графиня. — То есть нет. В смысле, я никогда с ним не встречалась, да и Франка о нем не распространялась Мне рассказывали о нем другие люди.

— Они рассказывали, что Террасини с Франкой любовники? — предположил Брунетти. Он боялся, что слишком рано задает этот вопрос, да еще так напрямик, в лоб, но ему необходимо было знать ответ.

— Да, именно.

— И вы им поверили? — спросил Брунетти.

— Гвидо, на этот вопрос я отвечать не стану, — холодно и твердо посмотрев на него, сказала графиня. — Она — мой друг, — с неожиданной силой добавила она.

Брунетти вспомнил, как она шептала пару минут назад, и, искренне недоумевая, спросил:

— Мне показалось или вы в самом деле только что упоминали какого-то дантиста?

Графиня так же искренне удивилась:

— Ты хочешь сказать, что ничего об этом не знаешь?

— Нет, — покачал головой Брунетти. — О Франке я ничего не знаю, — соврал он. — И о дантисте тоже. — А вот это уже было правдой.

— Это из-за дантиста у нее такое лицо, — добавила графиня, окончательно запутав Брунетти. Видя его озадаченность, она продолжила. — Я бы поняла, если бы Франка его убила! — возбужденно воскликнула она. — Впрочем, тут она опоздала — кто-то сделал это за нее.

С этими словами женщина умолкла и принялась изучать канал за окном.

Брунетти откинулся в кресле и обнял себя за плечи.

— Я ничего не понимаю, — сообщил он теще. Она осталась равнодушна к этим словам, и тогда Брунетти добавил: — Пожалуйста, расскажите мне, как все произошло.

Графиня, переняв его позу, тоже откинулась назад. Какое-то время она пристально разглядывала Брунетти, как будто пытаясь понять, что можно ему рассказывать, а чего нельзя.

— Вскоре после того, как Франка вышла за Маурицио, с которым я, кстати сказать, знакома давным-давно, они решили отправиться за границу — устроить себе нечто вроде свадебного путешествия, — начала она. — Куда-то в тропики, куда точно, я сейчас уже и не вспомню. Примерно за неделю до отлета у Франки разболелись зубы. Оказалось, режется зуб мудрости. Ее стоматолог тогда был в отпуске, и приятель по университету посоветовал ей обратиться к врачу из Доло. Или не из Доло? Не помню. Но где-то в тех краях. Франка отправилась к нему, и он заявил, что у нее лезут сразу два зуба мудрости, причем оба необходимо удалить. Он сделал рентген и сообщил Франке, что операция эта — пустяковая, он и сам может ее провести. — Прервавшись на мгновение, графиня взглянула на Гвидо и на секунду прикрыла глаза. — Ну и как-то утром Франка пришла к нему в кабинет. Врач удалил ей оба зуба, дал болеутоляющее и антибиотик — на случай воспаления — и разрешил ехать в отпуск. Вылетать им надо было через три дня. На следующий день Франку начала мучить боль, и она позвонила этому стоматологу. Тот сказал, что все нормально и велел принять еще несколько обезболивающих таблеток. Еще через день, когда ей так и не полегчало, она отправилась к нему на прием. Он осмотрел ее, заверил, что все идет как надо, и выписал еще таблеток. Назавтра они улетели, не помню точно куда — на какой-то остров, — сказав это, графиня умолкла. Она молчала так долго, что Брунетти не выдержал и спросил:

— И что случилось потом?

— Воспаление все никак не проходило, но Франка тогда была совсем молоденькой и по уши влюбленной — как и ее муж. В их любви, Гвидо, я никогда не сомневалась. Ей не хотелось портить Маурицио отдых, поэтому она молча глотала таблетки, а когда боль становилась нестерпимой, просто увеличивала дозу.

На этот раз Брунетти не стал прерывать молчание графини и терпеливо ждал продолжения.

— Они провели на острове пять дней, а на шестой Франка средь бела дня потеряла сознание. Ее отвели к местному врачу — хотя медицина там еще та. В общем, врач сказал, что у нее в ротовой полости бушует воспалительный процесс, с которым он лично ничего поделать не может, так что Маурицио арендовал самолет и полетел с ней в Австралию — ближайшую страну, где они могли рассчитывать на более-менее квалифицированную помощь. Кажется, они поехали в Сидней. Впрочем, это все не важно, — рассеяно обронила графиня. Взяв стакан с водой, она наполовину его осушила и поставила на место. — Выяснилось, что ей занесли какую-то чудовищную больничную заразу. Видимо, изначально инфекция гнездилась в зубе, но затем распространилась дальше, на мышечные ткани челюсти и лица. — Графиня закрыла лицо руками, как будто пыталась спрятаться от тех слов, что собиралась произнести. — Врачам не оставалось ничего другого, как провести срочную операцию и попытаться спасти незатронутые инфекцией ткани. Оказалось, что именно эта конкретная инфекция не чувствительна к антибиотикам. Или у Франки была аллергия на нужный антибиотик? Я сейчас уже не помню. — Графиня, отняв от лица руки, взглянула на Брунетти. — Все это она рассказала мне сама, много лет назад. Слушать ее было для меня чистой мукой. Она ведь была такой хорошенькой! До того, как все это произошло. Но им пришлось разворотить почти все ее лицо, только чтобы спасти ее.

— Это все объясняет, — пробормотал пораженный Брунетти.

— Разумеется! — гневно воскликнула графиня. — А ты что, думал, что она сама хотела себе такое лицо!? Господи боже, неужели ты считаешь, что найдется в мире женщина, которой захочется вот так выглядеть?

— Я не знал, — сказал Брунетти.

— Разумеется, не знал. И никто не знает.

— Кроме вас, — заметил Брунетти.

Графиня грустно кивнула.

— Да, кроме меня. Когда они вернулись из отпуска, Франка уже выглядела так, как сейчас. Она тогда позвонила мне и спросила, можно ли ей прийти в гости. Я обрадовалась, что снова ее увижу. Мы ведь не виделись несколько месяцев, а по телефону Маурицио сказал, что она перенесла тяжелую болезнь, но не стал уточнять, какую именно. Сама Франка во время телефонного разговора упомянула, что с ней приключилось большое несчастье, и предупредила, чтобы меня не шокировал ее внешний вид. Она пыталась подготовить меня, — добавила женщина спустя мгновение. — Правда, к такому подготовиться нельзя, верно? — Брунетти оставил ее вопрос без ответа.

Он видел, что рассказ заставил графиню заново пережить минувшее волнение.

— Но ее лицо меня ужаснуло, — призналась она. — И я не сумела этого скрыть. Я ведь знала, что добровольно ни один человек не сотворит с собой такого. Она была такой красавицей, Гвидо! Ты даже не представляешь себе, какой красавицей!

Благодаря журнальной фотографии Брунетти вполне представлял себе, какой была Франка.

— И я расплакалась. Просто не могла сдержаться: взяла и разрыдалась на месте. И Франка принялась меня утешать. Ты только подумай, Гвидо! Она вернулась домой в таком состоянии, а нервы не выдержали у меня! — Графиня несколько раз быстро сморгнула, не давая пролиться слезам. — Хирурги в Австралии сделали все, что могли. Инфекция проникла слишком глубоко, и слишком много времени прошло с момента заражения.

Брунетти перевел взгляд за окно и начал рассматривать здания на той стороне канала. Спустя минуту, когда он вновь посмотрел на графиню, по ее щекам струились слезы.

— Мне очень жаль, Mamma, — сказал он, даже не сообразив, что впервые за годы их знакомства назвал ее мамой.

Графиня встряхнулась.

— И мне, Гвидо, мне тоже очень, очень ее жаль.

— Но что она тогда сделала? — спросил Брунетти.

— В каком смысле — что сделала? Вернулась домой, попыталась жить обычной жизнью. Но теперь у нее появилось это лицо, и люди стали думать про нее черт знает что.

— И что, она никому не рассказала, что с ней стряслось? — удивился он.

Графиня покачала головой.

