Annotation

Эта загадочная история, приключившаяся с тридцатилетним лоботрясом, сыном богатых родителей, прожигающим жизнь в пьянстве и в то же время с увлечением занимающимся современной метафизикой, – первый роман молодого испанского писателя Пабло Туссета (р. 1965).

Фильмы Луиса Бунюэля и фантасмагоричные полотна Сальвадора Дали – вот какие ассоциации вызывают образы, возникающие на страницах романа, где Интернет прекрасно уживается со средневековыми английскими трактатами, а весьма откровенные описания сексуальных утех соседствуют с метафизическими философствованиями и картинами современной Барселоны.

- Пабло Туссет

- Братство света

- «Не стой под стрелой»

- Паштет из оленины

- Вероника и чудовища

- Морская ракушка

- Черная бестия

- Монах Робин Гуда

- Тончайшая пыльца

- Брат Бермехо

- Челюстно-лицевая патология

- Непорочная рука Святой Цецилии

- Ресничные клещи

- Добро пожаловать, господин консул

- Хорошая встряска

- Оберон в роще

- Фарфоровая болонка

- Конец дармовщине

- Эпилог

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

Пабло Туссет

Лучшее, что может случиться с круассаном

Ищи самое необходимое -

Только самое необходимое.

Брось дергаться, из кожи лезть.

Помни наказ Природы-матери:

Только самое необходимое,

Необходимое только и есть.

Терри Джилкинсон «Песнь Балу»[1]

Братство света

Лучшее, что может случиться с круассаном, – это когда его намажут маслом; помнится, именно так я подумал, когда намазывал разрезанный пополам круассан дешевым растительным маргарином. Еще помнится, что едва я собрался вонзить в него зубы, как зазвонил телефон.

Я снял трубку, отлично сознавая, что придется разговаривать с набитым ртом.

– Да-а-а-а-а…

– Ты дома?

– Нет, вышел. Оставь сообщение после сигнала и не приставай ко мне больше. Пи-и-и-и-и-п.

– Перестань дурачиться. Что ты там жуешь?

– Завтракаю.

– В час дня?

– Сегодня встал пораньше. Чего тебе?

– Зайди в контору. У меня новости.

– Пошел к чертям, терпеть не могу загадок.

– А я терпеть не могу говорить по телефону. Речь о деньгах. Жду тебя полчаса, и ни минуты больше.

Повесив трубку, я продолжал жевать круассан, решая, что предпринять дальше: принять душ, побриться или выкурить первую «дукатину». В конце концов я решил покурить и побриться одновременно: на особо тесные контакты с кем-либо я не рассчитывал, поэтому душ мог и обождать, а вот из-за трехдневной щетины меня издали можно было принять за уличного попрошайку. Но мигом обнаружились проблемы: в доме не оставалось ни кофе, ни чистых рубашек, мне пришлось перерыть полгостиной, чтобы найти ключи, а чертово солнце буквально ослепило меня, стоило мне выйти на улицу. Тем не менее, вопреки всем трудностям, я держал фасон и даже добрался до бара Луиджи.

Вошел я, на всякий случай стараясь держаться как можно увереннее.

– Луиджи, сделай мне чашку черного с капелькой молока. И не найдется ли у тебя парочки лишних круассанов – свой последний я только что съел. Кстати, они у тебя что – тяжелой атлетикой занимаются? Будь у тебя хер такой же твердый, как круассаны, ты бы выглядел по-улыбчивее.

– Слушай, если хочешь свежих круассанов, плати наличными, а нет – не пудри мне мозги и жри те, которыми я кормлю тебя из милости. Устраивает?

– Хм… что-то больно мудрено. Когда буду платить за кофе, объяснишь все поподробнее. И будь так добр, дай пачку «Дукадос».

– И как только я тебя терплю? Вот взять бы за шкирятник…

– Потому что, когда у меня есть бабки, я оставляю в этом клоповнике целое состояние.

– А когда нет, то тебе и сигареты в кредит подавай… Да, пока не забыл: Дюймовочка тут вчера заходила, спрашивала тебя. Сказала, чтоб ты ей позвонил. Слушай, ты чего – трахаешь ее, что ли? Буфера у нее хоть куда…

– Гореть тебе в аду, старый развратник.

Солнце так и норовило залезть чуть ли не в трусы, но мне все же удалось выйти из бара и пройти два квартала до конторы – перебежками из тени в тень. Тридцать с чем-то ступеней – и вот я уже стою перед дверью, на которой значится: «Миральес и Миральес. Консультации по финансовым вопросам». Второй из Миральесов – это я; первенец, должно быть, уже на месте с семи утра – гладко выбритый, благоухающий свежестью и при галстуке. «Всем привет», – сказал я, войдя, и, отдельно обратившись к Марии, обронил: «Ну как?» – «Сам видишь, мой мальчик, просто ошалела от звонков… Уф, ну и пузо ты себе отрастил…» – «Дело в том, что я о себе забочусь. Стараюсь есть побольше жирного и поменьше двигаться». Увидев, что в других кабинетах принимают две пары клиентов, я решил особо не разводить тары-бары с остальными служащими. Только Пумарес, шествовавший между столами, приветствовал меня, подняв брови. Я ответил ему тем же и прямиком направился в кабинет Миральеса The First.[2]

Он увидел, как я подхожу, через застекленные двери. Такого врасплох не застанешь.

– Может, все-таки включишь кондиционеры, а то персонал того и гляди помрет от удушья, – произнес я, едва войдя, чтобы не дать своему братцу сморозить какую-нибудь очередную глупость.

– Это у тебя удушье – с похмелья.

– Если бы ты вел себя со мной честно, не приходилось бы напиваться.

– Так-то лучше. У меня для тебя поручение.

– А я уж было решил, что ты самодостаточен.

– Кто-то же должен убирать мусор, а ты у нас всегда в первых рядах.

– Собрался разводиться или переезжаешь?…

– Ценю твой юмор, но, если позволишь, посмеюсь потом. Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня выяснил.

– Может, хоть какую-нибудь наводку дашь. Ну, скажем: это – голубое?

– Я разыскиваю владельца одного здания… одного старого дома в Ле-Кортс. Если раздобудешь мне его к понедельнику, получишь десять тысяч дуро.

Ясно было одно: если The First предлагает пятьдесят тысяч штук за какого-то типа, то эта информация даст ему несколько миллионов навара. Ничего незаконного тут не должно было быть – The First никогда не делает ничего незаконного, – но я за версту чуял: тот, против кого готовился злой умысел, наверняка либо пенсионер, либо бедный сиротка, либо последний тюлень Средиземноморья.

Я попытался поднажать на братца: нечистая совесть тоже чего-то да стоит.

– Видишь ли, все эти дни я страшно занят.

– Собираешься на собаках шерсть бить? Пятьдесят тысяч за какое-то имя и две фамилии, пятьдесят тысяч. Устраивает?

Один и тот же ультиматум дважды за последние полчаса. Собачья жизнь.

– Требуется небольшой аванс.

– Я же только десятого давал тебе деньги на квартиру; ты что, хочешь сказать, что пропил сто пятьдесят тысяч песет?…

– Кроме этого, я купил газету и тюбик зубной пасты. Половину вперед.

– Пятнадцать.

Лады: с кислой миной я сделал вид, что уступаю грубой силе. Братец отъехал в своем кресле назад и вытащил из ящика письменного стола небольшой металлический сейф. Три тысячи дуро было гораздо больше, чем я ожидал получить сегодня, и я принялся строить хитроумные расчеты, как бы их получше употребить, пока Ми-ральес The First отсчитывал сумму монетами по пятьсот песет. Если не обращать внимания на осанку, выработанную в одной из самых крутых гимназий, и костюм из бутика с труднопроизносимым названием, это был вылитый диккенсовский скряга.

Я обошел стол и встал рядом с ним, чтобы было удобнее сгрести монеты.

– Спасибо, братишка, – произнес я как можно более звучно, а голос у меня, надо сказать, как у оперного певца.

– Тысячу раз просил тебя не называть меня «братишкой».

– Думаешь, мне это нравится? Говорю так, исключительно чтобы тебя позлить.

Он протянул мне карточку с адресом, сделав вид, что его сейчас вытошнит.

– И прими душ. От тебя дурно пахнет.

Уже в дверях я обернулся, чтобы ответить:

– Это наследственная вонь Миральесов, братишка. Ты лучше себя понюхай.

И вышел поскорее, оставив его беситься в специально подогнанном костюмчике от Пруденсио Ботихеро; он что-то кричал мне вслед, но что – я так и не расслышал.

Один – ноль в мою пользу. И пятнадцать штук в придачу.

Первым делом надо было пробежаться по супермаркету и купить чего-нибудь. С удовольствием набил бы себе брюхо банкой спагетти в соусе, и. пожалуй, надо бы купить настоящего масла, чтобы намазать круассаны Луиджи. На все это ушла тысяча штук, на остальные четыре я накупил картошки, яиц, свинины с анаболиками и телятины с губчатой энцефалопатией. Прочее должно было осесть этим вечером в баре Луиджи; не считая того, что я уже был ему должен, я мог позволить себе выпить на четыре штуки, но напиться на четыре штуки в баре Луиджи было куда вероятнее, чем на целых десять кусков в какой-нибудь другой забегаловке (не говоря уж о том, что Луиджи всегда готов отпустить в долг). На последние несколько штук я собирался отовариться травкой: за двое суток я не выкурил ни единого жалкого косячка.

Взвесив все «за» и «против», я решил пройтись по садикам улицы Ондина – посмотреть, там ли Ни-ко, и первым делом решить вопрос, как бы подлечиться. Мне повезло, и я нашел Нико, что не всегда просто с утра, полагаю, потому, что утро не мое время. Он сидел на спинке скамьи, поставив свои ботинищи на сиденье. Рядом с ним расположился его дружок, который, кажется, только-только вышел из Маутхаузена. Людям не свойственна золотая середина: либо на тебе костюм от Сильверио Монтесиноса, либо футболка с каким-нибудь дерьмовым логотипом.

– Чего тебе, пися?

– Дурцы на две с половиной.

После паузы, вызванной, как мне почудилось, приступом аутизма, Нико направился в дальний конец сквера с важной осмотрительностью уличного педераста, оставив меня наедине со своим приятелем из Маутхаузена, которому, казалось, тоже глубоко наплевать, будем мы о чем-нибудь говорить или не будем вообще.

– Слушай, а если траву будут продавать на евро, то сколько она тогда будет стоить? – спросил я, скорей всего, чтобы убедиться, что паренек все-таки жив.

– А мне откуда знать, дружище? Куда ни кинь – всюду клин…

Тем он и ограничился, но мне вдруг страшно захотелось узнать, что же тогда будет. Если шесть евро – это тысяча песет, то пять тысяч песет будет тридцать евро. Цифры почти одинаковые, но я не сомневался, что Нико найдет, каким макаром вздуть цену на товар, используя разницу курсов. Паренек между тем, казалось, впал в задумчивый настрой, который лучше было не нарушать, так что я вытащил «дукатину» и присел на скамейку перекурить. Торчки тем и хороши, что можно хоть полчаса просидеть рядом с ними, покуривая, и ничего не случится, настолько они заворожены своим собственным внутренним миром. Совсем не то что оказаться наедине в лифте с каким-нибудь госслужащим, который за полминуты вымотает любому все нервы. Понятно, что торчки неисправимы по следующим пунктам: они никогда не шутят, у них нельзя одолжить денег, и если кто-нибудь из них сцепится с уличным регулировщиком или преподавателем логики, то на говно изойдет, только чтобы доказать, каким должен быть правильный порядок движения транспорта и как теза соотносится с антитезой. Так что я вытапщл из кармана карточку, которую мне дал The First, чтобы посмотреть, далеко ли расположен интересующий его адрес; «Жауме Гильямет, № 15» – было написано на карточке его неподражаемым почерком. Для развлечения я попытался мысленно установить, где находится дом пятнадцать; улицу эту я хорошо знаю – дом номер пятнадцать скорей всего расположен в ее центральной части. Так же мысленно я попробовал пройти по улице Гильямет, пытаясь вспомнить все здания по правую и левую руку, но всякий, кто решится предпринять подобное, убедится в одной из моих самых оригинальных гипотез, ошибочно приписываемой Пармениду, согласно которой в реальности имеются дыры, и немалые. Тут пришел Нико, принес товар, и на этом мое астральное путешествие закончилось. Я простился с ним и с его дружком с той притворной вежливостью, с какой люди разговаривают со своими придворными толкачами, и вышел с другой стороны сквера. Впереди был многообещающий день: косяки, жратва и выпивон. Только перспектива случайно встретиться с Дюймовочкой несколько омрачала горизонт. Известно, что женщины – это прорвы, способные поглотить максимум внимания, которое им уделяют; но, само собой, я имею в виду не тех, которые получают звонкой монетой за маленькие мужские радости, и, к сожалению, с Дюймовочкой тоже приходилось расплачиваться не монетой, тем более звонкой.

Как бы там ни было, по дороге в супермаркет я немного свернул в сторону, чтобы еще раз проверить нумерацию домов по улице Гильямет.

Пройдя по Санта-Кларе, я уткнулся в дом номер пятьдесят семь, так что до моего оставалось метров сто, не больше. Еще издалека я узнал дом, которым интересовался The First Я столько раз проходил мимо, не замечая его, но теперь мне бросилось в глаза, что это здание совершенно невероятное в любом контексте: развалюха начала века с крохотным садиком, окруженным изгородью, из-за которой выдавалась пара высоких деревьев. Трудно было уразуметь, за каким чертом здесь еще сохранился этот пережиток прошлого – среди восьми– и девятиэтажных блочных домов с тонированными стеклами и газоном, размахнувшимся чуть ли не на всю ширину тротуара. Из-за него весь этот участок улицы напоминал картину Дельво или Магритта: развалины, статуи, вокзалы без поездов и пассажиров, это царство пустот, тревожной неподвижности – портрет небытия. Конечно, я и не думал звонить в звонок, если бы таковой и был, рассудочная часть моего «я» настоятельно советовала мне оставить посещение до того момента, когда я хорошенько вымоюсь, переоденусь во все чистое и придумаю какой-нибудь благопристойный предлог для того, кто мне откроет; и все же, проходя мимо, я ненадолго задержался. Изгородь, высотой метра два, была густо увита пышно разросшимся плющом, и это наводило на мысль, что в доме еще кто-то живет Я обошел кругом садик, ища калитку и чтобы проверить, нет ли какой-нибудь вывески или звонка, и, погруженный в свои наблюдения, наступил на собачье дерьмо, едва свернув за угол. Самое настоящее собачье дерьмо, которое почти уже и не встретишь с тех пор, как все стали подбирать какашки своих любимцев в специальные мешочки от «Маркса и Спенсера». Я попытался отчиститься, обтирая подошву о поребрик, но эта гадость забилась в выемку, образуемую каблуком, и мне пришлось снять ботинок. Оглядываясь в поисках бумаги или чего-нибудь, чем бы вытереться, я заприметил привязанную к телефонному столбу, лепившемуся к изгороди, одну из тех красных тряпиц, которые вывешивают на выдающуюся над капотом часть груза или на стрелу подъемного крана. Мне вовсе не хотелось, чтобы при входе в супермаркет от меня воняло собачьим дерьмом, поэтому я не успокоился, пока не увидел, что тряпица вся вымазана.

Так как любое расследование мгновенно повергает человека в состояние стресса, я посчитал, что мой рабочий день на этом закончен. Швырнув тряпицу на засранную мостовую (порой мне нравится невооруженным глазом убедиться в том, что я живу в Барселоне, а не в Копенгагене), я поспешил в супермаркет, чтобы успеть до закрытия.

Уж не знаю почему, но такое впечатление, что в моем супермаркете постоянно крутят фильм про Вьетнам, но зато все здесь дешевле, чем в «Капрабо де ла Илла», где неутомимые Фред Астер и Джинджер Роджерс отплясывают польку в отделе свежезамороженных продуктов. Вдобавок к намеченному списку я накупил еще кучу импровизированной провизии, нагрузившись с ног до головы разными банками и баночками, и, выстояв огромную очередь в кассу, с удовлетворением убедился, что счет не слишком превышает положенные четыре штуки. Кроме того, словно обретя дар ясновидения, я зашел в табачную лавочку купить пачку «Фортуны» для косяков.

Придя домой, я даже набрался терпения и не стал курить первый, пока не принял душ (я и сам стал замечать, что от меня попахивает цирковым медведем). Выйдя из душевой торжествующим тритоном, я не позаботился даже вытереться и плюхнулся на диван, чтобы свернуть папироску. Косяк получился что надо, и после двухдневного воздержания я почти сразу ощутил во всем теле приятное щекотание. К сожалению, общее состояние гостиной не соответствовало опрятности человека, только что принявшего душ и с ног до головы опрыскавшего себя дезодорантом. Стоит мне принять душ, как во мне начинают бунтовать мои дурные буржуазные привычки, видимо, поэтому я принимаю его как можно реже, поэтому я пристально уставился на экран выключенного телевизора, надеясь, что созерцание не-сущего поможет мне справиться с желанием устроить уборку. Просто невероятно, каким откровением может стать выключенный телевизор: он отражает тебя, сидящего перед ним, – потрясное зрелище.

Только телефонный звонок помог мне вернуться на планету Земля.

– Да-а-а.

– День до-о-о-о-брый. Я звоню вам из Центра статистических исследований с целью общего изучения аудитории СМИ. Не будете ли вы так любезны уделить нам несколько секунд, буквально несколько?

Голос был похож на голос девушки, занимающейся телемаркетингом, однако даже его предельная слащавость не могла заглушить злорадства, типичного для людей, которые ненавидят свою работу. Ко хуже всего было то, что анкета здорово смахивала на предлог, чтобы всучить мне что-то, и вот это меня достало.

Я решил слегка усложнить задачу.

– Анкета? Опрос?… Чудесно, я просто обожаю анкеты.

– Правда? Что ж, значит, вам повезло… Скажите, пожалуйста, как вас зовут.

– Рафаэль Болеро.

– А полностью?

– Трола. Рафаэль Болеро Трола.

– Прекрасно, Рафаэль. Сколько вам лет?

– Семьдесят два.

– А кто вы по профессии?

– Пирожник.

– Пи-рож-ник? Неподражаемо. Вам нравится музыка?

– Ж-жутко.

– Правда? И какая именно?

– «Мессия» Генделя и распа.[3] Первое больше, второе меньше.

Девица начала запинаться, но не сдавалась. Спросила, слушаю ли я радио, смотрю ли телик, читаю ли газеты, и если да, то какие, и наконец, выпустив всю обойму, подошла к сути дела:

– Прекрасно, Рафаэль… Дело вот в чем: в благодарность за ваше сотрудничество и поскольку, как я вижу, вам нравится классическая музыка, мы совершенно бесплатно дарим вам три лазерных диска, кассеты или пластинки. Вам придется оплатить только пересылку: две тысячи четыреста двенадцать песет. Согласны?

– Ах, какая жалость, но, видите ли, мне надо посоветоваться с мужем…

Голос у меня стопроцентно мужской, глухой и хриплый, и у девицы, наверное, глаза на лоб полезли. Настал момент, чтобы нанести решающий удар.

– Извините, не удивляйтесь, но, понимаете, мы парочка гомосексуалистов, гомиков, живем вместе с тех пор, как вышли из центра дезинтоксикации и обзавелись пекарней, вот уже полгода. И тут один клиент, тоже гей, который покупает у нас лионские булочки (скромность не позволяет, но все-таки скажу: лионские булочки у нас бо-же-ствен-ные), так вот, он посвятил нас в Братство Света, так сказать… Ну уж вы-то, конечно, слышали про наше Братство?…

– Н-нет…

– Тогда вам надо поближе с нами познакомиться. Мы просто влюблены в свое дело. Представляете, по утрам муж ходит проповедовать и я остаюсь в пекарне, а во второй половине дня мы меняемся ролями… Так вы еще не узрели Свет?

– Нет, я…

– Нет?! Но не переживайте, все можно моментально уладить. Для начала скажите: как вас зовут?

Девица окончательно сдрейфила.

– Нет, видите ли…

– Или, пожалуй, лучше так: оставьте мне свой адрес, и сегодня вечерком я забегу к вам поболтать. Ну что?

– Простите, но нам не разрешается давать свои адреса…

– Не разрешается?… Ну, это не проблема: я сейчас же засеку ваш звонок и попрошу старшую сестру лесбиянок переговорить с вашим начальством. Идет? Ага, y меня на компьютере уже появляются данные, так, посмотрим. Вы звоните из Барселоны? Подождите минутку, сейчас появится точный адрес…

Сопротивление было сломлено: я услышал, как на другом конце провода поспешно повесили трубку.

Миссия выполнена. Я глубоко затянулся и в прекрасном расположении духа пошел ставить воду для спагетти. В тот момент я еще не знал, что происходит в «Миральес и Миральес», и уж конечно, не представлял, во что вляпался.

«Не стой под стрелой»

От послеполуденного сна меня пробудил некий странный шум, вроде «бррррррррррррм», как раз когда мне снились коварные существа, наделенные необычайной способностью втыкать свои лапки в землю и, пустив корни, вечно пребывать в растительной форме. У них даже было имя: борсоги, так их звали – редкий гибрид крапивы и домового. Ничего не подозревая, ты преспокойно разгуливал среди них, как вдруг – хлоп! – они приходили в движение, выдирали из земли свои корешки, снова превратившиеся в лапки, и остервенело впивались тебе в икры.

Было начало восьмого вечера. Дождь лил как из ведра – настоящая весенняя гроза, короткая, но яростная, и, окончательно проснувшись, я стал глядеть на водяную завесу за окном. Барселоне дождь к лицу: обильно омытые водой, деревья снова зеленеют, почтовые ящики становятся ярко-желтыми, а крыши автобусов – красными. Не знаю, что происходит с барселонскими автобусами, которые, если посмотреть сверху, всегда кажутся загаженными. И только когда идет сильный дождь, смывающий серую патину, и все обретает свои первоначальные цвета – зеленый, синий, красный, – город становится похож на детскую игрушку. Я поставил кофе, чтобы во всеоружии встретить второе за день, вечернее пробуждение, на сей раз куда более мирное и приятное, и включил радио. Зазвучала какая-то медленная мелодия, которую выводил сладкозвучный негритянский голос, сопровождаемый длинными саксофонными пассажами. Потом я запустил компьютер, одновременно скручивая сигаретку, тут подоспел и кофе. Я моментально пристроился перед экраном и подсоединился к серверу. Посмотрим.

Двенадцать посланий. Три – чистой воды пропаганда; остальные девять были более осмысленными. Я бегло просмотрел их, прежде чем начать разбирать: Джон писал из Дублина (сколько лет, сколько зим!) «I've been writing some Primary Sentences these days and here I send you a few»[4] и так далее; письмо из Главного патентного бюро, которое не могло предоставить мне требуемой информации и тру-ля-ля; Лерилин писала из Вирджинии, что не выносит своих соотечественников и очень скучает по Барселоне (с орфографией у нее уже серьезные проблемы)… Немного дольше я задержался на кратком послании Бостонского философского колледжа, который предлагал мне провести семинар на летних курсах. Разумеется, я никуда не собирался ехать, но на время это предложение заставило воспрянуть мое «я». На улице я – никто, но в Интернете у меня есть имя, а среди моих дурных буржуазных привычек осталось еще немного тщеславия. Оставшиеся шесть писем пришли из Метафизического клуба, и я отключился от сети, чтобы прочесть их спокойно. С самого начала стало ясно, что все так или иначе отреагировали на мое последнее заявление. «Если каждое слово порождает понятие, то достаточно сказать „все несуществующее", чтобы все это несуществующее обрело реальность», – не без логики, похвальной, несмотря на явную уязвимость, пытался возражать мне некто Мартин Айакати.

Я решил быть последовательным и отвечать по мере чтения. Нажав кнопку «ответ», я стал набирать по-испански:

«Когда мы произносим „все несуществующее", то тем самым действительно порождаем понятие; однако реальным становится лишь произнесенное, порождающее данное понятие, иначе говоря, определенная сущность, о которой мы не знаем ничего, кроме ее названия – „все несуществующее". Учтите, что точно таким же образом, если женщину зовут Роза, это еще не означает, что у нее есть шипы…»

Жара все усиливалась, и тут зазвонил телефон. Теперь уже не вызывало сомнений, что этот день будет отмечен телефонными вторжениями.

– Да-а-а.

– Я уже четверть часа звоню тебе, а ты все треплешься.

Это был The First. Наверное, он звонил, когда я получал почту.

– Какого черта тебе сейчас от меня надо? По-моему, мы договаривались на понедельник. Или я не прав?

– Уже не надо. Забудь об этом деле.

– Что-о-о?

– Забудь, говорю. Эта информация меня больше не интересует.

– Ах, вот как! А вот меня пятьдесят кусков очень даже интересуют.

– Уверен, что ты еще не начал их отрабатывать.

– А вот и начал: я трачу на них умственную энергию. И потом, договор есть договор: ты должен мне бабки.

– Ладно, хватит с тебя и тех пятнадцати тысяч, которые ты получил авансом.

Я просто ушам своим не поверил. Надо было использовать возможность, чтобы выпотрошить его хорошенько.

– Пятнадцати тысяч у меня уже нет; мало того, я отказался от другого дела, рассчитывая, что в пятницу получу оставшиеся тридцать пять тысяч, так что попрошу объясниться.

– Ладно, не канючь. Заходи завтра, и я дам тебе остальное. Но забудь про это дело. Ты меня понял? Забудь.

Забавно: The First дарил мне пятьдесят штук за здорово живешь: без всяких споров, не торгуясь, не сволочась. Ему явно попалась какая-то крупная дичь, по крайней мере, на это намекала пылкость его слов. «Забудь!» – непривычное для него повелительное наклонение, «забудь!», это теперь я понимаю, что слова его выдавали тревогу, тогда же мне послышалось в них только нетерпение, которое вполне меня устраивало, чтобы подвести окончательную черту под разговором, прежде чем братец раскается, что пообещал мне деньги.

– Отлично, зайду завтра. Слушай, я сейчас занят… А если надумаешь позвонить еще раз, пожалуйста, не трезвонь так.

– Постой.

– Что еще?

– Папа… он сломал ногу.

– Ногу? Зачем?

Я не шутил, просто новость меня удивила. Мой папенька никогда ничего не делает без определенной цели.

– Несчастный случай. Какая-то машина стукнула его бампером. Он позвонил мне из больницы, и я к нему ездил. У мамы небольшая истерика. Она тебе не звонила?

– Нет… Это серьезно?

– Нет. Правда, ногу ему закатали в гипс до коленки. Придется проносить чуть больше месяца, но он сердится, потому что они думали на весь остаток лета переехать в Льяванерас в конце этой недели. Навести их и не откладывай, пожалуйста, оба немного нервничают.

The First впервые обращался ко мне с подобной просьбой, но по-настоящему странным, тревожным было это «пожалуйста». Возможно, несчастный случай с папенькой заставил его разнервничаться – кто знает, может, под костюмом от Лоренсо Барбукехо в моем братце еще оставалось что-то живое, – но в любом случае легкость, с какой он расставался с деньгами, была неслыханной.

Снова сняв трубку, я набрал номер штаб-квартиры семейства Миральес. Вполне возможно, это был приступ сыновней любви.

К телефону тут же подошла маменька, что тоже было, прямо скажем, необычно. По первым же словам я заметил, что испуг у нее уже прошел, но она еще не до конца пришла в себя. Исключительно для того, чтобы выказать хоть какое-то участие, я спросил, почему меня тут же не известили о случившемся.

– Слушай, Пабло Хосе, неужели ты думаешь, что после всего этого я еще могу хоть что-то соображать? Кроме того, я звонила, но тебя не было, а потом совсем закрутилась. Твой брат ездил за ним в больницу.

– Значит, папа дома? Он может подойти к телефону?

– Нет, не надо его трогать. Как приехал, так сразу же рухнул в постель. Мрачнее тучи. Надеюсь, ты заедешь его повидать…

Не знаю, почему я согласился, но все же:

– Ладно, я могу заскочить на минутку завтра утром. Мне все равно надо в контору к Себастьяну, вот и заеду по пути.

– Отлично, приезжай около часа – выпьем чего-нибудь перед обедом.

Значит, мне придется остаться на обед. Ладно… завтра будет видно.

Я скрутил еще косячок и подлил себе кофе, надеясь, что мне удастся снова сосредоточиться на почте, но не получилось. В конце концов, ничего страшного: папенька слегка покалечился, и The First проявил минутную слабость – ничего сверхвыдающегося; но, видно, так уж у меня устроены мозги, что если они не хотят на чем-то сосредоточиваться, то ничего тут не поделаешь. Я встал с кресла и снова подошел к окну. Дождь кончился; по радио передавали какую-то песенку группы «Последний кадр» – голос, придававший значительность любой чепухе, про какую бы он ни пел, и мне как-то даже немного взгрустнулось, когда я обвел взглядом гостиную – настоящее поле боя, простиравшееся передо мной. Я даже испугался, что из джунглей комнаты выскочит борсог и начнет кусать меня за икры. При этой мысли мне стало так плохо, что я уступил еще одной своей дурной буржуазной привычке и подумал, что наконец настал момент приняться за уборку. Начать я решил со спальни, напоминавшей эпицентр урагана, но, обнаружив под грудой грязных носков, копившейся возле кровати, старое приложение к «Эль Пайс», отвлекся, пытаясь вспомнить, за каким чертом принес его домой. Благодаря этому тонкому отвлекающему маневру желание убираться у меня тут же пропало, я оставил носки валяться там, где они валялись, а сам отправился на кухню в поисках чего-нибудь съестного. У меня просто слюнки текли при мысли о глазунье в кружевах поджаристого белка и о тарелке жареной картошки, густо политой майонезом. Недавно загруженный холодильник давал мне право надеяться на это и на многое другое.

Я уже трудился вовсю, готовя себе жратву, когда в четвертый раз за день зазвонил телефон, причем именно в тот момент» когда картошка подрумянивалась на большой сковороде, а яичница слегка дымилась на маленькой.

– Слушаю.

– Э-э-эй, как ты та-а-а-а-ам?

Не выношу людей, которые не представляются, когда звонят. Все почему-то считают, что ты должен мгновенно узнавать их голос, даже если он звучит по какому-нибудь говенному репродуктору. Но этот голос я узнал сразу: это была Дюймовочка.

– Видишь ли, ты отрываешь меня как раз в тот момент, когда я жарю яичницу.

– Ну и что тут такого?…

К тому же мне не нравятся люди, которые звонят и ждут, что именно я должен поддерживать разговор. Утверждаю, что тот, кто звонит, должен сам подать повод, по крайней мере… Но Дюймовочка придерживается иных взглядов.

– Ничего. Просто говорю, что жарю яичницу.

– В это время?

– А что, яйца едят только в специально отведенное время?

Дюймовочка смеется. Что мне в ней нравится, кроме титек, это что она смеется, стоит ей палец показать. Спасительное качество.

– Слушай, у меня сейчас подгорит картошка…

– Ты же говорил – яичница.

– Яичница с картошкой. Жареной картошкой. Жаренной на масле. Оливковом.

Тут она хихикнула, но, подавив смешок, произнесла:

– Хочешь встретиться? Попозже.

– Когда?

– Не знаю. Ну, через какое-то время… Скажем, часов в девять. Хочешь – у Луиджи?

Картошка подгорела, но все равно была хороша. Я мигом уплел ее под майонезом, следом яичницу, и развалился на диване. Мной овладела лень, страшно захотелось посмотреть телик и между делом слопать пакетик арахиса, пока снова не разыграется аппетит. Я всегда считал, что смотрю телевизор меньше, чем следует; кроме того, я всегда смотрю его по утрам, когда волей-неволей приходится выбирать между новостями и каким-нибудь классическим шедевром. Само собой, я всегда выбираю новости, но довольно быстро начинаю жалеть, что не выбрал хорошую программу, которую смотрит большинство по пятому каналу со всеми этими декорациями: причудливыми лестницами и трамплинами. Таким мне всегда представлялся рай, который нам обещали братья из общины святой Марии, если мы не будем давать волю рукам во время службы. Короче, я нехотя встал с дивана и стал рыскать по шкафам в поисках хотя бы чего-нибудь чистого. Я нашел старую футболку, но стоило мне поднять руки, как она вылезала из брюк как раз над пупком. Тогда я вспомнил, что в доме есть зеркало, и подошел к нему: этакая колбасина под метр восемьдесят в наряде Фреда Перри времен Старски и Хутча. Я снова все перевернул, пока не наткнулся на рубашку, достаточно большую для моих статей, хотя и вытертую щетиной на воротнике. Хотя кому интересно разглядывать воротничок моей рубашки? Пожалуй, Дюймовочке; но на Дюймовочку можно положиться, кроме того, воротнички рубашек ей до фени. Хуже всего было то, что я чувствовал тяжесть в желудке: яйца, майонез, усилия, которые приходилось прилагать, чтобы влезать на табурет и слезать с него, копаясь в шкафах… К счастью, мне удался мощный и шумный выхлоп газов, освободивших кишечник и даже оставивших место для тарелки хлопьев.

Когда я пришел в бар, была уже почти половина десятого, но Дюймовочка обычно опаздывает еще больше, чем я. Был собачий час: после ужина все беспутные обитатели квартала выползали из домов под предлогом выгулять собаку и заканчивали свой путь в кабачке Луиджи, так что он начинал походить на собачью выставку. Кроме Луиджи за стойкой хлопотал Роберто – официант ночной смены. Про Роберто многого не скажешь, всего его можно охарактеризовать одним-единственным словом: мексиканец; хотя, честно сказать, это заметно только по его выговору, потому что распевать народные мексиканские песни он не мастак. Я спросил у него пива и облокотился на стойку. По телику передавали римейк «Мухи», и поедавшая устриц парочка за ближним столом морщилась от отвращения. Я залпом выпил свое пиво и заказал еще. Луиджи, да, впрочем, и Роберто, так и сновали между столиками, поэтому за неимением лучшего развлечения я продолжал смотреть телик. Главный герой уже порядком смахивал на муху, лицо покрылось готовыми лопнуть нарывами, а тело сотрясали животные судороги. «Если ты не уйдешь… я… я… сделаю тебе… больно», – говорил человек-муха своей невесте, роняя слюни. Я прикончил второе пиво и потягивал третью порцию. Терпеть не могу делать из своей жизни внутренний диалог, так что я прилежно досмотрел фильм до финального свистка, лениво заигрывая с боксершей, чей хозяин только что просадил в игровом автомате всю дневную получку. Я уже почти забыл, что кого-то жду, когда наконец появилась Дюймовочка, хотя справедливости ради надо сказать, что это было не просто появление, а скорее пришествие. На ней было трикотажное платье в облипочку – так что даже соски торчали, – всего на каких-нибудь пятнадцать сантиметров прикрывавшее срам; дополняли наряд ажурные чулки в ромбик. Кроме того, она покрасилась в оранжевый цвет и сделала очень короткую стрижку, практически наголо выбрив затылок, макияж прежде всего подчеркивал губы, а на шее болтался длинный кулон, указывавший на вырез, если вы еще не успели сами туда заглянуть. Игроки у автоматов проморгали тройной бонус, парочка с устрицами опрокинула лампу, и даже Луиджи поперхнулся. Он первый вышел навстречу Дюймовочке – двинулся к ней вдоль стойки с приветственным поцелуем, млея и не скрывая этого, что-то шепнул ей на ушко («как я по тебе соскучился», «наконец-то ты пришла» или что-нибудь вроде). Только по окончании церемонии мы смогли заказать пива и устроиться за столиком в глубине бара.

– Сводила волосы на ногах, – сказала Дюймовочка, едва усевшись. Это прозвучало как извинение за двухчасовое опоздание. Она произнесла эту фразу с той робостью, которую так ловко изображает.

– А твой муж?

– В Толедо, на презентации продукции «Хьюлетт Паккард».

– Чего ж ты с ним не поехала?

– Не больно-то хотелось. Потом, лучше, когда он ездит один. Вечерами они нажираются со своими коллегами в каком-нибудь topless[5] и спорят, какой принтер лучше – струйный или лазерный. А если еду я, то вместо topless им приходится спорить в обычном кабаке.

– Тебе это платье идет.

Надо же, черт возьми, было хоть как-то оценить то, что она целых два часа прихорашивалась.

– Нравится? Оно у меня уже давно, но я его никогда не ношу.

– Да ладно, я ведь не только про платье. Ты тоже ничего себе.

– О… Давненько от тебя такого не слышала.

– Потому что давненько не выглядела такой аппетитной.

– Откуда знать – может, тебе не нравится… Touché.[6] Теперь она могла отделаться от меня только какими-нибудь дурачествами. Я скорчил такую же рожу, как человек-муха, одолеваемый судорогами.

– Если ты не уйдешь… я… я… сделаю тебе… больно.

– Что-о?

Дюймовочка явно не видела фильм. Тогда я попробовал изобразить веснушчатого мальчишку, выводящего с американским акцентом:

– Чему бы-ыть, того не мино-о-о-вать, what ever will be, will be…

Дюймовочка так и закатилась, прикрывая рот рукой. Когда смех ее отпустил, она попросила меня снова скорчить такую же физиономию – ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я отказался, она настаивала, я занервничал, а когда я нервничаю, то непроизвольно начинаю улыбаться… К счастью, тут подоспел Луиджи с пивом. Придвинув стул, он уселся рядом с Дюймовочкой.

– А где муж?

– В Толе-е-е-до.

– В Толедо? Какого черта ему нужно в Толедо, когда у него здесь такая женщина?

Я решил вступиться за бедного Хосе Марию.

– А какого черта ты к нам пристал, когда у тебя дома такая жена?

– Ну уж моя жена не такая ягодка.

– Как увижу, непременно скажу.

– Пф… Думаешь, она сама не знает? В Толедо, значит. – Он снова переключился на Дюймовочку. – Зато я здесь – видишь? – и весь к твоим услугам.

Дюймовочка сделала вид, что заинтересована.

– Неужто? И какие же услуги ты предлагаешь?

– Полный набор. И бесплатно.

– Не хватало только…

– Не волнуйся: такие мужчины, как я, еще на все годятся.

– Особенно на разные гнусные мыслишки, – встрял я.

– А ты помолчи. Видишь, я с сеньоритой разговариваю.

– С сеньорой, если не возражаешь. Она замужем.

– Верно, только муж в Толедо все равно что дядюшка на Луне.

– В пятницу он вернется.

– Значит, у нас еще два дня…

Видя, что у Луиджи полно работы, я подошел к стойке за сигаретами и там же допил пиво. Я уже выпил, наверное, кружек восемь-десять и понемногу начинал хмелеть, но впереди была еще целая ночь. Я знал, что следующие два часа будут состоять из смеси признаний Дюймовочки и наглых намеков Луиджи, который присаживался к нашему столику всякий раз, когда у него выдавалась небольшая передышка. Роберто ведет себя скромнее: время от времени он отходит, чтобы выкурить сигарету или ответить на звонок по мобильнику, который болтается у него на ремне, но не в его привычках сидеть с клиентами. То и дело появляется кто-то из завсегдатаев и тоже подходит к нашему столику; мы обмениваемся разными дурацкими замечаниями, и, если разговор получается недостаточно похабным, он уходит. Только в промежутках мы остаемся наедине с Дюймовочкой, и я старательно возобновляю нашу болтовню, потому что нередко перерывы в беседе помогают не потерять нить – так гипнотизирует курицу белая линия, по которой она идет, – и еще потому, что Дюймовочка – женщина, а стало быть, бездонная дыра, и если не ухватиться за края, то бездна может навсегда поглотить тебя. Короче, мы уходим из бара где-то около половины третьего после традиционной рюмки водки за стойкой и комической сцены прощания с Роберто и Луиджи. Я мог бы заплатить за все, включая то, что задолжал с утра, но окончание вечера, как всегда, за счет Дюймовочки. Затем, пока мы идем к центру по улице Жауме Гильямет, она, пользуясь моментом, виснет у меня на руке и кладет голову мне на плечо. В результате нас слегка пошатывает из стороны в сторону, что легко можно принять за самозабвенные блуждания влюбленных.

– Ты такой уютный, – говорит Дюймовочка, ощупывая складки жира у меня на спине.

– Конечно, потому что толстый. Если ты не постараешься и не похудеешь, тоже будешь уютная.

– Нет, мне надо сбросить еще килограммчиков пять.

– Не глупи. Пять кило: подумай о своих грудках и задике – это ж сплошная вселенская энтропия…

– Чего, чего?