— Я же объясняю тебе, Гвидо: она рассказала мне и попросила никому больше об этом не говорить. И до сегодняшнего дня я никому об этом не рассказывала. Обо всем, что тогда случилось, знали только Маурицио, я да те врачи из Австралии, что спасли ей жизнь. — Вздохнув, она выпрямилась в кресле. — Так оно и было — ее спасли от верной смерти.

— А что случилось с тем дантистом? — поинтересовался Брунетти. — От чего он умер?

— Как выяснилось, он вообще не был никаким дантистом, — ответила графиня, передернувшись от отвращения. — Оказался обычным odontotechnici[56], одним из тех, про которых постоянно пишут в газетах: занимаются себе изготовлением зубных протезов, а потом вдруг возомнят себя настоящими врачами, открывают клиники и «работают», пока не попадутся на горячем. Впрочем, даже если их и поймают, ничего им не делается. — Брунетти увидел, как графиня крепко сжала кулаки.

— Что, его даже не арестовали? — спросил Брунетти.

— В конце концов арестовали, — устало откликнулась она. — После того, как занес заразу еще одному пациенту. Бедняге не повезло — он погиб. Вот тогда к этому дантисту в гости пожаловали инспекторы из санитарной инспекции. Они-то и выяснили, что операционная этого негодяя — и инструменты, и даже мебель — кишмя кишит микробами. Чудо, что от его рук погиб один человек, а не несколько десятков. В общем, на этот раз его отправили за решетку. Приговорили к шести годам тюрьмы. Судебное разбирательство растянулось на два года, так что отсидеть ему оставалось четыре. Но потом вышло постановление о indulto, и его отпустили на свободу.

— И что случилось потом?

— Он вернулся к работе, — с невыразимой горечью в голосе произнесла графиня.

— Как так?

— Не стоматологом, a odontotechnici, — объяснила она.

Дивясь про себя глупости закона, Брунетти прикрыл глаза. Ну в какой еще стране такое могло произойти?

— Но ему больше не удалось никого покалечить, — спокойно продолжила графиня.

— Почему?

— Его убили. Это произошло в Монтебеллуне — он переехал туда и открыл кабинет. Кто-то вломился к нему в дом. Дантиста убили, а его жену изнасиловали.

Брунетти помнил это дело. Два года назад, летом. Незаконное проникновение со взломом и убийство, так и оставшееся нераскрытым.

— Его застрелили, верно? — спросил Брунетти.

— Да.

— А с ней вы никогда это не обсуждали?

— Зачем? — графиня удивленно на него посмотрела. — Что, надо было спросить, не легче ли ей оттого, что он умер? — Увидев, как смутился Брунетти, она немного смягчилась: — Я прочла про это убийство в газете и узнала его имя. Но подробно расспрашивать Франку не решилась.

— А вообще вы с ней про этого дантиста когда-нибудь говорили?

— Кажется, всего один раз, когда его приговорили к тюрьме, — ответила она. — В любом случае это было много лет назад.

— И что вы ей сказали?

— Я спросила, читала ли она в газетах о его аресте. О том, что его приговорили к тюремному заключению. Она сказала, что читала.

— И?

— И тогда я спросила, что она по этому поводу думает. — Не дожидаясь реакции Брунетти, графиня добавила: — Она сказала, что это ровным счетом ничего не меняет. Ни для нее, ни для других пострадавших, ни тем более для того несчастного, которого он убил.

Брунетти обдумал ее слова.

— Как думаете, это значило, что она его простила? — спросил он.

Графиня бросила на Брунетти долгий задумчивый взгляд.

— Возможно, и значило, — сказала она и холодно добавила: — Но я очень надеюсь, что она его не простила.

28

Брунетти ушел вскоре после этого разговора. Стоя на улице позади palazzo, он набрал рабочий номер Гриффони. Комиссар сообщила ему, что сегодня утром синьора Маринелло покинула квестуру в сопровождении своего адвоката. Документы уже отнесли вниз, но Гриффони предложила перезвонить Брунетти через несколько минут и продиктовать ему номер мобильного Маринелло. Дожидаясь ее звонка, Брунетти брел в сторону причала возле дворца Ка’Реццонико, где можно было сесть на катер, идущий в любую часть города.

Гриффони позвонила раньше, чем он успел добраться до imbarcadero[57]. Брунетти объяснил ей, что хочет обсудить с Маринелло события вчерашней ночи.

— Почему она в него выстрелила? — задала вдруг ему вопрос Гриффони.

— Ты же сама видела, — удивился Брунетти, — он собирался ее ударить.

— Ну да, видела, — нетерпеливо сказала Гриффони, — но я не про это. Зачем она в него третью пулю-то пустила? Господи, да он ведь и так уже лежал на полу с двумя пулями в брюхе, а она еще и в лицо ему выстрелила. Вот чего я не понимаю.

Брунетти подозревал, что он-то как раз понимает, почему Франка это сделала, но предпочел оставить свои соображения при себе.

— Потому-то я и хочу с ней поговорить, — соврал он.

Он вновь вызвал в памяти сцену убийства: Гриффони стояла у перил, значит, пару на лестничной площадке внизу она видела совсем под другим, нежели он, углом зрения.

— А что, собственно, ты видела? — спросил он.

— Я видела, как он вытащил пушку, потом передал ее Франке, а потом занес кулак, чтобы ее ударить.

— Тебе удалось что-нибудь расслышать?

— Нет, слишком далеко они стояли. Да еще охранники по лестнице топали. Я не видела, чтобы он ей что-то говорил, а Франка стояла ко мне спиной. А что, ты что-то слышал?

Брунетти в тот момент был совершенно глух.

— Нет, — ответил он. — Но должно же быть хоть какое-то объяснение его поступкам, — добавил он.

— И, кстати, ее поступкам тоже, — заметила Гриффони.

— Да, разумеется.

Поблагодарив Гриффони за продиктованный номер мобильника, Брунетти нажал отбой.

Франка Маринелло ответила после второго гудка. Она, похоже, удивилась, услышав голос Брунетти.

— Ваш звонок означает, что мне опять придется ехать в квестуру? — спросила она.

— Нет, синьора, конечно нет. Но я был бы вам очень благодарен, если бы вы позволили мне приехать к вам для разговора.

— Понятно, — откликнулась Франка и замолчала. — Думаю, поговорить нам удобнее не у меня дома, а где-нибудь еще, — после долгой паузы сказала она, никак не объяснив свое решение.

— Как пожелаете, — отозвался Брунетти, которому на ум сразу пришел ее муж.

— Я смогу встретиться с вами примерно через двадцать минут. Вам до площади Санта-Маргарита удобно добираться?

— Вполне, — ответил он, про себя удивившись ее выбору — это был один из самых бедных кварталов города. — Где именно вы хотите встретиться?

— На той стороне, что напротив аптеки, есть отличное кафе-мороженое, — предложила Франка.

— Прекрасно, — одобрил Брунетти.

— Тогда, значит, через двадцать минут?

— Договорились.

Когда Брунетти добрался до места, Франка уже сидела за столиком в глубине зала. Увидев, как он входит в кафе, она привстала и помахала рукой, и Брунетти в который уже раз поразился ее противоречивой внешности. Если смотреть от шеи и ниже, перед ним стояла обычная женщина чуть за тридцать, одетая со вкусом, но не вычурно: черные облегающие джинсы, дорогая обувь, бледно-желтый кашемировый свитер и разноцветный шелковый шарф. Но стоило Брунетти поднять глаза чуть выше этого самого шарфа, и все мигом менялось — перед ним оказывалось лицо типичной стареющей жены американского политика: слишком туго натянутая кожа, слишком большой рот, глаза, во множестве мест подтянутые усилиями хирургов.

Брунетти поприветствовал Франку, снова отметив про себя ее крепкое рукопожатие.

Они устроились за столиком. Тут же рядом возникла официантка, но Брунетти совершенно ничего не хотелось.