– Знаешь ли ты, сколько пришлось потрудиться природе, чтобы одарить тебя грудями, которыми ты так пренебрегаешь? Вселенский миропорядок – не игрушка, дорогуша…

– Вот почему тебе нравятся толстушки. И потом – разве не ты говорил, что я и так хороша.

– Хороша-то хороша, да ничего хорошего.

Именно в ту ночь я ускорил шаг, таща за собой Дюймовочку, чтобы пересечь Гильямет по диагонали и не делать крюк до перекрестка с Травесерой. Внимание мое неизбежно привлек дом номер пятнадцать со своей изгородью и садиком, и, проходя мимо, я кое-что заметил.

– Погоди минутку, – сказал я Дюймовочке, высвобождаясь из ее объятий. Обойдя припаркованную у входа машину и слегка разведя руками плющ, я посмотрел на столб рядом с изгородью. Красная тряпица снова была на своем месте, но на этот раз чистая, как новенькая.

Не знаю, что взбрело мне в голову – пьяные шутки, – но, отвязав тряпицу, я засунул ее Дюймовочке за вырез платья, и мы двинулись дальше.

– «Опасно. Не стой под стрелой», – сказал я голосом Магилы Гориллы в переводе на язык туземцев Канарских островов.

Дюймовочка захлебнулась смехом, я тоже рассмеялся, но не так безудержно, потому что все случайное имеет свои пределы. Естественно, когда я вспоминаю об этом сейчас, то понимаю, что настоящая паранойя началась у меня только на следующий день.

Паштет из оленины

Звонил будильник – только он мог издавать это ушераздирающее «пи-пип», – но моя система жизнедеятельности располагала четкими инструкциями, не позволявшими разбудить себя просто так. В подсознании у меня все еще прокручивалась сновиденческая программа: на экране простиралась белая равнина бесконечного формата; с неба падали тоненькие струйки, больше напоминавшие крошечные торнадо, они медленно оседали на бумажную землю и проделывали в ней отверстия. Сначала они довольно редки, продвигаться приходится ощупью, осторожно, чтобы не угодить ногой в одно из отверстий; но дождь становится все сильнее, земля – все более дырчатой, продвижение затрудняется.

Невыносимо: бац! – и я отправляю будильник в нокаут.

Я лежал, растянувшись на нерасстеленной постели, в рубашке и полуспущенных брюках. По крайней мере, я добрался до постели – начала и конца всех моих передвижений по жизни – и даже умудрился поставить будильник. Спальня – как после погрома. Жуткое похмелье. Голова трещит, в желудке пожар. Что-то слишком много дыр: Дюймовочка, бездонная дыра; борсоги, врастающие в землю своими лапками-корешками; сверлильный дождь; а теперь еще одна дыра, в раковине, к крану над которой я припал жаждущим ртом. Полдень. Лучшее, что может случиться с куском масла, – это когда его намажут на круассан. Но круассанов не было. Вечно чего-то не хватает. Восемнадцатое июня, четверг, Международный день Небытия. Единственная утешительная мысль состояла в том, что скоро я получу остаток причитающихся мне пятидесяти штук. Я побрился, выпил кофе, выкурил косячок, надел то, что было на мне вчера вечером, и вышел на улицу, стараясь подладиться как бы под некий киносценарий: действие, диалоги и как можно меньше пиши для мозгов.

Луиджи уже заступил на боевое дежурство.

– Ну что, проснулся, ранняя пташка?

– Сделай милость, не надо со мной заговаривать… Свари лучше кофейку.

– Когда ж ты вчера лег?

– Понятия не имею.

– Не просыхаешь ты, парень…

– Слушай, Луиджи, хватит меня подкалывать. Мне надо идти к родителям, и я должен выглядеть как огурчик.

– Опять побираться идешь?…

Да нет, просто отец сломал ногу. Ладно, пойду: по пути надо еще заехать в контору – срубить капусту за одну работенку. Потом рассчитаемся.

К счастью, было не слишком солнечно, и я смог добраться до «Миральес и Миральес», не петляя в поисках тенистых тротуаров; но когда я поднимался по лестнице, на каждой очередной ступеньке мне словно иглу втыкали в висок. В приемной, как всегда, сидела Мария.

– Брата не видела?

Я пристально посмотрел на стеклянную дверь его кабинета. За металлическими полосками жалюзи никого не было видно, даже свет не горел.

– Сегодня утром он не пришел. Отсутственный день…

– Не пришел?

Новость настолько сразила меня, что я даже не оценил «отсутственный день», такой похожий на мой Международный день Небытия и как-то связанный с увеличением числа дырок вокруг.

– Звонила твоя невестка: заболел. То ли грипп, то ли что-то еще. Сказала, что у него сильный жар, так что он даже встать не может. Должно быть, ему и вправду плохо, бедняжке.

– И как же вы тут будете управляться без Его Превосходительства?

– Посмотрим, в конце концов, все проходит через него. А пока Пумарес пытается тянуть время, как может. Мало того, секретарша твоего брата тоже не пришла. Даже не предупредила.

Оставив Марию наедине с ее телефонами, я вышел из конторы в мрачном состоянии духа. В кармане у меня оставалось не больше трехсот-четырехсот песет, и, не зная куда деться, я несколько минут бесцельно кружил по кварталу. Немного поразмыслив, я решил сначала навестить своих досточтимых родителей, а потом сразу же нанести визит вежливости моему Бедному Больному Брату. Наверняка у него дома есть бабки, он всегда носит в портфеле несколько синеньких, не говоря уж о его Неподражаемой Кредитной Карточке. Не в состоянии на данный момент противостоять ни папеньке, ни маменьке – а тем более выдержать их совместную лобовую атаку, – я свернул к дому, чтобы выкурить косячок и хоть как-то пооблегчить похмелье. Сидя на диване, я выкурил зелье, а потом свернул еще один, чтобы скрасить десять минут пути до Голгофы.

Жилье моих Досточтимых Родителей высится в дальнем конце Диагонали и полностью занимает два последних этажа одного из самых крутых зданий этого района, нечто подобное можно увидеть разве что в самом центре Педральбес. Чтобы получить представление о нем, достаточно сказать, что консьерж носит специально сшитую униформу и фуражку. Зовут его Мариано Альтаба, или сеньор Альтаба, как обычно выражается папенька, рекомендующий обращаться с прислугой на «вы» и максимально почтительно. Полагаю, что это позволяет ему чувствовать себя не таким виноватым из-за того, что ему приносят почту и выносят мусор за вознаграждение, которого ему вряд ли хватило бы, чтобы подписаться на журналы по охоте и рыбной ловле. Мой папенька из тех, кто стыдится иметь деньги, но и отказаться от них у него не хватает решимости.

Мариано (дон Мариано Альтаба) был не один. Рядом с ним стоял здоровенный охранник, который растерянно посмотрел на меня, не зная, как со мной держаться. Должно быть, Община Выдающихся Соседей решила, что системы спутниковой безопасности недостаточно, дабы защититься от варварских орд. К счастью, Мариано недвусмысленно дал понять, что знает меня, и охранник утратил ко мне всяческий интерес. «Эй, Паблито, где это ты все бедокуришь?» Он даже не позаботился надеть фуражку, которую снимает, когда его никто не видит. Я жил со своими Досточтимыми Родителями на этой квартире всего два года – от шестнадцати до восемнадцати, – но Мариано еще, наверное, помнит представления, которые я устраивал летом, когда старики перебирались в Льяванерас вместе с Бебой и своим Неподражаемым Первенцем, предоставляя зимнюю резиденцию в мое распоряжение. Я тепло поприветствовал его в ответ и поднялся на одном из тех лифтов, в которых в момент торможения у тебя поджимаются яйца. Помню одну особенно сумасшедшую ночь, когда мы забрались к черту на рога в поисках шлюхи, которая согласилась бы сделать Кико минет в этом сверхзвуковом гробу. Пришлось договориться с двумя, потому что поодиночке они боялись ехать куда-то с тремя подозрителыми типами. Вся соль была в том, чтобы Кико кончил, как раз когда лифт начнет тормозить; из трех предпринятых за полчаса попыток третья увенчалась успехом. Плохо только, что он умудрился заляпать спермой все зеркало, так что пришлось отмывать его специальным чистящим средством. Да, да, вот это самое зеркало, которое сейчас отражало меня постаревшим на пятнадцать лет, потяжелевшим на сорок килограммов и, кто знает, может быть, чуть более умудренным жизнью.

Доехав до последнего, четырнадцатого этажа, я позвонил в дверь для прислуги. Так или иначе открыть мне должна была Беба, и таким образом ей не пришлось бежать к главному входу. В последнее время передвигалась она с трудом.

– Паблико!

– Беба!

– Уф, ну и растолстел же ты!

– Стараюсь походить на тебя, задастая ты моя, ну-ка!

Схватив Бебу в охапку, я даже попробовал приподнять ее, что удалось мне только отчасти. Беба рассмеялась.

– Пабло, ты же меня уронишь!

Я отпустил ее. Она ухватила мою руку, прижала ее к пузу и поволокла меня за собой на кухню. Проходя мимо гладильни, я заметил там сменную прислугу; странное дело, она выглядела точно так же, каково время моего последнего посещения, – девушкой лет двадцати. Не выпуская моей руки, Беба пододвинула два стула, и мы уселись друг напротив друга, почти вплотную.

– Давненько, давненько ты к нам не заглядывал, охальник.

– Мы же виделись на Рождество.

– Ох ты, господи, а ведь теперь-то уж конец июня, дрянной мальчишка… К отцу приехал?

– Да как сказать… ко всем. Просто мне сказали, что папа копыто себе подвернул.

– Бррррр… постарайся поменьше ему перечить, он сейчас такой…

– А мама?

– Мама-то? Да как всегда… Вот на курсы английского записалась.

Она ведь уже ходила на одни – по реставрации мебели.

Ходила, да не доходила. От запаха лака ей, вишь, дурно делается. «Мигрень», как она говорит, ну в общем… А теперь дался ей этот английский. Купила набор пластинок, на которых все чего-то болтают, так что теперь у отца голова болит. Не говори, что я тебе сказала…

Она расхохоталась – так мог бы, наверное, выглядеть смеющийся бегемот, – но тут же напустила на себя серьезный вид, едва заслышав голос маменьки за дверью, ведущей в столовую.

– Эусебия, надеюсь, ты не забыла про паштет из оленины… Пабло Хосе! Как ты вошел?

– Привет, мама. Со служебного входа. Из комнаты даже не услышишь…

– Боже милосердный, ты похож на водителя грузовика. Дай-ка на тебя взглянуть.

Обхватив мое лицо руками, она расцеловала меня в обе щеки, не прерывая осмотра.

– Толстый-претолстый стач. А что это на тебе за рубашка? Другой не нашлось?

– Забыл постирать…

– Тогда позвони в химчистку, они почти все сейчас оказывают услуги на дому… Пошли, пошли. Эусебия, скажи Лоли, что она может подавать аперитив на террасу. И белое вино достань в последний момент, иначе оно согреется и потеряет весь букет.

Тона гостиной изменились: на Рождество преобладал оранжевый, теперь же – бледно-желтый, включая обивку кресел и ковер под пианино. Точнее, роялем.

– Ну давай, рассказывай, – сказала маменька, чтобы нарушить молчание. До террасы путь неблизкий, и можно переворошить кучу воспоминаний.

– У меня все в порядке, как всегда. А у вас?

– Ужас, мой милый, просто ужас! После того, что случилось с отцом, мы все просто обезумели.

Ты не представляешь, в каком он сейчас настроении, не пред-став-ля-ешь.

Перед тем как открыть застекленную дверь террасы, она на мгновение остановилась и, повернувшись ко мне, привычным тоном задала неприятный вопрос:

– Ну что, нашел невесту, которую не стыдно на людях показать?

– Как только найду – тут же оповещу…

– Ты должен выбрать себе невесту безупречную по всем статьям, сынок, женщина помогает мужчине обрести стержень. Недавно мы познакомились с дочерью Хесуса Бласко: просто красавица. Слышишь – кра-са-ви-ца. Ей двадцать семь. Как только я ее увидела, то сразу подумала: вот прекрасная пара для Пабло Хосе. Она немного хиппи, так что общий язык вы найдете.

– Ну какой же я хиппи, мама?

– Нет, правильнее сказать – богемная… По-моему, она бросила консерваторию, чтобы заняться джазом. У нее… у нее такие же художественные порывы, как и у тебя.

– Насчет художественных порывов тоже что-то не припоминаю.

– Пабло Хосе, сынок, до чего ж ты упрямый: когда ты отказываешься что-то понимать, то просто вылитый папочка!

А вот и он – фирменное блюдо, гвоздь программы, мой папенька: полулежа в гамаке под навесом, он читал газету, водрузив на нос очки от близорукости и подкрепляя чтение безалкогольным абсентом.

– Вот так сюрприз! А я-то думал, ты придешь до часу.

Пожав плечами, я наклонился, чтобы по обыкновению два раза поцеловать его.

– Ты же знаешь, что мое расписание никогда точно не совпадает с расписанием Полуострова.

– Какого полуострова?

Папенька никогда не понимал шуток. Это единственный человек на свете, с которым – хочешь не хочешь – постоянно приходится разговаривать всерьез.

– Прости – шутка, просто пришло по дороге в голову.

Пока я устраивался рядом с ним, он не переставал притворяться, что просматривает газету (папенька никогда не читает газеты, он их просматривает).

– Не пойму: вечно тебе что-то приходит в голову. Все шуточки да шуточки. Не вижу в этом ничего забавного. Когда я иду по улице – я иду по улице, а не забавляюсь.

– Дело в том, что я немного с приветом, ты же знаешь.

– С приветом? Людям с приветом не до забав, тут гляди в оба…

Опять начинается. С папенькой вечно приходится докапываться до слова, которое покажется ему единственно подходящим.

– Ну, скажем, немного рассеянный.

– Быть рассеянным тоже не годится, сынок, надо все делать сосредоточенно.

Маменька, учуяв неизбежно грядущую Оду Хорошим Привычкам, поспешила улизнуть под предлогом помощи Бебе и служанке. В этот момент я понял, что сейчас меня начнут долбать: папенька отложил газету, приподнялся в гамаке и закурил одну из тех сигарок, которые помогают ему подобрать вступительные слова.

– Если бы в твои годы я был рассеянным, то никогда не стал бы тем, кто я есть.

– И не лежал бы в гамаке с переломанной ногой?

– Не прикидывайся дурачком, я говорю серьезно.

– Я тоже говорю серьезно, но уж больно двусмысленно ты выражаешься.

– Все совершенно ясно: тебе скоро сорок, а ты живешь как семнадцатилетний мальчишка.

– Мне скоро тридцать пять.

– Сначала тридцать пять, потом сорок – какая разница? Пора бы тебе переменить образ жизни. Я в твои годы уже имел два диплома, прошел испытания на должность в нотариальной конторе, основал свое дело и имел двух сыновей. И жена у меня была, как положено свыше, и приличный дом.

Мне пришли в голову по крайней мере три возможных ответа, ну, скажем: «Да, но тебе так и не удалось воспитать младшего сына, которому скоро тридцать пять и который живет как семнадцатилетний мальчишка». Однако вместо этого я против воли выговорил: «Прекрасно, папа. Ты у нас великий человек», – что он воспринял буквально, как и полагается такому тупоголовому типу.

– Великий или нет, это уж я не знаю, но человек, и все у меня как полагается, и это я сам себя на ноги поставил.

– Ах, вот как. Что же тогда мне делать: быть как ты и самому себя поставить на ноги, или не быть как ты и изо всех сил стараться походить на тебя?

– Что тебе делать? А вот что: вести жизнь, которая по крайней мере заслуживает этого названия. Послушай, ты похож… даже не знаю, на кого: растолстел, строишь из себя простофилю, чем занимаешься – непонятно, ни работы у тебя, ни дома, ни своей семьи. Может, объяснишь, как бы ты жил, черт побери, если бы не твой брат?

– Мой брат?

– Да, твой брат.

Удар ниже пояса.

– Видишь ли, папа, я зашел навестить тебя, потому что мне сказали, что с тобой произошел несчастный случай. Из этого следует, что я готов с тобой по-приятельски поболтать, но абсолютно не следует, что я готов обсуждать с тобой свои привычки. Верно, я живу на доходы от основанного тобой дела и использую свою долю отцовского наследия, как считаю нужным, точно так же как Себастьян, только он на свой лад, а я – на свой. Но если ты раскаиваешься, что вьзделил мне кусок пирога, то я верну тебе все подчистую. Я даже готов платить тебе за квартиру, в которой живу. А если не смогу то перееду в другую, подешевле.

– Я ничего не прошу мне возвращать, речь совсем не об этом.

Вообще-то он человек мягкий. Мягкий и сентиментальный. Было время, когда он выводил меня из себя, но теперь я научился его усмирять. Почувствовав, что напряженность спала, я постарался воспользоваться последовавшей паузой, чтобы сменить тему.

– Как это случилось?

– Что?

– Несчастный случай.

– Это не несчастный случай.

– Вот как?

– Да. На меня наехали не случайно. Но я не хочу вести об этом разговоры в присутствии твоей матери, мы и так уже вдоволь об этом наговорились.

– О том, что на тебя наехали не случайно?

Молчание, глоток абсента. Это означало, что он не хотел вдаваться в эту материю, по крайней мере пока.

Вошла маменька, неся блюдо невесть чего желтого, а вслед за ней служанка – с тем, что вполне могло сойти за паштет из оленины, вот только рожек было не видно. Маменька подошла ко мне и спросила, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Я попросил пива. Она предложила мне абсент, вермут, белое вино, шампанское, кока-колу – словом, все что угодно, более подходящее на роль аперитива для людей, сидящих на озелененной террасе на четырнадцатом этаже дома на Диагонали, по которой каждое утро проезжают инфанта Кристина и Иньяки Урдангарин. В конце концов она согласилась, когда я предложил ей как альтернативу водку с минералкой, так как это показалось ей еще хуже, чем пиво. Папенька спрятался за газетой, я же, воспользовавшись сложившейся на доске ситуацией, выглянул на улицу в просвет между кустами. Отсюда был виден большой участок Диагонали – от гостиницы «Хуан Карлос» до улицы Кальво Сотело, – а почти напротив высились башни Банка и открывалась часть города, простиравшаяся до самого моря. День стоял пасмурный, но видимость была хорошая: два небоскреба вдалеке, в Олимпийском комплексе, виднелись совершенно отчетливо. Я отыскал взглядом свой квартал. Мне показалось даже, что я различаю пятнышко параболической антенны на верху моего дома – тоже собственности папеньки. А чуть повыше угадывалась улица Жауме Гильямет, на которой, движимый непонятной ассоциацией, я попытался определить местонахождение дома номер пятнадцать.

– Прошу к столу, – повелительным тоном произнесла маменька.

Папенька попробовал подняться с помощью костылей, я поддержал его, стараясь помочь.

– Пойду переоденусь, – сказал он.

Папенькино своеобразное чувство этикета не позволяет ему садиться за стол в шортах, поэтому маменька, как положено, извинилась передо мной: «Подождешь нас минутку, ладно, Пабло Хосе?» – и удалилась вместе с ним, полагаю, чтобы помочь ему надеть брюки, что не так-то просто, если тебе далеко за шестьдесят, у тебя сломана нога, а весишь ты добрый центнер. Я небрежно, без особой охоты расселся за столом. Передо мной стояло пиво, но не обычное, какое пьют все, а импортная штучка с герметической крышкой, как у старых бутылок с газированной водой. Я отхлебнул. Фу, теплое, как моча. Аппетит у меня отсутствовал начисто, но я сказал себе, что нельзя пренебрегать возможностью хорошенько подзаправиться, и атаковал большую розовую креветку в надежде, что аппетит приходит во время еды. Так оно и случилось: пиво смыло сладкое послевкусие кофе, выпитого у Луиджи, а креветка пробудила к жизни мое обоняние, и я приналег на ракушки, приготовленные на пару, слегка обжаренные артишоки и анчоусы в пряном соусе – вкуснятина! В конце концов, home, sweet home.[7]

Вошла Веба с запотевшей бутылкой белого вина.

– Ну что, как оно?

– Да перебиваюсь помаленьку.

– Главное – терпение. Попробуй-ка паштета из оленины. Вон того, темного.

– Слушай, Веба, что тебе известно про несчастный случай с отцом?

– Эх, милок… говорят, шел он из парка, а тут какая-то машина въехала на тротуар, ну, и задела его хорошенько.

– А что водитель?

– Смылся, только его и видели. Твоему отцу помогли залезть в такси какие-то работяги – увидели его из бара. А потом его разыскал твой брат.

– И больше ты ничего не слышала?

– Больше? Про что?

– Ну, не знаю… Себастьян тебе ничего не рассказывал?

– Себастьян какой-то сам не свой был… Ты же знаешь, как он всегда держится – у! – а вчера будто помягчал. Заглянул даже ко мне на кухню, поздоровался, больше мы не разговаривали.

Веба отлично все улавливает, не хуже любого радара, но нужно время, чтобы она сформулировала что-то конкретное, а я не мог ее дольше копать, понимая, что в любую минуту могут вернуться гостеприимные хозяева. Папенька сменил шорты «Берберри» на серые брюки из какой-то синтетики, распоротые снизу, чтобы легче было просовывать загипсованную ногу. На здоровой ноге у него по-прежнему была надета теннисная туфля, футболку в шотландскую клеточку он тоже снимать не стал; все это было вполне уместно с шортами, но в сочетании с брюками вид у него получился чудной, как у нищего, одетого в обноски богатых соседей. На маменьке был официальный наряд для неофициальных случаев: белые джинсы и широченная синяя блуза с вышитыми золотом птицами, бенгальскими тиграми и аляповатыми цветами в форме мандалы; с тех пор как она открыла для себя Лобсанга Рампу, ее постоянно влекли восточные мотивы. Восседая напротив меня, они казались очень симпатичной парой. Я старался привлекать как можно меньше внимания, сократив до минимума излучаемые моим мозгом волны, но все без толку. Обстрел начала маменька, притворяясь, что обращается к папеньке.

– Да, так я сказала Пабло Хосе, что вчера вечером мы познакомились с дочкой Бласко.

– М-м-м-м-м…

Папенька был по уши занят, пытаясь очистить креветку, почти до нее не дотрагиваясь, как будто это какая-то гадость, поэтому не слишком-то прислушивался к тому, что говорила маменька. Однако чтобы обескуражить маменьку, нужно нечто более весомое, чем недовольное мычание.

– Ее зовут Кармела. Неподражаемая девушка: не-под-ра-жае-мая. Уникум. Я говорила, что она занимается джазом, как и ты?

– Мама, я никогда в жизни не занимался джазом.

– Разве нет? Но помнишь, ты играл на гитаре?… Ну хорошо, главное, что Кармела произвела на меня великолепное впечатление: ве-ли-ко-леп-ное. Настоящая современная девушка. Вы с ней составите потрясающую пару.

Я чуть было не сказал, что каждый день встречаю сотни людей, которые кажутся мне потрясающими, плохо только, что судьба всегда сводит меня совсем с другими, но благоразумно удержался, сделав вид, что сосредоточенно жую. Когда я ем, я глух и нем.

– Кажется, накануне Иоаннова дня Бласко собираются устроить гуляние в Льяванерас. Кармела, само собой, тоже будет. Кстати, я показала ей твою фотографию, и похоже, ты ей очень понравился.

Наконец-то папенька умудрился произнести нечто членораздельное:

– Можешь не стараться. К Иоаннову дню мы в Льяванерас еще не поспеем.

– Почему? Впереди еще целая неделя, и доктор Коде сказал…

– Мы об этом уже говорили, Мерседес.

Маменька обратилась за поддержкой ко мне:

– Нет, ты только послушай, какая глупость. Знаешь, что твой отец отказывается выходить на улицу, потому что считает, что на него напали и хотели задавить?

– Мерседес, мы уже об этом говори-и-и-ли.

– Ни о чем мы не говорили, и знаешь что, я начинаю думать, что ты параноик. Да, да, так и знай – параноик.

– Мерседес, хватит, пожалуйста.

Итак, папенька сказал «хватит». Оставив наполовину очищенную креветку, он подчеркнутым жестом провел салфеткой по губам – пока еще чистым, – потом швырнул ее на скатерть и предпринял сложный маневр, пытаясь подняться на ноги, манипулируя костылями. С закусками было покончено. А жаль: паштет из оленины оказался очень ничего себе. К счастью, после едва не вспыхнувшей стычки обед прошел достаточно тихо, по крайней мере первая его половина, и я смог полностью посвятить себя еде. Беба на кухне старалась вовсю и приготовила в мою честь одно из своих фирменных блюд: говяжье филе в винном соусе с грибами. Маменька, как и следовало ожидать, даже не притронулась к этому шедевру. Вместо этого она отведала французского салата, пережевывая каждую порцию не менее двадцати раз. Как она пояснила, ее личный trainer[8] посоветовал ей проделывать это упражнение, якобы способствующее более обильному слюноотделению и лучшему усвоению продуктов. Кроме того, прежде чем приступить к еде, она проглотила какой-то бесконечный набор крохотных гомеопатических драже, специально выписанных ей, чтобы стимулировать сернистые процессы. Впрочем, сернистые, сульфидные, сульфатные или сульфогидратные – не помню точно.

Только когда дело дошло до десерта, маменька удалилась на кухню сварить кофе – единственное, что она всегда упрямо делает и подает сама, – и я остался наедине с папенькой.

Start:[9]

– Ладно, хоть объясни.

– Что ты хочешь, чтобы я объяснил?

– Ну, что на тебя пытались наехать специально.

– Не пытались, а просто так и сделали.

Пауза. На моем лице – выражение легкого недоверия; на папенькином – папенькино.

– А зачем кому-то на тебя наезжать?

– Не знаю. Знаю только, что они могли бы убить меня, если бы захотели. Но они не захотели.

Я предпринял маневр с целью сбора информации.

– Сколько человек было в машине?

– Двое.

– Ты кого-нибудь узнал?

– Пабло, сынок, не валяй дурака. Ты что же, думаешь, что если бы я кого-нибудь узнал, то уже чего-нибудь не предпринял?

– А какая была машина?

– Даже не знаю. Маленькая и красная.

– Номер?

– У меня не было времени рассматривать номер.

– Ты заявил куда следует?

– А что ты хочешь, чтобы я заявлял? Что меня сбила маленькая красная машина? В больнице составили отчет для полиции, и все.

На какой-то момент я почти почувствовал себя Карвальо.

– Свидетели есть?

– Какие-то каменщики. Они обедали в баре на Нумансии и прибежали, когда услышали, как я кричу и бью по капоту, но машины уже и след простыл. В любом случае не думаю, что они захотели бы впутываться в это дело как свидетели. Они оказали мне первую помощь, остановили такси и предложили поехать со мной, но я сказал, что не нужно.

– Как ты думаешь, чего хотели те, кто ехал в машине, – обокрасть тебя?

– Не знаю. Обокрасть? Вряд ли.

– Или это была парочка чокнутых, которые развлекаются, сбивая пешеходов?

– Да не похоже.

– А на кого они были похожи?

– Лет тридцати-сорока, одеты обычно… Пожалуй, их можно было принять за служащих из офиса. Думаю, это были наемные убийцы, тихо сделали свою работу и уехали.

– Скажи честно, папа: у тебя есть враги?

– У меня? Да нет у меня никаких врагов…

– Тогда в чем дело?

– Не знаю.

Game over, insert coins.[10] С этой точки мне было его уже не сдвинуть, и все же надо было разрешить главный вопрос. А именно:

– Папа, может, все же скажешь, зачем ты мне все это рассказал?

Глубочайшая пауза.

– Затем, что хотел, чтобы ты знал, – ответил он, повязывая салфетку.

– А охранник внизу как-то с этим связан?

– Я нанял его вчера вечером.

Вероника и чудовища

Я проснулся после сна без сновидений в пять вечера. Так досадно не видеть снов. Я привык вспоминать сны после каждого пробуждения, как человек, который привык гадить каждое утро: если однажды он встает и ему не удается погадить, значит, что-то не так. К тому же вспоминать сны оказывается очень полезно. Я не имею в виду сорок принципов Зигмунда Фрейда, я имею в виду сон в роли оракула: эта его ипостась доступна только тем, кто понимает, что просвещенный разум набит эзотеризмами, и, возможно, в нем кроется самая причудливая из всех религий.

Радио. Кофе. Косячок. Самое подходящее расположение духа, чтобы вернуться к почте Метафизического клуба. Также благоприятный момент, чтобы уделить внимание «Сентенциям» Джона, которые обычно получаются у него самыми сверхнасыщенными, какие только могут быть. Но главное есть главное, и первым делом надо было разрешить вопрос с бабками, в противном случае не будет мне ни косячков, ни пива, ни масла для круассанов.

Я набрал домашний номер The First, чтобы подготовить почву и не тратить усилий впустую. К телефону подошел один из моих Обожаемых Племянников, причем именно самый обожаемый – тот, который, не выдержав моего буравящего взгляда, начинает называть меня «дядя Пабло». Кажется, это старший, по крайней мере, более грузный. И еще кажется, что это девочка, но в последнем я не очень уверен, так как он весь в мать.

– Папа дома, милочка?

– А кто говорит?

– Пабло. Пабло Миральес.

Я услышал, как он кричит: «Мама, это дядя Пабло, он хочет поговорить с папой. Наверное, он пьяный, потому что он меня не узнал».

Трубку взяла мама, моя Обожаемая Невестка.

– Пабло?

– Да, слушаю.

Мы поменялись ролями. Звонил я – спрашивала она. Голос у нее был напряженный.

– Мне надо с тобой поговорить, – сказала она почти без тени превосходства, с каким обращалась ко мне в тех немногих случаях, когда мы разговаривали.

– Черт побери, кругом сплошные чудеса творятся.

– Почему ты так говоришь?

– Да просто так. Что случилось?

– Пока ничего серьезного. Но ты должен поскорей к нам приехать. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

– Я и так собирался зайти, надо повидать Себастьяна. Он не может подойти?

– Нет, не может. – Она запнулась. – Его нет дома.

– Но в конторе мне сказали, что он лежит и у него жар… Он что, решил пойти на работу вечером?

– Нет. Приезжай, и я тебе все объясню, сейчас я не могу никуда выйти. Я сама бы к тебе приехала, но не могу.

Восчувствовав весь драматизм положения, я понял, что нечто необычное происходит в нарастающем темпе и без перспектив на улучшение. Я обменялся с Lady First в общей сложности тридцатью семью словами с того далекого дня, когда она вышла замуж за моего Неподражаемого Братца, и вдруг теперь она просит, чтобы я приехал к ней ради каких-то признаний. Странно, очень странно; однако все было возможно с тех пор, как The First начал бросаться деньгами, стал говорить «пожалуйста» и перестал появляться в конторе, прикрываясь мнимой болезнью. У меня мелькнула мысль, что, может быть, дело в какой-нибудь интрижке. Все совпадало вплоть до одновременного исчезновения The First и его секретарши. Все совпадало, кроме меня. Какое отношение я имел ко всем этим супружеским конфликтам своего братца? Однако я заметил, что начинаю испытывать своего рода любопытство, безусловно болезненное.

– Отлично, сейчас зайду.

– Слушай, если встретишься с родителями, ничего им про это не говори. Если спросят, отвечай, что Себастьян болен. Всего пару дней, ладно? И когда кто-нибудь еще спросит – тоже.

Просьба прозвучала почти в приказном тоне.

– Ты просишь меня врать?

– Послушай, Пабло, давай начистоту. Мы с тобой никогда особо не ладили, так что, если я поступаюсь своим достоинством и прошу оказать мне любезность, у меня есть на то серьезные основания.

Такая откровенность – вот уж чего никогда не замечал за Lady First. Но просьба действовать осмотрительно подкрепляла мою версию о том, что речь идет об измене. И, признаюсь, подобная возможность меня пленила: The First, выступающий как главное действующее лицо скандала на сексуальной почве, тайная связь с секретаршей, какой позор; или еще лучше: роман с молодым мулатом, ударником поп-группы, недавно прибывшей из Гаваны; или уж совсем круто: The First, замешанный в дело о зоофилии и некрофильской секте, фото которой появляется на первых страницах всех газет Галактики: ночное сборище на кладбище Монт-жуик, достопочтенные горожане, одетые как drag-queens,[11] в туфлях на толстенных платформах, и Он – накрашенный, с подведенными глазами, с гримасой отвращения целующий в зад козу… В то же время я не слишком-то обольщался. В конечном счете даже связь с секретаршей была под большим вопросом. Она производила впечатление девушки благоразумной и не только служила украшением конторы, но, полагаю, испытывала слабость к иностранной валюте. Прежде чем лечь в постель с моим братом, она наверняка постаралась бы найти достойную работу или по меньшей мере какое-нибудь достойное место, где можно было бы заниматься проституцией в рамках приличий.

Но это ладно, потому что довольно скоро мысли мои вернулись к недополученным тридцати пяти штукам. Нанести второй подряд визит вежливости моим Досточтимым Родителям и рассеянно обронить, чтобы они подбросили мне десять тысяч – уплатить за парковку в Голубой зоне, – такое не могло не пробудить подозрительности в папеньке, который упорно подозревает корыстные интересы за моими самыми прочувствованными проявлениями сыновней любви. Кроме того, у меня нет машины, и, вполне возможно, папенька узрел бы в этом небольшую нестыковку. Какие еще оставались альтернативы? Вытянуть деньги из Lady First было бы так же очаровательно, как сорвать первый, благоуханный плод: в конце концов, она тоже была членом семьи, и пора бы уж ей начать относиться к семье уважительно. Или, к примеру, я мог тайком проскользнуть в комнату одного из моих Обожаемых Племянников и пошарить в его копилке, правда, при этом подвергая себя риску, что вот-вот раздастся рев охранных сирен, так как они, несомненно, уже постигли наиболее примитивные методы защиты частной собственности.

В конце концов я оделся и направился к The First.

Мой Неподражаемый Брат еще не достиг папенькиного статуса, так что ему пришлось удовольствоваться надстройкой на улице Нумансия (что, конечно, ниже психологической планки Диагонали) в ожидании оставшейся части отцовского наследства, которая позволит ему обзавестись зимней резиденцией там, где его левая нога захочет. Но и без того он сумел оттяпать себе сто пятьдесят квадратных метров надстройки, где поместилось и джакузи, и совершенно необходимый музыкальный инструмент. Разумеется, пока это пианино, а не рояль, и места занимает немного. Маленькое неудобство состоит в том, что Дебюсси лучше звучит на рояле, но мой Неподражаемый Брат – человек терпеливый и знает, что всему свое время: пианино с «BMW» и роялю с «ягуаром-соверен».

В холле его дома тоже есть диваны и консьерж – причесанный волосок к волоску тип в какой-то хламиде цвета электрик, заменяющей униформу, – но лифтам куда как далеко до папенькиных, они просто поднимают тебя в надстройку, не выкидывая никаких штучек, противоречащих силе земного тяготения.

Звоню.

Открывает Lady First. Поцелуи в щечку. Выглядит она лучше, чем мне казалось по воспоминаниям. Просит меня пройти. В коридоре сталкиваемся со вторым из моих Обожаемых Племянников; вид у него не такой горделивый, как у первенца, и, похоже, это мальчик, судя по отсутствию сережек и бантиков. Он движется перед нами довольно непростым манером, напоминающим способ передвижения четвероногих, особенно крокодилов и прочих рептилий, однако опираясь об пол коленками, а не когтистыми лапами или другими соответствующими нижними конечностями, и уж конечно, без того изящества, которое придает волочащийся сзади длинный зигзагообразный хвост. С любой точки зрения – вполне примитивный способ, невольно заставляющий вспомнить о вырождении человеческого рода, чего так боялся Жан Ростан. Но на этом сюрпризы не кончаются: неожиданно он останавливается как вкопанный, садится на необъятных размеров задницу, неправильную форму которой еще больше подчеркивает обтягивающее синее трико, смотрит вверх и делает гримасу, загадочным образом напоминающую человеческую улыбку.

О ужас: у него нет ни единого зуба.

На меня накатывает дурнота, и, задрав повыше ногу, я стараюсь перешагнуть через него. Невестка, напротив, должно быть, уже привыкла к подобным вещам и без всяких явных признаков отвращения нагибается и берет на руки существо, уже очевидно проявляющее умственную недоразвитость, сопровождаемую пузырями и ничем не оправданными оплеухами, которыми оно награждает мать.

– Вероника, подойди-ка сюда, присмотри на минутку за Виктором, – произносит Lady First, повышая голос и обращаясь куда-то в дальний конец коридора. Поскольку мы были в гостиной одни, я сделал вывод, что «Виктор» – имя существа, и это еще больше укрепило мое подозрение, что передо мной мальчик. Просто невероятно: еще ни одного зуба, а пол уже есть. Тут же как из-под земли возникла собственной персоной Вероника, оказавшаяся толстым-претолстым тинейджером в гринписовской футболке и лиловых спортивных штанах. Мне она понравилась, и я любезно произнес «Привет»; откровенно толстые люди всегда мне по душе, будь они хоть борцы за чистоту окружающей среды. Существо, не прекращавшее неистовых телодвижений, перекочевало из одних рук в другие, и Вероника удалилась с ним куда-то вдаль по коридору, отчего моя симпатия к девочке укрепилась за счет чувства благодарности. Я не расист, но нельзя не признать, что человеческие детеныши здорово воняют, особенно на ранних стадиях развития; они смердят смесью приторных лосьонов, кремов против опрелостей, детской еды… словом, их окружает отвратительное пахучее облако, загрязняющее все и вся, вступающее с ними в тесный контакт.

– Садись где хочешь. Выпьешь чего-нибудь?

– Пиво есть?

– Кажется, нет.

– Водка?

– Наверняка.

– Виши?

– Может, газировки?

– Тогда я, пожалуй, выпью «Вишофф»: высокий стакан со льдом, охлажденная водка напополам с лимонным соком и какой-нибудь углекислой водой, если нет «Виши». Только не делай в миксере, потому что иначе из воды выйдет весь газ.

– Слушай, а может, обойдешься просто виски?

Я заприметил в мини-баре бутылку «Гаваны 7». Лично я предпочитаю «Гавану 3», она не такая сладкая, но чертов The First всегда покупает самое дорогое. Именно такого типа люди, дай им власть, заставили бы нас дышать чем-нибудь более изысканным, чем простой воздух.

– Дай мне бутылку рома. Я выпью из горлышка, не возражаешь?

– Бери, делай как хочешь.

Себе Lady First налила в невысокий стакан на два пальца виски. Она передала мне бутылку, схватив ее за горлышко и опустив, как будто собиралась нести куда-то далеко. Потом уселась на другой огромный четырехместный диван напротив меня. Я просто не узнавал ее: то, как она обращалась с бутылкой, небрежная поза, в которой она уселась на диван, подобрав под себя ногу, привычные, размеренные глотки виски… К тому же она не выглядела такой отталкивающей, какой я ее помнил. Вероятно, потому, что раньше я почти все время видел ее беременной, а беременная женщина всегда вызывает какое-то тоскливое ощущение: вроде снесенного пришельцем яйца, из которого сейчас вылупится чудовище. Сейчас же, наоборот, у нее был распутный вид а-ля Грета Гарбо, такой я ее еще не видел. Если приглядеться, то у нее даже было некоторое физическое сходство с Гарбо, возможно – прическа. И довольно красивый разрез зеленых глаз.

Я тоже устроился поудобнее. Откупорив бутылку, я наклонил ее и подставил рот под струйку дозатора, пока не почувствовал, что достаточно. Опустив руку, я проглотил жидкость. Lady First нанесла мне удар в спину:

– Что ты подумал, когда узнал, что Себастьяна нет дома?

Что ж, я решил поддержать игру, пока есть халявный ром.

– Честно?

– Да уж, пожалуйста.

Я решил сымпровизировать, оттолкнувшись от какой-нибудь мелочи.

– Подумал, что у него шашни с секретаршей, что они провели ночь вместе и что какое-то неожиданное препятствие помешало им прийти в контору утром, вот они и сказались больными.

– Но ведь это я звонила в контору и сказала, что Себастьян заболел.

– Это можно увязать одно с другим.

– Давай посмотрим.

– Версия «А». Себастьян позвонил тебе и наврал что-то достаточно убедительное, что-то, что в твоих глазах оправдывало его отсутствие, но что не следовало сообщать служащим, поэтому он и попросил тебя позвонить в контору и сказать, что он заболел. Ты, как верная жена, поверила ему и сделала все, как он велел.

– Версия «Б»?

– Версия «Б». Тебе прекрасно известно, что твой муж крутит с секретаршей, и это тебя уже здорово достало, а может, и это без разницы, дело в том, что ты не любишь скандалов и согласна блюсти приличия.

– Версия «В»?

– Есть и такая. Мой бедный брат Себастьян и его любовница были похищены инопланетянами у тебя на глазах, но ты никому не хочешь про это рассказывать, потому что боишься, что тебя примут за сумасшедшую.

Чтобы придать игре несколько иное направление, я воспользовался легким замешательством невестки.

– А теперь моя очередь спрашивать. Откуда ты узнала, что секретарша Себастьяна тоже не вышла на работу?

Но она не хотела сдаваться:

– А откуда ты знаешь, что мне это известно?

Я пошел на уступку:

– Оттуда, что, когда я об этом упомянул, тебя это вовсе не удивило.

– Мне могла сказать об этом Мария, когда я звонила в контору.

– Могла. И она это сделала?

– Да.

– Но это не совсем полный ответ на мой вопрос. Возможно, ты знала про это еще до того, как она тебе сказала.

– Неплохо. Ты сообразительный.

– Вполне, чтобы не доверять как собственной хитрости, так и твоим похвалам. Ты знаешь что-то, чего не знаю я, вот и играешь со мной в кошки-мышки.

– Ты неправильно меня понял.

– Возможно. Дело в том, что я терпеть не могу загадок.

Воспользовавшись тем, что она отхлебнула виски, я снова решил побеспокоить свою бутылку. Первый благоразумный заход не принес ощутимого кайфа, и со второй попытки я залил горючего до предела – так что едва смог закрыть рот и проглотить. И тут же у меня появилось неодолимое желание стиснуть рукоять сабли и взять на абордаж первый же попавшийся галеон.

Но Lady First прочно стояла на твердой земле.

– Для человека, который не любит загадки, ты неплохо справился. Скорее всего, мы имеем дело с коктейлем из трех преподнесенных тобой версий.

– Включая инопланетян?

– Ну, не совсем. Впрочем, по правде говоря, я близка к тому, чтобы начать верить во все.

Она замолчала и закурила «Мальборо-супер-экстра-лайт». Прикинув, сколько виски осталось в ее стакане, я предположил, что настало время чистосердечных признаний, и приготовился слушать.

– У Себастьяна уже два года как интрижка с этой его секретаршей, тут ты попал в яблочко. Я знаю, и он знает, что я знаю, помимо прочего потому, что мы говорили об этом тысячу раз. Удивлен? Я – нет. Наш брак с твоим братом все время давал сбои. Или, лучше сказать, он никогда не давал сбоев, потому что был основан на взаимном соглашении: Себастьян спит с кем хочет, сохраняя облик добропорядочного отца семейства, а я могу ничегошеньки не делать под предлогом, что обхаживаю мужа и детей. Нет ничего хуже, чем обладать самолюбием и не иметь возможности его отстоять. Ты никогда не пробовал писать?

– Помнится, я как-то набросал очерк о своем отпуске, но с тех пор, как я открыл для себя «Пент-хаус», меня больше интересует фотография.

Она улыбнулась.

– Любой повод хорош, чтобы бросить… Я ведь даже публиковалась. Ты не знал? Плохо, когда все начинают возлагать на тебя надежды, которые ты не в состоянии реализовать. Тогда приходится выдумывать поводы.

Я начал припоминать, что в семье ходили какие-то разговоры о литературных заслугах Блистательной Суженой моего Неподражаемого Брата, но это было уже давно.

– И не только это. Лучшее в нашем браке то, что свобода твоего брата избавляет меня от обязанности спать с ним, на которой любой другой муж недвусмысленно настаивал бы. Мужчины никогда особенно не интересовали меня с сексуальной точки зрения… Почему ты на меня так смотришь?

– Честно говоря, детка, не ожидал, что…

Я отхлебнул еще рома. Ну и дела.

– Я рассказываю тебе предысторию только потому, что хочу, чтобы ты все понял правильно: мы с твоим братом любим друг друга, самое главное – понимаем… Это единственный в моей жизни важный для меня человек, который никак на меня не давит; я объясняю тебе все это исключительно потому, что мне так хочется. Надеюсь, ты понимаешь: чтобы избавиться от всего этого бремени, я вполне могла бы нанять какого-нибудь продвинутого психоаналитика. По крайней мере, он не залил бы мне ромом весь диван.

– Но он обошелся бы тебе дороже, чем стоит почистить обивку.

Не теряя лица, я в то же время не мог недооценить намека. Поставив бутылку на столик, я сам направился к тележке с калитками за стаканом. После чего заговорил, давая понять, что воспринимаю услышанное всерьез:

– Ладно, ладно, невестушка, предыстория мне понятна: веди себя тихо, а братец пусть развлекается с секретаршей. Чего еще…

– Принеси виски, если не трудно.

Теперь я протянул ей бутылку. Lady First, похоже, ударилась в риторические воспоминания.

– Мария Эулалия Роблес, Лали.

– Ты про кого?

– Про секретаршу Лиценциат по предпринимательству и экономике, владеет английским, французским, информатикой на продвинутом уровне… Мы вместе ходили в колледж.

– А теперь она ублажает твоего мужа; как тесен мир.

– Не так уж тесен. Я сама представила ее твоему брату и сама же порекомендовала в качестве личной секретарши, когда твой отец ушел на пенсию. Она как раз Себастьянов тип. Чем-то похожа на меня… И я знала, что Себастьян принадлежит к тому типу мужчин, которые нравятся Лали… Так что это я свела их и тем самым облегчила задачу твоему брату. Любовница, если она твоя секретарша, может спокойно идти рядом с тобой по улице, даже обедать в ресторане, где тебя знают, особенно если тебя видели вместе с ней и твоей женой одновременно. Понятно изъясняюсь?

– Как по-писаному, но когда на тебя разом выливают такой ушат информации, слегка обалдеваешь. Прости за нескромность, но, коли уж такое дело: какие отношения у тебя с этой Лали?

– Порнофильма из этого бы не вышло. В любом случае теперь это уже не важно. Я вдавалась кое в какие подробности, чтобы ты понял, что двойная жизнь Себастьяна мне прекрасно известна. В какой-то мере я даже участвую в ней. Часто он возвращается домой в пять или в шесть утра. Обычно он предупреждает об этом заранее, в противном случае просто звонит перед уходом из конторы. Все как будто по работе. Соседи не видят, как он входит, а если видят, то при нем всегда его портфель, но самое главное, что все на свете видят, как он выходит отсюда по утрам.

– Очень остроумно.

– Вчера вечером он не позвонил. А сегодня утром не вернулся домой. Любопытно: я проснулась, потому что не услышала его будильника… Я тут же позвонила домой Лали, но налетела на автоответчик. И абсолютно ничего о них не знаю, начиная со вчерашнего дня.

Я понял, что на этом предварительные объяснения закончились, потому что она залпом допила виски, поставила бутылку на столик и в упор уставилась на меня.

– Я разговаривал с ним вчера во второй половине дня, – сказал я.

– Где?

– По телефону.

– Он сказал, откуда звонит?

– Нет, но у меня такое впечатление, что из конторы.

– Почему?

– Не знаю, – ответил я и продолжил, как бы размышляя вслух: – Если бы он звонил из автомата, то было бы слышно, и по мобильнику тоже, верно?… Но, возможно, дело только в том, что для меня само собой разумелось, что он на работе.

– А ты не слышал на заднем фоне никаких голосов или шума принтеров?

– Вроде нет. Так или иначе, его кабинет хорошо звукоизолирован, и не думаю, чтобы по телефону были слышны посторонние шумы. Разве ты слышишь какой-либо шум, когда он звонит оттуда?

– Нет, но я обычно говорю с ним в нерабочее время.

– Не важно. Главное, что во второй половине дня он был в порядке. Он звонил, чтобы передать мне кое-что и сказать, что отец сломал ногу.

Пока я говорил это, мне совершенно отчетливо вспомнилось, что поведение The First во время звонка не было абсолютно нормальным, но пока решил об этом умолчать. Я предпочел сначала разузнать, что Lady First думает о моих намерениях, потому что она явно посвящала меня во все перипетии не просто, как сама призналась, чтобы облегчить душу.

– Ты хоть что-нибудь предприняла, чтобы выяснить, что случилось? – спросил я, чтобы как-то подступиться к этой теме. Она только устало махнула рукой.

Обзвонила все больницы, навела справки в жандармерии, в полиции… Нигде ничего. Пришлось ждать, потому что, если бы с ним что-то случилось, меня бы поставили в известность, связались бы со мной. Кроме того, я весь день звоню Лали и все время нарываюсь на ответчик. Не знаю, что делать дальше. И, конечно, волнуюсь. И не только из-за того, что он вот уже сутки как пропал, дело в том, что вчера днем он позвонил мне и попросил об одной довольно странной вещи.

– О какой?

Она подняла брови, словно стараясь говорить только чистую правду:

– Он сказал, чтобы я вошла в комнату, которая здесь, в доме, служит ему кабинетом, положила одну из папок в конверт и отправила заказной почтой по этому же адресу.

– По адресу этой квартиры?

– Да.

– А что это были за бумаги?

– Точно не знаю, я только на минутку открыла папку и бегло просмотрела вложенные туда три или четыре разрозненных листа. Это было похоже на отпечатанную информацию о каких-то обществах, я прочла пару абзацев, все такое запутанное, аббревиатуры, юридические термины, что-то вроде. Я просто вложила их в конверт, надписала адрес и отнесла на почту до закрытия.

– И тебя не удивило, что он обратился к тебе с такой странной просьбой?

– Конечно, поэтому я и рассказываю. Но я ничего не понимаю в его делах, он сказал, что очень важно получить большой конверт со штемпелем от такого-то числа, и я ему поверила. Решила, что это какая-то очередная из его штучек, ты ведь его знаешь. Так или иначе, он, похоже, нервничал. А после того, что случилось, я уже готова заподозрить что угодно, целый день в голове только это и крутится.

– Почему ты не заявишь об исчезновении в полицию?

– Незачем. По крайней мере пока. Всего сутки, как он пропал, и первое, что придет им в голову, когда они все разнюхают, это что у него роман с секретаршей и что оба вернутся через пару дней. Если нет, думаю, они тоже не очень-то удивятся.

– Если ты объяснишь им то, что объяснила мне…

Едва сказав это, я понял, что мысль не из лучших.

– Хорошо, и что же ты намерена делать? – спросил я.

– Не знаю, но не хочу, чтобы твои родители сейчас о чем-то проведали, иначе пойдут разговоры о том, чего им лучше не знать. Для них эта информация все равно бесполезна, а помочь они ничем не могут. Но мне нужна твоя помощь, чтобы держать их в рамках. Не предупреди я тебя, я бы рисковала, что ты невольно поднимешь шум. А поскольку я вынуждена на тебя рассчитывать, то получается, что ты единственный, кому надо знать об этом деле достаточно, чтобы помочь мне в поисках. Кроме того, ты в наивыгоднейшем положении.

– Я?

В разных я бывал переделках, но уж точно никогда не находился в «наивыгоднейшем положении».

– В конце концов, ты на равных правах участвовал в половине дел твоего брата… ваших дел. Ты можешь, не вызывая ни у кого подозрений, хорошенько расспросить служащих: они тебя хорошо знают, иногда ты помогаешь им информацией, разве нет? И в отсутствие брата ты – их хозяин, можешь свободно входить и выходить из офиса, никто тебе и слова не скажет.

– Откуда у тебя такая уверенность? Может быть, они и не осмелятся мне перечить, но им покажется странным, если я ни с того ни с сего вдруг начну рыться в бумагах. Слишком уж долго я относился к ним безразлично. Обычно на мою долю приходится сведение счетов, я притворяюсь, что вывожу баланс, и получаю за это столько, сколько мне соизволят заплатить. А мелкие дела по сбору информации я всегда обсуждаю лично с братом.

– Ты мог бы проникнуть туда ночью…

При одной мысли о том, чтобы забраться в «Миральес и Миральес» ночью, у меня по всему телу забегали мурашки. Это было все равно что залезть в церковь через окно, чтобы обчистить дароносицу, при этом осознавая, что сам Отец и сам Сын, как свидетели, взирают на надругательство над своим домом.

– Ночью трудненько будет опросить персонал, – сказал я.

Lady First, похоже, устала от моих увиливаний и предприняла попытку пойти напролом.

– Ладно, хорошо, тогда, может, скажешь, что у меня паранойя и мне мерещатся похищения всякий раз, как моему муженьку вздумается повеселиться, или что тебе по фигу все мои речи и ты и пальцем не собираешься пошевелить.

– Душенька, если ты будешь со мной до конца откровенной, то и разговор получится другой.

– Например?…

– Например, я сделаю все, что смогу. Не спрашивай, что именно, но что-нибудь да сделаю.

Эх, зря сказал. Пусть я человек мягкий и сентиментальный – тут уж ничего не поделаешь, но никогда нельзя показывать это другим. Должно быть, это добрых пол-литра рома заставили меня так разнюниться: я не привык пить ничего крепкого так рано.

Наш разговор был прерван появлением в дверях гостиной жирненькой кенгуру. Она несла на руках существо мужского пола, а за ней собственной персоной следовала Обожаемая Племянница.

– Извините… Мерче спрашивает – можно немножко посмотреть телик?

– Уроки сделала? – спросила Lady First, обращаясь к племяннице.

– Да.

По всей видимости, племянник еще находился в стадии приручения. Я немного приподнялся в кресле и на всякий случай отставил стакан, который держал в руке. If the right don't get you, then the left one will.[12]

– Сейчас половина девятого, детские программы уже закончились, – сказала Lady First, поглядев на часы.

– Мы записали мультики на видео, – с удивительной непринужденностью возразила племянница.

– Какие мультики, японские?

– Нет, Уолта Диснея.

Мысль о том, что племяннице запрещена любая возможность практиковаться в боевых искусствах, успокоила меня, и я немного расслабился.

– Хорошо, можешь посмотреть до ужина. Но сначала поздоровайся как следует с дядей Пабло.

О боже.

Она приблизилась трусцой, как какая-нибудь сказочная тварь. Я уже приготовился защищаться, как она вдруг остановилась, сказала: «Привет, дядя Пабло», наклонила непропорционально большую башку и, поджав непристойно раззявленный рот, изготовилась ни много ни мало как чмокнуть меня в самые губы. Все, включая маленькое беззубое существо, глазели на нас, так что мне не оставалось ничего иного, кроме как задержать дыхание и, не пикнув, подвергнуться насилию. К счастью, Вероника и чудовища мигом исчезли там, откуда явились, но я уже думал только о том, как бы убраться поскорее, даже не прикончив бутылки.

Lady First пресекла мою попытку ретироваться, удержав меня за руку.

– Пабло, я на тебя рассчитываю. Если тебе что-нибудь придет в голову, пусть даже глупость, звони в любое время.

Но я думал о другом.

– Слушай, откуда ты узнала про несчастный случай с отцом? Когда я о нем упомянул, ты тоже не удивилась.

– Мне сказал об этом Себастьян, когда звонил насчет конверта. Рассказал, как какая-то машина заехала на тротуар и задела его, что ничего серьезного, хотя ногу ему пришлось загипсовать. Он как раз собирался ехать в больницу. Теперь я думаю, что было бы неплохо спросить твоего отца, не знает ли он, куда направился Себастьян, когда ушел от них.

– Ладно, хорошо. Кстати, невестушка, совсем позабыл, как тебя зовут…

Она восприняла это как шутку.

– Глория.

– Рад познакомиться, Глория. Ты всегда выпиваешь три виски перед ужином?

– Обычно я ничего не пью, пока не улягутся дети. А ты? Всегда пьешь ром из горла?

– Только когда инопланетяне похищают моего брата, а невестка просит, чтобы я во всем разобрался.

Еще не было девяти, а я уже набрался. Худо дело. Выйдя на улицу, я решил пройтись немного, чтобы усвоить информацию, но в мыслях царил полный бардак. Тогда я прямиком отправился домой и рухнул на кровать: в голове взрывались петарды и фейерверки.

Морская ракушка

Кико Ледгард в элегантном белом смокинге. Съемочная площадка – чикагский перекресток тридцатых годов: припаркованный «бьюик», джаз-клуб в переулке, парикмахерская, винная лавка, вывеска Армии спасения. Четверо характерных актеров притворно скучают, и каждый крутит в руках характерную принадлежность своего реквизита: проститутка размахивает сумочкой, полицейский – резиновой дубинкой, всклокоченный пьяница – бутылкой бурбона, а частный детектив крутит на пальце фетровую шляпу. Я вопросительно гляжу на Lady First. Она склоняется к тому, чтобы выбрать пьяницу; мне больше нравится детектив. Мы спорим. Кико Ледгард старается запутать нас еще больше: детектив – подставное лицо; Кико предоставляет нам возможность заменить его на «бьюик» – это верный приз, к тому же не развалина. Аплодисменты, в студии раздвигается занавес и появляются четыре секретарши, одетые под Бетти Буп, которые тащат за собой огромную горку с круассаном на вершине. Кико читает вслух прикрепленную к сооружению карточку: «Чтобы стать хорошим детективом, надо идти по следу до конца». Стоп. Он снова соблазняет нас «бьюиком». Противоречивые возгласы публики; мы просим Кико, чтобы он продолжал читать. Цель игры: добраться до гигантского круассана, карабкаясь по горке. Подъем разделен на участки, отмеченные привязанными к вертикальному шесту красными тряпицами. За каждый отвязанный флажок нам дадут сто тысяч круассанов и – целый миллион, если мы доберемся до верха. Пустяки: я скидываю пиджак, закатываю рукава и подхожу к горке. Lady First твердит, что мы должны были выбрать пьяницу. Она тоже уже пьяна. Целует меня в губы и смотрит пьяным взором. Публика ревет, но это не ободряющие крики, а неистовое возбуждение жаждущего крови. Кико Ледгард исчез, его место заняла Майра Гомес Кемп в ажурных чулках ромбиками, туфлях злобной училки и с очень коротко подстриженными волосами, крашенными в оранжевый цвет. Она щелкает хлыстом: «А ну давай, чертов пьяница, лезь, подтяни жопу!» До сих пор я не узнавал себя, но теперь понимаю, что загримированный пьяница был я, а все происходящее – жестокий фарс. Пробую карабкаться вверх, но я слишком тяжелый, слишком пьяный, а горка смазана маслом, толстым слоем масла, руки скользят, и мне никак не удержаться на этой глянцевой поверхности. Я смотрю вверх, чтобы подбодрить себя видом приза, но наверху уже нет никакого гигантского круассана, вместо него я вижу только свою Обожаемую Племянницу, бросающую в меня крохотные звездочки ниндзя, которые она любовно целует, прежде чем метнуть.

Я проснулся, как от толчка, и на этот раз мне даже понравился вид моей похожей на свинарник спальни; благослови. Боже, каждую из этих куч грязных носков, подумал я. Будильник показывал час ночи. Похмелье. Лучшее средство борьбы с похмельем – снова безотлагательно напиться. Но нельзя нализаться на пустой желудок: чревато временной потерей сознания. Я быстренько принял душ и проглотил четыре яйца, запив их парой стаканов молока: хороший способ в спешке набить брюхо чем-нибудь питательным; а поспешить надо было, потому что бары вот-вот закроются.

Выйдя из дома, я зашагал в направлении бара Луиджи. Помню, что задержался у светофора, чтобы пропустить мотоциклиста, а затем стал переходить улицу. Но не успел я дойти и до середины пешеходной дорожки, как услышал страшный грохот, который даже заставил меня невольно пригнуть голову. Затем донесся какой-то металлический лязг.

Я взглянул на улицу: только что проехавший передо мной мотоциклист впилился во внушительных размеров мусоровоз, который пер через перекресток при мигающем светофоре. К месту происшествия уже сбегались люди, сидевшие в открытом баре напротив, и, мигом справившись с нерешительностью, я тоже ринулся туда. Когда я преодолел какие-то полсотни метров, отделявших меня от места столкновения, там уже собрались зрители: четверо ехавших в грузовике мусорщиков, стоявший во втором ряду таксист, хозяин ближайшего бара и несколько других случайных лиц. В общей сложности вокруг столпилось человек десять-двенадцать. Мотоциклист лежал, раскинувшись, на земле, уже без шлема, который покачивался на асфальте, как расколотый ванька-встанька. Останки «BMW» – большого и красного, как напившееся крови насекомое, – были обречены стать частью декорации какой-нибудь неоавангардистской постановки под многозначительным названием «Сумерки богов» или «Мать Ньютона». Вот такое вот посмертное признание. Учитывая, что людей сострадательных оказалось предостаточно для одного раненого, я уже было собрался повернуться и идти, как вдруг круг любопытствующих на мгновение расступился, позволив мне лучше разглядеть его лица: Херардо Беррокаль, один из братьев общины святой Марии, Берри, поседевший и без очков, но это был Берри, сомневаться не приходилось.

Черт возьми.

Я уже готов был прорваться сквозь обступивший его круг и поприветствовать: «Берри, дружище, сколько лет! Вызвать тебе „скорую"?…» В последний момент я удержался, но, конечно, такое совпадение в корне меняло мое отношение к случившемуся. Кто-то уже вызвал «скорую» по мобильнику, и я решил остаться, пока она не приедет, хотя раньше это уже сделали Леонсио Леон и Тристон – зловещее имя для тех, кто знаком с этой парочкой жандармов, которая кормится в баре Луиджи. Через несколько минут «скорая» подъехала; выскочив из нее, двое типов в белом открыли заднюю дверцу, подошли осмотреть Берри и тут же подкатили к нему носилки, но, прежде чем положить его на них, надели ему жесткий воротник, чтобы поберечь шейные позвонки. Когда дверца «скорой» уже захлопывалась, я невольно поднял большой палец, и у меня вырвалось:

«Держись, Берри», – слова, которые, по счастью, слышал только я один.

Искренне подавленный, я пошел дальше – к бару Луиджи.

– Роберто, принеси из морозилки бутылку водки.

– Круто начинаешь, приятель, – проборомотал Роберто.

– Только что видел, как мой дружок по колледжу разбился о мусоровоз.

– Несчастный случай? Тут заходили за Леонсио и Тристоном. Серьезно разбился?

– Вряд ли… Но денек у меня сегодня выдался напряженный, и это было уж чересчур. Давай, давай, неси бутылку.

Роберто пошел за водкой на кухню, но не успел дойти, как у него зазвонил мобильник, и он остановился, чтобы ответить на звонок. Бар был еще полон; столики с улицы уже убрали, но внутри еще оставался народ: какая-то парочка, двое таксистов у игровых автоматов… Стенные часы показывали половину третьего. Я посмотрел на Роберто в ожидании, пока он закончит телефонную беседу и вернется с «Московской».

– Порция водки для сеньора, – сказал он, придвигая ко мне запотевшую стопку. Я проглотил ее залпом.

– Еще.

Оп-ля.

– Еще одну.

После четвертой я спросил пива, чтобы разбавить выпитое, газету для прикрытия и пересел за столик. По MTV передавали извечный клип Хамирокаи, на первой странице газеты было помещено заявление министра Чего-то, предупреждающее о Чем-то, связанном с Кое-чем. На странице, посвященной общественному мнению, пелись торжественные оды Истине в Последней Инстанции и подвергались суровой критике Ложные Измышления. Как хорошо, что я удалился от мира. Но рано или поздно мир настигает человека, хочет он того или нет. Деньги в бумажнике кончаются или какой-нибудь мусоровоз возникает посреди улицы; мой Неподражаемый Брат исчезает загадочным образом, а папеньке ломают ногу. Покой нам только снится. Главное, не доверяй Lady First, потому что она тебе понравилась, а если тебе кто-то понравился, то ты пропал. Ты можешь изливать свои добрые чувства на того, кто едва промелькнет в твоей жизни: случайного знакомого из бара или проститутку из китайского квартала, но никогда, повторяю, никогда не допускай, чтобы тебе понравилась твоя невестка Глория; не смей даже называть ее Глорией, она – Lady First, твой потенциальный враг.

– Роберто, принеси-ка мне еще пивка.

– Сию минуту.

– Слушай, Роберто, я тебе нравлюсь?

– Ну, это как посмотреть…

– А как?

– Так.

Еще пива. Половина третьего. Я снова пьян. Пьян и задумчив, но, сколько ни думай, киногеничнее от этого не станешь. Приходится ужимать киноповествование: настенные часы, главный герой со своим пивом и газетой, затемнение, снова часы, пепельница, батарея пустых пивных бутылок. К несчастью, жизнь приходится натужно преодолевать в реальном времени, но именно поэтому она растяжимее любого фильма, и когда часы показывали уже половину четвертого, я разработал хитроумный план первейших и безотлагательных действий, связанных с делом The First a покончив с этим, подумал, как же мне, черт побери, провести остаток ночи. «Что ты в эту жизнь вложил, то обратно получил», – было первое, что пришло мне в голову. Но я сидел на мели, а Луиджи, единственный возможный кредитор в такое время, за стойкой не появлялся. Иногда он уходит домой, и бар запирает Роберто. А бывает, что он остается в своей комнатушке при баре, гоняет по двору кошек или о чем-нибудь судачит с доверенным клиентом. Я спросил у Роберто.

– Он там, у себя, проверяет счета.

Я поднялся и постучал в заднюю дверь костяшками пальцев. Войдя, я застал Луиджи, сидящего перед складным столиком, в самом разгаре бухгалтерской деятельности: вокруг в полном хаосе были раатожены: сберегательная книжка, горы счетов и маленький металлический сейф, набитый банкнотами и рукописными векселями.

– Слушай, Луиджи, хочу попросить тебя об одном одолжении.

– Только не о деньгах…

– Разве я тебе хоть когда-нибудь не возвращал долга?

– Да, но пока ты не соберешься с деньгами, глянь, тебя и след простыл, а потом жди тебя, дожидайся. Это не дело.

– Завтра все верну, серьезно, завтра у меня будет куча бабок.

– То ли мне мерещится, то ли я это уже слышал.

– Скажи, Луиджи, я хоть раз тебе соврал?

– Каждый раз, как тебе приспичит.

– Но насчет денег – никогда. Мне нужно десять штук, всего десять.

Луиджи несколько смягчился. Это было видно по тому, как он сосредоточенно опустил голову.

– Надеюсь, что и за сегодня ты тоже расплатишься.

– Хорошо, завтра я принесу тебе пятнадцать кусков, чтобы возместить…

– Послушай, я тебе не банк. Завтра вернешь то, что должен, – ни больше, ни меньше… Но только завтра, договорились?

Я буквально пулей вылетел от него и пошел к центру по улице Жауме Гильямет. Очевидных следов происшествия с Берри не осталось, только крохотные осколки блестели на асфальте в свете уличных фонарей, и виднелись опилки, которыми засыпали лужицу крови. Скоро я дошел до дома номер пятнадцать. Поравнявшись с ним, я на мгновение наклонился перед входом в сад, как человек, который зашнуровывает ботинок. Я оглядел фонарный столб и абсолютно не удивился, увидев привязанную к нему красную тряпицу, наоборот, я даже обрадовался, убедившись, что мои ожидания подтверждаются. Я почувствовал себя хитрым, коварным, проницательным, самоудовлетворенным, как иногда после алкоголя: мир снова становился упорядоченным. Убедившись в наличии улики, я дошел по Травесере до Нумансии и стал спускаться к площади Испании. До бара на Паралело я добрался, уже нагуляв аппетит. Постучался в опущенные ставни. В глазке появился свет. Я дал возможность удостовериться, что я – это я, и меня впустили через боковую дверь. Рагу из маленьких осьминогов с рыбными фрикадельками, пряное и острое. Я ел не спеша, смакуя каждый кусок, и мне становилось лучше. Для полного кайфа оставалось только хорошенько погадить. Сортир был грязнее грязного, чего и следовало ожидать от бара на Паралело, открытого для всех желающих ночь напролет, но я соорудил из обрывков бумаги импровизированную прокладку и удобно пристроился над очком, следя, чтобы кончик члена не касался фаянса. Закончив, я быстренько подрочил над умывальником, представляя телеведущую с потрясающими титьками; не то чтобы мне уж очень хотелось, но надо было слегка подразгрузиться, чтобы потом сразу не кончить. Затем я тщательно умылся и обнюхал себя под мышками: полный порядок. На улицу я вышел уже совсем трезвым, а набитое брюхо отбило кислое послевкусие пива и водки.

Дневной свет еще только разгорался, транспорта было мало. Мне нравится это время: полшестого утра – шесть. Ближе к семи город становится уродливым, и лучше проспать эту утреннюю побудку, когда жизнь начинает раскачиваться. Немного пройдясь пешком, я выкурил сигарету, потом остановил такси. В назначенной мне судьбой машине пахло бритвенным кремом «Ла Тоха». Первый выпуск новостей по радио. Пятница, двадцатое июня, матч чемпионата мира во Франции, испанская сборная, ля-ля-ля – лепет, особенно приятный в сочетании с ветерком, влетающим через опущенное стекло, и гулом дизельного мотора. Я сошел, не доезжая до Бокерии, чтобы пройтись по рынку и полюбоваться какой-нибудь рыбачкой во всеоружии, рассевшейся на своем ледяном троне, как царица морей, перед которой разложены подношения в виде лимонов и благоуханных морских ракушек. Потом поблуждал по крутым улочкам, больше сосредоточенный на приятной легкости в районе ширинки, чем на том, чтобы следовать точному маршруту, но все равно безошибочно вышел на маленькую площадь с гостиницей; незаметно для самого себя я всегда оказываюсь здесь. Роившиеся на площади женщины не особо меня вдохновили, и я забрался в один из баров в ожидании, пока не представится что-нибудь получше. Хозяин рылся в холодильниках за стойкой – лысый тип с изъеденной псориазом кожей на лбу. Кофеварка была включена и казалась готовой к исполнению своих электробытовых обязанностей. Я спросил чашку черного кофе с капелькой молока. Если кто-то не знаком с тем, как работает механизм проституции в этом районе, то примите к сведению, что дело здесь обстоит прямо противоположно тому, как оно обстоит в Амстердаме, а именно: клиент ожидает за окнами какого-нибудь бара, выставляя себя на обозрение, а проститутки между тем устраивают на площади небольшую карусель; когда какая-нибудь из них тебе приглянется, ты подаешь ей знак, и она входит, чтобы обсудить дело в подробностях. В это время ночная смена уходит, и появляются те, чья обязанность – обслуживать персонал, закончивший доставку продуктов на рынок. Здесь всегда найдется кое-что получше, чем в саунах на Энсанче, оккупированных баснословно дорогими филологинями, которые пьют обезжиренное молоко и знают слово fellatio,[13] но в то утро дела шли вяловато: по площади разгуливали всего три цыпочки, и все не в моем вкусе. Самой старой из этой троицы, должно быть, уже давно перевалило за шестьдесят. Она упрямо торчала перед баром, подавая мне знаки. Сохраняя любезное выражение лица, я несколько раз отрицательно помотал головой, но недостаточно категорично, и кончилось тем, что она вошла за мной.

– Привет, красавчик. Хочешь прогуляться?

– В другой раз.

– Да пошли, я тебе хорошенько вылижу яйца.

– Спасибо, они у меня и так всегда прилизанные…

– Нет, вы только послушайте, какой остряк! – расхохоталась проститутка. – Вот и повеселимся вместе. Пойдем ко мне, погреешь мне киску.

Она отдаленно напоминала мне сеньору Митжанс – одну из постоянных участниц игры в канасту у маменьки, которая в конце концов всегда проигрывалась подчистую. Мне пришлось отказываться раз пятнадцать, пока она не сменила пластинку. Я предложил ей чего-нибудь выпить, и она попросила кофе с молоком и круассан. Я попытался было от нее отделаться, чтобы ее подружкам на улице стало ясно, что я еще не занят, но это оказалось не просто: покончив с круассаном, она не отставала, подкрепляя свое предложение ласками, теми ласками, которые известны только опытным проституткам и влюбленным женщинам, словно они хотят коснуться, ощупать, потрогать тебя. Стоит немалого труда противиться этим жадно снующим рукам; проститутки это знают и пытают судьбу, опутывают тебя своими прикосновениями и переходят на шепот. Наконец она признала свое поражение и вернулась на площадь, впрочем окончательно не отступившись, оборачиваясь и строя мне на ходу гримаски. Но теперь в общий хоровод вступила новенькая, на вид попригляднее, по крайней мере издалека. Я подождал, пока она подойдет поближе, чтобы лучше ее рассмотреть. Далеко за тридцать, возможно сорок с небольшим, ядреная бабенка, коротко стриженная, смуглая, крепкий задок, грудки средней величины, лицо спокойное и серьезное, очень серьезное. Я встретился с ней взглядом. Не гримасничая, она тут же вошла в бар.

– Как дела?

– Привет. Еще работаешь?

– Только начала. Тебе чего?

– Трахнуться хорошенько.

– Четыре штуки. Если хочешь комнату, плати отдельно.

– Хорошо, я как раз думал округлить до пяти тысяч, считая полторы тысячи за комнату на углу, там чисто…

Она не стала долго раздумывать.

– Ладно, три пятьсот, если пойдем в гостиницу.

Мы вошли в паре шагов друг от друга. В проститутках есть нечто, напоминающее верблюдов: на публике они обычно ведут себя так, будто не имеют к тебе никакого отношения, и молча требуют того же от тебя. Сидевший за стойкой паренек, весь ушедший в воспоминания о каком-то особо трудновызодимом прыще, вручил ей кольцо с ключом от тридцать седьмого номера и взял с меня плату за час. Лифт. Сесть в лифт с дешевой проституткой в гостинице с повременной оплатой почти наверняка означает, что тебя тут же примутся теребить за «молнию» на ширинке, чтобы сэкономить время, но эта, казалось, была не в рабочем настроении и только покусывала подушечку большого пальца.

– Тебя как зовут?

– Пабло. А тебя?

– Глория.

Вот паскудство.

Комната была оклеена обоями цвета беж, мне показалось, что я уже бывал здесь раньше, но трудно сказать наверняка: они все так похожи. Глория сдернула покрывало, под которым оказались белые простыни, проглаженные, в складках, успокоительно опрятные на вид. Потом достала из кармана джинсов два презерватива и положила на столик. После чего села в изножье кровати, разделась и пошла к маленькому умывальнику, презрительно игнорируя биде. Задрав ногу и оперевшись о край раковины, так что струя доставала до влагалища, она принялась тереть его, набирая в ладонь воды из-под крана. Обряд омовения. Меня всегда немного коробило, когда женщины подмываются, но на сей раз эта сцена в косо падающих лучах раннего утра показалась мне неожиданно прекрасной: отражающиеся в зеркале груди с остроконечными сосками, большой, налитой зад, заполнивший чашу умывальника, вода, хлюпающая о выпуклый лобок. «Моющаяся Венера», или «Девушка, поливающая свой цветок». Хорошее полотно, написанное маслом с этой натуры, вполне могло бы красоваться в одном из залов Лувра, а хорошая фотография – в авторемонтной мастерской. Я разделся поскорее, потому что мощная эрекция, скованная брюками, причиняла боль, и подошел к своей Венере, которая теперь осторожно терла внутреннюю сторону ляжек полотенцем пастельно-розового цвета. Небесно-голубое она оставила мне, давая понять, что признает условное разделение цветов согласно полу. Обняв ее сзади, я просунул руки под ее руками и нащупал груди, которые принял в свои ладони, как маленькие роги изобилия. «Погоди, вымойся и ляжем», – сказала она, стараясь высвободиться. Я тоже подошел к умывальнику, дабы исполнить обряд водного крещения; сунув упругий, как огурец, член под струю из крана, я сполоснулся и небрежно вытерся. Холодная вода и жесткое полотенце отчасти приуменьшили напряжение, вздымавшее мою палку. Проститутка растянулась с правой стороны кровати и выжидательно глядела на меня, выражение абсолютной серьезности не сходило с ее лица. «Переляг на другую сторону, если не трудно», – попросил я. Она подвинулась, и я лег рядом, тяжело дыша от возбуждения. «Пусти. Можно тебя поцеловать?» – спросил я. «Куда угодно, только не в губы». Я покрыл торопливыми поцелуями ее шею и почти сразу уткнулся в груди. Какое-то время я забавлялся их студенистостью, даже когда заметил, как отвердели ее соски, а розовые кружочки вокруг них покрылись пупырышками. Мой член снова отвесно встал. «Тебе удобно?» – «Да», – ответила она, не теряя серьезности и сосредоточенности, наблюдая, как я поглаживаю ее грудь, с каким-то расслабленным любопытством. Моя правая рука соскользнула к ее лобку. Она отвела ногу, согнув ее в колене, и я смог полностью засунуть палец во влажную и прохладную после профилактического омовения промежность. Постепенно, не переставая ласкать губами остороконечные грудки, я раздвинул указательным пальцем влагалище, отметив, как аппетитно оно взбухло, как покрылось жаркой испариной. Взяв наугад один из презервативов со столика, я надел его не без общеизвестных трудностей (преодолимых лишь тогда, когда плюешь с высокой колокольни на рекомендации изготовителя) и предпринял поползновение вскарабкаться на проститутку, которая приготовилась принять меня. Ощутив, как биения сердца отдаются в основании моего бревна, я решил не идти напролом, а приподнялся немного, чтобы поместить яички в гнездо и еще ненадолго продлить упоительное ощущение – просто лежать между ее раздвинутых ног. В подобные моменты меня всегда тянет признаться в любви до гроба, но я сдерживаюсь и целую все, во что утыкаются мои губы, все, кроме ее губ, губ проститутки, которая не хочет, чтобы ее целовали, и взамен предпочитает пять отсосов за рабочий день. Такие уж они, эти проститутки. Когда я уже не мог больше сдерживаться и решил получить обещанную награду, я еще чуть-чуть рукой раздвинул ей ляжки и наудачу стал тыкать ее своим гарпуном, пока не убедился, что угодил в цель. Поднажав еще немного, я испытал это ни с чем не сравнимое ощущение, будто раздвигаю шелковые занавеси; еще немного; и еще, пока полностью не погрузил в нее своего маленького представителя на этой земле, и когда она со всех сторон облекла меня, я приподнялся на локтях, чтобы дать ей перевести дух под весом моей стодвадцатикилограммовой туши. Я мог бы оставаться так вечно; но оставаться так вечно было невозможно, поэтому я начал ритмичные продвижения туда и обратно, предположив, что и так провел внутри достаточно много времени. Цыпочка предоставила мне свободу действий, не утруждая себя и не прибегая к спецэффектам: я слышал только, как она испускает сквозь стиснутые зубы короткий вздох при каждой из моих атак, медленных, но все более настойчивых, вынуждавших ее напрягать мышцы, чтобы сопротивляться давлению, которому я ее подвергал, схватив за плечи. Почувствовав неминуемо надвигающийся оргазм, я еще приподнялся на руках, чтобы не причинить ей вреда во время последних толчков, и протяжно кончил с тем стоном «вау», который всегда вырывается у меня, когда мне хорошо. Потом я ощутил, как моя писька обмякает, влажная, превращаясь в то, что она есть на самом деле, еще более нелепая в этом непромокаемом чехле, полном белесой слизи.

Лежа навзничь, я подождал, пока успокоится дыхание, а потом спросил ее, не может ли она обождать минуток пять в постели, пока я не выкурю сигарету. Она согласилась и тоже попросила у меня закурить. Нашарив в брюках пачку «Фортуны», я дал ей сигаретку и поднес огня. А сам закурил «дукатину» и снова растянулся на постели.

– Хорошо было? – спросила проститутка.

– По-королевски. Но если подождать немного, можно повторить.

– Если у тебя есть еще три с полтиной…

– Еще три штуки? Ты что, сбрендила? Уж поскольку мы здесь, тебе лучше остаться со мной и повторить. Все не придется выходить на улицу и искать другого клиента.

На мгновение она уставилась в потолок и затянулась «Фортуной».

– Ладно, могу сделать тебе скидку: две с полтиной.

– У меня всего-то две штуки и осталось. А на обратном пути я хотел еще взять такси.

– Ну, уж если ты так хочешь, натягивай презерватив, и я тебе отсосу за штуку…

– Терпеть не могу, когда меня сосут.

– Да ну? Странный ты…

– Да, наверное, я чуточку извращенец. Слушай, давай еще разок трахнемся за штуку.

– И речи быть не может. Две штуки. Можешь вернуться и на метро. Если у тебя не хватает, могу подкинуть мелочи на билет.

– Уже сто лет не ездил в метро, мне там дышать нечем.