— Мне, пожалуйста, ромашковый чай, — попросила Франка, и Брунетти вдруг понял, что как раз от ромашкового чая, пожалуй, не откажется. Он кивнул, и официантка, записав заказ, ушла обратно за стойку.

Брунетти не знал, с чего начать разговор.

— Вы часто здесь бываете? — наконец спросил он. Он чувствовал себя крайне неловко, задавая свой на редкость глупый вопрос.

— Летом — частенько, — ответила она. — Мы тут живем неподалеку. Я люблю мороженое, — добавила Франка и бросила взгляд на площадь за большим окном. — И площадь эту я тоже очень люблю. Она такая… Даже не знаю, как сказать. Жизнерадостная, что ли. Тут всегда полно людей. — Взглянув на Брунетти, она добавила: — Мне кажется, даже очень много лет назад тут было все то же самое — обычное место, где живут обычные люди.

— «Тут» — это возле площади или в самом городе? — не понял Брунетти.

Франка задумалась.

— Думаю, и то и другое. Маурицио часто рассказывает, каким город был раньше, но я-то этого никогда не видела. Я на Венецию смотрю не как коренная горожанка, а как иностранка, как туристка. Да и прожила я тут совсем недолго.

— Ну, недолго, только если судить по венецианскому времени, — заметил Брунетти.

Комиссар счел, что они уже обменялись достаточным количеством любезностей.

— Кстати, — заговорил он, — я тут наконец перечитал Овидия.

— А, — ограничилась коротким возгласом Франка. — Думаю, даже если бы вы прочли книгу раньше, это ничего бы не изменило.

Интересно, что это должно было изменить? Брунетти решил не задавать Франке этот вопрос.

— Может, расскажете мне об этом поподробнее? — попросил он.

Их беседу прервало появление официантки. В руках она держала большой поднос, на котором стояли чайник, маленькая баночка меда, две чашки и блюдца.

— Я вспомнила, синьора, что вы предпочитаете пить этот чай с медом, — сказала она, выгрузив заказ на стол.

— Как это любезно с вашей стороны, — откликнулась с улыбкой в голосе, но не на устах, Франка Маринелло.

Официантка удалилась; Франка открыла крышку чайника и несколько раз подергала чайные пакетики за шнурки, затем водрузила крышку на место.

— Когда пью ромашковый чай с медом, всегда вспоминаю кролика Питера[58], — призналась женщина, беря в руки чайник. — Если ему случалось заболеть, мама всегда поила его таким чаем, — продолжила она, покручивая чайник в руках.

Брунетти читал эту книгу детям, когда те были маленькими, и помнил, что в ней все было именно так, как говорила Франка, но не стал делиться с ней этим воспоминанием.

Франка разлила чай, добавила себе в чашку немного меда и передала баночку Брунетти. Комиссар тоже запустил в мед ложку, пытаясь припомнить, добавляла ли старая синьора Крольчиха в свой целебный чай мед или нет.

Чай был еще чересчур горячим, и Брунетти, зная это, даже не стал его пробовать.

— Как вы с ним познакомились? — спросил он, решив не возвращаться к обсуждению Овидия.

— С кем? С Антонио?

— Да.

Франка задумчиво перемешала ложечкой чай, затем выложила ее на блюдце и прямо взглянула на Брунетти:

— Я так понимаю, что если я расскажу вам, как с ним познакомилась, то мне придется рассказать и все остальное.

— Я был бы этому очень рад, — честно признался Брунетти.

— Ну, раз так… — Франка вновь принялась мешать чай. Она бросила взор на Брунетти, потом уставилась на свою чашку. — У моего мужа очень много деловых партнеров, — наконец сказала она.

Брунетти молчал.

— Некоторые из них… — Франка замялась. — Понимаете, они из тех людей, которые… К которым я не хочу иметь никакого отношения. — Она посмотрела на комиссара, чтобы убедиться, что тот ее слушает. — Несколько лет назад, — продолжила она, — он начал сотрудничать… — Франка внезапно прервалась. — Нет, это слово тут совершенно не подходит. Слишком уж неопределенное, слишком расплывчатое. Для каких-то своих дел, вполне законных, Маурицио подрядил компанию, управляли которой бандиты. Он об этом знал. — Глотнув чаю, Франка добавила еще меда и вновь принялась перемешивать его ложкой. — Уже позже я узнала, что все началось с того ужина.

Брунетти про себя отметил, что Франка, что бы она ни собиралась ему рассказать, не упомянула, каким образом ей удалось добыть эти сведения.

— Маурицио отправился с самыми важными из них в ресторан — они решили отметить заключение контракта, или сделки, или как там они предпочитали это называть. Я туда идти отказалась, и Маурицио сказал им, что я больна. Это была единственная причина, которую они сочли бы достаточно уважительной, чтобы не оскорбиться. Но они все поняли. И все-таки оскорбились. — Франка посмотрела на Брунетти. — Вы с такими людьми куда чаще меня общаетесь и наверняка знаете, как для них важно, чтобы все демонстрировали им свое уважение. — Брунетти кивнул, и она добавила: — Думаю, тогда-то все и началось — и все из-за того, что Маурицио не привел меня к ним на встречу. Впрочем, это не важно, — пожала плечами она. — Просто всегда любопытно, откуда что пошло. Комиссар, пейте чай, — неожиданно велела она. — Остывший он невкусный.

Значит, теперь я для нее комиссар, подумал Брунетти. Ну-ну. Он послушно отпил из своей чашки: с первым же глотком ему вспомнилось детство и как он валялся в постели с гриппом или простудой.

— Когда он сказал им, что я больна, — продолжила рассказ Франка, — пригласивший его мужчина спросил, что со мной такое. А мне в тот день в очередной раз лечили зубы, — сказав это, она взглянула на Брунетти, желая удостовериться, что он понимает всю важность ее слов. Брунетти кивнул. — Это входило в мою программу реабилитации. — Франка сделала глоток чая. — Маурицио, очевидно, понял, что их обидело мое отсутствие, и потому рассказал им больше, чем следовало; в любом случае, в общих чертах они поняли, что со мной произошло. Наверняка расспрашивал мужа Антонио, — сказала она. — Антонио при желании мог очаровать кого угодно, — ледяным голосом добавила Франка.

Брунетти промолчал.

— В общем, Маурицио хоть и не в деталях, но все же рассказал им, что со мной случилось. И видимо, стоило ему это сказать… — Франка умолкла. — А вы случайно не читали пьесу про Бекета[59] и Генриха какого-то там? — спросила она.

— Генриха Второго, — подсказал Брунетти.

— Ну раз читали, наверное, помните ту сцену, где король спрашивает у своих рыцарей, не желает ли кто-нибудь из них избавить его от одного слишком назойливого церковника. Ну или что-то в этом духе.

— Помню, — откликнулся Брунетти. Он хотел во имя исторической справедливости заметить, что эта байка, скорее всего, целиком и полностью выдумана, но решил промолчать — момент для лекций был не самый подходящий.

Уставившись к себе в чашку, Франка заговорила.

— Все-таки римляне были куда проще и честнее, — неожиданно для Брунетти заявила она. — Вот так все и произошло, — продолжила она, сделав вид, будто ни про каких римлян и не упоминала. — Я так думаю, все было так: Маурицио поведал им, что со мной стряслось, рассказал про фальшивого стоматолога и про то, что он натворил. Сказал, что его посадили в тюрьму, но он уже освободился. Подозреваю, в конце он еще и проехался насчет того, что в нашей стране нет ни суда, ни справедливости… Ну, что-нибудь в этом духе.

Брунетти казалось, что она говорит как-то механически, словно повторяет затверженный наизусть текст — может, много раз говорила все это самой себе? Франка вздохнула:

— Но люди всегда так говорят, верно? — Она взяла в руки чашку, но пить не стала. — А Антонио всего этого оказалось вполне достаточно. Как же, появился повод кому-нибудь насолить, чего же лучше и желать? — Франка тихо и аккуратно поставила чашку на блюдце.

— Он что-нибудь говорил вашему мужу? — спросил Брунетти.