– Слушай, не перегибай палку… Мне с тобой было неплохо, но все же это не общество милосердия, ясно? Раньше я хотела скинуть тебе пятьсот, а теперь готова на скидку в полторы штуки.

Ага, так-то лучше: если хорошенько потрахаешься, то можно и на метро проехаться. Я согласился на второй раз за две штуки. Мы докурили, я обнял ее, она обняла меня, припав щекой к моей груди, мы потерлись друг о друга и повторили все почти в точности, как в первый раз, только спокойнее, потому что жажда неотложного оргазма во мне поугасла. Потом снова закурили. Прошло, наверное, немногим больше получаса, еще оставалось время, чтобы не спеша предаться посткоитальным омовениям. На этот раз она воспользовалась биде и, сидя спиной ко мне, хорошенько намылила себе всю промежность – от лобка до копчика. Пришлось мне закурить еще сигаретку и отвернуться, чтобы снова не встал. Затем, пока она одевалась, я налил полную раковину воды. Она подождала, пока я закончу, я расплатился – только тогда я вспомнил, что она не попросила задатка, как принято, – и мы вышли вместе.

Прощание состоялось в дверях гостиницы.

– Ладно, если еще как-нибудь заглянешь, запомни: Глория. Спроси меня, в это время я обычно здесь.

– Жаль, что сегодня ты меня так пообчистила… Увидимся, – сказал я, зная, что никогда не вернусь, чтобы разыскать ее, не говоря уже о том, что она сама наверняка постарается избежать следующей встречи. Нельзя трахаться два раза с одной и той же женщиной: у либидо поразительно развита сила привычки.

Подавив желание расцеловать ее хотя бы в щеки, я подмигнул на прощанье и продолжил свой путь в направлении Рамблы в приподнятом состоянии духа. Я уже подходил к метро «Атарасанас», когда мне пришло в голову, что, должно быть, уже больше семи: я мог доехать на такси до конторы и попросить денег из кассы на представительские расходы. Ею распоряжалась Мария, а Мария всегда на моей стороне.

В такси я привел в порядок планы на ближайшее будущее. Первым делом, прежде чем ложиться, надо было загрузить стиральную машину и включить ее. Если следующий день начнется аукционом с Кико Ледгардом и Lady First, то лучше явиться в стираной рубашке. Потом позвонить в телефонную службу побудки, чтобы наверняка проснуться ко времени, когда будет еще не поздно выполнить намеченный план. А потом надо поскорее заснуть: что-то подсказывало мне, что битва вот-вот начнется. И это несмотря на то, что я не знал, что в тот самый момент, когда я возвращаюсь домой счастливый, свершив обряды перед алтарем богов плодородия, моему Неподражаемому Брату серьезно портят физиономию.

Черная бестия

Я проснулся, не чувствуя никакого похмелья, по звонку телефона: «…двенадцать часов, одна минута и десять секунд…», – гораздо более отдохнувшим, чем можно было ожидать, учитывая, что спал я едва каких-то четыре часа. Воспоминания от последнего сна ограничивались простым повторением моих похождений в Китайском квартале за исключением того, что моя гостиничная подружка превратилась в прекрасную рыбачку с Бокерии. Я понял, что уже довольно давно пытаюсь изнасиловать матрас, так и не найдя отверстия. До крайности досадное ощущение; полагаю, женщинам оно незнакомо, разве что если они попытаются представить, как рука не попадает в рукав пальто; то же самое происходит с вашим членом, куда более деликатной частью вашего тела, и кончается резким жжением от трения о жесткую ткань. Сотрудники «Пиколика» должны были бы предвидеть подобные вещи, не удивлюсь, если сопротивление матраса вызовет серьезные повреждения уздечки. Так или иначе вкус по рту после сна у меня был хороший, вполне соответствующий запахам неминуемо близящегося лета, которое наступало, мешаясь с шумом уличного движения, и мне припомнились времена, когла полдень означал нечто совсем другое – сердцевину дня, который начался намного раньше.

Стиральная машина уже справилась со своей работой. Я как следует развесил белье на веревке, чтобы оно поскорее высохло. На завтрак меня ожидал кофе с молоком – ни круассанов, ни масла, – и первый косячок я выкурил в гостиной, со вторым отправился в уборную, а третий запивал кофе, уже снова в гостиной. Уверившись в упорядоченности своих мыслей, я нашел в портфеле номер телефона The First и набрал его.

– Глория? Это я, Пабло! Есть новости?

– Нет. Я буквально не отходила от телефона, и все зря.

– Мы можем сегодня увидеться?

– Да, конечно. Что случилось? Ты что-нибудь узнал?

– Так, пара мыслей. У тебя есть дома деньги?

– Деньги… не знаю. Да, должны быть. Если нет, я могу послать Веронику в банк.

– Отлично. Когда увидимся?

– Когда хочешь, я все равно не собиралась выходить из дома. Девочка не пошла в школу, и я попросила Веронику помочь мне управиться с ними двумя.

Мои дурные буржуазные привычки ублажило известие о том, что мои Обожаемые Племянники сидят дома в безопасности. Мы договорились, что я заеду перед ужином, я повесил трубку и стал раздумывать, сколько времени уйдет на то, чтобы высушить рубашку импровизированными домашними способами. Может, сунуть ее в духовку? Отложив эту проблему на потом, я набрал номер своих досточтимых Родителей – без особых задних мыслей. Иногда капелька импровизации помогает лучше врать.

Подошла Беба.

– Вот хорошо, что позвонил! Только не говори, что истосковался…

– По тебе я всегда тоскую, толстозаденькая ты моя. Мама поблизости?

– Да, все зубрит свой английский. Хочешь, позову?

– Будь добра.

Ждать пришлось недолго, и наконец трубку взяла маменька, явно в хорошем настроении.

– Гуд морнинг, дарлин, хау ар ю?

– Привет, мама.

– Вери гуэл, сэнкс. Айм глэд бикос ай лайк ту стади инглиш.

– Studing, мама, в этом случае говорят I like studing в настоящем продолженном.

– А ты случайно не с американским акцентом говоришь? Просто жуткий акцент. Ну-ка скажи: «холибут».

– Голливуд.

– Видишь, типичный американский: вечно у них будто жвачка во рту. Не следует тебе проводить столько времени в… Постой, а куда ты отправился, когда ушел от нас?

– Не знаю, мама, я много где был. Как там папа?

– Не напоминай мне о нем. Кажется, он на время обо мне позабыл.

– Что происходит?…

– Как что? Сеньор, видите ли, злой как собака. Как со-ба-ка. Ты ведь не знаешь, какой он твердолобый… впрочем, конечно, знаешь, но теперь это переходит все границы. Со вчерашнего утра он запер меня в доме и говорит, что если я только выйду за порог, то он перестанет со мной разговаривать, как тебе это нравится? Ах да, и Эусебию он тоже не согласен выпускать…

– Ладно, потерпи немножко.

– Теперь мы как заложники. За-лож-ни-ки. Пришлось послать служанку, чтобы сделать покупки лично для меня. Но уверяю тебя: сегодня днем я намерена выйти, что бы он ни говорил. А если он не будет со мной разговаривать, то тем лучше. В конце концов, в последнее время ему в голову лезут одни глупости…

– Не волнуйся…

– …глу-по-сти. Представляешь, сегодня утром я застала его в библиотеке, так он там возился с ружьем. И – тоже мне, святая невинность – попытался спрятать его за спиной, как мальчик, которого застали за чем-то нехорошим. Только вообрази: в пижаме, крутит-вертит своим костылем и старается спрятать ружье, у которого одно дуло полтора метра длиной… Трогательное зрелище. Меня так все это вывело из себя, что я вызвала доктора Каудета. Доктор сказал, что твой папочка в норме (нет, ты только представь: в норме!), но если он станет нервничать, чтобы я дала ему валиум и сама приняла бы таблетку.

– Ну и отлично, пусть примет одну и…

– Да разве такой согласится? Я отнесла ему таблетку и стаканчик воды в библиотеку, и ты представить себе не можешь, какой грозный вид он на себя напустил. «Это что такое?» Ну, знаешь, ощерился, как бульдог, и… «А что такого, Валентин? Это просто „Валиум-5" с минеральной водичкой». – «Так вот: ничего я принимать не собираюсь, можешь отнести обратно на кухню». Представляешь, на кухню?…

– Не беспокойся. Сказал же доктор Каудет, что все в норме. Главное, не противоречь ему ни в чем. И если он хочет, чтобы ты не выходила из дома, прояви понимание и не выходи. Я знаю, что у него тяжелый характер, но это всего на пару дней.

– Пабло Хосе, может, скажешь мне, что с тобой происходит? Не собираешься же ты мне сказать, что принял все его параноидальные бредни всерьез?

– Нет…

– Ах, нет? Интересно, с каких это пор тебе кажется правильным следовать всем прихотям твоего отца?

– Послушай, мама…

– …не хватало еще, чтобы при таких обстоятельствах мы стали исполнять все капризы сеньора только потому, что он вывихнул себе лодыжку и не хочет признаться, что считал ворон, когда шел по улице…

– Ма-а-ма-а-а…

– …потому что я уверена, что дело было так: он не видел машину, которая делала разворот, и сам прямехонько на нее налетел. Тебе известно, что в последнее время я подмечала, как он косится на проходящих девушек? Да, да, в прошлое воскресенье, когда мы возвращались с обедни, он чуть на фонарный столб не налетел… Мне больно говорить об этом, Пабло Хосе, но твой отец превращается в мышиного жеребчика: мы-ши-но-го же-реб-чи-ка. Но какое там: разве дон Валентин Миральес признается, что нарушил правила уличного движения потому, что засмотрелся на какую-то юбку, разве с ним такое может случиться? Если кто-то его сбил, то, конечно, намеренно…

– Мама, погоди, погоди минутку, есть кое-что, о чем ты не знаешь.

Это был самый верный способ ее заткнуть. Маменьке всегда до всего есть дело.

– Ах, вот что. И можно ли узнать, что же это такое, чего я не знаю?

Я замялся, как человек, который не знает, что ответить.

– Этого я тебе сказать не могу.

– Пабло Хосе, приказываю тебе немедленно сказать, что там такое происходит, не то мне станет плохо! Эусебия, принеси мне валиум и немного воды, да поскорее: я теряю сознание. Пабло Хосе, будь так добр, объяснись сейчас же.

– Ничего страшного, мама, не надо нервничать…

– Нервничать? Но если ничего страшного, то почему ты не хочешь мне рассказать? Отвечай.

– Потому что не могу. Не хочу, чтобы папа узнал про то, что я тебе расскажу.

– Когда это я что-нибудь рассказывала твое му отцу?

– Ладно, хорошо… Он там?

– Нет. Он в библиотеке, можешь говорить спокойно.

И тут я начал импровизацию на заранее подготовленную тему.

– Дело в том, что эта история тянется уже давно. Ты помнишь о домах Ибарры?

– Нет.

Ничего удивительного. Фамилия Ибарра значилась на майонезной банке, которую я еще вчера поставил на холодильник и которая была видна мне из гостиной. Слава богу, что я не купил «Крафт».

– Постарайся вспомнить. Ибарра – маленькая фирма, торговавшая недвижимостью. Помнишь, когда папа начал вкладывать деньги в жилье?

– Не помню, сынок. Во что только твой отец не вкладывал деньги, так что перестань морочить меня подробностями.

– Хорошо. Суть в том, что он несколько раз судился с Ибаррой. Ты даже этих судов не помнишь?

– Разве все упомнишь? Десять лет все вокруг только и делали, что подавали на нас иски. Не знаю, что на них на всех нашло, только адвокаты трезвонили день и ночь.

– Так вот, Ибарра был одним из многих, с кем судился папа. И в этой маленькой драчке они проиграли. По всей видимости, папа через третьих лиц снял у Ибарры несколько квартир, которые показались ему наиболее запущенными, потом нанял техническую группу, которая обследовала все через микроскоп, и когда у него накопилось достаточно материалов, подал в суд на владельцев за несоблюдение всех норм, которым должно отвечать жилище. Короче говоря, Ибарре не удалось избежать обвинительного приговора, они пустили с торгов большую часть своих зданий по бросовой цене и распустили общество, оставив кучу должников. И, разумеется, папа постарался скупить большую часть и в конечном счете неплохо на этом заработал; не спрашивай, как именно, но он вернул все свои инвестиции и еще остался при барыше, перепродав собственность по более Дорогой цене.

– И не говори… Не знаю как, но в конечном счете твой отец всегда умудряется выиграть деньги. Хуан Себастьян в этом – весь в него. Зато ты больше похож на него внешне. Такой же головастый… впрочем, в этом вы все трое похожи. Но… позволь узнать, какое это все имеет отношение к тому, что мне с Эусебией запретили выходить из дома?

Вступительная часть, по крайней мере, возымела успокоительное действие, запутав маменьку деталями. Надо сказать, что не все они, строго говоря, были вымышленными, я столько наслушался от папеньки о подобных подвигах, что не составляло большого труда скроить новую историю из обрезков истинных. Теперь не хватало только соответствующего завершения, но я уже поймал ритм.

– Так вот, сей Ибарра угодил-таки в тюрьму. Благодаря тому, что папа сорвал с него грязное тряпье, которым он прикрывался, на свет выплыли и другие безобразия: взятки, мошенничество, словом, всевозможные беззакония. Ему дали десять лет, из которых он отсидел только пару в тюрьме не строгого режима, но этот тип воспринял все всерьез и приписал все свои беды действиям папы. Он поклялся отомстить, как только снова встанет на ноги; не прошло и пяти лет с тех пор, как он вышел, а уже снова основал несколько обществ под фамилией жены. Ты меня слушаешь?

– Слушаю, но меня интересуют дальнейшие похождения этого невоспитанного сеньора.

Если уж маменька посчитала Ибарру невоспитанным, то, значит, она поверила в придуманного мной персонажа. Маменька воспринимала любое мошенничество, особенно связанное с неуплатой налогов, прежде всего как изъян воспитания, как если бы вы положили локти на стол.

– Только скажи: ты помнишь, как тебе передавали, что папа звонил Себастьяну из больницы после несчастного случая?

– Да.

– Так вот, это не так. Когда Себастьян приехал в больницу, папе еще делали рентген, и он не мог никуда позвонить. Себастьяну про несчастный случай рассказал по телефону именно Ибарра.

Я подождал реакции, дабы убедиться, что маменька вникла в суть дела.

– Тот невоспитанный сеньор?

– Он самый.

– А он откуда узнал, что случилось?

– Вот это как раз и не дает покоя папе.

– Не понимаю. Если этот сеньор затаил такую злобу на твоего отца, то зачем ему извещать Хуана Себастьяна о том, что произошел несчастный случай?

Маменька всегда оказывалась еще непонятливее меня, когда речь заходила о развитии сюжетов кинокартин. Мне часто кажется, что подобная патологическая несообразительность должна быть наследственной. И наоборот, мы оба мастаки сочинять истории, достаточно вспомнить, какими объяснениями маменька кормила папеньку, чтобы оправдать снятые с карточки суммы, которых могло бы хватить на прокладку немалого участка автострады.

Не потому что он такой вежливый, мама. Он позвонил, чтобы ясно дать понять папе, что никакого несчастного случая не было и что за этим происшествием стоит он сам.

– Боже правый! Ты хочешь сказать, что ту машину вел он?

– Не-е-е-т! Я хочу сказать, что, должно быть, он нанял пару наемных убийц, чтобы напугать папу.

Я услышал, как она резко и быстро перевела дыхание. Она была искренне напугана, и не зря. Но, конечно, было бы гораздо хуже рассказать ей правду… «Видишь ли, мама, дело не только в том, что покалечили папу, кроме этого кто-то похитил Себастьяна и его любовницу, но мы не можем звать полицию, потому что они хорошенько все прощупают и вынюхают, вот почему я, твой беспутный сын, с помощью твоей невестки – явно фригидной и предположительно алкоголички, которая подкладывает твоему безупречному старшему сыну любовниц в постель, – пытаюсь выяснить, какого черта происходит на самом деле…» Нет, определенно гораздо лучше было соврать. Меня устраивало, что она достаточно напугана, чтобы не выходить из дома пару дней, но я не мог бросить ее в нерешительности и без страховки, иначе никакой валиум в мире не смог бы ее успокоить.

Когда первая реакция на новость прошла, она снова заговорила, на этот раз жалобным тоном.

– Что же вы мне ничего не сказали? Вы что же, думаете, что я не имею права все знать?

– Я говорил с папой, он не хотел тебя пугать и попросил меня ничего тебе не рассказывать. Предпочел, чтобы ты думала, что все это его фантазии.

– А как тебе удалось узнать?

Наконец-то. Действительно, откуда я все узнал?

– Ну, понимаешь… я был в кабинете Себастьяна, когда ему позвонили, чтобы рассказать о несчастном случае.

– Но ты же сам сказал мне по телефону, что узнал обо всем, потому что Хуан Себастьян только что позвонил тебе домой.

Извините, ошибочка вышла.

– Я так сказал?

– Да.

– Сдаюсь, я решил притвориться, что ничего не знаю, пока не переговорю с папой.

К счастью, голова у маменьки была слишком занята, чтобы отыскивать несоответствия в моих объяснениях.

– Вы звонили в полицию?

– Не волнуйся, этим займется Себастьян. Сейчас он идет по следу звонка Ибарры, чтобы иметь веские улики, которые можно будет предъявить в комиссариате. Конечно, он не сможет выдвинуть против Ибарры никаких обвинений, но мы дадим ему понять, что полиция следит за каждым его шагом, и этого будет достаточно, чтобы он перестал предпринимать что бы то ни было против папы. Самое вероятное, что он доволен уже и тем, что сломал папе ногу, и больше в драку не полезет, но мы хотели бы быть уверены. Через пару дней все уладится.

Похоже, маменька уже не следила с таким интересом за моими россказнями.

– Пабло Хосе, я должна поговорить с Хуаном Себастьяном, и пусть он мне все растолкует…

Это уже опасно.

Ничего не получится, мама, он сейчас в Бильбао.

В Бильбао? Позвольте узнать, какого дьявола понадобилось Хуану Себастьяну в Бильбао? Пресвятой Боже, это настоящий заговор…

– Он в Бильбао как раз потому, что расследует звонок Ибарры, он решил заняться этим лично. Компьютер, подсоединенный к телефонной линии конторы, показывает, что звонили из Бильбао.

Маменька, как и все телемаркетинговые девицы, считает компьютер способным не только на это, но и на много большее.

– Неважно, я позвоню ему по мобильному.

Этого дерьма еще не хватало: мобильник. Да, мобильник-то у него должен быть. По правде говоря, я уже предполагал, что Lady First могло прийти в голову позвонить по этому номеру, хотя, кажется, она об этом не упоминала.

– Не думаю, чтобы он ответил тебе по мобильнику. Скорей всего он у него отключен, чтобы не звонили по работе.

Но маменька отвела трубку от уха и разговаривала с Бебой.

– Эусебия, скажи-ка мне, что происходит с этим валиумом? Мне что – уже и поболеть нельзя, вечно ты мне перечишь.

До меня донесся ответ Бебы:

– Не дам я вам больше никакого палиуна. Вы только два часа назад изволили первую таблетку принять, так вам после этого мигом плохо стало. Сделаю-ка я вам лучше липового чаю.

– Эусебия, прекрати грубить. Или в этом доме уже все потеряли ко мне уважение?

Я вмешался в спор.

– Мама, послушай, обещай, что ничего не скажешь папе, договорились?

– Разумеется, я и не думаю ему ничего говорить. Если он не снизошел до того, чтобы рассказать мне все сам, я и виду не подам, что мне что-то известно… И в жизни ему не прошу, что он послал меня на кухню.

– Отлично. Послушай, так это правда, что ты с Эусебией пару деньков посидишь дома?

– Понимаешь, сегодня вечером мы хотели собраться на партию в канасту, но, полагаю, можно перенести ее и сюда. Боже правый, просто детектив какой-то… Наверное, нет ничего опасного в том, что заглянут несколько подруг, но сеньора Митжанс, когда обо всем узнает, придет в ужас.

– Нет ничего опасного, но лучше ничего никому не рассказывай. Слышишь? А главное, помни: ни слова папе. И забудь про Себастьяна, пока он не вернется из Бильбао, полагаю, ты сможешь провести пару дней без своего любимого сыночка.

– Сделай милость, Пабло Хосе, не иронизируй, я не хочу, чтобы вы снова начали ссориться с Хуаном Себастьяном… Боже мой, кажется, мне срочно нужен массаж. Позвоню, чтобы прислали кого-нибудь из спортзала. Гонсалито, мне нужен Гонсалито.

– Правильно, прими дома сауну, и пусть тебе сделают массаж. И ни о чем не беспокойся, я постараюсь держать тебя в курсе, all right?

– Что ты сказал?

– Я сказал – оллрайт.

– Знаешь, Пабло Хосе, странный ты все-таки у меня.

Я оставил маменьку пить липовый чай и ждать Гонсалито, культуриста весом больше центнера – правда, распределены эти килограммы совершенно иначе, чем у меня, – и такого педрило, какого свет не видывал. Такова мода: все мы в конце концов наполовину обабимся. Я почувствовал, как спало напряжение, владевшее мной на протяжении всего разговора. Свернув еще косячок, я развалился в кресле и выкурил его с чувством, с толком, с расстановкой, прежде чем предпринять второй важный шаг за день. Передо мной снова предстало мое отражение в погашенном экране телика. Никаких видимых изменений. Все тот же я в купальном халате и окружающий меня хаос гостиной. Однако не все было точно таким же, как прежде. Стало гораздо хуже. А может, гораздо лучше – всегда путаю эти понятия. Суть в том, что все изменилось, и мой покой был окончательно нарушен.

Я решил, что надо двигаться, чтобы окончательно не впасть в злостную рефлексию.

Белье на веревке было таким же мокрым, как и полчаса назад. Я снял коричневые брюки и светлую рубашку, которые, как мне показалось, подходят друг другу, и отнес их в гостиную. Потом поискал в кладовке для домашней утвари фен для волос. Наконец нашел. Он входил в комплект необходимых в хозяйстве предметов, который прислала маменька, когда меня согнали с моей последней квартиры за неуплату и я переехал в один из домов, являющихся собственностью папеньки. Должно быть, его привезли в том же фургончике из «Корте Инглес» вместе с кухонными комбайнами, соковыжималками, электронными весами, автоматическими пульверизаторами, приборами, разогревающими гель для ванны, аппаратами для перемотки видеопленки и всем тем, что представлялось маменьке необходимым, дабы электрифицировать домашнее хозяйство своего сына-дикаря. Фен в съемном кожухе, как и все прочее, требовалось сначала опробовать: это был внушительного вида прибор в виде ракушки-наутилуса. Он был снабжен станиной, благодаря которой мог медленно поворачиваться справа налево и слева направо, так что мне оставалось лишь развесить одежду на спинке стула, подставив ее воздушной струе, и позабыть про нее. Пора завтракать. Яичница и жареное филе. На приготовление еды и сам завтрак у меня ушло полчаса. Закончив, я ощупал одежду: она была все такой же влажной, несмотря на все мои ухищрения. Тогда я испробовал утюг. С его помощью мне удалось практически высушить рубашку, но с брюками дело обстояло не так просто. Я сдался и, как всегда, принялся ворошить содержимое шкафов в надежде найти какую-нибудь позабытую деталь одежды, которая могла бы прикрыть меня ниже пояса. В конце концов я остановился на нижней части синего синтетического костюма, позволявшей застегнуть молнию на ширинке почти доверху. Надев для страховки ремень и рубашку навыпуск, чтобы скрыть пузо, я мог показаться на улице. Шел уже второй час, когда я посмотрелся в стоявшее в передней зеркало: конечно, не Кэри Грант, но бывает и хуже.

До подъезда Lady First я добирался почти четверть часа, осмотрительно ступая мелкими шажками, чтобы не расстегнулась молния, но настроение у меня было решительное. Пройдя через вестибюль под недоверчивым взглядом консьержа в синем балахоне, я сел в лифт, который поднял меня в надстройку. Дверь открыла Вероника. В этот раз на ней была футболка с эмблемой биологического факультета, что окончательно подтвердило мои предположения насчет ее политических пристрастий. На руках она держала беззубое существо, и я поздоровался с ней без особого энтузиазма; она показала мне коридор, ведущий на кухню, где я и застал Lady First, которая обваливала куски мерлана в яйце и муке. Она оглядела меня с головы до ног, слегка раздосадованная тем, что не смогла скрыть гримаски изумления при виде моего наряда.

– Сама готовишь? – спросил я вместо приветствия.

– Конечно. А ты что думал?

– Думал, что люди утонченные не прикасаются к еде руками.

– Кто тебе сказал, что я утонченная?

– Мне так показалось.

– Ну вот, теперь сам видишь. Выпить хочешь?

– Неплохо было бы пивка.

– Поищи сам в холодильнике, у меня руки грязные.

Следуя указаниям Lady First, я пошарил тут и там, отыскал пиво и стакан и, прислонясь к дверному косяку, стал следить за ее манипуляциями с рыбой. Вид у нее был какой-то подавленный. Если в истории, которую она мне рассказала вчера, была хоть доля истины, это было в порядке вещей.

– Ладно, выкладывай, какие там мысли пришли тебе в голову.

Чтобы потянуть время, я закурил.

– Надо нанять детектива, – сказал я наконец.

Она на мгновение прервала работу и посмотрела на меня, подняв брови.

– Детектива?

– А разве детективы не для этого предназначены?

– Неважная мысль. Это не просто случай обычной супружеской неверности, не думаю, что детектив сможет нам помочь.

От меня требовалось немного сдержанности. Я специально готовился, чтобы мои слова прозвучали как можно убедительнее.

– Послушай, Глория, давай начистоту. Дело не в том, что я желаю зла своему брату, но впутываться в его истории мне тоже не светит. Понятно выражаюсь? Он исчез? Что ж, значит, надо его искать, и в определенном смысле логично, что ты обратилась за помощью ко мне, но с моей точки зрения, расследованием должен заняться профессионал, ничего лучшего я придумать не могу. Я наплел матери какую-то ахинею, чтобы ее не встревожило его затянувшееся отсутствие, отцу тоже расскажу невесть что, если понадобится, и постараюсь, чтобы в конторе поверили в байку про болезнь, но я не знаю, что еще лично я могу сделать.

– Что ты рассказал матери?

– Что Себастьяну пришлось уехать в Бильбао по каким-то делам.

Lady First на минуту задумалась.

– И ее не удивило, что он не заехал ее навестить? Себастьян наведывается к ней каждые два-три дня, и уж тем более перед поездкой.

– Не беспокойся, я все предусмотрел, чтобы она не переживала. Я сказал ей, что ты поехала с ним, так что не звони ей, потому что для нее ты – в Бильбао. Я подумал, что так тебе будет легче: если вы не будете разговаривать, тебе не придется ей врать.

Последнее было неправдой, но мне показалось, что самое время это сказать.

– Она не спрашивала о детях?

– Нет… Наверное, подумала, что с ними остались твои родители. Когда ты уезжаешь, они ведь остаются с твоими родителями?

– Да, иногда. Но странно, что она не спросила.

– Ну, она немножко не в себе из-за несчастного случая с отцом.

– Как он?

– Хорошо. Я вчера его видел. Он сошел с тротуара в погоне за какой-то юбкой, и машина, которая разворачивалась, его задела. Он стал настоящим сатиром. Отделался пустяками, вот только гипс, конечно, мешает.

– Я бы хотела его навестить…

Но я был больше не заинтересован говорить о папеньке.

– Ладно, так что ты скажешь насчет детектива?

– Что скажу? Не нравится мне это. Лучше бы занялся этим сам. Во-первых, потому, что мы не можем позволить чужому человеку рыться в бумагах Себастьяна, и во-вторых, потому, что я не хочу никого посвящать в подробности своего брака.

– Но мы не обязаны говорить ему правду. И, если хочешь, бумагами займусь я.

Оставив наполовину обвалянный кусок мерлана на доске, она повернулась ко мне.

– Не понимаю, чем нам может помочь детектив, который не знает, в чем суть дела.

– Есть куча возможностей, которые мы упускаем. Эти люди знают, где искать, – ну там, в аэропортах, гостиницах… У них есть связи, включая полицию. За пару дней они могут нарыть больше, чем мы за месяц. Кроме того, мы можем заставить его отследить вашу общую подружку секретаршу. Как ее звали?

– Лали.

– Лали. Мы можем подбросить ему ее имя, как будто мы ее друзья, родственники или просто волнуемся. Пусть ухватится за эту ниточку, может, что и найдет. По крайней мере, мы хоть как-то продвинемся к тому моменту, когда придет конверт, который ты отправила. А там посмотрим.

Lady First вернулась к своему занятию, совершенно не убежденная всем, что я наговорил.

– По-моему, это глупо. Даже не знаю… как в романе.

– Но в любом случае попытка – не пытка. Самое большое – потеряем немного времени. Поэтому я и спрашивал насчет денег. Мне тоже они нужны, вчера Себастьян должен был мне кое-что заплатить. У тебя есть наличные?

– В доме примерно сто тысяч песет, но есть еще карточки. Если хочешь, могу дать тебе счет текущих расходов Себастьяна. У него здесь копия, записан код.

– У тебя хватит пару дней оплачивать детектива, и чтобы осталось немного и для меня?

– Это его карманный счет, но думаю, что да: у него часто возникают непредвиденные расходы. Бери, сколько нужно, а потом разбирайся с ним… когда он вернется.

– Прекрасно. Слушай, вот еще что: я подумал, что неплохо бы мне на какое-то время взять машину, мало ли, придется куда-нибудь поехать, что-то выяснить. У тебя есть ключи от машины Себастьяна?

– От какой?

– Я думал, у вас всего одна.

– Недавно мы купили фургончик с откидными сиденьями, чтобы ездить с детьми…

– Мне больше подошло бы «BMW».

– Этой уже нет. Себастьяну взбрело в голову купить спортивную.

– Так ничего, если я ее возьму?

Она чуть заметно отрицательно покачала головой. Казалось, это был второй предмет ее озабоченности.

– Послушай, ты меня не очень убедил с этим детективом. Что ты собираешься ему сказать?

Я изобразил задумчивость.

– Ну, не знаю… Ты могла бы сойти за сестру Лали, а я за ее шурина. Тебе не придется ничего делать, только пару раз соврать.

– Ты считаешь, что нам с тобой представиться мужем и женой – это «пару раз соврать»?

– Ладно, у тебя есть другой план? Молчание. Она снова принялась обваливать в муке кусок мерлана. Это показалось мне удобным моментом, чтобы окончательно убедить ее.

– Слушай, я беру на себя звонок в агентство и договариваюсь о встрече здесь, согласна? И обещаю вести себя спокойно. Как насчет восьми вечера?

Наконец-то она уступила.

– Прекрасно. Делай как хочешь.

– На всякий случай я тебе перезвоню. Прости, но если ты дашь мне ключи от машины и карточку, то я побежал – спешу.

Lady First вымыла руки и пошла по коридору в потаенные недра квартиры. Я остался на кухне, спешно допивая пиво, скорее из страха столкнуться с одним из своих Обожаемых Племянников, чем из приличия: мне хотелось бы взглянуть на альков моих Неподражаемых Брата и Невестки, обычно в супружеских спальнях можно найти информацию, которую ни в каком другом месте не найдешь. Вскоре Lady First вернулась с карточкой и дистанционным пультом, сулившим чудеса.

– Этой штукой можно открыть двери parking, но это тебе не понадобится, там есть сторож, и они всегда открыты. У нас пятьдесят шестое и пятьдесят седьмое места.

Я взял карточку и пульт и, не удержавшись, взглянул на эмблему с надписью «Теннисный клуб Барселоны» – две ракетки и золотой мяч.

– Код карточки – три, три, четыре, четыре. Простой.

– Спасибо. Послушай, ты не пробовала звонить Себастьяну по мобильнику?

– Нет. Он оставил его дома.

– Я думал, он всегда носит его при себе.

– Не всегда. Только когда предполагает, что иначе его не найти.

– Стало быть, он думал, что его найти можно.

– Да, конечно.

– Не возражаешь, если я его тоже возьму?

– Телефон? Нет… Сейчас принесу.

Она сходила в ту же самую комнату в глубине коридора и принесла аппарат. Я взял все в одну руку и собирался идти. Lady First проводила меня до двери.

– Ах, совсем забыл. Ты говорила сегодня с кем-нибудь из конторы? – спросил я.

– Да, я снова звонила сегодня утром, чтобы предупредить, что Себастьяну все еще нездоровится.

– А диагноз сообщила?

– Нет. Сказала только, что у него по-прежнему жар и что сегодня утром мы собираемся вызвать врача. Я решила не выдумывать ничего конкретного: ужасно боюсь врать.

– И вот еще что: пару деньков тебе лучше не выходить из дома.

– Я это уже учла. Поэтому и не отправила девочку в школу.

Снова оказавшись в лифте, я заметил, что последняя кнопка отличается от остальных. Белое «П» на синем фоне, обозначавшее парковку. Ее-то я и нажал.

Гараж занимал целый этаж под всем зданием. Еще издали я разглядел будку сторожа, стоявшую у подножия пандуса, на который падала полоса света, указывавшая на выход на залитую солнцем улицу. Я нашел пятьдесят шестое и пятьдесят седьмое места. На первом стоял огромный фургон цвета морской волны, а на втором – спортивная машина. Недооценив своего Неподражаемого Брата, я вообразил, что это будет какая-нибудь японская модель, которую можно достать миллиона за три-четыре, но вместо нее увидел двухместный автомобиль высшего класса: асфальтовый цвет с металлическим отливом, покрышки неимоверной толщины и вид изготовившегося к прыжку тигра или пантеры, настоящая Bête Noire.[14] Приблизившись к морде этой твари, я посмотрел на логотип марки между выдвижных фар: «лотус». Крыша была чуть выше моего пупка, и я еще подумал, удастся ли мне забраться в это крохотное логово, мигающий в котором красный огонек предупреждал о том, что внутри обитает нечто постоянно настороже. Я решил попробовать. Нажав на кнопочку пульта, я услышал приглушенный стук, с которым одновременно открылись замки всех дверей. В такие машины не садятся: их обувают или надевают, как презерватив. Самое трудное было пропихнуть правую ляжку под баранку, но как только мне это удалось, у меня возникла полная иллюзия, что я вступил в интимную связь с машиной, готовой глотать километры по триста в час – максимальная цифра, какую обещал спидометр. В кабине стоял легкий запах кожи и ароматизатора. Я включил зажигание. Зажегшееся табло и негромкое «фрззззз», долетавшее сквозь открытую дверцу, заставили меня предположить, что мотор включился.

Я тут же выключил его. Не время играть в машинки. Я вылез из тесного обиталища еще с большим трудом, чем залез (молния, не выдержавшая моих извиваний, расстегнулась), и пошел по пандусу к выходу. Желательно было, чтобы сторож меня увидел, особенно учитывая, что он не мог не заметить, что кто-то садится в Черную Бестию. Я махнул ему рукой; он что-то читал и едва взглянул на меня.

Едва выйдя, я направился в офис банка на углу Травесеры и Авиасьон. Повидав машину, я понял, что настал момент опробовать потенциал кредитной карточки. Внутренние окошки были еще открыты для клиентов; наверное, было немногим меньше двух. Я остановился у банкомата. Секретный код, проверка сальдо, и в руках у меня оказался отпечатанный бланк. При первом рассмотрении я даже возмутился, что на счету всего тысяча двести шестьдесят пять песет, но, приглядевшись получше, понял, что последние три ноля не могут быть десятичными. Где вы видели три десятичных коля размером с песету? Сомневаться не приходилось: на бланке значился миллион двести шестьдесят пять тысяч: единица, точка, два, шесть, пять, точка и три ноля. Я знал, что брат никогда не выходит из дома, предварительно не набив себе карман, но больше миллиона на бензин и перекусон в ресторане – это превосходило все мои ожидания. Я поспешил вытащить пятьдесят тысячных банкнот из этого агрегата, прежде чем кто-нибудь раскается, что предоставил их в мое распоряжение, и, едва почувствовав их тепло в своем кармане, попробовал вытащить еще пятьдесят. No problem,[15] пятьдесят штук покладисто легли мне в руку.

После этого мне показалось грехом возвращаться домой, чтобы съесть яичницу с картошкой, и я начал мысленно перебирать близлежащие рестораны, где можно было спросить кое-что получше, чем меню за девятьсот песет для девочек из офиса. Долго искать не пришлось: я стоял прямо перед вывеской «Бабушка Мария». Я никогда здесь не был, но место, похоже, подходящее: хорошенького понемножку, одно из тех напыщенных заведений, где человек может осчастливить себя, спросив три первых, три вторых и три десерта всего за какие-то десять тысяч. Я зашел. На первое я заказал тертую морковь и салат из яиц с креветками и бобами по-каталонски; на второе – жгучие перчики, жареную меч-рыбу и фрикассе; на десерт – сухофрукты и лимонный шербет; вино, кофе с молоком, рюмку холодной, как лед, водки и бутылку рислинга. Четырнадцать тысяч двести. Персонал был так зачарован моим аппетитом, что даже шеф-повар вышел поприветствовать меня.

На сиесту я отправился, чувствуя себя королем, но допустил ошибку, выкурив косячок, прежде чем лечь, и мне с трудом удалось заснуть, хотя это и было необходимо.

Монах Робин Гуда

Я проснулся от одного из тех снов с падением, которые заставляют человека метаться в кровати, стараясь ухватиться за что-нибудь надежное. Будильник показывал четыре часа дня. Пожалуй, я мог бы еще часок соснуть, но мне это так и не удалось; жарища стояла адская.

Я снова принял душ, чтобы стряхнуть с себя постельный жар, и приготовил кофе. Послушал радио. Выкурил косячок. Десять минут расслабухи в гостиной: «Ah, si ela sabesse que quando ela passa / О mundo interinho se enche de grace / E flea mais lindo por causa do amor».[16] Почувствовав себя окончательно проснувшимся, я приглушил звук, включил процессор и подсоединился к Интернету. Выбрав на поисковом сайте AltaVista испанский, я отстучал: «частные детективы + барселона».

Просмотрев первые десять ответов, я заинтересовался «ACBDD Обществом взаимопомощи детективов», содержавшим список членов общества по провинции. Я сосредоточился на Барселоне, абонентском ящике 08029, и попробовал связаться с агентством «Total Research».[17] Название отдавало картиной с участием Шварценеггера, но с чего-то надо же было начинать. Естественно, не успел я открыть эту страничку, как раздались звуки музыкального интерфейса цифровых инструментов, исполнявшего основную тему «Розовой пантеры», и это показалось мне таким несерьезным, что я даже не стал дожидаться конца загрузки. Вновь обратившись к таблице ACBDD, я выбрал другой адрес, тоже соответствовавший барселонскому номеру 08029. Здесь не было всякой мультимедийной чепухи, значился только текст:

ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ

Лицензия 3543

Энрик Робельядес-и-Вилаплана – частный детектив Института криминологии Барселонского университета, правительственная лицензия № XXX, выдана Главным управлением полиции.

Усовершенствовал свой опыт и знания, работая в сотрудничестве с профессиональными специалистами Бюро расследований и Службы безопасности, с целью сбора информации и улик, необходимых для Действенного и Эффективного решения возникающих проблем.

Меня убедило подчеркнутое различие между действенностью и эффективностью, набранных с заглавной буквы, словно автор хотел дать понять, что он действеннейший и эффективнейший в своей области, но чурался превосходной степени. Кроме всего прочего, я никогда не доверял гладким текстам. Я заметил, что лучшие профессионалы в практических делах, как правило, мыслят себя великими остроумцами, это именно те люди, которые претендуют на следование риторическим условностям, но делают это недостаточно хорошо. Так, я знал всемирно известного кардиолога, друга моей семейки, в чьих поздравительных открытках неизменно значилось: «Дорогие Валентин и Мерседес, счастливого Рождества и всяческих успехов в Новом году, соответствующие пожелания вашим отпрыскам», – абракадабра, без малейшего намека на то, какие именно пожелания он адресует мне, а какие, напротив, Себастьяну, чтобы мы вместе с папенькой и маменькой провели Рождество как должно. Сей детектив, Энрик Робельядес, не отличался подобной изощренностью, но явно был способен на многое; я же между тем просматривал объединенные под общим названием «Области вмешательства» четыре сайта, относящиеся к служебным расследованиям, стихийным бедствиям, личным расследованиям и закону об аренде городских помещений (?). Я нажал на кнопку «Расследования личного характера», и на другой странице мигом появилось:

РАССЛЕДОВАНИЯ ЛИЧНОГО ХАРАКТЕРА

• СУПРУЖЕСКАЯ НЕВЕРНОСТЬ

Для внесения исков о разъезде или разводе.

• НАДЗОР ЗА ДЕТЬМИ

С этой целью детектив может опираться на предыдущий пункт, а также недостаточную заботу и неспособность супруга к исполнению данной цели, если таковая ставилась.

• ДОБРАЧНЫЕ СВЕДЕНИЯ

Получение необходимой информации о прошлом и настоящем данного лица с целью помочь в принятии такого наиважнейшего решения.

• ПОВЕДЕНИЕ ДЕТЕЙ, МЕРЫ, ПРЕДОТВРАЩАЮЩИЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИКОВ, ВСТУПЛЕНИЕ В РЕЛИГИОЗНЫЕ СЕКТЫ и т. д.

Выяснение реальной ситуации и разработка плана действий.

• РОЗЫСК ПРОПАВШИХ

Установление местонахождения родственников как внутри страны, так и за рубежом.

• АНОНИМНЫЕ ПИСЬМА, УГРОЗЫ

• НЕДЕЕСПОСОБНОСТЬ, РАСТРАТА СРЕДСТВ И НАСЛЕДСТВО

• СВЕДЕНИЯ О ДОМАШНЕЙ ПРИСЛУГЕ ПЕРЕД ПРИНЯТИЕМ НА РАБОТУ

Это целиком и полностью меня убедило. Вернувшись на главную страницу, я поискал контактный адрес. В результате я обнаружил городской адрес, номер телефона, факса и электронный адрес. Отключив компьютер, я свернул косячок, прежде чем позвонить. Прикурив, я набрал номер.

– Робельядес, добрый день.

Голос был женский и немолодой. Не знаю почему, но мне представилась сеньора Робельядес собственной персоной в роли секретарши, принимающей сообщения.

– Могу я поговорить с сеньором Робельядесом?

– С каким именно?

– Энриком, Энриком Робельядесом.

– Отцом или сыном?

Короче, семейный профсоюз. Я выбрал отца.

– Кто говорит?

– Клиент.

– Будьте добры, как вас зовут?

Я чуть было не представился как Пабло Миральес, но вовремя одумался, решив, что это не самая удачная мысль.

– Молукас, Пабло Молукас.

С тем же успехом я мог бы сказать «Пабло Мормаль», главное, чтобы это прозвучало естественно, но я часто пользовался этим на практике, а постоянно менять ложное имя не следует. Женский голос попросил меня обождать минутку. Очень скоро к телефону подошел сам патриарх.

– Слушаю?

– Сеньор Робельядес?

– Он самый, слушаю вас.

– Видите ли, дело в том, что я нашел сведения о вас как о частном детективе и хотел бы воспользоваться вашими услугами, если мы сможем повидаться прямо сегодня. Дело срочное.

– О чем речь?

– Об исчезновении.

– Кто исчезнувший?

– Моя невестка.

– Давно?

– Двое суток.

– Не так уж много времени прошло, сеньор…

– Молукас, Пабло Молукас. Да, времени прошло немного, но у меня есть причины полагать, что с ней произошло что-то серьезное.

– Хорошо, если вы расскажете мне все поподробнее…

– Само собой, но мне не хотелось бы обсуждать это дело по телефону. Могли бы мы увидеться сегодня вечером?

– Что ж, это возможно… Какое время вас устраивает?

– Часов в восемь. Не сочтете ли за труд заехать ко мне? Я живу недалеко от вашего офиса, на улице Нумансия. Мне бы хотелось, чтобы жена тоже приняла участие в разговоре, но она должна оставаться дома с детьми.

– Никаких проблем. Если вы оставите мне адрес и телефон…

В этот момент я уловил в его голосе явный каталонский акцент, возможно, жителя какого-нибудь городка из-под Таррагоны, который превращал легкое «се» в звучное «эс» и добавлял конечное «т» к некоторым инфинитивам. Сверившись с номером дома и телефона The First в ежедневнике, я сообщил их сеньору Робельядесу.

– Итак, в восемь?

– Ровно в восемь.

Я выкурил еще косячок, мысленно проверяя, что из поля моего зрения не ускользнула ни одна подробность. Я не учел необходимости нанимать детектива под вымышленным именем и теперь боялся, что это может привести к какой-нибудь неувязке. Уж конечно, частный детектив постарается не упустить ни единой детали, и кто знает, не взбредет ли ему в голову заглянуть в почтовый ящик в парадной The First или что-нибудь еще в этом роде. Я снова и снова прокручивал все дело, одеваясь и на всем пути до торговых рядов Иллы. Я не знал, во что ввязываюсь, но одно мне было ясно: прежде чем The First вернется, я должен извлечь максимум выгоды из его карточки, хотя бы только ради спортивного интереса. К тому же надо было слегка замаскироваться: просто невероятно, чтобы Lady First вышла замуж за человека в таком виде.

Войдя в ряды, я тут же сунулся в первый же попавшийся бутик, где, судя по его виду, должны были продавать домашнюю одежду для типа за тридцать, у которого жена и двое детей, квартира в сто пятьдесят квадратных метров в центральной части улицы Нумансия и Черная Бестия в гараже. Единственная незанятая продавщица, заметившая, как я вхожу, сразу стала похожа на тореро, против которого выпустили быка весом килограммов этак шестьсот: резинка, которую она жевала, завязла у нее в зубах. Соблюдая все возможные приличия, я бестрепетно убедился, что «молния» у меня не расстегнулась, и направился прямо к продавщице, не обращая внимания на ее наивные попытки изобразить, будто она не видела, как я, нагнувшись, шарю под прилавком.

– Привет. Мне нужны рубашки, брюки и ботинки.

– Рубашки, брюки?…

– И ботинки.

Когда она поняла, что теперь ей от меня не избавиться, то сразу перестала играть в прятки.

– Какие вам рубашки?

– Побольше.

– Побольше… Вот посмотрите, может, что-нибудь приглянется?

Она указала мне на стену, во всю длину уставленную вешалками с рубашками. Среди них я увидел одноцветные, достаточно привлекательные: красные, изумрудно-зеленые, фиолетовые, а также серые и черные… Мне они приглянулись. Рубашки такого типа, должно быть, носили гангстеры.

– Мне нравятся вот эти. Они большие?

– М-м-м… Да, есть и большие размеры. Вам какого цвета?

– По одной каждого.

Продавщица на мгновение остановилась на полдороге к вешалкам, но не осмелилась мне перечить и ограничилась тем, что выбрала по одной рубашке каждого цвета, перекидывая их через правую руку.

– Всего девять…

– Отлично, пусть будет девять. Вы уверены, что они большие?

– XXL – это самый большой размер, который к нам поступает…

– Ладно, а теперь мне нужны две пары брюк.

– Две пары… Если желаете, посмотрите, что у нас есть…

Она указала мне на противоположную стену, где разноцветные джинсы, кипами сложенные на подставках, чередовались с брюками более серьезного покроя, висевшими на вешалках. Терпеть не могу джинсы, в них никак не запихнуть мое пузо. К тому же я страдаю приступами приапизма, и если письке не хватает свободы, то эрекции оказываются очень болезненными. Поэтому я подошел к вешалкам и стал разглядывать более широкие модели из хлопка и какой-то синтетики. Я показал на серые цвета маренго и другие, тоже серые, но с перламутровым отливом, которые хорошо сочетались с любой из рубашек.

– Вот такие, только моего размера, пожалуйста.

– Извините, а ваш размер?…

Без понятия.

– Без понятия.

Продавщица мельком обозрела контуры моего брюха, будто ей казалось неприличным подробно разглядывать эту часть моего тела. Подняв руки, я повернулся кругом, чтобы дать рассмотреть себя во всей красе. Рано или поздно девочка должна была получить боевое крещение, и уж лучше ей потерять стыд со мной, чем с каким-нибудь нахалом, который сюда зайдет.

– Не хочешь меня измерить?

Она посмотрела на меня синими, как небо, глазами, полными ужаса, как у маленькой девочки, которую поймал и засадил в клетку великан-людоед; но все же согласилась и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, бросилась в примерочную, где другая продавщица обслуживала какого-то политкорректного типа, пришедшего за покупками вместе со своей супругой. Она вернулась, нервно крутя в руках сантиметр. Еще раз проверив ширинку, я принял выжидательную позу, подняв и разведя локти.

– Я весь твой, детка.

Подойдя ко мне, она попыталась обхватить мою талию. Но, чтобы объять всю мою окружность, ей пришлось бы обнять меня, а при соблюдении дистанции не хватало длины ее рук. Я постарался облегчить ей процедуру – для одного дня ей и этого было достаточно.

– Постой, давай-ка я попридержу сантиметр здесь, а ты будешь мерить.

Я прижал конец ленты пониже пупка, а другой рукой повел девушку так, чтобы она описала полный круг, для чего ленты не хватило. Пришлось измерить остаток поясницы растопыренной ладонью.

– Сто… сто семнадцать сантиметров.

– Видишь, как просто?

– Пойду погляжу, какому размеру это соответствует.

Сверившись с висевшей на стене табличкой, она тут же исчезла в служебном помещении. Я же пока развлекался, рассматривая ботинки, выставленные в центре магазина на деревянных кубах. Мне понравилась одна пара, черные, крепкие; похоже, они отвечали моде на ботинки военного образца. Две минуты спустя вернулась продавщица, неся пару брюк, не совсем таких, какие я выбрал.

– Этого размера у нас только такой покрой.

Брюки были словно из тонкой шерсти, очень официальные, темно-серого цвета. Сняв их с вешалки, я приложил их к поясу, чтобы на глаз убедиться, что они мне не коротки. Увидев, что они как раз, я спросил, нет ли таких же более светлого оттенка, и добавил к своему списку пару брюк и одни из сапожищ сорок пятого размера. Все это обошлось мне в пятьдесят девять тысяч с хвостиком. Я уже расплатился и направлялся к выходу со своими мешками, когда заметил в витрине шелковистую гавайскую рубашку: красный, голубой, зеленый попугаи, филодендроны и тропические моря. Пятнадцать тысяч. Она того стоила. Я вернулся. Моя девушка, видя, что я такой покладистый, окончательно перестала меня бояться и с улыбкой пошла мне навстречу.

– Извини, я хотел бы еще вон ту рубашку с витрины.

– Большая, да?

Выходя на улицу, я посмотрел на часы, висевшие над входом в супермаркет. Половина шестого, времени еще уйма. Я вспомнил о парикмахерской на ближайшем углу, не доходя до Травесеры.

Парикмахер оказался примерно моих лет, с короткой остроконечной бородкой и общительным видом. Он походил на человека, которому нравится его работа, и я решил доставить ему небольшое удовольствие.

– Я готовлю маскарадный костюм к празднику. Предположим, что я из хорошей семьи, занимаюсь бизнесом и вожу спортивную машину наподобие Джеймса Бонда. Какую бы мне сделать стрижку?

– Сколько вам лет?

– Бр-р-р… тридцать восемь, вроде того.

– Образование?

– Куча дипломов. Специалист по особо важным делам – эту специальность я получил в Гарварде, короче, все, что только можно себе представить.

– Женаты?

– Женатее не бывает. Двое детей. Каждый день играю в теннис и посещаю гимнастический зал.

– Да, тут надо подумать… Простите за прямоту, но лучше всего вам пойдет одеться монахом Робин Гуда. В коричневой рясе и с пивным бочонком вы будете выглядеть сногсшибательно.

– Сказать по правде, я хочу произвести впечатление на одну женщину. Ей нравятся люди, живущие на широкую ногу… Я уже раздобыл машину и одежду, но мне нужна соответствующая прическа.

– Это другое дело. Садитесь – посмотрим, что можно сделать.

Тип знал свое дело. Он осмотрел меня сзади, спереди и с боков, и когда показалось, что у него сложилось четкое представление о возможностях моей шевелюры, принялся за дело.

– Я бы на вашем месте отпустил себе тонкие усики, как у Эррола Флинна. Это был бы идеально контрастный штрих, потому что, вообще говоря, вид у вас… одним словом, не совсем то. Если будете сами подбривать их дома, через несколько дней у вас будет то, что нужно. Только не отращивайте слишком длинные: усы должны быть как садик во французском духе, всегда хорошо подстриженные и ухоженные. Я внятно излагаю?

– Потрясающе. Усики – это здорово. Послушайте, у вас есть дорогой одеколон?

– Самый-самый дорогой.

– Освежите меня хорошенько. И запишите название.

Через полчаса я был похож на Барта Симпсона, только большего размера.

По дороге домой я заглянул в парфюмерный магазин, чтобы купить крохотный флакончик Не-знаю-чего от Кристиана Диора – двенадцать с половиной тысяч, – и в химчистку в пятидесяти метрах от моей парадной, где спросил, сколько времени им потребуется, чтобы постирать и выгладить девять рубашек. Мне сказали, что через час все будет готово. Я оставил рубашки и поднялся к себе.

Войдя, первым делом позвонил Lady First.

– Я договорился встретиться с детективом в восемь у тебя.

– Ты хорошенько подумал?

– Не волнуйся. Я приеду примерно в половине восьмого, и мы окончательно обговорим детали.

Когда я повесил трубку, часы на кухне показывали начало седьмого, мне предстоял длинный, томительный час. Я вспомнил о почте Метафизического клуба и подумал, что бросить взгляд на «Начальные Сентенции» Джона – неплохой способ на какое-то время позабыть о предстоящем спектакле. Когда удается уйти в них с головой, и особенно если чтение сопровождается добрым косячком, то ты как бы проделываешь сальто в гипервремени, которое в один миг переносит тебя на полтора часа вперед. Открыв «Word», я начал с первой сентенции. Она была совершенно понятной: «1. Всякий путь ты должен прокладывать себе сам», – иными словами, нет пророка в своем отечестве. В Ирландии не слишком популярны песни Серрата, и вряд ли, думается мне, они там читают Мачадо (в этом мы с ними похожи), так что Джону первая фраза, должно быть, показалась блестящей. Вторая и третья, напротив, были темными, какими бывают только фразы у Джона, и у меня ушло на них немало времени. Четвертая, несмотря на свою закрученность, тоже на первый взгляд показалась понятной, пока я не заметил, что Джон ищет ссоры с рационалистами. И действительно, пятая сентенция была прямым выпадом в сторону сайентологов, его заклятых врагов. Джон старается дать Вымьшшенной Реальности аксиоматическое определение, но не может удержаться от того, чтобы не вставлять шпильки между своими изречениями. Предоставь все ему, уверяю вас, мы в конечном счете превратились бы в антирационалистов от противного. Другая опасность состоит в том, что нас уподобили бы иррационалистам, тоже оппозиционерам, находящимся в меньшинстве, но очень отличным от нас (хотя в отдельных случаях мы без ущерба для себя заключаем с ними союз против mainstream,[18] и еще один раз нас спутали с солипсистами, но вот уж это совсем печально, поскольку, с точки: зрения солипсистов, весь мир в конечном счете оказывается пустотой (а чего еще от них, солипсистов, ждать?). Дело в том, что философия мало чем отличается от политики, и в конечном счете Джон ополчается против всего света. Когда я указываю ему на беспорядочность в изложении, он говорит, что никогда и не думал строить никаких силлогизмов, потому что он Инвентист в Джон-Паблианском духе, и пошла она, эта Аристотелева логика, подальше. Если же я говорю ему, что в таком случае лучшее, что он может сделать, это написать дискурсивное эссе, а не сухой список законов, он отвечает, что согласен, но сначала должен прояснить свои идеи, а для этого ему больше всего подходит форма сентенций. Короче говоря, преодолев шестую, похожую на шутку («6. Скептик не слишком уверен в том, что он скептик»), я посчитал заседание закрытым.

Ровно в семь я спустился в химчистку. Поразительно, однако к условленному времени они успели не только постирать и выгладить все девять рубашек, но и сняли с них упаковки и вручили мне бережно развешанными на вешалках, с вытащенными булавками и снятыми этикетками. Да, определенно, это уже по-европейски. После этого я третий раз за день принял душ, чтобы окончательно избавиться от мелких волосков, оставшихся после парикмахерской, и примерил брюки, ботинки и темно-лиловую рубашку. Мне не хотелось себя перехваливать, но, скажем, прическа под Барта Симпсона, усики под Эррола Фликна и силуэт Бада Спенсера придали мне отдаленное сходство с достопочтенным учителем Балу. Даже легкая челка и стрижка flat-top прекрасно сочетались с выдающимся носом и медвежеватым обликом.

Зайдя в подъезд Lady First, я на мгновение задержался у почтового ящика, но, несмотря на мой безупречный внешний вид, консьерж в синей хламиде не спускал с меня глаз, и я не осмелился прикоснуться к нему. «Глория Гаррига и Себастьян Миральес, верхний этаж, 1-а». В конце концов, я всегда могу спуститься на минутку в сопровождении Lady First и сменить вывеску или по крайней мере прикрыть ее. Что касается консьержа, то, пока спускался лифт, я заметил, как он снял униформу и возится в комнатушке за стойкой с видом человека, который наконец-то готовится идти домой после рабочего дня. Вполне вероятно, что, когда придет Робельядес, его уже не будет. Тем лучше: объяснить ему, что делать, если его о чем-нибудь спросят, представлялось задачей не из легких.

Я позвонил в квартиру, и на сей раз открыла Lady First собственной персоной. Ей потребовалось секунд пять, чтобы узнать меня.

– Я пришел инкогнито. Как тебе нравится мой карнавальный костюм?

– Очень… симпатично.

– «Симпатично» не совсем то слово. Вернее было бы сказать «ай» или «ох». Разве тебя не учили в школе правильно пользоваться междометиями, сеньора писательница?

– Не помню, но в целом впечатляет.

– Вот так уже лучше. Главное, выглядеть так, чтобы когда-нибудь пробудить в тебе желание стать моей женой. Ну-ка проверим: увидь ты меня таким, ты бы вышла за меня замуж?

– Сию же минуту.

– Неподражаемо. Слушай, может, пройдем в гостиную – там как-то удобнее разговаривать.

– Прости, но, увидев тебя, я просто остолбенела, проходи…

Вдруг возникло ощущение, что мы закадычные друзья. Вот что значит изменить облик. Поэтому, едва войдя в гостиную, я прямо прошел к дивану и развалился на нем. Lady First остановилась у мини-бара и предложила мне чего-нибудь выпить.

– Налей мне того же, что и себе. Но лучше не злоупотреблять: во время встречи надо быть начеку.

Она налила себе и мне виски со льдом. Времени оставалось уже в обрез, и я прямо перешел к сути.

Я договорился с неким Энриком Робельядесом, частным детективом. Я представился как Пабло Молукас, так что, если он будет называть тебя «сеньора Молукас», не удивляйся. Он думает, что твоя сестра (или моя невестка) уже два дня как исчезла и мы волнуемся. Я постараюсь сам вести разговор, а ты только следи за основной нитью. Поскольку ты, естественно, должна знать собственную сестру лучше меня, то постарайся представить, что она за человек, чтобы не попасть впросак, когда тебя будут расспрашивать о ней подробно. Не спеши, ты говорила, что вы знакомы еще с детства, верно? Поэтому на любой вопрос отвечай правду, ладно? На любой, кроме одного, и это важно: ты знаешь, где она работает, но даже понятия не имеешь, что у нее интрижка с шефом.

Она кивнула, сделав маленький глоток виски.

– Второе: он думает, что мы с тобой женаты, поэтому наше поведение должно всячески подкреплять такую уверенность. Не обязательно утрировать, но главное – не допустить какого-нибудь ляпа. Мне кажется, нам это легко удастся, но лучше, чтобы, пока он здесь, дети в гостиную не заходили, иначе они могут все испортить.

Она снова кивнула.

– Зовут тебя Глория, фамилия твоя… как фамилия твоей подруги?

– Роблес.

– Роблес. Ты не хочешь извещать родителей, чтобы не испугать их, и полицию, иначе родители обо всем узнают. Мы наняли детектива, так как сестры нет ни дома, ни на работе. На работе о ней ничего не знают, просто она не вышла вчера утром. И у родителей ее нет: ты уже побеспокоилась, чтобы удостовериться в этом.

Lady First пристально смотрела на меня, мелкими глотками прихлебывая виски, словно сосредоточилась на том, чтобы запомнить, что я говорю.

– У тебя есть какая-нибудь недавняя ее фотография?

– Да.

– Так, он наверняка ее у тебя попросит. Что еще? А, да! В котором часу уходит консьерж?

– В половине восьмого.

– Прекрасно. Надеюсь, я ничего не забыл. Повтори все, что я сказал.

– Моя сестра Лали уже два дня как пропала. Дома ее нет, на работе она не появляется, и мне вообще нигде не удалось ее найти. Поскольку ты мой муж, то, видя, что я озабочена, решил нанять детектива, чтобы он разобрался. Мы не хотим, чтобы родители что-то узнали, поэтому просим его быть в этом смысле осторожным. Ничего не забыла?

– Только одно: мы хотим, чтобы он был осторожен не только с твоими родителями, но и вообще, понимаешь? И еще мы не хотим, чтобы ее сослуживцы и приятели знали, что мы ее ищем.

– А что мне делать, если он спросит, с кем она общается и какие у нее отношения с мужчинами?

– Ты знаешь ее знакомых или какого-нибудь ухажера, не считая Себастьяна?

– Н-нет. Несколько лет назад у нас были общие подруги, но теперь…

– Ладно, если он тебя спросит, ты так и ответь. Повторяю, тебе лучше быть во всем откровенной, кроме связи с Себастьяном. А если в какой-то момент не найдешься, как отреагировать, притворись, что сбита с толку, или отвернись, как будто хочешь скрыть слезы, а я буду тут как тут.

– Можно я выпью еще виски, пока он не пришел?

Я подумал, что даже, пожалуй, лучше, если она еще выпьет. Чем меньше она будет дергаться, тем лучше.

– Вьшей.

– А тебе еще налить?

– Я обычно не пью до вечера. Слушай, ты не против, если я на минутку спущусь в подъезд и переверну карточку почтового ящика? На тот случай, если он вздумает проверить имя или еще что… А ты пока предупреди Веронику, чтобы не пускала детей в гостиную.

Она не повернулась, наливая себе вторую порцию, но кивнула. Странно было подумать, что это та же Lady First, которая едва встречалась со мной взглядом на рождественских ужинах в доме моих Досточтимых Родителей. Она подчинилась мне, как послушная девочка, которая доверяет своему папе и просит у него разрешения выпить виски. Я думал об этом, пока ждал лифта, но как только дверцы открылись и я увидел себя в зеркале, то расхохотался, и хохот эхом раскатился по лестничной площадке: в зеркале отражался я как Доверенное Лицо и Представитель Урбанизма, едва ли не копия моего Неподражаемого Братца. Хороша шутка.

С табличкой на ящике пришлось немного повозиться. Она крепилась винтом, который наполовину удалось отвинтить кольцом от ключей. Потом мне пришло в голову, что лучше вообще убрать ее: совсем без таблички будет естественнее, поэтому я снял ее и положил поверх ящиков.

Когда я вернулся, на часах в гостиной было уже без пяти восемь. Похоже, Lady First решила схитрить и налила себе еще порцию виски, ее стакан был слишком полон даже по сравнению с первым. Я ничего не сказал и принялся внимательно разглядывать гостиную, пытаясь увидеть ее глазами Робельядеса. На верхней полке книжного стеллажа бросалась в глаза фотография в рамке, изображавшая моего Неподражаемого Брата и его супругу десятью годами моложе, одетых как новобрачные. Полагаю, что у The First и меня должно быть определенное сходство, но не такое, чтобы нас можно было спутать.

Я положил фотографию лицом вниз.

– Лучше ему ее не видеть.

– Мне страшно, – неожиданно проговорила Lady First.

– Страшно чего?

– Что я что-нибудь ляпну. Ты уверен, что мы ничего не забыли?

– Когда врешь, надо оставлять место для импровизации. Когда человек говорит правду, он тоже сомневается, разве кет? Ошибается и поправляет себя. Точно так же, как когда врет. Поверь мне, у меня есть опыт.

Я снова уселся в кресло и допил остатки виски. Lady First села напротив точно в такой же позе, что и накануне.

– Знаешь, редкий ты тип… Хотела бы я знать, кто ты на самом деле.

Боже святый. Признания в полумраке. Я пожал плечами.

– Я такой, как ты видишь.

– Но сейчас ты кажешься каким-то другим. Не знаю, как сказать, у меня всегда было ощущение, что ты… человек с двойным дном.

– Вот и хватит об этом. Каждый живет в мире, который сам для себя строит; в твоем мире у меня двойное дно – и баста.

Она на мгновение задумалась, пристально на меня глядя.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что реальность – всегда вымысел.

В знак несогласия она подняла бровь, но меня спас колокольчик, а точнее говоря, режущий слух звонок домофона. Я сделал ей знак, чтобы она ответила, и проводил до двери. «Откройте, пожалуйста, сеньора Молукас. Это Энрик Робельядес», – обратился мужской голос к Lady First. В ответ она просто нажала на кнопку. Я видел, что она держится все еще немного напряженно, и сделал ей последнюю инъекцию бодрости.

– Спокойно. Следуй за мной и ничему не удивляйся. Все будет превосходно.

Приоткрыв дверь, я стал ждать, пока появится радушный амфитрион лифта. Из кабины, нерешительно оглядываясь по сторонам, вышли двое мужчин. Шедший первым явно походил на Робельядеса-старшего: низенький, полноватый, лет шестидесяти и с редкими волосами, росшими у висков и зачесанными назад. Следом за ним шел молодой человек лет под тридцать, более высокий и худощавый и с такими же залысинами, только в зачаточном состоянии. На обоих были темные костюмы и галстуки, у старшего коричневый, у молодого – синий.

– Сеньор Молукас?

– Да.

Поднявшись вровень со мной, он протянул мне руку.

– Энрик Робельядес. Это мой сын Франсеск, помогает мне в работе.

Ага, значит, у него по меньшей мере два сына, и Франсеск – старший.

– Моя супруга Глория.

Lady First тоже протянула обоим руку, пробормотав слова приветствия. Я старался, чтобы паузы возникали пореже. Показав обоим Робельядесам, где гостиная, я пригласил их войти.

– Садитесь, пожалуйста. Выпьете чего-нибудь? Рюмочку крепкого, кофе, сок? Глория, у нас есть соки?

– Да, думаю, да.

– Мы только что пили кофе в баре внизу, спасибо.

Отец говорил нараспев. Я предположил, что, пока он, как более опытный, собирает прямую информацию и занимает нас разговором, в обязанности сына входит присматриваться к деталям окружающего, что он и начал делать, сразу принявшись разглядывать гостиную. Оба продолжали стоять, так и не решаясь куда-нибудь сесть. Чтобы облегчить им выбор, я плюхнулся на диван, после чего они устроились в кожаных креслах. Посмотрев на Lady First, я указал ей место рядом с собой, несколько раз хлопнув по нему ладонью. Она на мгновение задержалась у мини-бара.

– Ничего страшного, если я выпью рюмочку?

– Пожалуйста, – ответил Робельядес-старший. Я испугался, что Lady First может вот-вот все испортить, и напустил на себя грозный вид.

– Тебе не помешает, дорогая. Выпей-ка рюмочку коньяку. А еще лучше – виски. У нас есть виски? Мы немного нервничаем, в конце концов, Для нас обоих это случай исключительный.

– Конечно, все понятно.

– Да, видите ли, дело в том, что мою супругу и ее сестру было водой не разлить… и так до сих пор. Она живет одна, и мы боимся, что с ней что-то случилось. Но не хотим обращаться в полицию, чтобы не волновать ее родителей. Они ничего не знают, и нам бы не хотелось беспокоить их попусту.

– Попусту?…

Не рой другому яму – сам в нее попадешь. Этот Робельядес был совсем не дурак, достаточно было бросить на него взгляд, чтобы в этом убедиться. Теперь, когда я мог его получше рассмотреть, я отметил пухлые, обвисшие щеки, отливающие синевой густой щетины, маленький нос с красным узором лопнувших сосудов, голубые глазки, в которых было нечто поросячье, необычайно блестящие, словно подернутые влагой. На мгновение я почувствовал себя второстепенным персонажем рассказа из «черной серии». Кто-нибудь когда-нибудь должен будет напирать историю Энрика Робельядеса, частного детектива, нанятого молодой парочкой из высшего общества, готовой врать на каждом шагу.

Но я решил не робеть.

– Я имею в виду, что… в конце концов, моя невестка еще молода, и… возможно, это всего лишь романтический эпизод, который мы переоцениваем… Вы меня понимаете?

Lady First подошла ко мне со стаканом и села рядом со мной. Она сделала это мастерски, иначе говоря, села не на отшибе, как могла бы поступить со своим тупоголовым деверем, а устроилась рядышком – так, словно мы одна команда.

– Прекрасно понимаю. Однако вы все же обратились к нам.

– Да, есть несколько странных деталей. Удивительно, что она исчезла, не позвонив даже в офис, где работает. С другой стороны, она вполне доверяет сестре, чтобы говорить с ней о своих знакомых… Короче говоря, ее исчезновение кажется нам достаточно странным, чтобы прибегнуть к помощи частного детектива, но не настолько, чтобы вводить чрезвычайное положение во всей семье.

– Понимаю. Ей уже случалось пропадать вот так, никого не оповестив?

– Боюсь, я не в курсе… Что скажешь, дорогая?

Lady First сразу вписалась в игру.

– Нет. Впрочем, какое-то время назад мы утратили тесный контакт, но за два года до этого виделись часто, и нет, никогда… Мы привыкли перезваниваться почти каждый день: встречались, вместе ходили по магазинам…

– Хорошо, я мог бы спросить вас, подозреваете ли вы, почему или с кем она могла уехать, но полагаю, что если бы вы что-то знали, то уже сказали бы мне, вы меня понимаете? Так что, если вы не против, то можете предоставить нам данные о себе, и мы постараемся закончить на этом первую стадию расследования. Она займет примерно пару дней. Если к этому времени мы не выйдем на след, то придется начать вторую… более интенсивную стадию. Вы меня понимаете? Наш гонорар – двадцать тысяч песет в день, плюс непредвиденные расходы: поездки и так далее, но если нам придется внести в счет хотя бы лишнюю минуту, мы оповестим вас предварительно.

Сейчас, когда он разговорился, стал очевиден не только заметный акцент, любимые словечки, но и привычка произносить их с улыбкой и заканчивать каждое предложение особо конфиденциальным тоном, словно ища в собеседнике сообщника. Лицо его часто подергивалось, так что становился виден золотой зуб справа на верхней челюсти, и я не мог не подумать, какого черта частный детектив не скрывает такого характерного тика.

– По-моему, это разумно. Если через пару дней мы ничего не узнаем, думаю, придется обратиться в полицию. Но пока, пожалуйста, мы не хотели бы, чтобы кто-то знал, что вы ее ищете по чьему-то поручению. Это основное условие.

– Об этом не волнуйтесь, мы никогда не поднимаем лишнего шума, вы меня понимаете? Что касается того, что вы решите предпринять дальше, это ваше дело: мы можем продолжать расследование или тут же убраться, как будто ничего не случилось… Разумеется, не считая тех случаев, когда мы будем обязаны заявить в полицию – вы меня понимаете? Мы подчиняемся определенным… законным установлениям. Францеск, записывай, пожалуйста. Итак: полное имя исчезнувшей?

Робельядес-младший достал из пиджака блокнот и шариковую ручку, и я взмолился, чтобы Lady First вспомнила вторую фамилию своей подруги. Она вспомнила: Миранда. Эулалия Роблес Миранда. И не только фамилию, но и адрес, возраст, место работы и должность – ну, это было просто. Сын записывал данные, папочка выспрашивал их и наконец попросил фотографию. Lady First ненадолго отставила свой стакан и вышла в коридор за фото. Робельядес-старший между тем начал выбираться из кресла – задача, оказавшаяся для него не из легких.

– Значит, сеньор Молукас, так с вами и порешим…

Сын тоже встал, а вслед за ними и я.

– Сегодня пятница. Так, посмотрим… суббота, воскресенье… к утру понедельника подготовим для вас первый доклад. Не возражаете, если я позвоню вам в понедельник, чтобы уточнить время?

– Отлично, будем ждать вашего звонка.

– И не переживайте, видите ли, в нашем деле такое происходит часто, и, как правило, все отделываются легким испугом, вы меня понимаете? Так что не из-за чего переживать.

Он размахивал руками, как ветряная мельница, словно чтобы разогнать мнимые угрозы. Теперь, когда благоразумная осторожность первых минут прошла, он с явным облегчением не скрывал своих эмоций и выглядел даже чуточку снисходительно. Сын, напротив, преисполнился серьезности, возможно осознавая свою роль подручного.

Появилась Lady First с фотографией. Подойдя к Робельядесу, она спросила, годится ли ему такая. Мне удалось увидеть ее с обратной стороны, на просвет. Привлекали внимание рыжеватые волосы с медным отливом, таким безупречным, что это могла быть только хна.

– Хорошее фото, да… лицо видно совершенно отчетливо. Красивая женщина. Очень красивая, хм… В этом она больше всего похожа на вас… да позволит мне ваш муж маленький комплимент.

Он усмехнулся и повернулся ко мне, сверкнув золотым зубом. Я слегка наклонил голову, как будто благодарил за комплимент от имени Lady First. Затем мы обменялись крепкими рукопожатиями, я проводил обоих до дверей и подождал, пока они войдут в лифт.

Когда я вернулся в гостиную, Lady First уже снова налила себе виски и пыталась добраться до стеллажа, на который я положил ее свадебную фотографию. Я тоже налил себе изрядную порцию, думая о том, зачем так спешно ставить фотографию на место. Мы оба молчали: она сидела на диване, я стоял у мини-бара.

– Готово. Видишь, ничего сложного.

– Тебе кажется, мы все сделали правильно?

– Конечно. Разве тебе самой так не показалось?

– Не знаю, я так нервничала.

– Ну, это было не заметно… Слушай, прости, но мне нужно бежать, как только я буду уверен, что Робельядесы меня не заметят. Завтра позвоню, тогда и поговорим, а теперь у меня времени в обрез.

Одним глотком осушив стакан, я направился к двери. Lady First, смирившись с тем, что ей придется остаться наедине со своим виски, вызвала лифт и заставила меня похолодеть, проведя рукой по моему затылку и поцеловав в щеку прочувствованным поцелуем, а не просто чмокнув из вежливости. Легкие алкогольные пары обволакивали ее ароматным облачком. Я притворился удивленным, подмигнул а-ля Сэм Спейд и вошел в лифт.

Я спустился в гараж, намереваясь воспользоваться Черной Бестией, но в последний момент подумал, что можно использовать одолевавшую меня после виски Легкую сонливость и вздремнуть немного. В конце концов я вышел, поднявшись по пандусу, где меня мог видеть другой сторож, вероятно работавший в ночную смену. Едва вернувшись, я позвонил в телефонную службу побудки, чтобы меня разбудили в двенадцать, и залег – проспать три долгих часа, которые отделяли меня от этого времени. Если мне предстояло не спать всю ночь, чтобы начать настоящее расследование, лучше было отдохнуть.

Тончайшая пыльца

Средневековый пир во всем своем великолепии: длинные деревянные столы, под стать им скамьи, горы дымящихся яств на блюдах; фаршированные лебеди и фазаны, зажаренные целиком поросята, полуобглоданные ребра, кувшины с вином. В середине зала самые упившиеся гости танцуют простонародные танцы на круглом дощатом помосте, перемежаемые отрыжкой здравицы заглушают пение трубадуров. Сотрапезники обжираются, чавкая и сопя; все, кроме меня, потому что я терпеть не могу есть руками – еще одна дурная буржуазная привычка. Напротив меня на почетном хозяйском месте сидит принц Чарлз, лопоухий, румяный, с фамильным гербом, вышитым на груди королевского камзола из кроваво-красного бархата. Он целиком сосредоточен на своем деревянном блюде, в котором алчно копается пальцами, выбирая кусочки мяса полакомее и тут же с аппетитом пожирая их. Справа от него, расставив локти на столе, Елизавета II высасывает сок из ракушек с упоением медведя, разоряющего улей. Еще правее королева-мать вылизывает до последней капельки со своего блюда соус, который подливает большими ложками слуга. Я уже собираюсь привлечь внимание принца к свинским манерам его сотрапезницы, как вдруг с удивлением различаю телефонный звонок, вплетающийся в музыкальные узоры трубадуров. Это сигнал. Стряхивая остатки сна, спешу к телефону.

Я снял трубку, ожидая услышать сообщение телефонного будильника, но вместо этого наткнулся на странную, живую тишину.

– …Пабло?

– Да?

– Как дела?…

Этого еще не хватало.

– Черт тебя подери, Дюймовочка… Который час?

– Начало одиннадцатого… Что делаешь?

– Сплю.

– Я тебя разбудила?

– Неважно, терпеть не могу есть руками.

– Что?

– Да так, это я про себя.

– Так что ты делаешь?

– Бога ради, Дюймовочка, я ведь уже сказал: сплю.

– Ладно, дружище, не сердись. Звоню, просто чтобы узнать, как ты там и не хочешь ли прогуляться.

– У меня сегодня ночью полно дел. И я еще не ужинал.

– Я тоже. Если ты не против, приглашаю куда-нибудь на пиццу.

Я немного помолчал, пока голова не поленилась. Конечно, без помощи небольшого количества алкоголя мне снова не уснуть, а ужин с Дюймовочкой мог бы помочь расслабиться, суля успокоительное возвращение в знакомый мир. Но не такой сегодня был день, чтобы лопать пиццу и какой-нибудь грязной забегаловке.

– Сегодня угощаю я. Давай прихорашивайся, а я скоро заеду за тобой на Черной Бестии. Позвоню по домофону.

– На чем заедешь?

– Увидишь сама.

Договорились на одиннадцать. Повесив трубку, я пошел взглянуть на часы в кухне: двадцать пять одиннадцатого. Я поставил кофе, хорошенько умылся, почистил зубы, свернул косячок, выкурил его с кофе, и в мыслях у меня воцарилась окончательная ясность. Прежде чем одеться, я в четвертый раз за день принял душ: не знаю, возможно, у меня появилась гигиеническая мания. Сначала я было решил снова надеть фиолетовую рубашку, не потерявшую еще свежевыглаженного вида, но в последний момент решил обновить черную. Еще раз слегка спрыснувшись, я вышел из дома в направлении гаража The First. Я пошел по пандусу, играя ключами, чтобы сторож их заметил, и, насвистывая, подошел к пятьдесят седьмому месту. Бестия ждала смирно, погруженная в свое электронно-летаргическое забытье. Щелк! – я влез в машину, включил зажигание и стал искать кнопку, управляющую выдвижными фарами. Найдя ее, включил фары, опустил оконное стекло и поудобнее устроился за баранкой. Стоило едва прикоснуться к переключателю скоростей, как Бестия мягко, как крадущаяся пантера, тронулась с места. Поздоровавшись со сторожем, я остановился перед автоматическим шлагбаумом, у подножия пандуса. Нажав на газ, я – ф-ф-у-у-у-у-у-х – буквально свалился по пандусу снизу вверх, как будто сила земного притяжения встала с ног на голову. К счастью, колеса были повернуты в направлении выезда, но, добравшись до плоской оконечности пандуса, мне пришлось резко затормозить, чтобы моя пантера случаем не проглотила какого-нибудь пешехода. С этого момента началась моя борьба за своевременное переключение скорости на промежутках между светофорами – слишком короткими. Найдя свободное место, я припарковался перед домом Дюймовочки, чувствуя, как напряжены все мышцы моего тела, словно я только что прокатился на американских горках.

Я позвонил по домофону – «Дюймовочка, я приехал» – и стал ждать в чреве Бестии. Отраженные в стеклянной двери подъезда Дюймовочки, мы действительно напоминали Балу и Багиру. На этот раз я успел выкурить только три «дукатины», и Дюймовочка появилась из лифтовой ниши. Надо же: она тоже оделась во все черное, черное с легкими переливами. Узкая юбка чуть ниже колена и легкий пиджак с подкладными плечами, под которым виднелось что-то белое и шелковистое, вероятно, какой-нибудь топик на бретельках, подчеркивающий наличие двух первоклассных сисек. Несмотря на самоподражание в прическе, все вместе выглядело замысловато и даже небезынтересно, вплоть до того, что я позволил ей скользнуть по мне не узнающим взглядом и дойти до угла, чтобы спокойно ею полюбоваться. Я свистнул. Она обернулась. Я помахал ей поднятой рукой. Она посмотрела на меня, на Бестию, безучастно отвернулась и пошла дальше. Я попробовал позвать ее по имени: «Эй, Дюймовочка, это я».