— Нет, ничего. Я уверена, что Маурицио тогда подумал, что этим разговором все и закончилось.

— А вам он про эту беседу не рассказывал? — задал вопрос Брунетти и, встретив ее непонимающий взгляд, уточнил: — «Он» — в смысле муж.

— Нет, конечно нет! — изумленно воскликнула она. — Он вообще не знает, что я в курсе всей этой истории. В этом-то все и дело, — почти прошептала она.

— Понятно, — произнес Брунетти, хотя, если честно, с каждой минутой понимал все меньше и меньше.

— Через несколько месяцев того дантиста убили. Мы с Маурицио были в Америке, когда это произошло, и узнали обо всем, только вернувшись домой. К нам приехали полицейские из Доло, но Маурицио сказал им, что нас не было в стране, и они потеряли к нам всякий интерес. — Франка умолкла. Брунетти думал, что на этом ее рассказ завершится, когда она вдруг добавила: — А еще ведь жена…

Женщина прикрыла глаза, и какое-то время они сидели в тишине. Брунетти молча допил чай и вновь наполнил чашки.

— Разумеется, убил его Антонио, — обыденным тоном сказала Франка.

Разумеется, молча согласился Брунетти.

— Он не сообщил вашему мужу о том, что сделал? — спросил он, гадая, не сведется ли все в конце концов к банальному шантажу. Это бы объяснило ее визит в квестуру.

— Нет. Зато сообщил мне. Позвонил как-то и напросился в гости — я уж даже и не помню, под каким предлогом. Сказал, что он — один из деловых партнеров моего мужа, — с явным отвращением в голосе сказала Франка. — Вот я и пригласила его к нам в квартиру. Там-то он мне все и рассказал.

— Что именно он вам сказал?

— Да все. Согласно версии Антонио, Маурицио ясно дал ему понять, чего он хочет, и Антонио просто выполнил его просьбу. — Франка посмотрела Брунетти в глаза, и ему показалось, что она уже сказала все, что хотела, и теперь ждет от него ответа. — Но такого просто не может быть, — добавила она, стараясь говорить уверенно.

— И вы ему поверили? — помолчав какое-то время, спросил Брунетти.

— Поверила ли я, что Антонио убил дантиста?

— Да.

Франка уже собиралась ответить, когда с площади вдруг донесся громкий радостный визг какого-то ребенка, и она перевела взгляд за окно.

— Странно, — протянула она. — Тогда я увидела Антонио впервые в жизни, но мне даже в голову не пришло усомниться в его словах.

— А в то, что убить дантиста его попросил ваш муж, вы поверили?

Если Брунетти и думал, что шокирует Франку таким вопросом, то ее реакция должна была его разочаровать.

— Нет, — отрезала она. — Маурицио никогда бы на такое не пошел, — тоном, не терпящим возражений, сказала женщина. Она вновь перевела взгляд на Брунетти. — Единственное, что он сделал — проболтался им о моем несчастье. Кто еще мог им рассказать? И как в противном случае Антонио узнал бы имя дантиста? — В ее голосе слышалась боль. — Но сам Маурицио… — Франка сделала паузу. — Как бы он ни проклинал дантиста, но просить Антонио убить его? Никогда.

— Понятно, — отозвался Брунетти. — Когда Антонио пришел к вам в тот раз, он сказал что-нибудь еще?

— Сказал, — кивнула Франка. — Он был полностью уверен, что Маурицио не хотел бы, чтобы я обо всем этом узнала. Сначала он заявил, что Маурицио прямо так и велел им: «Убейте его», но, убедившись, что в эту туфту я не верю — вы поймите, Антонио был кем угодно, но только не дураком, — сразу изменил историю. Теперь он уверял меня, что Маурицио просто предположил возможность такого убийства, но при этом назвал им полное имя дантиста. Помню, Антонио еще все спрашивал меня: неужели я верю, что существует какая-то еще причина, по которой он сообщил им его имя? — Франка замолчала, и Брунетти в очередной раз подумал, что она закончила, и в очередной раз ошибся. — А еще его жена, — добавила она.

— Чего он от вас хотел? — спросил Брунетти.

— Не чего, а кого. Меня, комиссар, — с грубоватой прямотой ответила Франка. — Я два года с ним встречалась, и прекрасно знаю, что он за птица… — Она замялась, подыскивая нужные слова. — Он был человеком… с мерзкими наклонностями. — Брунетти никак не прокомментировал ее слова, и Франка продолжила: — Как сын Тарквиния, комиссар. Точь-в-точь, как сын Тарквиния.

— Террасини не угрожал вам, что сообщит все полиции? — спросил Брунетти, хотя ему самому это казалось маловероятным: обратись Антонио в полицию, ему пришлось бы признаться в убийстве.

— Нет-нет, ничего такого не было. Он просто сказал, что моему мужу совсем не хотелось, чтобы мне стало известно о том, что он натворил. Ни один мужчина, заявил Антонио, не пожелает, чтобы жена узнала о нем такое. — Франка повернула голову, и Брунетти увидел, как туго натянулась кожа на ее шее. — Он убеждал меня, что Маурицио несет полную ответственность за то, что случилось. — Она покачала головой. — Говорю вам, он был вовсе не дурак. Кстати, он учился в католической школе, — добавила она. — У иезуитов.

— И что он сделал потом? — продолжил беседу Брунетти.

— Предложил нам заключить соглашение — он так и сказал: «соглашение», — чтобы до Маурицио так и не дошло, что я в курсе произошедшего.

— Такое же «соглашение», какое сын Тарквиния навязал Лукреции? — уточнил Брунетти.

— Именно, — устало ответила Франка. — Если я соглашусь принять его условия, сказал он, Маурицио никогда не узнает, что мне все известно. Что это он рассказал им о дантисте и предложил Антонио эту «сделку» — разумеется, согласно версии Антонио. И что он сообщил ему имя дантиста. — Франка обхватила ладонями чайник, словно внезапно озябла.

— И? — спросил Брунетти.

— И тогда я, чтобы спасти честь своего мужа… — начала Франка, увидела, как изменилось выражение лица Брунетти, и с нажимом повторила: — Да, комиссар, для того, чтобы спасти его честь и позволить ему и дальше верить, что я уважаю и люблю его — а это чистая правда, так как я и впрямь люблю, любила и всегда буду его любить, — я согласилась на условия Террасини. Это был единственный выход. — Отняв ладони от теплых боков чайника, она аккуратно положила руки на стол.

— Ясно, — кивнул Брунетти.

Франка жадно осушила чашку, забыв добавить в чай меду.

— Вам это кажется странным, да? — спросила она.

— Синьора, я не уверен, что слово «странный» здесь подходит, — уклонился от ответа Брунетти.

— Знаете, комиссар, я на все готова, чтобы защитить честь моего мужа. Даже если он и в самом деле приказал им убить того человека! — Франка произнесла это так громко, что две женщины за столиком у входа удивленно обернулись — кто это там расшумелся.

— Тогда, в Австралии, Маурицио ни на минуту не отходил от меня. Он каждый день приезжал в больницу, каждый божий день! А когда меня перевели в отдельную палату, сидел со мной с утра до ночи. Он забросил все дела, не интересовался бизнесом, занимался только мной. Сын постоянно ему названивал, требовал, чтобы отец срочно возвращался, но он оставался со мной. Держал меня за руку. Подтирал за мной, когда меня рвало, — тихим, бесстрастным голосом говорила Франка. — А потом, когда все кончилось, после всех этих операций… Он меня не разлюбил. — Взгляд ее затуманился. Мыслями Франка была в Австралии. — Когда после последней операции я захотела посмотреть на себя, мне пришлось идти в общий туалет. В моей палате не было зеркала. Маурицио приказал его убрать. Сначала я не обратила на это внимания, мне было не до того. Но потом это показалось мне странным. Я спросила его, почему здесь нет ни одного зеркала. — Франка рассмеялась, тихо и мелодично: прекрасный звук, подумал Брунетти. — А он сказал, что понятия не имеет, что сам только что заметил, но, наверное, в Австралии не принято вешать зеркала в больничные палаты. Тем же вечером, как только Маурицио ушел, я выбралась из палаты и по коридору дошла до общего туалета. И увидела вот это. — Франка ткнула себе в лицо и облокотилась на стол, прижав к губам три изящных пальца — она как наяву видела то зеркало и свое отражение в нем. — Это было ужасно. Носить эту бессмысленную, бесполезную маску — ни улыбнуться, ни нахмуриться, ничего! — Франка отняла от губ пальцы. — Но главное потрясение ждало меня впереди. Когда меня увидели другие люди. Я понимаю, что чувства просто так не скроешь. Первой реакцией посторонних на мое лицо был страх. Но спустя мгновение он сменялся пуританским осуждением, как бы они ни пытались его скрыть. «La super liftata», — сказала Франка звенящим от гнева голосом. — Вот как они меня зовут.

Брунетти решил, что на этом ее рассказ подошел к концу, но вновь ошибся.

— На следующий день я призналась Маурицио, что нашла зеркало и видела, на кого стала похожа. Но он заявил, что это совершенно не важно. Я до сих пор помню, как он махнул рукой и сказал: «Sciochezze»[60], как будто его вообще не волновало, что мое лицо превратилось в кошмар. — Франка отставила в сторону чашку и блюдце. — И знаете, я ему поверила. Я и сейчас верю, что он не кривил душой, говоря это. Для него я — все та же юная девушка, на которой он когда-то женился.

— А что насчет последних двух лет? — спросил Брунетти.

— Что вы имеете в виду? — вскинулась Франка.

— Неужели он так ничего и не заподозрил?

— Заподозрил что? Что Антонио был моим — как бы это сказать? Моим возлюбленным? Пойдет ему такое название?

— Не очень, — признался Брунетти. — Так что, ваш муж ни о чем не подозревал?

— Надеюсь, что нет, — последовал немедленный ответ. — Но я не в курсе, о чем знает мой муж, а о чем не знает. Если он вообще позволяет себе об этом думать. Для него не было секретом, что мы с Антонио проводим много времени вместе, но, как мне кажется, он боялся задавать мне лишние вопросы. А сама я ничего не могла ему рассказать, понимаете? — Откинувшись в кресле, Франка скрестила на груди руки. — Все это страшно банально, не так ли? Старик-муж и его молодая женушка. Разумеется, супруга при первой возможности найдет себе любовника, как же иначе.

— «И оба мы от правды далеки»[61], — неожиданно для самого себя произнес Брунетти.

— Что-что? — не поняла она.

— Да нет, ничего. Просто моя жена так часто говорит, — ответил Брунетти, не вдаваясь в дальнейшие объяснения — он и сам не очень понимал, из каких закоулков памяти извлек вдруг эту цитату. — Вы не расскажете, что произошло между вами вчера вечером? — спросил он.

— Рассказывать-то особенно нечего, — откликнулась Франка все тем же уставшим голосом. — Антонио велел встретить его у входа. Я никогда с ним не спорила. Подчинилась и на этот раз.

— А как же ваш муж?

— Боюсь, он привык к этому так же, как и я, — ответила она. — Я предупредила его, что вечером меня не будет, а он ничего не стал выпытывать.

— Но вы ведь не появились дома и утром. Как же так?

— Стыдно признаваться, но Маурицио привык и к этому, — грустно отозвалась Франка.

— А, — только и нашелся что сказать Брунетти. — Так что там произошло?

— Комиссар! — Франка облокотилась о стол и положила подбородок на сложенные руки. — А почему я должна вам это рассказывать?

— Потому что рано или поздно вам придется излить кому-нибудь душу, а я — вполне подходящая кандидатура, — не моргнув глазом, ответил Брунетти.

Ему показалось, что взгляд Франки смягчился.

— Впрочем, я всегда знала, что тот, кто любит Цицерона, не может быть плохим человеком, — вымолвила она.

— Не такой уж я и хороший, — совершенно искренне сказал Брунетти. — Но меня гложет любопытство, и я бы хотел помочь вам — насколько это позволительно в рамках закона, естественно.

— Цицерон всю свою жизнь врал напропалую, не правда ли? — спросила вдруг Франка.

Брунетти сначала оскорбился — пока не сообразил, что она задала ему вопрос, а не сравнила его с древним оратором.

— Во время судебных разбирательств, вы хотите сказать? — уточнил он.

— Да. Он подделывал улики, подкупал свидетелей, если их можно было подкупить, искажал истину, да и вообще, пользовался самыми низкопробными и подлыми трюками, известными адвокатам. — Франка с явным удовольствием перечисляла список прегрешений Цицерона.

— Но личной жизни это не касалось, — заметил Брунетти. — Может, он и впрямь был тщеславным и слабым человеком, но никто не посмел бы назвать его подлецом. Он был честен и смел, — сказал он.

Франка внимательно смотрела на комиссара, обдумывая его слова.

— Я сказала Антонио, что вы из полиции и пришли, чтобы его арестовать, — заговорила она. — Он всегда таскал с собой пушку. Я успела хорошо его изучить… — сказала она и вдруг умолкла, ка к будто прислушивалась к звуку собственного голоса. — Я знала, что ему ничего не стоит пустить в дело пистолет, — продолжила Франка. — Но потом он увидел, что у вас — и у вашей коллеги — в руках оружие, и я шепнула ему, что стрелять нет никакого смысла, ведь семейные адвокаты вытащат его из любых неприятностей. — Франка поджала губы, и Брунетти вздрогнул — это было на редкость непривлекательное зрелище. — И он мне поверил. Хотя, может, он просто растерялся и не знал, что делать. Я велела отдать мне пистолет, и он послушался, — заключила она.

Громко хлопнула дверь, и они, вздрогнув, обернулись на шум. Оказалось, мамаша с коляской безуспешно пыталась выбраться из кафе на улицу. Одна из двух женщин, занимавших столик у входа, вскочила и придержала мамаше дверь, выпуская ее наружу.

Брунетти посмотрел на Франку:

— А что вы сказали ему потом?

— Я ведь уже упоминала, что к тому моменту я прекрасно знала, что он собой представляет? — уточнила она.

— Да, — кивнул Брунетти.

— Ну так вот. Я сказала ему, что он — педик. И трахается как педик. И вообще, он захотел меня только потому, что я не похожа на настоящую женщину. — Франка выжидающе смотрела на Брунетти, но тот молчал. — Разумеется, это полный бред. Но я знала Антонио и предугадала развитие событий. — Франка говорила тихим бесцветным голосом, из которого, казалось, давным-давно вымыли, выполоскали все эмоции. — Антонио был известен единственный способ противодействия и сопротивления — насилие, — с почти академической беспристрастностью констатировала она. — Я знала, какой будет его реакция. И застрелила его. — Она умолкла. Брунетти не произнес ни звука, и Франка продолжила: — Когда он упал, меня охватили сомнения. Убила я его или только ранила. И для верности я выстрелила еще раз, прямо ему в лицо. — Собственное лицо Франки при этих словах осталось безучастным.

— Понятно, — наконец выдавил из себя Брунетти.

— И я бы сделала это еще раз. Честное слово, комиссар, я бы убивала его снова и снова. — Брунетти так и подмывало спросить почему, но он сдержался: чувствовал, что Франка и так скажет. — Говорю вам: он был подонком с мерзкими наклонностями.

И Франка замолчала.

29

— Ну-у, — протянула Паола, — я бы, пожалуй, дала ей медаль.

Сразу после ужина Брунетти отправился спать, заявив, что устал — от чего именно, он уточнять не стал. Через пару часов в спальню пришла и Паола. Она мгновенно провалилась в сон, чтобы в три часа ночи пробудиться и обнаружить, что муж лежит в постели с открытыми глазами. Брунетти все думал и думал, прокручивая в голове события прошедшего дня. Он вспоминал все три вчерашние беседы: с графиней, с Гриффони и, наконец, с Франкой Маринелло.