– Ну, ты даешь… Мощно! А я-то подумала: видишь, какой-то придурок тебе руками машет… Что ты сделал с волосами?

– Решил сменить имидж. Тебе нравится?

– Не знаю… странно как-то… Ты решил отпустить усы?

– Как у Эррола Флинна.

– Мне не нравится.

– А вот ты, наоборот, хороша, даже почти незаметно, что похудела.

Она была совсем рядом. Я обнял ее за талию и, целуя в щеку, указал на Бестию:

– Как она тебе?

– Это…

– Это автомобиль, то есть самодвижущийся Экипаж. У него нет уздечки, и управляется он с помощью вот этого вот маленького руля, который поворачивает ведущие колеса. Видишь: вот эти круглые штуки называются колесами.

– Ara… И ты сам его сюда притащил?

– Ну, уж скорее это он меня притащил.

– Ты что, стал наркодельцом?

– Это моего брата. Садись, по дороге все расскажу.

Распахнув перед Дюймовочкой пассажирскую дверцу, я учтивым жестом предложил ей сесть. Она недоверчиво оглядела внутренность машины, прежде чем решилась сначала осторожно опустить на низенькое сиденье зад, а потом подобрать под себя ноги. Обойдя свою зверюгу с морды, я устроился с другой стороны. Тут я обнаружил, что, подражая движениям Дюймовочки, гораздо проще втиснуть ляжки под баранку.

– Ты уверен, что можешь водить такую штуковину?

– Учусь.

Я подумал, что для того, чтобы испытать возможности нашего болида, лучше всего будет проехаться по Диагонали и выехать из Барселоны по седьмому шоссе в направлении Марторелля. Еще со времен своих дальних вылазок я запомнил один неплохой ресторан в окрестностях: принадлежавшая раньше кому-то усадьба с огромным каменным камином в главном зале и широким выбором копченостей. В кармане у меня оставалось, должно быть, не больше двадцати тысяч, но я не сомневался, что после полуночи смогу выудить из любого банкомата требуемую сумму, так что можно было потратить двадцать тысяч с легкой душой. Это давало право рассчитывать на хорошее вино и возможность пожрать от пуза.

– А в нем нет кондиционера? Так жарко…

– В нем есть все. Поищи на панели.

Пока Дюймовочка изучала оборудование, я сосредоточился на том, чтобы переключиться на вторую скорость. Это удалось мне на последнем участке, после того как я свернул с Травесеры на Колльбланк. «У него тут диски», – сказала Дюймовочка, пока я изо всех сил старался не впилиться в зад появившемуся впереди бедному «твинго». Она разыскала музыкальный центр с набором компакт-дисков.

– Ну и дела: Шуберт «Музыкальные моменты», Бах «Вторая и Третья сюиты», Шуман «Симфония»… И вкусы же у твоего братца.

– Просто он очень образованный. Может, по радио чего поймаешь.

Дюймовочка покрутила ручку настройки, пока не напала на «Der Komisar» – тему, которая всегда навевает на меня приятные воспоминания. Думаю, что Дюймовочке – тоже, потому что она стала ерзать, пританцовывая на сиденье и возобновив поиски кондиционера. Но на Диагонали мне удалось переключиться на четвертую: подфартило, я проскочил три светофора на зеленый, а Дюймовочка между тем бросила поиски кондиционера и принялась шарить за спиной, ища ремень безопасности. После этой последней остановки на Диагонали перед нами открылась дивная многополосная скоростная автострада. Движение было редким, всего несколько машин, которые вместе с раздававшейся по радио музыкой создавали впечатление, что мы – фигурки на компьютерном мониторе. Зеленый. Я поддал газу, чтобы мотор хорошенько разогнался, сердце Бестии взревело за нашими спинами, и, как раз когда обороты начали спадать, я отпустил ручку передач и открыл вентиль на полную. Мы немного потеряли, когда резина покрышек заскользила по асфальту, но, как только сцепление восстановилось, ринулись вперед, оставляя за собой клубы дыма, как тысяча чертей, вырвавшихся из преисподней. Через пять секунд «Der Komisar» почти полностью заглушил звук мотора; стрелка спидометра доползла до ста километров в час; вторая скорость – сто сорок; третья – сто семьдесят; у меня не хватало решимости включить четвертую; сто восемьдесят, сто девяносто, двести – нас вдавило в сиденья, мотор гнал нас вперед, как бесноватый, и машины, мелькая мимо, оставались позади, как шляпы, вылетевшие в окно поезда; двести двадцать, тридцать, сорок… Автострада превратилась в мелькающую, причудливо изогнутую зигзагообразную линию.

– Па-а-а-а-бло!

Мне тоже стало страшно. Я отпустил педаль, и машина сбавила скорость. Мы прокатились немного на холостом ходу, потом я переключился на пятую, и, удерживаясь на двухстах километрах в час, мы обгоняли редкие машины, соблюдая приличную дистанцию, чтобы ненароком их не испугать.

Я сделал радио потише.

– Неплохо, а?

Дюймовочка прижала руку к груди.

– В какой-то момент я подумала, что у меня начинаются месячные, а они должны прийти только на будущей неделе. Что это, черт возьми, такое?

– «Какой-то-там Лотус». С ним держи ухо востро.

Мы уже выехали на прямую, ведущую в Молинс-де-Рей, и отклонились от центральной полосы, чтобы развернуться: двести семьдесят градусов – неплохая возможность опробовать устойчивость нашей посудины. Я нажал на педаль, включив вторую скорость, и центробежная сила расплющила меня о дверцу; схватившись за ремень безопасности, Дюймовочка снова завопила: «Па-а-а-а~бло!», по-кошачьи сжавшись в комок, но наша колымага ни на минуту не потеряла горизонтального положения, а покрышки прилипли к асфальту, как приклеенные. Нужно было что-то покруче, чем разворот на двести семьдесят градусов, чтобы заставить Бестию утратить безупречность осанки: неплохо для Багиры. Дюймовочка тоже казалась, мягко говоря, не в себе, заявив, что не переживала ничего подобного с тех пор, как каталась на Хане Драконе. Мы въехали во двор усадьбы-ресторана все в поту. Я припарковался среди прочих, выстроившихся рядом машин; мы вышли из автомобиля, поправляя одежду и волосы, и под ручку вошли в центральную дверь, как парочка молодоженов в самый разгар медового месяца, с приятным ощущением встряски, какое всегда остается после хороших гонок. Навстречу нам вышла блондинка лет за сорок, с собранными в пучок волосами, в блузке под Бьенбениду Перес; все это плохо вязалось с интерьером, выдержанным в деревенском вкусе, но таковы уж женщины. Дюймовочка спросила, где дамская комната, а я стал присматриваться к столикам.

Центральный зал был пуст, лишь один из двадцати-тридцати столиков, расставленных в живописном беспорядке, был занят двумя солидными пожилыми парами, с виду туристами-отпускниками. Несмотря на время года и включенный кондиционер, в камине полыхал огонь. Не считая ветчины и вина, это было самым привлекательным во всем заведении. Когда Дюймовочка вернулась из уборной, я отправился сполоснуть руки, оставив ее вместо себя, и скоро мы уже вместе разглядывали меню. Я сосредоточил внимание на винах из Риохи. В карточке значилось мое любимое «Фаустино I», но оно показалось мне тяжеловатым как для вкуса Дюймовочки, так и для деликатесной ветчины. Я отверг также «Конде-де-лос-Андес» семьдесят третьего года как слишком дорогое и колебался между «Ресерва Эспесьяль Мартинес Лакуэста» и «Ремельюри» урожая восемьдесят пятого года. «Лакуэста» идеально подходит к копченостям, но Дюймовочка склонялась к «Ремельюри» как к более мягкому; к тому же оно было и подешевле, а все еще оставалось неясным, удастся ли нам разгуляться на двадцать штук, если мы закажем десерт.

– Неплохое местечко… Слушай, а деньги у тебя есть? У меня при себе только пять штук…

– А у меня двадцать. Ну что, выбрала?

– Твоя капуста, ты и командуй.

Я пробежался взглядом по меню.

– Посмотрим, как тебе понравится: эскалибада для затравки… копченая форель… колбаса из филея и пара порций ветчины. И тосты из домашнего хлеба с помидорами; они жарят их на дровах. А там посмотрим. Помнится, у них еще знатное жаркое по-ламанчски.

– На твой вкус, пожалуйста.

Я обернулся в поисках официанта. Единственный находившийся в зале, скучающий от отсутствия клиентов, тут же подошел, и я сделал заказ. В конце концов я остановился на «Ремельюри» и распорядился, чтобы его подали не слишком теплым. Учитывая, что красное вино мгновенно принимает температуру окружающей среды, тебе вполне могут подать «Риоху», предварительно не охладив, будь она даже теплой, как детская моча.

Как только официант удалился, Дюймовочка приступила к допросу:

– Ладно, объясни-ка мне, откуда у тебя машина твоего братца.

Мне не нравится врать Дюймовочке Мне вообще ничего не нравится.

– Сначала объясни, что ты делаешь здесь со мной. Разве твой муж сегодня не вернулся?

Она наклонила голову, закрыла глаза, а когда открыла их, то взгляд был уже устремлен в какую-то далекую точку на потолке.

– Собрание… Они должны проинформировать шефа о показе «Хьюлетт Паккард» в Толедо… Обычное дело. Я взбрыкнула и сказала, что поеду куда-нибудь с приятелем и чтобы он ложился спать и меня не ждал.

Я закурил, чтобы дать ей возможность выбрать: продолжать в том же духе или сменить тему.

– Прямо не знаю, что и делать… Сегодня ждала его весь день как дура… представляла, как его встречу, правда, как мы выберемся поужинать куда-нибудь, все равно, но так, по-семейному… Так нет же тебе: «Ах, мы тут подзадержались для деловой беседы…»; убила бы его, клянусь. Иногда мне кажется, что он живет со мной, только чтобы казаться нормальным, понимаешь? Все женаты, ну и ты женись – и точка… Знаешь, сколько времени у нас уже ничего нет? Все, решено, ищу любовника, я серьезно. А что ты хочешь? По горло уже сыта…

– Ты говорила с ним?

– Пробовала. И знаешь что? Он пытается выставить меня истеричкой, как будто все это мои бредни. «Но если мы перестали трахаться?!» – это я ему… Так он и ухом не ведет. Посмотрит себе телик и в одиннадцать уже дрыхнет. Ни свет ни заря он уже на ногах… А если в субботу что-то случается, так уже ни-ни, кукуй себе до следующей недели. Прошлый раз отговорился тем, что едет в Толедо, а до этого – что мы ездили в Херону навестить его предков и поздно вернулись, а в другой раз еще что-нибудь стряслось… Короче, теперь уже я его не хочу, хватит.

Вино и порезанные колбаски, которые подали на закуску, вынудили нас прервать разговор. Официант приготовился проследить за реакцией клиентов. Но я сказал, что он может хоть сейчас подавать остальное, и он оставил нас в покое.

– Хорошо, расскажи мне про машину, про моего муженька у меня что-то нет охоты говорить.

– Да нечего рассказывать. Брат поручил мне выследить кое-кого, вот и понадобилась машина.

– Кого это – кое-кого?

– Не знаю, его делишки. Его интересует один особнячок, и он хочет, чтобы я нашел владельца. Пятьдесят штук, если я раздобуду его имя к понедельнику.

– И что ты собираешься делать? Сидеть под дверями, как бобик, и смотреть, кто появится?

– Вроде того.

– Но эта зверюга, на которой ты разъезжаешь, хочешь не хочешь бросится в глаза. Тебе бы лучше подошла «корса».

– Возможно, однако у моего брата не «корса», а «лотус».

– И ты собираешься ехать следить сегодня ночью?

– Такой у меня план. Поужинаем, выпьем чего-нибудь у Луиджи, и я поеду туда.

– Позавчера вечером я заходила к Луиджи. Осточертело валяться одной в кровати. Позвонила тебе, тебя не было, и я решила, что ты там. Опоздала всего минут на десять. Роберто сказал, что только тебя и видели.

– Пошел перекусить чего-нибудь у Паралело.

– Ну… а потом по бабам, да?

Я напустил на себя смиренно-невинный вид. Но разговор на эту тему доставлял Дюймовочке болезненное удовольствие.

– Как было, расскажи… Что-нибудь особенное?

– Пф-ф-ф… ничего такого, чего бы не делали мы с тобой. Ты же знаешь: в еде и в сексе воображение у меня небогатое.

Официант принес заказ. Эскалибада – нежнейшая, как раз на мой вкус; филей жестковатый, как будто мороженый; ветчина неподражаемая – сочная, ароматная; форель тоже была хороша. После прогулки в Бестии аппетит у нас разыгрался, но Дюймовочка все равно отыскивала паузы, чтобы продолжать частное расследование.

– Послушай, а то, что ты так сменил look?[19]

– Так было надо. Вполне подходит для дела, которое мне доверили…

Она посмотрела на меня подозрительно, впрочем не зная конкретно, в чем меня можно заподозрить.

– Знаешь, по-моему, ты все-таки со странностями. Эта стрижка, эта одежда, машина… двадцать штук на кармане и воняет приятно… Потом, какой-то ты серьезный. Где твои обычные дурацкие шуточки?

Ни одна из дурацких шуточек, как назло, не лезла в голову.

– Брат оставил мне карточку – на расходы… Не знаю, может, хорошая одежда и деньги меняют впечатление о человеке. К тому же я не привык водить спортивные машины, которые легче перышка.

– Ну и как? Понравилось?

– Пффф… Для разнообразия – забавно.

– А если тебе нравится, чего ж ты ничего не делаешь? Предки твои от денег лопнут скоро, братец тоже. Потом – ты ведь имеешь долю в предприятии, разве нет? Мог бы иметь капусты, сколько захочешь…

– Утихомирься – старая песня.

– …Почему ты никогда не думаешь о своей выгоде? По крайней мере всегда мог бы выпить, когда захочешь, а не делать долги по барам. Ты же у нас башковитый и сам это знаешь. Вот и пошевели мозгой.

– Знаешь, мне кажется, не будь я такой башковитый, был бы поумнее.

– Снова загадками говоришь.

– Внимание, а теперь, раз уж я такой башковитый, демонстрирую Пилота Гав-Гав.

Я скорчил физиономию Пилота Гав-Гав, который мчится на своем самолете в больших очках и летчицком шлеме. Дюймовочка фыркнула, к счастью, успев прикрыть набитый рот рукой. Но как только приступ смеха прошел, она снова принялась за свое.

– Нет, правда, не понимаю. Почему ты упускаешь то, что само плывет тебе в руки? И прекрати перевирать мои слова…

В общем, я терпеть не могу, когда у меня просят объяснений, почему я что-то делаю, а чего-то не делаю, я и без того сыт по горло наставлениями своих Досточтимых Родителей и сарказмами своего Неподражаемого Брата, но на этот раз мне показалось, что будет неплохо отвлечь внимание от внешних перемен моего облика и направить разговор в другое русло.

– Отлично, отвечу тебе подлинной историей, чем-то вроде притчи.

– Только обещай потом снова изобразить Пилота Гав-Гав.

– Посмотрим, сначала выслушай.

– Слушаю.

– Понимаешь, это история одного юноши, который отправился прямиком на Юкон в самый разгар золотой лихорадки. Его отец, процветающий коммерсант, умер от старости в своей скобяной лавке в Омахе и оставил молодому человеку кое-какие деньги. Этого и того, что он выручил, продав дело, ему показалось достаточно, чтобы оплатить путешествие и попытать счастья на севере, и вот, проехав полстраны, парень добрался до Сиэтла и сел на первый же пароход до Скагуэя, это у западной границы Канады. Рассказывать дальше?

– Ну, раз уж начал…

– Ладно, только я не хочу, чтобы ты представляла его себе типичным проходимцем, который хочет сколотить себе состояние; скорее это был… как бы тебе объяснить… исследователь, его интересовало не столько золото, сколько некая необыкновенная точка зрения, ему хотелось окинуть взглядом мир с Северного полюса, подняться на вершину планеты, что-то в этом роде.

– Чокнутый.

– Так и думал, что ты захочешь его подколоть. Так вот, парень выехал из Скагуэя верхом на муле в составе огромного каравана людей и скота, который двигался все дальше на север, к Доусону. Шестьсот километров адски тяжелого пути: лавины, скудный корм для скота и такой холод, что в разгар весны можно было отморозить яйца. Не считая форта, сооруженного несколько севернее, Доусон в те поры представлял из себя последнее цивилизованное место, где можно было купить провизию, прежде чем углубиться в неведомые земли, нечто вроде аванпоста, откуда искатели приключений отправлялись к Полярному кругу.

– Похоже на рассказ Джека Лондона.

– Джека Лечеса. Ты слишком много читаешь, смотри, испортишь зрение.

– Много читаю, потому что мало трахаюсь… Ладно, валяй.

– Хорошо, так вот, дело в том, что однажды, когда он был в Доусоне, ему показалось нелепым и дальше шлепать по талой воде и гнуть хребет, выискивая крупицы золотого песка, которые попадались до смешного редко. Он хорошенько обдумал эту мысль и решил передохнуть пару дней в городе. Тогда Доусон еще не достиг своего блистательного расцвета, но уже тогда его называли Северным Парижем: там пили шампанское, ели черную икру и подряжали французских барышень танцевать канкан полуголыми. Разумеется, нувориши платили не скупясь. Л рядом с теми, кто в салунах пускал свое золото на ветер, кишели сотни несчастных, не способных заплатить за миску фасоли и кусок хлеба, так что очень скоро все это превратилось в пороховую бочку, которую канадская полиция едва держала под контролем. Представляешь? Так вот, наш молодчик из Небраски тоже начал сорить деньгами, так что через пару дней ему уже и на хрен не был нужен север и всякие там необыкновенные перспективы: прошла неделя, другая, третья, и за брызгами шампанского, которые отнюдь не напоминали брызги талой воды, он не заметил, как просадил наследство, доставшееся ему от отца.

– Не знаю почему, но я так и думала.

– Погоди, все еще только начинается. Короче, когда у него осталось всего несколько долларов, он понял, что у него нет иного выхода, кроме как пуститься в путь. Он накупил мешок провизии, подбросил монетку, чтобы решить, в каком направлении ему двигаться, и вместе со своим мулом, мешком и ситом для промывки песка направился точнехонько в том же направлении, что и остальные золотоискатели, – к устью Клондайка. Но Клондайк уже был изучен лучше, чем кружевные трусики мадемуазелек, каждый участок реки принадлежал какой-нибудь концессии, то же происходило и на главных притоках, так что наш чокнутый решил приняться за какой-то жалкий ручеек, в котором никто никогда не находил ни крупицы золота. Так оно и шло, пока через месяц, как он ни растягивал продукты, карабкаясь по горам Маккензи, мешок оказался пустым, и на горизонте замаячили мрачные тучи. Другие могли выжить даже в разгар зимы за счет охоты и рыбной ловли, но этот сын торговца скобяными товарами из Омахи едва отличал кролика от лосося, а как поймать того или другого, он и представить себе не мог. Короче, он уже собирался пустить на мясо свою клячу, когда, притаившись возле ручья, заметил ловившего рыбу сиваша.

– Си… кого?

– Североамериканского индейца. Должно быть, сын торговца скобяными товарами показался ему таким жалким, что он привел его в свою семью. Обычно индейский клан на лето разбивал стоянку рядом с небольшим прудом, который ручей образовывал вверх по течению, и как только нашего паренька накормили, он надолго заснул под пристальными взглядами многочисленной индейской родни, которая не привыкла к таким бледнолицым, светловолосым и заросшим созданиям. Молодой человек проспал весь день и, проснувшись, почувствовал себя намного лучше. Уже темнело, когда он встал и пошел к пруду – освежиться после сна, погрузив голову в ледяную воду. Тут-то он его и увидел.

– Золото!

– Точно. Дно пруда покрывала золотая патина, отливавшая в косых лучах позднего солнца, как бутылка «Фрейсенет», если разглядывать ее на свет. Парень чуть не захлебнулся. Сначала сиваши не поняли, отчего такой шум, но старейшина клана в конце концов предложил устроившее всех объяснение: якобы эта пыльца – нечто вроде косметического средства, золотистый пигмент, который придает цвет волосам бледнолицего и блестящим завиткам, которые покрывали всю его грудь и курчавились возле рта.

– Не выдумывай…

– Я серьезно. Эти люди привыкли видеть светловолосых мужчин только издали, когда те искали что-то невидимое на дне рек. Подумай, что по сравнению с сивашом житель Нью-Йорка, предки которого были родом из Голландии, сиял бы, как небожитель, точно так же, как дно этого пруда. Тогда-то наш молодой человек и понял, почему никто до сих пор не добрался до этого пруда. Обычно золотые крупинки плавают по всей реке, увлекаемые течением; добытчики действуют наудачу, выбрав место помельче, чтобы просеивать песок со дна, и, если находят что-нибудь, продолжают просеивать вверх по течению, в противном случае они выкидывают из головы эту речушку и продолжают поиски в другом месте. Но у этой заводи – площадью десять-двенадцать квадратных метров – течение сильно замедлялось, настолько, что золото оставалось в осадке, как мелкий дождь красящих пылинок, и вниз по течению стекала только чистая вода. Иначе говоря, заводь эта была вроде естественного отстойника, на дне которого скапливалось золото, и оставалось только проверить толщину золотого слоя. Еще вина?

– Еще.

Я наполнил наши бокалы, подчистил остатки ветчины и потыкал вилкой нежную эскалибаду, выглядевшую недостаточно привлекательно. Дело пошло на лад, когда я изрядно подсолил ее и обильно полил густым зеленоватым маслом. Дюймовочка тоже воспользовалась паузой, чтобы поклевать форель и откусить пару здоровых кусков от тоста. Я подождал, пока, прикрыв рукой полный рот, она не шепнула нетерпеливо:

– И что дальше?

– А дальше нашему герою пришла в голову блестящая мысль, достойная Пилота Гав-Гав. Дело в том, что из чистого любопытства он зачерпнул песок со дна запруды примерно на глубине трех метров и вытащил шляпу, полную донного песка. Едва оказавшись на поверхности, он понял, что песок содержит страшное богатство, представляя из себя смесь кварца и золота примерно в равных пропорциях, а когда он понял, что отныне неимоверно богат, ему стало лень несколько дней нырять, как утка, чтобы достать свое сокровище. Тогда ему пришло в голову использовать возможность и поучиться у сивашей охотницкому и рыбацкому делу. В конце концов, золото останется на своем месте столько, сколько потребуется; с другой стороны, индейцы никогда не разбивали лагерь больше, чем на неделю, и было крайне маловероятно, что ему снова удастся встретить их. Тогда он спрятал шляпу в суме своего мула и решил позабыть о случившемся, пока не придет время поработать всерьез, – несколько дней ничего не решали.

– И он остался с индейцами?…

– Более того – он уехал с ними. И научился не только невооруженным глазом отличать кролика от лосося, но также ставить соответствующие силки. А так как он был чокнутый и башковитый, то, используя знания, полученные в лавке отца, разработал для индейцев хитроумную систему поимки добычи, при виде которой сиваши просто опешили. Прошла неделя, другая, третья, и он настолько вошел во вкус кочевой жизни, что ездил вслед за индейцами от лагеря к лагерю и провел с ними остаток лета и часть осени.

Я сделал еще паузу, чтобы хлебнуть вина и закусить ветчиной.

– А запруда?

– Погоди, дай мне немножко поесть… С первыми холодами индейцы стали спускаться с гор к югу, и сын торговца скобяными товарами подумал, что настал момент вернуться и приняться за работу по извлечению золота. С индейцами он, должно быть, прошел километров двести к истокам Юкона, и теперь ему предстоял длинный путь на север, во время которого он на практике мог использовать недавно приобретенные навыки хищника, ставящего ловушки. Выпал первый снег, а паренек был еще только на середине пути, занятый дублением кроличьих шкурок, которые помогали ему спасаться от надвигающихся холодов. Тогда он заспешил, но снег заметал дорогу, и он потратил целую неделю, чтобы преодолеть последние двадцать километров, отделявшие его от запруды.

– И, приехав, обнаружил, что запруда полна людей…

– Ровно наоборот. Скажем так: никто уже не мог бы сунуться в эту дыру, даже если бы нашел ее. Потому что дыры-то уже не было: вода превратилась в жуткую глыбу мутного льда, покрытого слоем плотного снега в метр толщиной.

– Вот гадство…

– Еще какое.

– И что?…

– А то, что у него не нашлось иного выхода, кроме как вернуться в Доусон с содержимым шляпы, которую он все еще хранил в суме. До весны золото оставалось совершенно недоступным, если только не раскопать лед, а для этого потребовалась бы работа нескольких человек в течение дней, а может, и недель, словом, пришлось бы устраивать целый шахтерский лагерь. Но на этом дело не кончается, потому что парню пришла в голову еще одна мысль, достойная Пилота Гав-Гав. Как поступил бы любой нормальный человек в таких обстоятельствах? Конечно, он немедля бы поехал и договорился с другими, такими же нормальными людьми: небольшой группой опытных горняков, которые уже успели заключить выгодные концессии и были бы не прочь довести свой капитал до кругленькой суммы, поработав пару недель на стороне. И что же сделал вместо этого наш дурачок? Так вот, он решил изобразить из себя мать Терезу и отправился в Доусон за помощью оборванцев.

– Это еще зачем?

– Понимаешь ли, он выжил и разбогател благодаря великодушию индейцев, на которых все вокруг смотрели косо, вот он и решил, что настал момент вернуть долг, поделившись своей тайной с самыми нуждающимися. Все вместе они достали бы сокровище из-подо льда и могли бы вернуться по домам, набив карманы ровно настолько, чтобы отныне жить со всеми удобствами.

– Не такая уж плохая мысль.

– Иногда, Дюймовочка, мне кажется, что ты тоже немного того: все эти дурацкие неправительственные организации заглушают в тебе здравый смысл. Знаешь, что случилось, когда этот тип в одежде из кроличьих шкур стал рассказывать свою историю беднякам, которые, полупьяные, слонялись по улицам Доусона? Они его просто обсмеяли. Кто поверит какому-то бродяге, когда все помнили, как он направо и налево швырял деньги по городским кабакам, а теперь расхаживает по предместьям, пичкая нищих историями о чудесах? И еще меньше ему поверили, когда, пытаясь придать своей истории правдоподобность, он стал уснащать ее подробностями и рассказал про случай с сивашами. Посуди сама: Джордж Кармак, местный герой, которому приписывают открытие Эльдорадо, был белым, который симпатизировал индейцам, причем настолько, что женился на женщине из племени тагиш и совершил свое открытие именно благодаря помощи брата своей жены, индейца по имени Скукум Джим. Так что, когда наш блаженненький из Омахи стал рассказывать детали своего приключения, все окончательно убедились в том, что этот дурень не только наглый лжец, но и воображение у него небогатое. Он превратился в посмешище, шатаясь по салунам и бессвязно толкуя о золотых запрудах, таящих невероятные богатства; его перестали уважать, и чем больше он надрывался, тем большим безумцем казался в глазах остальных.

– Но у него же еще оставалось золото, которое он вытащил в шляпе, разве нет? Вот тебе и доказательство, что его история – правда.

– Верно, ему тоже пришла в голову эта мысль. Однажды он взял пригоршню золотого песка и, зайдя в салун, показал его всем и крикнул: «Глядите! А кто хочет убедиться собственными глазами, у меня еще два килограмма в шляпе…»

Я прервался, чтобы отхлебнуть вина, и пристально поглядел на Дюймовочку.

– И?

– Так вот, больше всего этим заинтересовалась парочка конных полицейских. Если вся эта бравада со шляпой не была надувательством, то это лишь ясно указывало, что парень украл золото у кого-то из почтенных горожан. Его задержали. Допросили. После двухчасового допроса он понял, что надо как-то выкручиваться, и намекнул на то, что выдумал сказку о двух килограммах, чтобы в баре его приняли за важную персону, – только так ему удалось оправдать ту горсть, с которой он появился в салуне. На его счастье, танцовщица одного из салунов на главной улице случайно опрокинула лампу во время выступления, отчего загорелось пол-улицы. Тогда в городе еще не было пожарной команды, и на полицию навалилось столько работы, что в конце концов они позабыли про несчастного беднягу.

– Худо дело…

– Хуже некуда. Так и заканчивается эта история. Стояло уже начало декабря, а прождать семь месяцев в этом месте, где все считали его подозрительным пьяницей, чтобы весной вернуться на запруду, было нашему пареньку уже не под силу. И вот он пустился в дальнюю дорогу обратно в Омаху, разочарованный и затаив злобу в душе.

– А как же золотая запруда?

– Тайна, покрытая мраком. Сын торговца скобяными товарами так никогда туда и не вернулся. А может, и вернулся, но это маловероятно. Теперь там проходит туристический маршрут для любителей приключений из салунов. Должно быть, кто-нибудь все же нашел золото, возможно канадское правительство. А может, и нет. Золотая лихорадка продлилась недолго, всего пару лет после этого. Поди узнай.

Мы оба замолчали. У Дюймовочки вид был очень серьезный, казалось, она мучительно размышляет над услышанным, пытаясь обнаружить в нем какой-то иносказательный смысл, который от нее ускользал. Воспользовавшись этим, я заказал себе буженину по-ламанчски. Дюймовочка больше ничего не хотела, даже отказалась от десерта.

– Слушай, а ты точно мне мозги не пудришь?

– А зачем мне?

– Потому что тебе это нравится. Уж я-то знаю.

– Знаешь, кто рассказал мне эту историю? Грег Фарнсуорт-младший, единственный сын, который годы спустя родился у того чокнутого парнишки. Пару недель я работал на его бензозаправке в предместье Авроры, в ста пятидесяти километрах от Омахи.

– Вот как… А я и не знала, что ты работал на бензозаправке…

– Только однажды, летом восемьдесят шестого. Мне нужно было несколько долларов, чтобы продолжить путешествие в Денвер, а ему нужна была пара хороших рук, чтобы навести порядок. По вечерам я обычно присоединялся к нему и старой Энни, чтобы выпить холодного лимонада на крыльце его дома. У них не было детей, которым они могли бы рассказать о своих сварах, и они пользовались возможностью, которую предоставлял им проезжий иностранец.

– А откуда ты знаешь, что это правда? Мне так она по-прежнему кажется похожей на рассказ Джека Лондона.

– Дюймовочка, пожалуйста… Неужели ты думаешь, что двое стариков, каждый из которых одной ногой стоял в могиле, стали бы выдумывать какую-то историю исключительно из удовольствия обмануть меня? Тот человек преклонялся перед памятью о своем отце, он рассказал мне о его приключении, чтобы оно продолжало жить, а не умерло вместе с ним. И похоже, я показался ему достойным слушателем. Именно я, проезжий постоялец. Он посвятил меня во все подробности, назвал все имена людей и мест, даты… Возможно, я напомнил ему того чокнутого, который отправился на Север в поисках необыкновенных перспектив, кто знает… Мало того, он показал мне золото, хранившееся в шляпе. Он берег его вместе с кроличьими шкурками и походными мешками отца как реликвию.

– Правда?!

– Коричневая широкополая шляпа, помятая, но жесткая, словно приобретшая новую форму в суме, и золото в ней. Песок действительно был золотым, он блестел, переливался… Он прилипал к влажной руке сверкающими крупинками, точь-в-точь как тончайший грим. Это одно из моих самых трогательных воспоминаний – та золотая пыльца.

Кругом было тихо. Только дрова потрескивали в камине. Все приняло такой серьезный оборот, что я почувствовал необходимым выкинуть какую-нибудь глупость. В качестве неотложной меры я по-негритянски выпятил губы, надул щеки, вытаращил глаза и начал неуклюже раскачиваться на стуле, подражая хореографии Джорджи Дана.

– Когда люди кругом ругают меня

и говорят, что я живу без царя в голове,

то никому не приходит на ум,

что у меня премиленькая кофейная плантация.

– Ну что, теперь по глотку марочного шампанского и по чашечке кофе, договорились?

Дюймовочка снова заулыбалась.

– Нет, погоди… Сначала изобрази Пилота Гав-Гав. Дав слово, держись.

Чтобы доставить ей удовольствие, я наскоро скорчил физиономию Пилота Гав-Гав и подозвал официанта. Под конец ужина мы оба сникли, да иначе и быть не могло: мы томно потягивали шампанское, болтали о том о сем, но было ясно, что необходима смена декораций. Я спросил счет – восемь тысяч с чем-то, значительно меньше, чем я ожидал, – и мы попытались выйти. Я говорю «попытались», потому что, пока мы ужинали, в зал вошла еще одна пара и села за столик – так, что я, в отличие от Дюймовочки, мог их видеть, она же заметила их, только когда мы встали, чтобы идти.

– Тони, Хисела! Вот здорово, тыщу лет не виделись!

Вот паскудство. Когда Дюймовочка встречает кого-нибудь в ресторане, считай, что все накрылось. Она всегда тыщу лет их не видела и всегда старается оказаться в курсе самых последних событий. Вот они узнали друг друга, и парочка – лет за тридцать, похожая на бездетную семью, которая еще выбирается в ресторан посреди недели, – приветствует приближающуюся Дюймовочку, демонстрируя пышный набор исполненных энтузиазма жестов. Я сразу учуял, что посиделки теперь затянутся надолго, и решил прибегнуть к обходному маневру.

– Эй, крошка, я сейчас описаюсь. Сбегаю-ка я в туалет, пока ты здороваешься со своими друзьями, а потом подожду в машине, ладно?

Она согласилась и, не обращая на меня ни малейшего внимания, направилась к столику, за которым расположилась парочка, в радостно-возбужденном состоянии.

Я не пошел в туалет, потому что вовсе не собирался описаться, а просто вышел во двор. Было жарко. Последние весенние вечера. Мы были достаточно далеко от Барселоны, чтобы видеть звезды. Звезды и запах дыма всегда предрасполагают к буколическому, воздыхательному настрою. Я подошел к Черной Бестии, щелк – забрался внутрь, открыл окно и растворился в треске сверчков и дремотном состоянии, охватывающем человека после ужина.

Брат Бермехо

Возможно, внутренние пропорции Бестии безупречны для гонок по автостраде, однако довольно трудно нормально уснуть на сиденье, которое заставляет тебя скрючиваться в позе пилота. Но даже так, обливаясь потом, я погрузился в промежуточное между сном и явью состояние, стараясь выстроить пиликанье сверчков на размер четыре четверти, который распадался, как только чьи-либо шаги по гравию или шум мотора проезжающей по шоссе машины будили меня. Временами, набрав полную грудь прохладного вечернего воздуха, я испытывал это несказанное удовольствие – вновь почувствовать себя самим собой. Наконец мне приснилось, что я еду на огромной скорости по безлюдным горным дорогам, окруженный роями мошек, выхваченных светом фар, все к одной и той же дальней долине, которая ждала меня там, внизу, со своими деревенскими домишками и мягчайшими перинами кроватей длиной метр девяносто, на которых я в конце концов смогу выспаться всласть.

Из транса меня вывело невыносимое ощущение удушья, и я замахал руками, стараясь освободиться от чего-то, что сжимало мне ноздри, как пинцет. Полностью проснувшись, я увидел Дюймовочку, хохочущую за окном машины.

– Куда ты провалился? Я думала, ты в туалете.

– Дюймовочка, черт тебя побери, не делай больше так, ладно?

– Чего?

– Не зажимай мне нос, когда я сплю. Терпеть этого не могу.

– Хорошо, только не сердись.

– Ладно, только так больше не делай. Я славно уснул, а ты перекрываешь мне кислород. Знаешь, какой это облом?

Я развернул машину, и Дюймовочка, нахмурившись, забралась на пассажирское сиденье. Теперь она строила из себя обиженную, чтобы загладить неловкость.

– Что, поехали? – спросила она.

– Сколько времени?

– Второй час.

– Второй? Сколько же ты трепалась со своими дружками?

– Да не знаю. Я думала, что ты пошел в туалет и скоро вернешься.

– Я сказал, что буду ждать в машине, просто дело в том, что, когда тебе чего-то не хочется, ты притворяешься, что не слышишь.

Она ничего не ответила. Вид у нее по-прежнему был насупленный. Я попробовал заговорить примиряющим тоном.

– Давай, включи кондиционер.

– Включай сам, дон Совершенство. Не знаю, где он.

– Черт, Дюймовочка, не будь такой злюкой. Видишь картинку? Красная – обогрев, синяя – кондиционер.

– Вот ты и нажимай. Хотела бы посмотреть, как ты ищешь эти кнопки, когда мы мчались по шоссе, как ракета.

– Ты сама сейчас взорвешься, как ракета. Валяй, поставь музыку. Сама найдешь кнопку, Лился моя Белоснежная, или мне поискать?

Дюймовочка развернулась и стукнула меня по плечу: вот тебе.

Хороший знак.

Я тронулся с места, и, сделав разворот, мы медленно покатили по Национальному шоссе. Дюймовочка просмотрела содержимое коробки с дисками и вытащила сборник хитов Дины Вашингтон. «Mad about the boy»[20] окончательно растопил лед, и мы разговорились.

– Кто это были такие?

– Тони и Хисела? С ней мы вместе учились. Ты их не знаешь.

Не переходя за сто двадцать, мы ехали в сторону Барселоны, Дюймовочка подробно рассказывала мне про свои отношения с Хиселой, я слушал без особого интереса, а Дина Вашингтон делала все возможное, чтобы создавать шикарный фок. Подъезжая к дому, я свернул на Никарагуа и на минутку остановился в двойном ряду напротив офиса банка на Травесере. Настал новый деловой день; я не знал, имеет ли какие-либо ограничения карточка моего Неподражаемого Брата, но если несколько часов назад она, не пикнув, выдала мне сто банкнот, то и сейчас ничто не мешало выудить еще сто.

Все прошло хорошо. Дюймовочка вытаращила глаза, увидев столько бумажек.

– Зачем тебе сразу столько денег?

– Вижу, что история паренька из Омахи ничему тебя не научила, Лилея.

– Если ты не перестанешь называть меня Лилеей, я огрею тебя сумкой.

Мы снова забрались в Черную Бестию и сделали огромный крюк, который приходится делать на машине, чтобы проехать пятьсот метров, отделяющих нас от бара Луиджи. Припарковаться пришлось в тройном ряду, на свободном месте, которое оставили бесчисленные такси и жандармский фургончик (иногда Леонсио и Тристон заявляются на фургончике). Роберто из-за стойки увидел, как мы паркуемся, и у него вырвалось «ё-моё!», слышное даже снаружи бара. Он тут же, не снимая фартука, вышел на улицу и направился к Бестии, глядя на нас выпученными глазами, когда мы встретились посреди улицы. Мы с Дюймовочкой продолжили свое шествие к бару, но визгливый возглас Роберто привлек внимание клиентов за стойкой. Пять или шесть таксистов, Леонсио и Тристон, пьяные завсегдатаи и некий человек художественной наружности, еще не до конца отпустивший шевелюру, образовали в дверях живой заслон, глядя, как Роберто описывает круги вокруг машины. Нам с Дюймовочкой удалось преодолеть стену любопытствующих, и Луиджи бросил на нас косой взгляд – на этот раз относящийся скорей ко мне, чем к Дюймовочке, – но воздержался от комментариев по поводу моего внешнего вида, решив прежде вызнать, за каким чертом я так вырядился. Вскоре за тем появился и Роберто с блуждающим, отсутствующим взглядом.

– Пресвятая Дева! Это же «лотус-эспри» – машина Джеймса Бонда!

Это заставило всех окончательно проникнуться важностью появления такого необычного механизма, и вся орава накинулась на нас, требуя объяснений. Когда я в первый раз увидел Багиру, она сразу показалась мне достойной человека с лицензией на убийство, но я не знал, что это действительно одна из машин Джеймса Бонда.

Я почувствовал, что моя обязанность – свести инцидент к минимуму.

– Я думал, что у Джеймса Бонда «астон-мартин»…

Но Роберто был вне себя от волнения.

– Не-е-е-т! Это когда его еще играл Шон Коннери! А Роджер Мур водил «лотус-эспри». Вы что, не видели «Шпион, который меня любил»? Помнишь, там он еще бросается в море на белой спортивной машине, которая превращается в подводную лодку? Вот-вот. Но это последняя модель V8GT девяносто седьмого года. А ты смотрел «Основной инстинкт»?