Пока он посвящал жену в подробности этих разговоров, прошло немало времени. Частенько Брунетти приходилось прерывать свой рассказ из-за колокольного звона, доносившегося до них из разных частей города. Впрочем, их этот шум не раздражал.

Брунетти искал объяснение произошедшему, выдвигал различные версии, но мыслями то и дело возвращался к одной и той же фразе: «Подонок с мерзкими наклонностями».

— Ну ничего себе, — прокомментировала Паола, когда он повторил ей эти слова. — Даже представить себе не могу, что она имела в виду. И, честно говоря, не хочу.

— Неужели женщина может допустить, чтобы с ней так обращались, да еще на протяжении двух лет? — спросил Брунетти. Не успев договорить, он уже понял, что выбрал неверный тон и подобрал не те слова.

Вместо ответа Паола включила настольную лампу и повернулась к мужу.

— Что такое? — встревожился он.

— Ничего, — ответила Паола. — Просто захотела посмотреть в лицо человеку, которому хватает наглости задать такой вопрос.

— Какой «такой»? — возмутился Брунетти.

— Может ли женщина допустить, чтобы с ней так обращались, — объяснила Паола.

— А что тут такого? — не понял Брунетти. — Чем тебе не угодил вопрос?

Паола натянула на плечи одеяло.

— Начнем хотя бы с того, что твой вопрос подразумевает существование такого явления, как специфический «женский разум». Иначе говоря, он намекает на то, что в определенных обстоятельствах все без исключения женщины поступают одинаково. — Она приподнялась на локте. — Гвидо, ты хоть на миг вообрази, как ей было страшно! Попробуй представить себе, что с ней творилось все эти два года. Она ведь знала, что он убийца, и знала, что он сделал с дантистом и его женой.

— Неужели ты считаешь, что она и впрямь думала, будто должна пожертвовать собой только ради того, чтобы сохранить иллюзии своего мужа? — добродушно спросил Брунетти, чувствуя моральное превосходство над женой. И, не удержавшись, добавил: — Какая же ты после этого феминистка, если оправдываешь такие поступки?

Паола замерла с открытым ртом — уж очень нелегко было подобрать нужные слова.

— Чья бы корова мычала, — наконец сказала она.

— И что это должно значить? — осведомился Брунетти.

— «Это» никому ничего не должно, Гвидо. Это значит, что в данной ситуации тебе вряд ли стоит корчить из себя великого проповедника идей феминизма. Я на все готова закрыть глаза и в другое время и в других обстоятельствах спокойно позволю тебе строить из себя проповедника каких угодно идей, даже феминистических, но здесь и сейчас — не надо.

— Не понимаю, о чем ты, — заявил Брунетти, в глубине души сознавая, что все он прекрасно понял.

Откинув одеяло, Паола села на кровати и повернулась лицом к мужу:

— Гвидо, то, о чем я говорю, называется изнасилование. — И, прежде чем он успел открыть рот, добавила: — И не надо на меня так смотреть, как будто я внезапно превратилась в истеричку и мегеру и боюсь, что на меня из шкафа прыгнет мужик, которому я один-единственный раз на улице улыбнулась, или что я каждый комплимент воспринимаю как прелюдию к насилию.

Отвернувшись, Брунетти тоже включил лампу на своей тумбочке. Если разговор затянется надолго — а так оно скорее всего и будет, — уж лучше видеть жену во всей красе.

— Для нас это особенно болезненная тема, Гвидо. А вы, мужчины, или не хотите этого понимать, или просто не в состоянии это сделать. — Паола умолкла, и Брунетти воспользовался моментом, чтобы вставить словечко:

— Паола, милая, сейчас четыре утра, и мне совсем не хочется выслушивать гневные тирады.

Он боялся, что после этого она разъярится еще сильнее, но, похоже, его слова оказали противоположный эффект — Паола наклонилась и положила руку ему на плечо.

— Знаю, знаю. Просто хочу, чтобы ты посмотрел на эту ситуацию с другой точки зрения: женщина была вынуждена заниматься сексом с мужчиной, который ей был глубоко противен. — Подумав, Паола добавила: — Я с ней всего пару раз разговаривала. Это моей маме она нравится — вернее, мама ее любит. А суждению мамы я полностью доверяю.

— И что это за суждение? — полюбопытствовал Брунетти.

— Она считает Франку честной женщиной, — ответила Паола. — Так что, если Франка утверждает, что отношения с Антонио были навязаны ей против ее воли — думаю, выражение «мерзкие наклонности» это доказывает, — значит, это было изнасилование. Даже если оно длилось два года, и даже если она шла на него, чтобы уберечь чувства мужа. — Увидев, что Брунетти смотрит на нее все с тем же выражением лица, она мягко сказала: — Гвидо, ты же работаешь с законом в нашей стране. Ты знаешь, что бы с ней было, если бы она пошла жаловаться в полицию, если бы вся эта история дошла до суда. Что было бы с ней и ее весьма немолодым мужем. — Паола замолчала и посмотрела на Брунетти, но тот решил воздержаться от комментариев, тем более — от возражений.

— В нашей культуре сохранились на редкость примитивные представления о сексе, — изрекла Паола.

Брунетти попытался разрядить обстановку.

— В нашем обществе царят примитивные представления об очень многих вещах, — заявил он и, как только слова вылетели наружу, понял, что и впрямь так считает. Веселого в этом было мало.

Тогда-то жена и сказала:

— Ну а я бы дала ей медаль.

Брунетти вздохнул и пожал плечами. Он потянулся, чтобы выключить свет, и понял, что жена все это время держала руку у него на плече.

— Как ты собираешься поступить? — спросила она.

— Я собираюсь лечь спать, — честно ответил Брунетти.

— А утром? — уточнила Паола, щелкнув выключателем.

— Утром пойду и поговорю с Паттой.

— И что ты ему скажешь?

Брунетти повернулся на правый бок, хоть из-за этого он и лишился руки Паолы на своем плече. Приподнявшись на локте, он взбил подушку и вытянулся в постели. Брунетти лег так, чтобы левой рукой дотянуться до ладони Паолы, которую сжал в своей.

— Я не знаю.

— Правда не знаешь?

— Правда, — ответил Брунетти, и вскоре они заснули.

Газетчики, словно бульдоги, мертвой хваткой вцепились в эту историю и отказывались писать о чем-то другом. Еще бы, ведь именно таких скандалов жаждет публика: богатеньких поймали на горячем; молодая жена изменила мужу-старику; насилие, секс, смерть! По пути в квестуру Брунетти вновь наткнулся на фотографию Франки Маринелло в юности; строго говоря, фотография была вовсе не одна. Брунетти недоумевал, как газетчикам удалось так быстро раскопать такое множество ее снимков? Может, однокурсники из университета ими приторговывали? Или родственники? Друзья? Добравшись до своего кабинета, Брунетти погрузился в чтение газет — интересно было посмотреть, под каким соусом они преподнесли историю читателям.

Помимо многословных описаний, статьи изобиловали фотографиями, запечатлевшими Франку на разнообразных светских мероприятиях последних лет. Журналисты выдвигали уйму гипотез, тщившихся объяснить, зачем симпатичная молодая девушка сотворила над собой подобное безобразие. Хорошо хоть, они не использовали выражений вроде «внешность, дарованная Богом», предпочитая скорбеть о ее утраченной «природной красоте». В связи с этим опросили нескольких психологов: один объявил Франку символом общества потребления, заявив, что такие, как она, не способны довольствоваться тем, что имеют; вторая, женщина, публиковавшаяся в журнале «L’Osservatore Romano», назвала ее печальным примером того, через какие страдания женщины, сражаясь за мужское внимание, проходят в попытках вернуть утраченные молодость и красоту. Иногда, с плохо скрываемым ликованием писала психолог, эти попытки оборачиваются провалом. Впрочем, эти несчастные играют свою важную роль, служа живым предостережением против того, к чему может привести погоня за мимолетной физической привлекательностью.

Еще один журналист распинался по поводу отношений Франки и Террасини, подробному описанию криминального прошлого которого газета посвятила несколько страниц. Многочисленные свидетели, пожелавшие остаться неизвестными, утверждали, что часто видели эту пару в лучших ресторанах города и даже в казино.

Катальдо стараниями журналистов досталась роль обманутого рогоносца-мужа. Этот известный бизнесмен и бывший городской советник был хорошо знаком многим предпринимателям Венеции. Он бросил первую жену, в браке с которой прожил тридцать пять лет, ради смазливой Франки Маринелло — девицы на тридцать с лишним лет моложе себя. Ни он, ни Маринелло никаких интервью журналистам не давали. Ордер на арест синьоры Маринелло так и не был выписан. Полиция до сих пор опрашивает свидетелей, писали газеты, и ждет результатов вскрытия.

Брунетти, без сомнения, был свидетелем убийства, однако его почему-то никто не допрашивал. Как, впрочем, и Васко с Гриффони — он выяснил это сразу, позвонив обоим.

— Да и кто, черт побери, будет допрашивать нас? — вслух возмущался Брунетти.

Он раздраженно скомкал газету и с наслаждением зашвырнул ком в корзину для бумажного мусора. Ему сразу полегчало. Патта появился на работе только после обеда, и в кабинете у Брунетти тут же раздался телефонный звонок. Синьорина Элеттра пригласила комиссара к начальству. Брунетти послушно поплелся вниз.

Синьорина Элеттра, как всегда, восседала у себя за столом:

— Выходит дело, не так уж много я про нее и выяснила, — посетовала она, едва комиссар вошел в приемную. — И насчет Террасини тоже упустила массу деталей. Вернее, не успела собрать информацию достаточно быстро, — поправилась она.

— Значит, вы уже читали газеты?

— Так, глянула одним глазом. Но главное поняла: сегодня они еще гаже, чем обычно, — ответила синьорина.

— Как он? — Брунетти кивнул в сторону двери в кабинет Патты.

— Только что закончил беседовать с квестором, так что наверняка жаждет вас видеть.

Брунетти постучал в дверь и вошел, зная, что увертюра к настроению Патты, как правило, состоит всего из одной ноты.

— А, Брунетти, — сказал вице-квесторе. — Заходите.

Определенно не одна нота, а целая гамма, но зато все — в миноре. Значит, Патта в тоске и печали и рассчитывает провернуть какую-то комбинацию, но не уверен в успехе и еще меньше — в том, что может положиться на Брунетти и его помощь.

— Я подумал, вы захотите со мной поговорить, синьор, — как можно почтительнее произнес Брунетти.

— Да-да, захочу, — не стал отрицать Патта и махнул, указывая Брунетти на стул. Он подождал, пока комиссар усядется, и продолжил: — Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне, что произошло там, в казино.

Неясная тревога, охватившая Брунетти, с каждой секундой приобретала все более четкие очертания: вежливость Патты неизменно действовала на него угнетающе.

— Я отправился туда из-за этого самого Террасини. Его имя всплыло в ходе расследования убийства Гуарино. — Брунетти решил не упоминать тот факт, что фотографию прислал ему Гуарино. Патта настолько нелюбопытен, что точно не станет интересоваться деталями. — Мне позвонил начальник охраны казино. Он сообщил, что Террасини сейчас у них. Вот мы с комиссаром Гриффони туда и поехали.

Патта, восседавший за столом, с царственным видом изрек:

— Продолжайте.

— Вскоре после нашего появления удача отвернулась от Террасини и он начал стремительно проигрывать все свои фишки. Начальнику охраны показалось, что он сейчас устроит бучу, и они с помощником решили вывести его из зала. — Патта кивнул — понимал, как важно вовремя загасить скандал, разгоревшийся на глазах у любопытной публики. — С Террасини в казино была женщина, которая последовала за ним и охранниками. — Брунетти прикрыл глаза, оживляя в памяти воспоминания. — Они свели его вниз, на лестничную площадку первого этажа. Затем, очевидно придя к выводу, что он больше не представляет угрозы, отпустили его и отошли в сторону — посмотреть, как он будет себя вести. Он вроде бы успокоился, и они начали подниматься по лестнице, ведущей в игорный зал. — Брунетти взглянул на Патту, зная, что начальник любит, чтобы подчиненные, отчитываясь, смотрели ему в глаза. — В эту минуту Террасини вытащил пистолет и направил его на нас — или, возможно, на охранников, точнее сказать не могу. Почему он это сделал, я не понимаю. — Все его слова были чистой правдой: он и впрямь не знал, на кого навел пушку Террасини. — Мы с комиссаром Гриффони также обнажили оружие. Террасини, обнаружив, что мы вооружены, передумал стрелять, опустил пистолет и передал его синьоре Маринелло. — Патта не удивился тому, что Брунетти назвал Франку вполне уважительно, и тот счел это добрым знаком. — Затем, — продолжил Брунетти, — спустя всего пару секунд он повернулся к ней и занес руку в воздух, явно собираясь ее ударить. Не дать пощечину, а ударить. Он сжал ладонь в кулак, я сам это видел. — Патта сидел с таким видом, словно уже не раз слышал эту историю и она ему успела порядком надоесть. — Тогда синьора в него выстрелила. Он упал, и она сделала еще один выстрел. — Патта оставил это замечание без внимания, но Брунетти все равно добавил: — Я не знаю, синьор, зачем она это сделала.

— Это все?

— Все, что я видел, синьор, — кивнул Брунетти.

— Она что-нибудь говорила? — спросил Патта. Не успел Брунетти ответить, как начальник быстро добавил: — Когда вы с ней были в казино? Не говорила, почему его убила?

— Нет, синьор, — искренне развел руками Брунетти.

Откинувшись в кресле, Патта скрестил ноги, продемонстрировав носки, черные, как ночь, и гладкие, как щека девственницы.

— Думаю, Брунетти, нам с этим делом надо быть поосторожнее, — заявил он. — Да вы и сами это понимаете.

— Разумеется, синьор, — с готовностью согласился Брунетти.

— Я уже говорил с Гриффони. Она полностью подтверждает ваш рассказ, а вы, соответственно, — ее. Она тоже сказала, что Террасини отдал синьоре Маринелло пистолет, после чего вознамерился нанести ей удар кулаком.

Брунетти кивнул.

— Я сегодня беседовал с ее мужем, — сказал Патта, и Брунетти пришлось кашлянуть, чтобы скрыть вырвавшийся удивленный возглас. — Мы с ним знакомы много лет. «Клуб Львов»[62], — пояснил Патта.

— Конечно, синьор, — подобострастно отозвался Брунетти, стараясь подпустить в голос восхищенные нотки. — И что же он вам сказал?

— Что его жена впала в панику, когда поняла, что Террасини собирается ее ударить, — сказал Патта и, словно решил на день ввести Брунетти в свой клуб, понизил голос и доверительно прошептал: — Можно себе представить, что стало бы с ее лицом после удара. Да оно бы на части развалилось!

Брунетти чуть не побелел от ярости — пока не сообразил, что Патта вовсе не издевается, а говорит совершенно серьезно. Поколебавшись, Брунетти признал, что в его словах, скорее всего, есть доля истины.

— Когда Террасини уже упал, она увидела, что он тянется к ней рукой, пытаясь схватить за ногу, — продолжил Патта. — Как говорит ее муж, она испугалась и выстрелила снова. Вы это видели? — обратился он к Брунетти.

— Нет, синьор, — покачал головой комиссар. — Я смотрел на синьору, да и угол зрения, скорее всего, не позволял. — Смысла в этом утверждении не было никакого, но это и не требовалось: Патте хотелось верить в то, что ему сказал Катальдо, и Брунетти не видел причин его разубеждать.

— Именно так сказала мне и Гриффони, — с готовностью согласился Патта.

Какой-то бес толкнул Брунетти спросить:

— И что же вы с ее мужем решили?