– Нет, но я смотрел «Моченые фрикадельки».

Посетители бара унт поразвесили, слушая обрывочную информацию Роберто, поражаясь его обширной эрудиции в области автомобилизма, хотя вся эта эрудиция была почерпнута исключительно в кинозалах. Подобного рода сведения просто распирали Роберто.

– И еще ее снимали в «Красотке»… Это же классика, супермашина, бриллиант… Пятьсот пятьдесят лошадиных сил, мотор с двумя турбинами, тридцать два клапана, разгоняется с места до ста километров за четыре и девять десятых секунды, скорость – до двухсот семидесяти двух километров в час, электронное управление…

Таксисты начали поглядывать на меня со смиренными лицами обладателей дизельных «Толедо», раскрашенных, как машинки из мультика, и я решил поскорее заткнуть Роберто рот. Вытащив ключи, я помахал ими у него перед носом.

– Хочешь прокатиться?

Роберто уставился на ключи, как сомнамбула. Сначала я решил, что это от удивления, но мало-помалу лицо у него как-то съежилось, вид стал пришибленный, и с бесконечной печалью онаниста в голосе он пробормотал:

– Такая штука… у меня прав нету.

Реакция последовала секунды через две. Как только Луиджи выдохнул свое хриплое астматическое «ха», вся компания взорвалась смехом. Один из таксистов, не в силах сдержаться, схватил Роберто за голову и влепил ему сочный поцелуй в лоб, что только удвоило всеобщее веселье вокруг бедного клоуна, который, понурив голову и вытирая руки о фартук, вернулся за стойку. Воспользовавшись суматохой, мы протиснулись вглубь бара и заняли столик. Прежде чем сесть, я спросил Дюймовочку, что ей заказать. «Виски со льдом. Сегодня тянет напиться, хорошо бы только, чтобы голова с утра не трещала». Я спросил у Луиджи «Вишофф» для себя и виски для Дюймовочки. Не знаю, чувствует ли Васкес Монтальбан какую-либо ответственность, но подозреваю, что именно по его вине всякая мелкая сошка просит солодовый виски, когда хочет показаться изысканной. В общем… Луиджи принес мой «Вишофф», свою «Куба либре» и олимпийский нектар для Дюймовочки и присел с нами, готовясь подвергнуть меня второму допросу за ночь.

– Ладно, а теперь не будешь ли ты так любезен объяснить мне, какого черта все это значит: эта машина и твой бордельный постмодернистский видок.

Я легонько стукнул Дюймовочку по коленке под столом, чтобы она мне не мешала. Она свирепо посмотрела на меня, словно говоря: «Посмотрим, как-то ты теперь выкрутишься», но промолчала.

– Празднуем нашу годовщину, – ответил я.

– Годовщину?… Годовщину чего?

– Сегодня двадцать лет, как мы познакомились. – Это была почти правда: мы с Дюймовочкой познакомились в Иоаннову ночь, если и не двадцать, то десять с длинным-предлинным хвостиком лет назад. – И мы решили отпраздновать это, воспользовавшись предложением радиопрограммы, которая оплачивает все расходы романтической ночи при условии, что на следующий день ты выйдешь в эфир и расскажешь обо всем, что натворил. Нам дали напрокат машину на выбор, оплатили ужин и выпивку в любом месте и зарезервировали номер в гостинице «Хуан Карлос I».

– Не пудри мне…

– Так что если завтра вечером включишь «Радио „Любовь"», то услышишь, как мы рассказываем о твоем баре. Программа начинается в полночь и называется «Какая ночь в такой день». Хочу рассказать, какой шум поднялся из-за «лотуса», публике это понравится. Хочешь, скажу что-нибудь конкретное о твоем баре: допустим, какие дивные у тебя закуски? Пользуйся: бесплатная реклама.

– А пошел ты… Думаешь, так я и поверил?

– Ах, не веришь? Тогда посмотри: на улице стоит доказательство, способное разогнаться до ста километров за четыре и девять десятых секунды. Откуда, по-твоему, мы его взяли? Знаешь, сколько стоит прокат такой развалюхи на одну ночь?

– Без разницы. Не верю, и все тут.

– Мы могли бы поехать к Оливеру Харди распить бутылочку «Дом Периньон», но вместо этого притащились сюда поделиться с тобой своей радостью, а теперь ты говоришь, что я вру.

– Вижу, вижу, что приехал. А теперь станешь клянчить у меня денег и говорить, что заплатишь завтра, когда радиопрограмма погасит твои расходы.

Я осторожно порылся в кармане, вытащил тугую пачку банкнот, повертел ее перед носом Луиджи и положил на столик пару синеньких.

– Официант, сдачи не надо.

– Умолкни. И то сказать – откуда у тебя такое? Вишь ли, Дюймовочка, если бы ты рассказала мне про радио, я бы поверил.

Не в силах сдержать улыбку, Дюймовочка посмотрела на меня, потом снова перевела взгляд на Луиджи и закивала с таким видом, который не мог бы убедить никого на свете. Луиджи торжествующе встал из-за столика, оттянув нижнее веко указательным пальцем. Я пожал плечами, глядя на Дюймовочку, которая ответила мне лукавым взглядом, позаимствованным из итальянской музыкальной комедии.

– Ну-ка, что теперь скажешь? И ты еще хочешь, чтобы я верила твоим историям о золотоискателях, когда ты травишь байки про индейцев на каждом углу?

– Никогда не пойму, что за мания у вас у всех непременно знать правду.

Тут начался получасовой философский спор, который не стоит описывать. Достаточно сказать, что мы выпили еще по порции «Вишоффа» и виски, и Дюймовочка, учитывая выпитое за ужином вино, бокал шампанского и пару рюмок ликера, стала заводиться. Прошло всего-то ничего, а часы над стойкой уже показывали два, и я подумал, что настало время приняться за работу, прежде чем запруда замерзнет.

– Слушай, Дюймовочка, мне пора. Ты знаешь, в чем дело.

– Ка-а-а-к? Уже-е-е? Нетушки, теперь я домой не поеду… Я буду тебя сопровождать, у всех детективов есть помощники, разве нет?

– Но это может оказаться скучно… Возможно, мне придется провести всю ночь, сидя в машине.

– Ну, заснуть я тебе не дам. Прихватим какую-нибудь выпивку, включим музыку и устроим в «лотусе» шурум-бурум, идет?

Я быстренько все прикинул. В голове у меня царил полный бардак, но, зная Дюймовочку, я понимал, что доставить ее домой займет у меня не меньше двух часов. Стоит ей захотеть, и она – королева саботажа, она выдумала бы тысячу способов растянуть прощание. Кроме того, черт побери, мне тоже не светило проторчать одному в машине, как бы она ни походила на машину Джеймса Бонда, поэтому я сделал вид, что уступаю против воли, и пошел к стойке в поисках Луиджи.

– Слушай, мне нужна бутылка виски, бутылка водки, которую ты хранишь для меня в морозилке, и пакет льда. Плачу на месте.

– Ты что, сдурел? Сколько же мне с тебя брать?

– Не знаю. Столько же, сколько бы ты взял, если бы продавал мне все это в розницу.

– Тогда тридцать штук…

– Заметано. Держи. На здоровье.

Он повернулся, вышел из-за стойки и направился в заднюю часть бара, сердито бормоча что-то сквозь зубы. Вскоре он вернулся с бутылкой водки. Достав с полки бутылку виски, он выставил их передо мной на стойку, всхрапнув так, что из ноздри у него выкатилась сопля.

– Завтра принесешь мне две такие же, по крайней мере такие же полные.

– Годится. Еще мне нужен пакет льда и два стакана.

– А откуда я тебе возьму пакет льда? Ты что, решил, что здесь бензоколонка?

– Ну, дружище, раз уж ты такой понятливый, объясняю: возьми хорошую пригоршню льда и брось в любой пакет. И получи десять кусков за вчера и за сегодня.

– За сегодня и за то, что ты брал вчера утром? Ты мне должен еще за чашку кофе и пачку «Дукадос».

Память у Луиджи просто потрясающая.

Мы вышли из бара с пакетом выпивки и направились к Бестии. В Дюймовочке снова проснулась охота ласкаться, и она попыталась обнять меня. Внимание. Я подумал, что мне подобает действовать пожестче. «Черт, Дюймовочка, ты сегодня так на мне и виснешь». Она снова наградила меня увесистым шлепком и отодвинулась, изображая оскорбленное королевское достоинство. Мы залезли в машину и молча доехали до Жауме Гильямет, миновав дом номер пятнадцать. Я свернул налево, на Травесеру, и остановился во втором ряду в нескольких метрах от угла.

– Подожди капельку, я через пару могут вернусь.

– Ты куда?

– Отлить.

Выйдя из машины, я углубился в переулок; свернув за угол, я пошел к дому, засунув руки в карманы, как человек, который назначил кому-то встречу и ходит взад-вперед, чтобы убить время. Света в доме то ли вообще не было, то ли из-за плотно закрытых ставен он был не виден с улицы. На мгновение я задержался перед калиткой в сад, повторяя номер с развязавшимся ботинком, и убедился, что красная тряпица, как всегда, болтается на столбе. Затем, уже не скрываясь, я выпрямился, не спеша отвязал тряпицу, положил ее в карман и, развернувшись, зашагал обратно к машине.

Как только я свернул за угол и увидел мигающие задние огни Бестии, до меня одновременно донеслось приглушенное улюлюканье полицейской машины, которое громогласно доносилось из кабины. Чей-то силуэт, раскачивавшийся на сиденье, как персонаж кукольного мультика, убедил меня в том, что Дюймовочка уже вкусила от последней бутылки виски.

– Ты что, с ума сошла? Знаешь, который час?

– У-лю-лю! О-ля-ля! У-лю-лю!

– Дюймовочка, ради бога, ведь окна открыты!

Забравшись в кабину, я тут же приглушил звук.

Дюймовочку обуял бес лицедейства, и притворным голосом укрощенной строптивицы она произнесла:

– Фу, парниша, с тех пор как у тебя завелись денежки, ты что-то стал больно паинькой… У-лю-лю! Лю-лю-лю-лю-лю-лю…

Не переставая кривляться, она перешла на издевательский шепоток. Я включил мотор, намереваясь свернуть на первом же перекрестке.

– Дюймовочка, если ты не утихомиришься, то сорвешь мне весь план. А он стоит пятьдесят кусков.

– Простите, сеньор, я больше не буду.

Внезапно, будто ее подменили, она посерьезнела и стала крутить ручку приемника, пока не напала на станцию, передававшую классическую музыку. Звучала какая-то барочная пьеса, торжественная – дальше некуда, и Дюймовочка принялась дирижировать квартетом с помощью воображаемой палочки, напустив на себя вид монахини, охваченной религиозным экстазом. Я невольно улыбнулся, и, похоже, она только того и дожидалась, потому что сразу перестала притворяться, что распоряжается этой лабудой, и ущипнула меня за пухлую щеку: «Ой, какой большой мальчик!» – «Дюймовочка, пожалуйста, возьми себя в руки». Но управы на нее не было, стоит ей обнаружить, что мне что-то не нравится, как она готова повторять это до изнеможения. Я решил сосредоточиться на собственных мыслях, ожидая, пока ей не надоест щипать меня. Проехав по Жауме Гильямет, я так и не нашел ни единого места, где бы припарковаться, но в полусотне метров от дома стояли два постоянных заграждения, отмечавшие въезд в какую-то авторемонтную мастерскую; «Обновление кузовов и покраска» – гласила вывеска. Там-то я и пристроил Бестию; маловероятно, что кому-то взбредет в голову покрасить машину в два часа ночи. С этой точки можно было контролировать вход в дом, а расстояние и падавшие от фонарей тени делали наше присутствие ненавязчивым, хотя Дюймовочка вдруг распелась – это значило, что у нее наступила третья стадия опьянения. Она мигом переключилась на поп-программу, по которой гоняли что-то вроде модернизированного рэгги.

– Ну что, приехали? А я-то думала, что мы еще прокатимся на Черной Бестии с ветерком: фью-и-ть!.. Да, а за чем мы должны следить?

Я показал.

– За этим домом с садиком? Да это развалина какая-то!

– Именно. Знаешь, сколько можно заработать, построив на этом участке многоквартирный дом? А ты прикинь: шесть этажей по две квартиры на площадке, по сорок миллионов каждая. Двенадцать на сорок?… Четыреста восемьдесят лимонов.

– Ну, а мне больше нравится так: садик, деревца.

– Разве не ты сказала, что это развалина?

– Да-а… но тут можно было бы немного прибраться, привести в божеский вид… Ладно, выпьем по рюмашке? Тебе чего?

– Дай-ка мне бутылку водки.

– Из горла? Не-е-т, я буду пить свой виски как полагается, из высокого стакана, со льдом…

Она бросила в стакан три кубика льда и налила виски так, что он покрыл их почти с верхом. Двойной, по всем правилам. Я попробовал пить прямо из бутылки, но, поскольку дозатор выдавал жидкость по капелькам, а очень низкая крыша Бестии мешала до упора задрать локоть, мне пришлось тоже воспользоваться стаканом с парой кубиков льда. По радио зазвучала «Can you see her?» в исполнении Майка Хаммера. Слушая эту песню, я всегда пребываю в растроганных чувствах, а когда под боком Дюймовочка, это опасно, поэтому я на всякий случай одним глотком допил водку. Водка смягчает сердце, но она же смягчает и письку, которую в данный момент более всего надлежало расслабить, так что я снова налил себе приличную дозу антиафродизиазисного напитка и стал прихлебывать его мелкими глоточками.

– Слушай, Пабло, а хорошо нам вдвоем, правда?

Боже правый. Воздушная атака.

– Что ты хочешь сказать этим «хорошо»?

– Ну, что мы смеемся… и хорошо проводим время… не знаю. Вот, например: разве можно с моим мужем пить виски в машине в два часа ночи?

– Потому что твой муж – нормальный человек.

– Нормальный? Тебе кажется нормальным, что он оставляет меня одну, и я должна звонить тебе, чтобы ты меня развлекал?

– Ну вот, сама видишь: теперь мы вместе не потому, что нам хорошо, а потому, что он бросил тебя одну.

– Не убалтывай меня, я совсем не то хотела сказать. Эй, послушай, это же песня из «Grease».[21]

Действительно, радио без всякого перехода переключилось с Майка Хаммера на «Summer Love» Оливии и Траволты. Но так просто Дюймовочку было с толку не сбить.

– Знаешь что? Мне кажется, что если бы мы с тобой поженились, то теперь были бы нормальной семьей со своим гнездышком и двумя детишками… Уверена, мы были бы счастливы.

– Не глупи, Дюймовочка. Это в тебе виски говорит. Вспомни лучше, какие фортели мы выкидывали.

– И какие же?

– Какие? Не знаю, помнишь ли ты или нет, но однажды мы прожили две недели под одной крышей и только и делали, что ссорились. Поженись мы тогда, мы бы друг друга возненавидели. Ты хоть наголо побрейся, хоть вымажься с ног до головы, все равно в душе ты старомодная домохозяйка. А я пью по-черному, мне нравятся шлюхи, я целыми днями сплю, и меня в дрожь бросает от одной только мысли о восьмичасовом рабочем дне. Вместе мы не прожили бы и года.

– А вот и нет. Поженись мы сейчас, ты вел бы другую жизнь.

– Видишь? Ты принимаешь меня за кого-то абсолютно другого, выдаешь желаемое за действительное, подменяешь меня настоящего своими фантазиями.

– Опять несешь какую-то чушь и усложняешь себе жизнь. Ты всегда-а несешь какую-то чушь и усложняешь себе жизнь.

– Усложняю себе жизнь? Потому, что избегаю всякой ответственности? Я думаю, это, наоборот, способ упростить ее.

– Так кажется, но избегать ответственности – это всего лишь более заумная манера усложнять себе жизнь.

– Да? Так вот, я сказал бы, что теперь это ты несешь чушь.

– Сам виноват, ты вечно передергиваешь мои слова. Если бы ты обращал поменьше внимания на разную ерунду…

– Это кто это обращает внимание на разную ерунду? Ты ведь не вышла за меня. Нет, ты вышла за Хосе Марию, и тут уж ничего не попишешь. И если у тебя с ним проблемы, то это не потому, что он не похож на меня; тебе как раз нужен человек такого типа: серьезный, трудолюбивый, всегда в рамках. Дело в том, что Хосе Мария настолько в рамках и такой трудолюбивый, что не может попусту терять время с тобой, и этому не поможешь, связавшись с первым попавшимся пустозвоном. И потом, я тоже не могу терять время попусту – ни с тобой, ни с кем еще.

– Ты не просто «первый попавшийся пустозвон». И потом: как это у тебя кет времени, чтобы терять его попусту? Сколько этого самого времени мы провели вместе?

– Но только сверхурочные часы.

– Это еще что значит?

– А то, что провести вместе несколько часов – это ладно, но я видеть тебя не смогу завтра утром, когда проснусь с диким похмельем и у меня будет одно-единственное желание: тихо выкурить косячок. Начнем с того, что ты даже не позволила бы мне со спокойной душой поблевать сегодня ночью в спальне. И ты все соки из меня выжмешь ради того только, чтобы я клал грязное белье в корзину, задолбаешь меня потому, что я, видите ли, гублю в себе талантливую личность и не поддерживаю контактов с родственниками, заставить меня отпустить усики под Эррола Флинна, каждый год поздравлять тебя с днем рождения и заботиться о твоих оргазмах. Такова супружеская жизнь. Тебе, может, это и нравится, а мне – нет. Я сторонник того, чтобы каждый сам носился со своими оргазмами и днями рождения и не донимал ими ближних.

– Вот почему ты никого по-настоящему не любишь.

– Возможно. Мне стоило такого труда полюбить себя самого, что у меня совершенно нет никакой охоты дергаться ради кого-нибудь еще.

– В этом вся твоя проблема.

– Слушай, Дюймовочка, если тебе хочется поиграть в психоаналитика, то предупреждаю, что я тоже знаю правила. И потом, если уж ты решила выступать в роли истца, то сначала подрочи мне хорошенько или дай погладить твои грудки. Если уж я вынужден терпеть неудобства сожительства с женщиной, то хотелось бы воспользоваться кое-какими преимуществами.

– Свинья.

Самая страшная моя ошибка была в том, что я заговорил с ней всерьез. Ведь мне же надо было в первую очередь думать о безопасности своего Неподражаемого Брата, здоровье своего папеньки и о душевном равновесии своей маменьки, следя за домом, достойным рассказа Эдгара По, сидя в нелепой машине, словно взятой из фильма-экшн. А Дюймовочка между тем накачивалась виски, стараясь убедить меня, что я патологический эгоист только потому, что гипотетическая мысль жениться на ней не казалась мне такой уж блестящей.

Я снова был сама непроницаемость. Наклонившись к ней, я погладил ее по плечу.

– Ладно, Дюймовочка, будет тебе, давай, подрочи мне немного.

– Оставь меня в покое, я на тебя сердита.

Я провел рукой по ее ляжкам.

– Хорошо, я сам подрочу, только дай мне потрогать у тебя между ног, чтобы настроиться. Ты в трусиках?

– Пабло, успокойся! Я сейчас закричу…

Она пихнула меня и постаралась напустить на себя серьезный вид, но по всему было заметно, что она вот-вот сдастся. Я принялся шептать ей на ухо с аргентинским акцентом:

– Эй, малышка, похоже, у тебя там уже хлюпает… Чуешь, где теперь бьется твое сердечко?

– Пабло-о!

– Ну иди ко мне, голубка, я твой доктор, хочу проверить у тебя давление, дай-ка мне сунуть туда пальчик, и я скажу, какое у тебя верхнее и какое нижнее.

Тут она не выдержала. Наклонилась, сжала ноги, чтобы не дать разыграться моим шаловливым ручонкам, и стала сдавленно покрикивать, как бы похохатывая. Торжествуя, я взял у нее стакан и хорошенько плеснул в него виски. Освежив заодно и свою водку, я снова уселся в позу пилота гоночной машины. Атака получилась затяжная: достаточно было сохранять выражение лица профессионального соблазнителя, короля танго, вздернув бровь и осклабившись, чтобы Дюймовочка снова стала сдавленно всхлипывать.

– Ах ты моя рыбонька!

Теперь уже Стиви Уандер озарял саншайнами наши лайфы, меж тем как я сменил маску Родольфо Лангостино, изобразив слепого певца с всклокоченными волосами, завороженно прислушивающегося к звукам своего синтезатора. Дюймовочка была уже в полном отпаде и смеялась всем моим штукам. Вот и хорошо. Затем прозвучал «With or without you» в исполнении «Ю-Ту», под которую я изобразил глубокомысленного и самовлюбленного профессора, а сразу вслед за ней – «Ламбада» (диджей, должно быть, был пьян не меньше Дюймовочки). Я сделал радио погромче и открыл дверцу, чтобы всласть подрыгать хотя бы одной ногой. Дюймовочка последовала моему примеру, и начались танцульки. Разворот на Молинс не заставил Бестию потерять равновесие, но создатели «лотуса» вряд ли рассчитывали на разгул танцевальной стихии, поэтому исполняемая на пару ламбада угрожала системе амортизации. Кончилось тем, что Дюймовочка выскочила из кабины и стала потрясать бедрами прямо посреди улицы, причем все более яростно, словно хотела порастрясти все свои лобковые кости. Думаю, что больше жидкости оказалось на кожаной обивке сидений, чем в наших желудках, так что мы закончили танец, одолеваемые гладиаторской жаждой, и тут же снова схватились за бутылки. «Bad moon rising» «Криденс» заставила нас сбавить обороты, a «Knocking on the Heaven's Door» окончательно нас успокоил. Я прикинул, что Дюймовочка заглотила шесть или семь нормальных порций виски: еще несколько минут, и ее должен был сморить сон. Я способен выпить литр водки за два-три часа, не теряя присутствия духа, так что мне хватило завода не уснуть до утра. Включив кондиционер, я выключил приемник. Дюймовочка запротестовала. Тогда я попробовал поставить компакт-диск симфонии «Из Нового Света», который нашел в передвижной дискотеке The First. Медленное развитие основной темы и успокоительное дуновение искусственного ветерка подействовали на Дюймовочку усыпляюще. Я сказал, чтобы она сняла туфли – так удобнее, – и она меня послушалась. Я тоже скинул ботинки.

Пока моя импровизированная напарница дрыхла, я устроился поудобнее со своей водкой, отхлебывая осторожно, так, чтобы льдинки не звякали в стакане. Сделав музыку чуть потише, я стал смотреть наружу. Забавно, однако сейчас, ночью, этот участок улицы не выглядел таким унылым, возможно, потому что ночью тишина и покой, включая безлюдье, – явление нормальное и не привлекает внимания. И все же вид этого островка абсурда в самом центре города напомнил мне о деле, в которое я ввязался. Была пятница (вернее, уже суббота), прошло всего два, пусть три дня с тех пор, как The First позвонил мне, чтобы поручить эту работу, однако у меня было ощущение, что прошли уже долгие недели. Слишком много новостей за такое короткое время – я привык к более медленному ритму. Я решил мысленно восстановить события этих трех дней, чтобы освежить память, затуманенную алкоголем, недосыпом и до предела сжатыми событиями. Может, еще и для того, чтобы развлечь себя в оставшуюся до рассвета пару часов. Я постарался вспомнить все, включая недавний получасовой провал: повествование должно было получиться насыщенным, минута за минутой, как я и вел его вплоть до этого момента.

Час спустя, когда я еще не успел до конца восстановить события четверга (мне припоминалась Бокерия и неподражаемая Царица Морей), я вдруг заметил, что дверь дома номер пятнадцать открывается. Открывается!

Я протер глаза и придвинулся к лобовому стеклу, чтобы лучше видеть. Из дома, оставив дверь полуоткрытой, вышел щуплый коротышка, лысый, сгорбленный, я разглядел даже крючковатый нос и цепкие, узловатые пальцы. На нем была какая-то широкая накидка, возможно, коричневатый плащ, достававший ему до икр. Старичок не стал терять время зря: он немного раздвинул заросли плюща, частично скрывавшие фонарный столб, и, как мне показалось, отсутствие красной тряпицы здорово раздосадовало его. Он резко отпустил плющ, подбоченясь, посмотрел направо, налево и вернулся в сад, так и не закрыв дверь. Я подумал, что, возможно, настал подходящий момент: можно было проехать вперед и оглядеть садик, но тогда мне пришлось бы проследовать до ближайшего светофора и объехать квартал, из-за чего я мог бы не уследить за дальнейшими перемещениями человека. Я выключил музыку и стал ждать. Не прошло и полминуты, как человечек снова появился. В руке он нес красную тряпицу. Встав на цыпочки, он привязал ее к столбу, отступил на несколько шагов, словно проверяя, все ли в порядке, снова посмотрел направо и налево, оглядел балконы домов напротив и опять скрылся в саду, плотно прикрыв за собой калитку.

Я повернул запястье Дюймовочки, на котором она носила часы, и посмотрел, сколько времени. Ровно пять. «Заутреня», – подумал я, сам не знаю почему, возможно, потому, что этот лысый урод чем-то напоминал монаха. Мне припомнился преподаватель математики из братства Святой Марии – брат Бермехо. Правда, у него немножко ехала крыша, но человек он был неплохой. Потревоженная Дюймовочка открыла глаза и потянулась.

– Едем, Лилея.

– Куда? Зачем?

– Едем спать. На сегодня работа закончена.

– М-м-м-м… Что-нибудь раскопал?

– А как же, с такой-то напарницей.

Я попрощался со Спящей Красавицей у ее парадной и подождал, пока она исчезнет за стеклянной дверью, направляясь к лифтам. Видок у нее был, как после инициации в элевсинские мистерии, и я подумал, что уж лучше бы добряк Хосе Мария спал. Расставшись с Дюймовочкой, я поленился возвращать Бестию на парковку и попробовал наудачу найти свободное местечко на улице, поближе к дому. В конце концов, The First должен был застраховаться от всех мыслимых и немыслимых напастей, включая голубиные испражнения. Я отыскал местечко метрах в двадцати от своего подъезда; его оставил для меня один из тех эксцентричных типов, которые встают в пять утра. Прихватив бутылки и стаканы, я поднялся к себе. Спать не хотелось, я, очевидно, недопил, и к тому же у меня было ощущение, что я бросил какое-то дело на полдороге. Раздевшись до подштанников и носков, я допил оставшиеся четверть литра водки, свернул косячок и снова стал восстанавливать события с вечера четверга вплоть до настоящего момента.

Только закончив повествование, когда солнце стало отбрасывать блики от пустой бутылки, я отважился на приключение с непредсказуемым исходом и улегся спать.

Челюстно-лицевая патология

Дюймовочка вознамерилась показать мне нечто чрезвычайно интересное, каким-то образом связанное с одним из ее приятелей. Больше она мне ничего не сказала, просто взяла за руку и повела по незнакомым улицам (при этом мы оставались в Барселоне, на что недвусмысленно указывали вонь и шум транспорта). Мы подошли к воротам общественного сада для гуляний, обнесенного решеткой. Войдя, прошли по широкой дорожке и оказались перед изящным особняком в викторианском стиле, расположенным в центре парка. Мы постучали в дверь, и нам открыла старая служанка в чепце. Кажется, она знает Дюймовочку, уступает нам дорогу; мы молча проходим, причем Дюймовочка все время держится чуть впереди, как человек, который знает, куда идет, и хочет оказаться там как можно быстрее. Скоро мы проходим через изящную гостиную с растопленным камином; сидящая в кресле старуха вяжет носок: наше вторжение ее не смущает; я успеваю заметить также диванчики с крестами, ковры, гобелены, фарфоровые статуэтки, но не могу предаться любопытству, потому что Дюймовочка, как безумная, распахивает дверь за дверью и я с трудом поспеваю за ней по сложной сети коридоров. После гостиной мы оказываемся в узеньком коридоре, затем в проходной комнате и снова в гостиной, где другая старуха вяжет, сидя перед камином. Новые двери и новые коридоры, повторяющиеся с механической точностью, новые вязальщицы перед разожженными очагами. Гостиные всегда разные, так же как и камины, так же как и старухи, занимающиеся своим делом, но при переходе из залы в залу одинаковой остается сама ситуация и персонажи. Удивленный, я спрашиваю об этом Дюймовочку. «Тс-с-с-с, – шепотом предупреждает меня она, – это хранительницы». Я замечаю, что мы уже давно, не видя ни единого окна, углубляемся во внутренние покои, и что постройка эта должна быть каких-то необъятных размеров. «В самом сердце сумерек, – думаю я, – мы ищем мистера Куртца». Так оно и есть. Мы доходим до просторного помещения с куполом, залы, встроенной в монументальное здание; в камине потрескивают дрова, на столе – раскрытая перевернутая книга, початый бокал вина: безошибочные признаки присутствия кого-то, невидимого в данный момент. Дюймовочка, кажется, нашла то, что искала и хочет показать мне: это электрический контрабас из натурального дерева, разбитый всмятку. У него осталось только три струны, но он подключен к усилителю, и даже легкое прикосновение к струне гулким эхом разносится по комнате. Дюймовочка протягивает мне его бережно, как грудного младенца; я беру его и пытаюсь сыграть какую-нибудь простенькую мелодию. Ничего не выходит: гриф сломан, струны не строят, но звук привлекает внимание мистера Куртца, который появляется в дверном проеме, вытирая руки полотенцем. Это молодой человек в брюках камуфляжной расцветки, военных башмаках и майке, не скрывающей мускулистые руки. Он смотрит на инструмент и меланхолично улыбается; улыбка его печальна, как у человека, вспоминающего о чем-то дорогом, но навсегда утраченном. Представлять нас не нужно, каждому и без того все известно. «Как мама?» – спрашивает он, глядя на меня. «Хорошо, она думает, что ты в Бильбао». Дюймовочка растрогана и целует нас, одновременно обнимая обоих. «Они уже здесь», – говорит мистер Куртц. Я гляжу вокруг. Расстроенные музыкальные звуки пробудили хранительниц от сонного вязанья; неслышными шагами они входят в двери, расположенные по периметру залы; они по-прежнему выглядят как добродушные старушки, но их решимость наводит ужас; их круг неумолимо смыкается, поглощая пространство сантиметр за сантиметром, и будет смыкаться, пока они не раскрошат наши кости, более того, пока они сами не превратят друг друга в труху, повинуясь безоговорочному инстинкту разрушения, который ими руководит.

О ужас! Я проснулся, полумертвый от страха. К чертовой матери эти сны. Я попробовал снова уснуть, но воображение вновь и вновь рисовало мне жуткое лицо, и я опять открыл глаза, чтобы при дневном свете, просачивавшемся сквозь занавеску, убедиться, что я цел и невредим в своем обыденном мире. Куда хуже было сознание того, что мой обыденный мир превратился в подобие кошмара, кошмара, населенного лысыми уродцами, которые глухой ночью покидают свои сторожевые посты, чтобы привязывать красные тряпицы к дверям дома умалишенных.

Похмелье было именно таким, на какое я рассчитывал: ни больше, ни меньше. Голова раскалывалась, во рту пересохло, и все тело ломило, как будто меня хорошенько отколошматили. Кухонные часы показывали шестой час вечера. По крайней мере я выспался достаточно, чтобы восстановить силы, но желтоватый, тусклый свет улицы указывал на то, что близится вечер, а меня совершенно не прельщала мысль провести еще одну долгую бессонную ночь. Я пил и пил, не в силах оторваться от крана, и впервые за много лет мне захотелось оказаться за городом, греясь на солнышке свежим весенним утром. Надо было срочно поправляться. Заметив на столике бутылку с остатками виски, я смешал его пополам с водой и выпил это пойло смиренно, как человек, принимающий отвратительное лекарство. Потом поставил кофе, свернул косяк и, усевшись, нетерпеливо прикурил. Я знал, что если выкурю косяк и выпью кофе, то это отобьет мне аппетит, но прикинул, что накануне съел достаточно, чтобы продержаться еще несколько часов. Я пожалел о том, что у меня нет даже дорожки кокаина. Может, теперь, когда у меня есть жидкость, я смогу достать хотя бы грамм «Нико»… Я подумал, что бы такое принять в качестве заменителя, и отыскал в аптечке над умывальником коробочку аспирина, которая давно там валялась. Аспирин был просрочен больше года, но я все разно принял две таблетки, запив их остатками виски, и выкурил еще косячок, прихлебывая кофе.

Через двадцать минут я снова был всегдашним Пабло Миральесом и смог почистить зубы и побриться, аккуратно стараясь не задеть намечающиеся усики.

Next:[22] заняться тем, чем я должен был неотложно заняться. Свой первый план действий я привел в исполнение вчера ночью, теперь не оставалось ничего иного, как снова задуматься. Что я и сделал. Мне пришли в голову по крайней мере два пути дальнейшего расследования, и, не мудрствуя лукаво, я решил начать с первого. Я нашел лежавший на столе в столовой мобильник The First, крохотную модель со складным микрофончиком, и принялся сосредоточенно исследовать чудесный механизм. В мобильнике наверняка имелась система запоминания номеров, и, вполне вероятно, можно было установить происхождение последних входящих звонков или по крайней мере последних, сделанных по самому телефону. Довольно скоро я обнаружил, как функционирует запоминающее устройство, и нашел в нем в общей сложности семнадцать номеров, которые записал на бумажке. Сверяя номера со своей собственной записной книжкой, я убедился, что четыре из них мне знакомы: номер моих Досточтимых Родителей («Па Ma»), домашний телефон The First («Дом»), телефон конторы («Миральес») имей («П. Хосе»). Остальные: «Клуб», «Охрана», «Такси» и «Пумарес» тоже было несложно идентифицировать, так что список сократился до девяти инкогнито. Среди них, вероятно, был и номер секретарши брата, но я не помнил, как ее зовут. Возможно, она значилась под таким знакомым именем Лали, но, чтобы выиграть время, я решил позвонить миледи.

– Глория, это Пабло. Есть новости?

– Никаких. А у тебя?

– Ничего конкретного. Слушай, ты не могла бы мне помочь? Ты знаешь, как работает телефон Себастьяна?

– Ну… как все, наверное.

Хорошенькое объяснение.

– И вот еще что. У тебя есть под рукой карандаш и бумага?

У нее не было ни карандаша, ни бумаги. Сходив за ними, она вернулась.

– Записывай слова, которые я буду тебе диктовать, и скажи, если какое-то покажется тебе знакомым. Я взял их из памяти мобильника Себастьяна и хотел бы знать, кому принадлежат эти номера. Готова?

– Готова.

– Тогда начали. Первое: ЛЬЯ-В-А. Знаешь такую или такого?

– Нет.

– Второе: Зол Ру. По буквам: 3-О-Л, пробел, Р-У.

– Зол Ру? Никогда не слышала.

– Тогда третье: Матеу. М-А-Т-Е-У.

– Это – да. Наверное, это Льюис Матеу, адвокат. Мы как-то ужинали с ним и его женой. Он ведет судебные дела Себастьяна уже много лет.

– Отлично. Дальше: Лали. Л-А-Л-И.

– Да, это, должно быть, Лали… Какой номер, четыреста десять – семьдесят шесть – девяносто?

– Да. Наша подруга секретарша?

– Да-

– Так я и думал. Следующее: Вильяс. В-И-ЛЬЯ-С.

– Понятия не имею.

– Дальше: ЖГ. Похоже на инициалы. Ты записываешь?

– Да. Но этого тоже не знаю.

– Еще: Мария. Просто Мария, и всё.

– Не знаю, я помню нескольких Марий… Может, это старая секретарша твоего отца, которая теперь сидит в приемной?

– Неплохая мысль. Надо проверить… Смотрим дальше: Торт. Т-О-Р-Т.

– Мимо.

– Ладно, и, наконец, последнее: Фоска. Ф-О-С-К-А.

– Наверное, это номер дома в Ла-Фоске.

– Это что?

– Ла-Фоска? Небольшая бухточка, рядом с Паламосом. Мы снимаем там домик. Код Хероны?

– Девятьсот семьдесят два? Да, наверное. Думаю, ты угадала. Слушай, просмотри список еще несколько раз – вдруг тебя озарит, а если озарит – позвони. Я еще долго буду дома, нет – так оставь сообщение. Ты знаешь, кaк активируется автоответчик телефонной станции?

Звездочка, десять, бекар. Я просто повесил трубку. Никто не снизошел послать меня подальше, никаких предварительно записанных голосков, ни хрена. Я снова положил и снял трубку, чтобы удостовериться, что автоответчик активировался. «Служба телефонной станции уведомляет, что сообщений на ваш номер не поступало». Лихо.

Теперь надо позвонить в контору. Было без пяти семь, значит, все служащие еще на местах. Подошла, как всегда, Мария.

– Мария, это Пабло. Послушай, у тебя номер телефона триста двадцать три – сорок три – двенадцать, код девяносто три?

– Откуда ты знаешь?

– Записался на курсы телепатии. Скажи, тебе знакомо такое имя: Торт?

– Да. Это шеф конторы в Сактандере. Он часто сюда приезжает.

Одним меньше. Я попросил Марию, чтобы она соединила меня с Пумаресом, и постарался придать своему голосу интонации, которые могли бы заставить отнестись всерьез к указаниям, которые собирался дать Пумаресу пустоголовый брат его шефа.

– Да, слушаю, Паблито… Как брат?

– Поправляется, спасибо. Кстати, он только что передал мне распоряжение для вас. Ему нужен список всех исходящих звонков из конторы за последний месяц. Наскучило лежать в кровати, так что он хочет использовать это время, чтобы придумать, как снизить телефонные расходы.

– Чего он хочет?…

– Список. Информацию, скомпонованную рядами и колонками. Такое часто можно видеть в офисах с тех пор, как появились компьютеры.

– Не издевайся, Паблито, что такое список, я знаю, но откуда мне взять информацию?…

– Попробуйте затребовать на телефонной станции.

– Но это же деньги, черт возьми, Пабло…

Если бы распоряжение исходило непосредственно от The First, то он бы из шкуры вылез, чтобы немедленно ему угодить, но достаточно было появиться мне как посреднику, чтобы он начал учащенно дышать и возмущенно сопеть, будто его разбудили в три часа ночи и попросили клубники со сливками. Я мог бы напомнить ему, что его трудовой договор был подписан и мною как равноправным совладельцем предприятия, но вряд ли стоило заволить разговор на эту тему Кроме того, простая официальная ссылка почти никогда не способна изменить отношений, сложившихся за двадцать лет взаимного обмена флюидами.

– Послушайте, Пумарес, я говорю по поручению своего брата, он практически лишился голоса, и врач порекомендовал ему на какое-то время вообще воздержаться от разговоров. Конечно, если вы мне не доверяете и хотите, чтобы я попросил отца переговорить с вами… Кстати, моему отцу вы доверяете или нет?

Одно упоминание о патриархе всегда производит эффект неожиданно грянувшего грома. Пумарес выдержал паузу, только тяжело вздохнул и примиряюще сказал: «Ладно, можешь передать своему брату, что я сделаю, что смогу».

Список неопознанных телефонов таким образом сократился до четырех, и я выписал их отдельно, чтобы они виднелись яснее. Может, на меня снизойдет. «Вильяс», «Льява», «Зол Ру», «ЖГ»… «ЖГ» поразительным образом напоминало об улице Жауме Гильямет, но в жизни редко когда все бывает так просто. Я попытал счастья, попробовав дедуктивно мыслить от обратного: какие номера, скорей всего, записал бы The First: конторы, мой, своего дома, моих Досточтимых Родителей в Барселоне и Льяванерас?… Льяванерас! Я сравнил номер «Льява» с соответствующим номером загородного дома родителей из собственной записной книжки. Бинго! Я уже приготовился расцеловать свое отражение в зеркале, как вдруг зазвонил телефон.

Это была Lady First.

– Пабло, мне пришло в голову, что Себастьян часто ходил со мной и Лали в один ресторан на улице Маркиза де Сентменат… Ресторан называется «Золотое руно», и он часто звонит туда, чтобы заказать столик. Я подумала, что, может, это и есть «Зол Ру» из списка? Может такое быть?

– Еще как! Прямо сейчас же проверю. Потом перезвоню.

Я набрал номер.

– «Руно», слушаю, – ответил мужской голос.

Я сказал, что ошибся, и вычеркнул еще одно имя из списка. Оставались только «Вильяс» и «ЖГ», и какое-то время я пытался установить их приблизительное местонахождение, исходя из цифр, идущих за кодом 93. Номер «Вильяс» начинался на 430 – типичные цифры для района Ле-Кортс, где находились мой дом, контора и квартира The First. Номер «ЖГ» начинался с 487, это ничего мне не говорило, хотя можно было попробовать узнать кое-что через телефонную станцию.