Патта не обратил внимания на двусмысленную форму вопроса, зато ответил по существу:

— Думаю, всем и так ясно, что случилось. Как вы полагаете?

— Да, синьор, конечно, — признал Брунетти.

— Она испугалась, что ее жизни угрожает опасность, и прибегла к самозащите, — объяснил Патта, и Брунетти понял, что те же слова его начальник говорил и квестору. — А этот мужчина, Террасини… Я попросил синьорину Элеттру узнать, что он за человек, и она, как всегда, справилась с заданием за считаные минуты. Так вот, выяснилось, что у него богатейшее криминальное прошлое!

— О! — ограничился возгласом Брунетти. — Так какова вероятность того, что ей предъявят обвинение?

Патта отмахнулся от этой идеи, как от назойливой мухи:

— О каком обвинении может идти речь! — И во внезапном порыве вице-квесторе с пафосом провозгласил: — Они и так достаточно настрадались! — Очевидно, под второй составляющей «они» подразумевался муж Франки, и Брунетти мысленно согласился с Паттой — они и впрямь настрадались.

— Я рад, что вы все уладили, — сказал он, поднимаясь на ноги.

Патта наградил Брунетти улыбкой, нечасто появляющейся на его лице, и Брунетти в очередной раз поразился, до чего же его начальник красивый мужчина.

— Брунетти, — обратился к нему Патта, — вы ведь напишете рапорт по этому делу?

— Разумеется, синьор, — кивнул Брунетти, горя желанием исполнить волю начальства, что было для него весьма нетипично. — Прямо сейчас этим и займусь.

— Прекрасно, — отозвался Патта и пододвинул к себе стопку бумаг.

Поднявшись в свой кабинет, Брунетти вспомнил, что ему так и не заказали компьютер. Впрочем, это не вызвало у него никаких эмоций. Он сел за стол и принялся за рапорт — не большой, но и не маленький — о происшествии двухдневной давности, имевшем место в казино. Он ограничился описанием того, что видел своими глазами. О Франке Маринелло упоминалось исключительно как о пассивной участнице событий. Она последовала за Террасини на лестницу и приняла из его рук оружие. Лишь в одном эпизоде Брунетти нарушил правило: излагая, как Террасини занес над ней руку для удара, он описал ее реакцию. О том, что она обращалась к Террасини, он умолчал. Ее реплику о «Фастах» Овидия, обращенную к нему самому, Брунетти тоже опустил. Как и рассказ о своей встрече с Франкой в gelateria[63].

Пока он писал, зазвонил телефон.

— Это Боккезе, — представился главный криминалист.

— Ага, — откликнулся Брунетти, не прекращая строчить.

— Мне только что переслали отчет о вскрытии того парня из казино.

— И?

— В крови обнаружено до черта алкоголя. Но не только. Есть еще какое-то пока не установленное вещество. То ли экстази, то ли еще какая дрянь. Но что-то он точно принял. В общем, они проведут еще пару тестов и доложат о результатах.

— А тебе что-нибудь удалось обнаружить? — поинтересовался Брунетти.

— Мне привезли пули, так что я их тщательно исследовал. Парни из Местре прислали фотографии пули, которую нашли на полу резервуара в Маргере. Короче, если они не идентичны, то я готов сейчас же уйти на пенсию и открыть антикварный магазин.

— Ты что, собираешься этим заняться на пенсии? — удивился Брунетти.

— Ну да, только неофициально, — ответил криминалист. — Я знаю столько людей в этом бизнесе, что мне и магазин-то не понадобится. Зачем платить лишние налоги?

— Здорово, — оценил Брунетти.

— Тебе еще нужна информация по тому мужику с грузовиками из Тессеры?

— Да, если тебя не затруднит.

— Пару дней потерпишь? Надо будет подергать народ, чтобы переслали мне снимки пуль.

— Если там покопаться, можно нарыть на целое дело, — сказал Брунетти.

— Тогда буду копать, — откликнулся Боккезе. — Какие еще будут распоряжения?

Оставался еще дантист, и нераскрытое дело о его убийстве. Если полиции удастся идентифицировать оружие, из которого он был застрелен, то установить связь между Террасини и дантистом не составит никакого труда, не так ли?

— Нет, — решил Брунетти. — Больше ничего, — сказал он и положил трубку.

notes

Примечания

1

Площадь (ит.).

2

Главный вход (ит.).

3

Дворец, большой дом (ит.).

4

Да, сокровище мое? (ит.)

5

Здесь: королева подтяжки (ит.).

6

Очень приятно (ит.).

7

Быть (ит.).

8

Мужайся (ит.).

9

Перевод С. Шервинского.

10

Ризотто с грибами (ит.).

11

Абонемент (ит.).

12

Имеется в виду Элизабет Беннет, героиня романа «Гордость и предубеждение».

13

Боже! (ит.)

14

Дорогой (ит.).

15

Пристань, причал (ит.).

16

Впопыхах, в большой спешке (ит.).

17

Перевод М. Лозинского.

18

Финансовая Гвардия (ит.).

19

Некрасивое лицо (ит.).

20

Светлейшая Республика Венеции — с конца VII по 1797 г. республика в Европе со столицей в Венеции. Располагалась в северо-восточной части современной Италии.

21

Майор (ит.).

22

Здесь: мнение, оценка (англ.).

23

Док (ит.).

24

Шкаф (ит.).

25

Здесь: мусорный скандал (ит.).

26

Букв.: высокая вода (ит.). Здесь: наводнение (в Венеции).

27

Северные ветры (ит.).

28

Ешьте, ешьте (ит.).

29

Букв.: колесо (ит.). Здесь: круглая паста, известная в России под названием «гнезда».

30

Баклажаны (ит.).

31

Мелкая пыль, взвесь (ит.).

32

Доказательство от противного (ит.).

33

Северная Лига — политическая партия, пользующаяся поддержкой в Венеции. Выступает за предоставление независимости северным итальянским провинциям, то есть за отделение от южных провинций, в том числе и от Сицилии.

34

Инспектор (ит.).

35

Пароход, речной катер (ит.).

36

Здесь: право войти в бизнес (ит.).

37

Улицы (в Венеции).

38

Александр Поуп. Послание к доктору Арбетноту.

39

Морской черт (ит.).

40

Марки граппы.

41

Пристань, причал (ит.).

42

«У них есть глаза, чтобы видеть, а не видят; у них есть уши, чтобы слышать, а не слышат». — Иез. 12:2.

43

Фишки (фр.).

44

Христианская великомученица, подвергнутая пытке на колесе с шипами.

45

Заявление, жалоба (ит.).

46

Святой Лаврентий Римский (225–258) — архидиакон римской христианской общины, заживо зажаренный на железной решетке при императоре Валериане, во времена гонений на христиан. Сан-Лоренцо — церковь его имени.

47

Здесь: капелька спиртного (ит.).

48

Nucleo anti-sofisticazioni — отдел карабинерии по борьбе с загрязнением окружающей среды.

49

Классический приключенческий роман Эммы Орци.

50

Главари сицилийской мафии, арестованные в 2007 г.

51

Помилование (ит.).

52

Помоги (ит.).

53

Беттино Кракси — итальянский политик, после громкого скандала бежавший от судебного преследования в Тунис.

54

«Осторожно! Опасно для жизни» (нем.).

55

Клаудия, прошу вас! (ит.).

56

Зубной техник (ит.).

57

Пристань (ит.).

58

Персонаж сказок английской писательницы Беатрис Поттер.

59

Томас Бекет (1118–1170) — архиепископ Кентерберийский и канцлер Англии. Выступал против политики короля Генриха II, направленной на подчинение Церкви светской власти.

60

Здесь: ерунда (ит.).

61

Шекспир. Сонет 138. Перевод С. Маршака.

62

«Клуб Львов» (Lions Clubs International) — международное благотворительное объединение, распространяющее свою деятельность на 206 государств и территорий.

63

Кафе-мороженое (ит.).

Table of Contents

Донна Леон Выстрел в лицо

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63