Я попробовал.

– Добро пожаловать в информационную службу телефонной станции… Добрый вечер, вас слушает Мари Анхеле-е-е-с.

– Привет, Марианхелес, мне нужно подтвердить кое-какие данные. Скажите, первые три цифры номера телефона соответствуют определенному району города?

– М-м-м…Н-н-да…

Какого черта значили все эти «М-м-м» и «Н-н-да»?

– Хорошо, вы не могли бы мне сказать, к какому району относится номер четыреста восемьдесят семь?

– А полный номер у вас есть?

Я назвал полный номер.

– Сарриа-Сант Жервазио.

– Вы не могли бы дать мне точный адрес?

Марианхелес высказала свои сожаления, но заверила меня, что она не уполномочена.

Сарриа-Сант Жервазио. Это было где-то между площадью Кальво Сотело и Тибидабо, то есть вверх по горе, у черта на рогах. Возможно, этот район захватывал также Педральбес и даже Вальвидриеру, я никогда не был силен в административном делении города и тем более не имел желания заниматься им сейчас. Кроме того, где бы ни находился этот ЖГ, он вполне мог оказаться психиатром The First, его поставщиком антиквариата или супермодным портным, который шил ему все его умопомрачительные костюмы (Жесус Гатера? Жасинто Гаррафонес? Жуанито Газуза?).

Отбросив умозрительные построения, я позвонил. Трубку взяли почти сразу.

– «Женни Г.», добрый день.

Боже правый. Нежный, мурлыкающий голосок, английский акцент и такая интонация, как будто она до безумия рада меня слышать. Стрип-клуб, понятно. От неожиданности я так опешил, что пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы потянуть время. Наконец солидным баритоном мужчины за сорок, ищущего изысканных удовольствий на иностранный лад, я сказал:

– Да… Будьте так добры Женни.

– Вы… друг дома?

– Н-н-нет, не совсем. Я звоню по поручению Друга.

– Весьма сожалею, сеньор, но, скорее всего, вы ошиблись.

Так, так, так. Мой Неподражаемый Брат не только путается с секретаршей, но и робко постигает стихию публичных домов, где даже у девушки на телефоне филологическое образование и она говорит «весьма сожалею», так что собственно шлюхи, вероятно, были ни много ни мало, как отпрысками семьи Романовых. The First уже представлялся мне в роли Неподражаемого Гангстера в пальто из белой верблюжьей шерсти и сигарой с персональным вензелем.

Мне не хотелось оставлять работу недоделанной, и я заодно решил проверить телефон Вильяс. После пары гудков я услышал, что трубку сняли, но молчат.

– Добрый день, – сказал я. – Алло.

Никакой реакции. Повесив трубку, я снова набрал номер, решив, что ошибся, и к телефону снова подошли, по-прежнему не подавая никаких признаков жизни. И все же я попробовал и в третий раз – с тем же результатом. Наконец я решил прекратить телефонное расследование и включил компьютер. Подсоединившись к Интернету, я набрал название улицы Жауме Гильямет и настроился на поисковый режим.

Бездонный омут.

Я начал читать краткое сообщение Научного стоматологического общества, в котором утверждалось, что в настоящее время шестьдесят процентов живущих в Гранаде подростков страдают челюстно-лицевыми патологиями. Случай был интересен тем, что исследованные на данный предмет средневековые черепа давали скромную цифру в тринадцать процентов, и подобная разница наводила специалистов на мысль о том, что происходит что-то серьезное, хотя не уточнялось, только ли в Гранаде, на иудейско-христианском западе полуострова, или во всей Галактике. Потом я наткнулся на выставку, посвященную гистопатологическим аспектам восстановительных операций, проводимых при воспалении кончика языка, и сразу вслед за тем – на другую, посвященную используемому при подобных операциях оборудованию. Тут я начал подозревать, что человек по имени Жауме Гильямет – дантист; для начала отметим, что он подписывал документы в качестве Президента делегации исполнительного комитета корпорации одонтологов и стоматологов Испании, что за версту выдавало в нем дантиста, причем из дорогих. Но это было только начало: вскоре я узнал о существовании нескольких людей, носивших фамилию Гильямет и входивших в состав директората спортивного союза «Фигерес», фотографа надгробия Кики, пекущегося о сохранении художественного наследия Андорры, некоей Евы Марии Гильямет, которая на своем персональном интернетовском сайте уверяла, что ей нравятся романы Агаты Кристи, равно как и турпоходы и знакомства с интересными людьми (не такими, как она), и даже проведал о каком-то Сильвестре Гильямете, манхэттенском таксисте, который был как-то связан с Комиссией по деятельности таксомоторного парка Нью-Йорка, и его декларации прав пассажира – документе, в котором наверняка пассажиру предоставлялось полное право заставить водителя выключить радио на время поездки.

Через полчаса, узнав о вещах, знать о которых мне не было никакой необходимости, я нажал на клавишу расширенного поиска. После чего набрал: «TEXT: („жауме гильямет*15" ОR„15*жауме гильямет") AND („барселона") NEAR („address" OR "mail")» и попытал счастья. Повезло. Появилось несколько ссылок, всего около полудюжины, а это всегда воодушевляет.

Ссылка первая. Вопрос, обращенный по и-мейлу в службу, занимающуюся штрафами за нарушение правил дорожного движения. Автор запроса припарковал свой «сеат-толедо» под номером таким-то рядом со стройплощадкой напротив дома пятнадцать по улице Жауме Гильямет. Похоже, что крановщик не очень-то вежливо обошелся с машиной, перенеся ее в другое место и оставив взамен приклеенный к поребрику треугольник. Под запросом стояла дата: январь девяносто восьмого года; должно быть, это относилось ко времени, когда напротив дома с садиком строилось жилое здание.

Спасибо расширенному поиску, но эта информация мне ничего не давала.

Стоило мне обратиться ко второй ссылке, как монитор мгновенно заполнился неозаглавленным текстом на английском языке. Первая его строчка гласила: «июнь, 22-е», и под ней шел перечень, состоявший из огромного количества цифр, имен и адресов. Я пробежал несколько первых абзацев: адреса относились к различным европейским городам – Милан, Бордо, Гамбург, – расположенным в явно произвольном порядке. На странице, наподобие мозаики, повторялось слово WORM, выделявшееся, как барельеф, на темно-сером фоне. Мне тут же пришло в голову, что это английское слово, означающее «гусеница» или «червяк». Я попробовал заложить в поисковое устройство слово «Жауме», и оно выдало:

00:00

Аманси Виладрау

Пароль: ул. Монтанья, 25,08029-Барселона (Испания) Адрес: ул. Жауме Гильямет, 15, 08029-Барселона (Испания)

Интересно. Я вывел на монитор третью ссылку, и оказалось, что это французская копия той же страницы. Следующая была на немецком и последняя – на испанском. На этом ответы, подученные через поисковое устройство, заканчивались. Я понятия не имел, что все это могло означать, но это было странно, достаточно странно, чтобы продолжать следовать по этому же пути.

Ключом к английскому варианту было worm.com, туда я и направился. Первым вьшырнуло сообщение, мстительно обещавшее заразить вирусом любого, кто осмелится проникнуть на данный сайт, и тут же включилась музыка, способная вогнать любого в черную меланхолию. Все выглядело так, будто сообщение носит системный характер, но гораздо больше оно походило на проклятие мумии. Было ясно, что они хотят запугать случайного впечатлительного посетителя. И именно поэтому я решил не отступаться.

Для бестрепетных путешественников, которые, несмотря на предупреждение, вторгались в сайт, было подготовлено следующее испытание в порядке инициации. Когда адажио закончилось, зазвучал хор голосов, повторявших «worm, worm, worm» – точь-в-точь группа поклонников культа вуду, собирающихся совершить человеческое жертвоприношение под свои загробные завывания. На черном фоне возникли красные и золотые каббалистические знаки, и для продолжения посетителя просили заполнить формуляр с данными о собственной персоне. Как только это будет исполнено, «Worm» отправит по его электронному адресу пароль сайта. Предполагалось, что это отвадит еще значительную часть гостей (мало кому нравится за просто так предоставлять свой электронный адрес), но у меня столько же счетов на разных серверах, сколько выдуманных имен, которыми я пользуюсь на улице, так что с этим – никаких проблем. Заполнив анкету – Пабло Молукас, тридцать с лишним лет, вымышленный барселонский адрес, взятый наобум телефон, #mailto: pmoIucas@hotmail.com, – я переслал данные. Тут же открылась другая страница, где говорилось, что все о'кей и что через несколько минут я получу сообщение с паролем. Я открыл еще одно окно и направился по координатам hot-mail.com. Потом набрал pmolucas, свой персональный ключ и удостоверился, что на InBox еще ничего не поступало.

Чтобы скрасить ожидание, я сварил себе еще кофе и свернул косячок. Было как-то жарковато. Я открыл окно в гостиной, впервые с конца проплюй осени, и в него ворвалась смесь моноокиси углерода и взвеси тяжелых металлов, которая за несколько секунд наполнила комнату запахом автобусного выхлопа; но выхлоп этот нес свежесть, бодрящую свежесть, по сравнению с которой атмосфера, царившая в доме всю зиму, представилась мне затхлой вонью. Я обожаю запах Барселоны и просто не представляю, как выживают сельские жители, вынужденные дышать грубым воздухом, подтачивающим плевру. Все это мне так понравилось, что я выкурил косячок, высунувшись в окно. Ранний вечер в конце июня; перекрывая транспортные хрипы, уже слышались взрывы петард, которых у ребятни не хватало терпения сохранить до Иоанновой ночи. На самом деле мне не нравятся ни петарды, ни фейерверки, ни все это пиротехническое бахвальство, которое, как полагают, возвращает нас к обрядам предков-солнцепоклонников или еще к какой-нибудь ахинее; мне же она всегда казалась порождением прогресса…

Я вновь засел за компьютер и задействовал Hotmail.

Поступило сообщение под названием «Worm Key». Я открыл его и прочел: «Tell the Worm you are pmolucas_worm».[23]

Много шума из ничего. Короче. Я вернулся на страницу, с которой раздавалось фантасмагорическое хоровое пение, и набрал в соответствующей графе «pmolucas_worm». Но это был всего лишь шаг к третьему испытанию в моей инициации. Эта игра в кошки-мышки начинала походить на сценарий «Индианы Джонса», я решил уделить им максимум четверть часа внимания, прежде чем послать куда подальше. На этот раз, чтобы продвигаться по сайту; надо было читать некий текст, а затем отвечать на вопросы о прочитанном. Первым делом я просмотрел вопросы – проверить, нельзя ли ответить на них, ничего не читая, но, несмотря на то что каждая графа ограничивала возможные ответы посредством меню с разными альтернативами, ссылки делались на распространенные имена и запрашивались конкретные данные истории, мне совершенно не известной: «Что держал лорд Генри в руке, когда познакомился с королевой?», и все в таком же роде. В общей сложности – двадцать вопросов. Я попробовал выбрать что-нибудь наугад из различных доступных мне списков. Черта с два.: система отвечала безапелляционным «Read The Stronghold amp; try again»,[24] что снова и снова возвращало меня к опроснику. Эта «Stronghold» была именно тем самым текстом, который предлагалось читать на сон грядущий. Я не был слишком-то уверен, что означает это слово, и нажал на правую клавишу «мыши», ища помощи у переводчика этого вавилонского столпотворения. Итак: «крепость», «укрепление», «цитадель». Очень многозначительно. Я вывел на монитор ссыпку «Download The Stronghold.[25] 1 Kb» и дал указание сохранить ее на моем жестком диске. Как только текст загрузился, я выключил Интернет и открыл Word: семьдесят страниц текста в виде поэтических строф. Многовато. Я подумал было выделить на экране несколько стихов, чтобы тут же отвергнуть уместность дальнейшего чтения: я проголодался, и мне надо было выручать своего Неподражаемого Брата – не слишком подходящий момент, чтобы читать эзотерическую белиберду, особенно если она написана на макароническом английском, испещренном непонятными вокабулами, но вот непруха: не успел я дойти до середины первой страницы, как что-то словно шепнуло мне, что я попал в «яблочко».

Дело там было вот в чем: дождливая ночь, некто подходит к воротам городка. Над входом – навес, который защищает путника от дождя, путник стучит в ворота железным молотком, ля-ляля, еще четыре подробности и – внимание! – к факелу, освещающему вход, привязана красная тряпица.

Много совпадений. Слишком. Ничего не оставалось, как доверху загрузить принтер и дать указание распечатать текст. На это могло уйти добрых полчаса, но я решил запастись терпением и дождаться распечатки, чтобы не портить себе зрение, читая эту квазисредневековую абракадабру.

А пока я сел в гостиной и принялся думать, чем, черт побери, занять ближайшие часы. Надо было перекусить. Перекусить никогда-а-а не лишне. Удивительно, что у меня бывают приступы аппетита, но чаще просто беспокоит пустой желудок или я чувствую первые признаки слабости, которая вынуждает меня бросить пить или курить, чем до сего момента я занимался с таким удовольствием. Одно могу сказать наверняка: когда есть деньги, всегда легче выйти из затруднения. А сейчас они у меня были. Достаточно было зайти в хороший ресторан и сделать заказ. К примеру, в «Золотое руно», почему бы и нет? Возможно, мимоходом узнаю что-нибудь новенькое о своем Неподражаемом Брате, похищенном сектой фанатиков «worm, worm, worm». Само собой, лучше было отправиться в ресторан с кем-то. Предпочтительно с женщиной. Если человек собирается выудить что-либо у официантов, гораздо меньше подозрений возникнет, если вас будет двое, да и обедать в компании куда веселее. Однако Дюймовочку пришлось отвергнуть: ужинать с ней два дня подряд было чревато несварением желудка; и, если мне не изменяет память, была суббота – урочный день любовных забав с добрейшим Хосе Марией.

Более приемлемой альтернативой представлялась Lady First. С ней будет еще проще войти в доверие служащих ресторана. Ее там знали: ее саму, ее мужа и любовницу ее мужа. Такое вот трио.

Подойдя к телефону, я набрал ее номер.

– Ты была права. «Зол Ру» – это ресторан.

– Так я и думала.

– Слушай, я тут подумал, что мы могли бы пойти туда поужинать. Ты хоть ненадолго выберешься из дома, а заодно попробуем узнать, был ли там Себастьян с Лали после того, как я разговаривал с ним в последний раз. Как тебе такая идея?

– А дети?… Вероника скоро уходит, в семь.

– Ладно, попроси, чтобы она задержалась до полуночи. Потом, если она не против, я могу подбросить ее до дома как машине.

– Сегодня пятница? У нее, наверное, свидание.

– А ты спроси.

Lady First на минутку отошла, а я стал ждать. По ее голосу мне показалось, что ей было приятно мое приглашение. В конце концов, она уже три дня сидела дома.

– Пабло, Вероника согласна.

Договорились, что я заеду за ней в десять. Таким образом у меня оставалось еще четыре часа. Повесив трубку, я уставился взглядом в мобильник The First. Смогу ли я з одиночку, без подсказок, добыть всю информацию? Где, черт побери, я уже видел такую же модель телефона?… Я попытался представить эту сцену зримо. Мне представилась волосатая рука, осторожно берущая телефон, толстое серебряное кольцо на большом пальце, борода, слившаяся с усами; мне даже показалось, что я слышу особый говорок… Постой-ка, да это же Роберто. Вопрос с телефоном был решен, но лучше было оставить этот след на потом; сейчас настало время ознакомиться с текстом, который выплевывал принтер.

Так я и сделал.

Вынужден признаться – чего, безусловно, от меня и ждут теперь, когда мы знакомимся все теснее, – что с тех пор, как я подавил в себе дурные буржуазные привычки, литература наводит на меня чудовищную скуку. Действительно, уже только СМИ способны хотя бы в какой-то мере доставить мне подлинное эстетическое удовольствие, так же как и глубокое моральное удовлетворение и душевный покой. Я говорю это, чтобы вы поняли, насколько мало я был расположен прочесть за один присест этот Богом проклятый текст и что я не собираюсь сейчас пересказывать безумную историю, которую я с таким трудом впервые одолевал в тот день. Кроме того, за последние месяцы мне пришлось так тщательно вызубрить ее, что я почти могу воспроизвести ее строфу за строфой (если, в конце концов, я переделаю ее финал, возможно, вы поймете почему), и теперь я сыт ею по горло. Скажу только, что в ней рассказывается история злоключений лорда Генри, молодого дворянина, который однажды дождливой ночью подъезжает к воротам Цитадели, снимает красный платок, висящий на рукояти факела, и стучится в ворота. Далее начинается хитроумно сплетенный сюжет в духе Кафки, развивающийся в стенах одного здания, наподобие бесконечно огромного замка, сюжет, в котором участвуют всего шесть в высшей степени архетипических персонажей: Король, Королева, Кудесник, Трубадур, лорд Генри (который оказывается кем-то вроде наследного принца) и некая леди Шейла (которая выступает в роли принцессы на выданье). Само собой, эта крепость с ее бесконечными переходами тут же напомнила мне мистера Куртца и вязальщиц, что в очередной раз подтвердило вещий характер моих снов, но прежде всего мое внимание привлекло нечто другое. Было очевидно, что вся эта абсурдная история приобретает смысл, только если воспринимать ее как аллегорию, и в этом случае составляющие ее эпизоды могли интерпретироваться как изложение некоторых других философско-исторических систем, особенно в том, что касалось ее подлинно метафизических истоков. Своеобразие данного случая состояло в том, что текст выглядел неподдельно средневековым, так что можно было предположить, что автор, начав с ионийской школы, закончит Фрэнсисом Бэконом (или Кантом, в том случае если этот тип обладал даром провидеть будущее), но нет: перескочив сразу через несколько столетий, он переходил к Расселу и Витгенштейну и даже еще дальше. Но – внимание – что может следовать за Витгенштейном, спросит читатель, изучавший курс университетской ориентации? Ну, например, Джон Галлахер и Пабло Миральес (не говоря уже о Балу, который гораздо в большей степени моралист, чем метафизик в точном значении этого слова). Я не хотел бы показаться навязчивым, но позвольте хотя бы один пример: в конце поэмы я наткнулся на приблизительный набросок теории коммуникаций, защита которой стоила нам того, что известнейший гуру в области семиотики (который не выносит, чтобы ему противоречили в его сфере) возмущенно покинул Метафизический клуб. Чистейшей воды авангардизм. Да еще в стихах. Подписано неким Джеффри де Бруном.

Острый приступ растерянности. Я попытался навести хотя бы мало-мальский порядок в мыслях, уже третий час я читал, не отрываясь и куря косяк за косяком (не считая завтрака, состоявшего из виски и аспирина). Я наудачу перечитал несколько стихов, пробуя обнаружить ловушку, но мой английский исключительно современный, и как только мне слышатся интонации Лоуренса Оливье, произносящего шекспировские монологи, все начинает казаться мне средневековым. Теперь мне следовало послать поэму Джону и попросить прочесть ее и, если ему ничего не покажется странным, прибегнуть к помощи кого-нибудь, кто смог бы подвергнуть ее соответствующей лингвистической экспертизе.

Встав с дивана, я подошел к компьютеру, быстренько состряпал сообщение Джону, приложив текст «Цитадели», отправил материал и вернулся на диван, чтобы выкурить энный косячок. Восемь часов. У меня оставался еще час в запасе. Хотелось пить. Я встал, чтобы пойти на кухню и попить. Но тут же плюхнулся обратно на диван – видимо, слишком упало давление. А так как падать в обморок кажется мне недостойным малодушием, я использовал свое положение, чтобы немного соснуть и спасти свое лицо на случай, если кто-нибудь установил в моей гостиной скрытые камеры.

Надо блюсти приличия: это единственное, что у нас есть.

Непорочная рука Святой Цецилии

Есть что-то поразительное в том, когда человек засыпает, и нечто величественное в том, когда он просыпается: это ощущение, что мир каким-то образом обновился. Всегда бодрствовать – это безумие. Я где-то слышал, что у кота, которого мучили, не давая ему спать, появились суицидные тенденции. Не знаю, насколько достоверен подобный научный эксперимент, но я в него поверил. Если же это неправда, то не потому, что гипотеза неверна, а потому что коты не желают ей следовать. I know that, so it is,[26] как сказал бы Джон.

Я был голоден как волк, но чувство слабости после недолгого сна прошло. Половина девятого. Я подумал, что у меня еще есть время погадить. Потом мне захотелось еще раз принять душ. Я уже говорил, что вступил в фазу гигиенической одержимости. Лады: по крайней мере, это не так уж обременительно, и я пошел на кое-какие уступки. Кроме того, ужин с Lady First в ресторане, где подают набор из двадцати пяти вилок, требовал некоего изыска в одежде, так что я с минуту раздумывал, какую рубашку надеть. Черную и фиолетовую я уже надевал; оставалось семь нетронутых, девственно чистых – не считая гавайской, которая явно не подходила для такой оказии. Я примерил оранжевую, и мое отражение в зеркале мне понравилось: я был похож то ли на поставщика газа для семьи Пикапьедра, то ли на поставщика газа для Билла Гейтса. Я даже сделал несколько телодвижений в стиле рэп, словно споря с дорожным регулировщиком в час пик в Бронксе, и прочитал «Отче каш» по-английски, что прозвучало как текст какой-нибудь песенки из андеграунда. Актерская жилка во мне требует ежедневного внимания, мне надо есть, гадить, спать и делать глупости по крайней мере раз в день, в противном случае я чувствую себя больным. А вот без выпивки я могу продержаться почти двое суток, а без бабы и того больше.

Опрыскавшись дорогим одеколоном, я вышел на улицу, не забыв прихватить мобильник The First и ключи от Бестии.

Потом не спеша доехал до бара Луиджи.

Смена Роберто уже началась.

– Роберто, у тебя ведь вроде такой же?

Он вытянул шею, чтобы получше разглядеть мой мобильник, затем издал какой-то утвердительный звук.

– Он запоминает входящие звонки – ну, номер и все остальное?

На эту и смежные темы Роберто прочел мне длиннейшую лекцию. Я не могу привести ее здесь, потому что почти ничего не понял, помню только, что есть разница между тем, когда тебе звонят со стационарного телефона или по мобильнику, с карточкой или без, по национальной линии или через европейский спутник, короче: черт в ступе.

– Послушай, Роберто, сосредоточься. Скажем, если мне нужно узнать, с какого телефона был последний звонок, что, черт побери, я должен сделать?

Он взял у меня аппарат, нажал на кнопочку, зажигающую экран, и изрек:

– Доступ закрыт паролем.

Плохой знак.

– И что…

– Если ты не знаешь пароля, то не доберешься до этой части памяти. Либо надо купить другую карточку.

И он тут же вновь углубился в технические рассуждения о карточках и спутниках, я слушал его вполуха, а сам думал о другом. Возможно, Lady First и знала проклятый пароль, хотя это было маловероятно. Так или иначе, я не успел хорошенько обдумать эту мысль, потому что неожиданно телефон начал пикать – ничтожный звук, от которого, однако, я чуть не подпрыгнул. Роберто моментально заткнулся и вернул мне аппарат с видом человека, удивленного моему удивлению. «Надо ответить, – молнией мелькнуло у меня в голове, – возможно, это след, я не могу допустить, чтобы он звонил, а я не знал, кто это».

Я нажал кнопочку, на которой была изображена снятая трубка.

– Слушаю.

– Пабло Хосе!.. Позволь узнать, откуда у тебя телефон брата.

Маменька. Ее интонацию, одновременно удивленную и строгую, невозможно было ни с чем спутать: так она окликала меня, когда в детстве заставала в спальне The First, в которой я шарил, надеясь стащить что-нибудь, над чем он особенно трясся. Я даже подумал, что она прикажет мне не-мед-лен-но выйти, угрожая, что расскажет все папеньке.

– Дело в том, что… Себастьян мне его одолжил.

– Он тебе его одолжил?… Где вы находитесь?

– Я один… тут, неподалеку от дома.

– Не собираешься же ты мне сказать, что съездил в Бильбао и обратно, только чтобы попросить телефон у своего брата?

– Нет, он оставил его в конторе. Забыл, должно быть.

– Но ты же сам сказал, что он тебе его одолжил.

– Да, конечно. Разрешил мне им воспользоваться.

Я по-прежнему чувствовал себя так, словно извиняюсь за какую-то проделку.

– Пабло Хосе, не лги мне. Терпеть не могу, когда ты мне лжешь. Кроме того, отца ты мог обмануть, но меня – никогда, сам знаешь. Я уже два дня как звоню по этому номеру, и никто не отвечает, и вдруг появляешься ты… Как могло случиться, что Себастьян звонит тебе и не звонит мне? Объясни не-мед-лен-но, в какие игры вы там играете, или ты хочешь, чтобы меня тут же на месте кондрашка хватила?

Когда маменька угрожает, что ее хватит кондрашка, надо принимать меры не-мед-лен-но, иначе она ее и вправду хватит: дух настолько преобладает у маменьки над телом, что рядом с ней далай-лама показался бы просто эпилептиком.

– Дело в том, что появились кое-какие новости… Но я не хочу, чтобы папа узнал, и боюсь, что у тебя может невольно вырваться…

– Пабло Хосе, что происходит?!

Со мной ровно ничегошеньки не происходило. В таких случаях лучше всего ляпнуть что-нибудь наугад.

– Избили Торреса. Сейчас он в больнице, в отделении интенсивной терапии.

– Кого?

Никто из видевших меня в баре сидящим перед полкой с коньяками ни на минуту не усомнился бы, что именно вдохновило меня на подобную импровизацию.

– Торреса. Рикарда Торреса. Помнишь его?

– Честно говоря, нет.

– Он был компаньоном папы. Как раз когда папа судился с Ибаррой. Помнишь, что я рассказывал тебе про Ибарру?

– Да, это тот невоспитанный господин, который приказал сбить твоего отца. Но какое отношение?…

Я притворился, что теряю терпение.

– Мама, неужели тебе ничего не говорит тот факт, что сначала сбивают папу, а затем нападают на его компаньона, причем всего через два дня?

Тишина. Только взволнованное дыхание.

– Пресвятой Боже! Ты хочешь сказать, что… но он стоит на своем… такой… своенравный.

Только маменьке могло прийти в голову задеть кого-нибудь, назвав его «своенравным». Эта страсть передалась ей от моего Неподражаемого Деда, который с ранних лет приучил ее коллекционировать прилагательные.

– Своенравнейший. Дело оказалось серьезнее, чем мы думали, и Себастьяну пришлось немного продлить поездку. Он позвонил мне, чтобы сказать, что оставил заявление прямо в суде первой инстанции Бильбао.

Не знаю, походящее ли место суд первой инстанции, чтобы оставлять в нем подобного рода заявления, но маменьку совершенно не волновало точное название учреждения. Маменька коллекционирует исключительно прилагательные, и скажи я ей, что заявление оставлено у Бенито Вильямарина, для нее это прозвучало бы точно так же.

Короче, оставшаяся часть разговора представляла непрерывную цепь сетований по поводу притеснений, которым она подвергается дома. Я узнал, что папенька по-прежнему в дурном настроении, что за целый день они не обмениваются ни словом – только через служанку или Бебу – и что за последние дни из дома они не выходили. К ним же, напротив, приходил массажист Гонсалито и обычные участницы партий в канасту, которые устраивала маменька. Похоже, папенька был особенно неприветлив с ними и отказался идти курить свои вонючие «монтекристо» в библиотеку – такова была причина разрыва словесных отношений.

В свою очередь, Беба не согласилась подавать гостьям мускатель и пирожные, сославшись на то, что она не трактирщица и, если эти сороки хотят перекинуться в картишки, пусть отправляются в таверну. У Бебы бывают такие закидоны, и ей не нравятся подруги маменьки, но я согласен с последней, что Бебе не следовало называть «сороками» приглашенных дам; я был согласен и с тем, что папенька поступил некрасиво, разведя подобное свинство без разрешения сеньор, даже несмотря на то, что он был у себя дома. В конечном счете, все оставалось под контролем или, вернее, по обыкновению протекало бесконтрольно. Скверно было то, что я угодил в ловушку, которую маменька расставила мне перед самым прощанием. «Полагаю, завтра вечером ты зайдешь к нам поужинать…» – неожиданно обронила она – так, словно это было настолько очевидно, что не стоило упоминания. Оказалось, что завтра ее день рождения. Я не помню ничьих дней рождения за исключением своего собственного и дня рождения Альберта Эйнштейна – два таких гения в один день, – но даже про них частенько забываю, так что праздную редко. Однако, учитывая состояние дел, я подумал, что отказаться было бы жестоко, и я сказал, что приду. В конце концов, маменьке исполнялось шестьдесят – цифра достаточно круглая, чтобы оправдать маленькое исключение. И, как всегда, эта моя глупая сентиментальность стала для меня источником дополнительных проблем. Ловушку же я обнаружил только после того, как дал согласие.

– Неподражаемо. Значит, нас будет ровно пять пар: семейный ужин.

– Пять пар?

– Пять, считая нас с отцом. Тетушка Саломе и дядюшка Фелипе, тетушка Асунсьон и дядюшка Фредерик, господа Бласко, их дочь Кармела и ты… Знаешь, Кармела, девушка, про которую я тебе говорила… из богемы.

Отважная же у нас богема, если ее представительница приняла предложение отужинать со своими родителями у моих вместе с еще двумя супружескими парами в летах: один из супругов занимал высокий пост в «Конвергенции и Союзе Каталонии», а другой в свое время был генералом наземных войск. Понятно, что, зная маменьку, я вполне мог предположить, что наивная Кармела попалась на одну из ее уловок свахи. Другой из талантов маменьки состоял в том, что она могла опутать своими сетями Согласительного секретаря Союза геев и лесбиянок и заставить ее, накинув испанскую мантилью, присутствовать на торжественной службе по Эскриба де Балагеру В конце концов я пообещал прибыть ровно в девять, и маменька оставила меня в покое, позволив разъединиться.

Роберто, видя, что я ввязался в тяжелый разговор, напустил на себя притворно равнодушный вид и переключал телепрограммы на дистанционном пульте управления. Похоже, он искал канал, который по мере сил противостоял бы современным вкусам, и остановился на БТВ. Часы над стойкой показывали без десяти десять, у меня еще было время хлебнуть водки, прежде чем ехать за Lady First, но при виде интервью, которое телевизионщики брали у молодого художника на фоне умопомрачительно готического квартала, я затосковал и поспешно вышел, так и не промочив глотку Не пойму, что именно в прогрессистах всегда так расстраивает меня.

Выйдя на улицу, я увидел Багиру на том же месте, где припарковал: она, по своему обыкновению, затаилась. За «дворники» ей успели засунуть кучу рекламных листовок: пиццерии, автомойки, места для парковки… Я вытащил у Бестии из уголка глаза весь этот бумажный гной, послал ей воздушный поцелуй и оставил на месте, чистенькую и счастливую. Мне нужно было оказаться у подъезда Lady First чуть раньше десяти. Я позвонил по домофону. Она подошла сама. Сказала, что уже готова и спустится через полминуты. И вправду, не успел я сделать три-четыре затяжки, как она показалась в дверях лифта. По крайней мере, мне не пришлось ждать ее почти час, как Дюймовочку.

– Не думала, что ты такой пунктуальный. Про тебя говорят совсем другое, – сказала она, едва выйдя из дверей подъезда.

– Извини, не хотел тебя разочаровывать.

Я говорил совершенно серьезно, но, кажется, она приняла это за шутку. На ней были светлые брюки, свитер с высоким воротником, пиджак цвета морской волны и туфли без каблуков. Этот наряд подчеркивал стройные линии хорошо сложенного тела; она была не совсем мой тип, но искоса поглядывать на нее было приятно. Прическу она оставила все ту же, которая ей так шла – под Грету Гарбо, и полная невозмутимость придавала ей таинственный и довольно привлекательный вид: про такую женщину Оскар Уайльд мог бы сказать, что у нее было прошлое. Пользуясь молчанием, которое царило между нами, пока мы шли, я стал думать, как мне лучшее всего держаться с ней на протяжении всей встречи, но в результате только пришел к трем различным точкам зрения, которые подсказывали еще большее число несовместимых вариантов, так что я послал ко всем чертям эту стратегию и решил импровизировать по ходу дела. Мы прошли всего пару кварталов, но стена молчания была такой же непробиваемой, как во время шахматного матча.

А вот и вход в ресторан: горшки с цветами, вывеска, на которой золочеными буквами значилось: «„Золотое Руно", домашняя кухня». Это было одно из тех мест, мимо которых я проходил тысячу раз, но не заходил никогда. До сих пор я даже не обращал внимания на то, что это ресторан.

Внутри нас встретила девушка в жилете, с приколотой на груди бумажной птичкой, которая занималась приемом клиентов и ведала гардеробом. По всей видимости, она знала Lady First.

– Пожалуйста, Сусанна, столик на двоих. Как всегда, если можно.

– Прекрасно. Я предупрежу дона Игнасио.

«Дон Игнасио» – не слабо. На какое-то мгновение мне представился Пако Мартинес Сория в облачении приходского священника, но я угадал только наполовину. Довольно скоро вернулась Сусанна, знаком приглашая нас следовать за ней. Пройдя по одному из двух коридоров со стенами, обтянутыми синим бархатом, мы оказались в обеденном зале. По обе стороны от входа стояла парочка великанов в темных костюмах со сложенными на животе руками. Мне отнюдь не нравятся типы крупнее меня, тем более когда их двое, и уж тем более когда они перекрывают выход. Все убранство было в темных тонах; я разглядел всего около дюжины столиков, освещенных свечками, а из глубины зала на нас уже надвигался некто, похожий на министра иностранных дел с беспредельно осчастливленным лицом.

– Госпожа Миральес, совсем вы про нас позабыли.

Он даже осмелился взять руку Lady First и слегка прикоснулся к ней губами. Что касается меня, то я просто не представляю себе большей пошлости, чем поцеловать руку женщине (если только эта женщина не намазалась кремом «Пондс» и нет никакой возможности поцеловать ее в щеку), но опыт подсказывает, что глупеньких женщин это приводит в восторг. Такие пустышки вполне заслуживают того, чтобы относиться к ним как к неодушевленным сексуальным объектам.

Lady First ожидала чего-то в этом роде и слегка подняла руку, чтобы облегчить метру задачу.

– Не преувеличивайте, я ужинала у вас с Лали и Себастьяном каких-то две недели назад.

– Именно: не появляться целых две недели и есть настоящая жестокость с вашей стороны.

Мало-помалу я стал догадываться, сколько капусты оставляло их трио в этой забегаловке. Улыбка до ушей не сходила с лица дона Игнасио, он держался смиренно, слегка склонившись в полупоклоне. Ему можно было дать лет пятьдесят с небольшим, статный, волосы с серебристой проседью, кожа, покрытая загаром экзотических соляриев, и безупречно сидящий темный костюм, включая белоснежный платочек в нагрудном кармане. Ничего похожего на Пако Мартинеса Сорию, скорее, Марио Варгас Льоса, но только не такой зубастый. Он даже ни разу не взглянул в мою сторону, пока Lady First не представила меня:

– А это мой деверь Пабло, брат Себастьяна.

Дон Игнасио протянул мне руку, словно собирался вручить медаль за принадлежность к Неподражаемой Семье.

– Господин Миральес… рад с вами познакомиться. Знайте, что брат нашего любимого клиента – тоже наш любимый клиент.

Я улыбнулся.

– Не будьте так уверены, дон Игнасио. Вам, должно быть, известно, что переходящие свойства не могут быть приложимы ко всем и каждому.

– Совершенно верно, однако я не сомневаюсь, что про вас ни в коем случае нельзя сказать «все и каждый».

Сообразительный. Он снова обратился к Lady First.

– Там же, где всегда?

– Да, пожалуйста, если можно.

Дон Игнасио препроводил нас к круглому столику на четверых – скрытому в углу зала двумя ширмами, теперь сложенными, – и по-свойски, как ночной горшок, придвинул Lady First стул.

– Выпьете чего-нибудь, пока суд да дело?

– Да, спасибо, мне как всегда.

– А господину…

Я мог бы проявить уступчивость и тихо и мирно порадоваться, но я уже завелся.

– Знаете, что такое «Вишофф»?

– Боюсь, что нет, но может быть, вы расскажете, как его готовить… Наш barman сделает все возможное, я уверен.

– Это несложно: ледяная водка, смешанная с несколькими капельками лимонного сока, для аромата. Подается в высоком стакане с большим количеством льда и разбавляется охлажденной водой «Виши». Добавьте также веточку мяты. Если у вас кончилась «Виши», можно заменить ее любой другой газированной водой. А если у вас кончились бармены, то подать может любой официант.

У дона Игнасио даже мускул на лице не дрогнул.

– Не беспокойтесь, в нашем заведении никогда ничего не кончается, даже терпение. Итак… кампари с апельсиновым соком и… «Вишофф»?

Моя спутница кивнула. Дон Игнасио отступил на шаг назад, сделал пол-оборота и удалился, оставив нас одних в тишине, нарушаемой только легким позвякиванием приборов. Два – ноль. Да пошел он, этот дон Игнасио.

Похоже, Lady First развлекла наша учтивая перепалка.

– Предупреждаю, что он может общаться даже с самим дьяволом, в буквальном смысле слова.

– То-то у него и вид сатаниста.

– Дело не в этом… Он учился на богослова в Риме. Потом принял сан и стал кем-то вроде поверенного Павла VI. В его обязанности входило документировать просьбы об экзорцизме, поступавшие в Ватикан. Он найдется что ответить, даже если ты свернешь ему шею на сто восемьдесят градусов и обратишься к нему на латыни, выворачивая слова наизнанку.

– Ну да, дьявол соблазнил его, пробудив в нем алчность, и кончилось тем, что он открыл крутой ресторан в Барселоне.

– После смерти Папы он сложил с себя сан. А на самом деле влюбился в племянницу одного из нунциев. С тех пор он много путешествовал, и у него есть дочь – вылитая мать, которая умерла во время родов. Все как в романе.

– Кажется, тебе этот экзорцист симпатичен. Собираешь материал для романа а-ля Толстой на пятистах страницах?

– Я больше не пишу. Теперь только пью, это приятнее.

В этот момент официант, тоже с бумажной птичкой, принес напитки. Вслед за ним появился Экзорцист и уставился на меня, ожидая, одобрю я или нет принесенный «Вишофф». Вытащив веточку мяты, я пригубил и кивнул. Он с поклоном удалился, и я снова смог сосредоточить свое внимание на Lady First. За болтовней мы даже не успели заглянуть в меню. Открыв свое, я быстро его просмотрел: морской окунь а la ciboulette,[27] язык с ежевикой и прочими фантастическими приправами в том же духе. Я попросил миледи выбрать для меня что-нибудь поизысканнее. Она принялась расспрашивать меня о моих любимых блюдах. Я ответил, что ем все съедобное, и она не стала требовать добавочной информации. Когда подошел официант с птичкой, чтобы взять у нас заказ, она попросила для начала овощное консоме, чангурро, воду «Солан де Кабрас» и бутылку любого белого вина. Мы снова остались наедине. Я подумал, что лучше не касаться темы «Looking for The First»,[28] пока не подадут первое блюдо и можно будет не беспокоиться, что нас прервут. Что до меня, то я наслаждался бы молчанием, прихлебывая свой «Вишофф», но Lady First, похоже, была решительно настроена меня разговорить.

– Итак, теперь твой черед рассказать мне что-нибудь интересное.

Надо выкручиваться.

– А ты знаешь, что семьдесят процентов подростков, живущих в Гранаде, страдают челюстно-лицевой патологией?

Она промолчала. Только растерянно захлопала ресницами. Я решил посвятить ее еще в некоторые подробности и посмотреть, вернутся ли ее изумленно вздернутые брови в прежнее положение.

– Так послушай. Обследованные средневековые черепа дают всего каких-то тринадцать процентов, и такое расхождение необычно. Поэтому человека так и подмывает найти объяснение этому росту, особенно если это дантист.

– Но мы-то с тобой не дантисты.

Дюймовочке было бы по фигу, что она не дантистка: я скорчил бы физиономию подростка с челюстно-лицевой патологией, и она хохотала бы как безумная, подкашливая вроде мотора, в котором кончается бензин. Но Lady First не играла в такие игры.

– А почему ты думаешь, что объяснение лежит в сфере одонтологии? – ответил я, словно желая пристыдить нерадивого ученика. Однако это не сработало.

– Ну, я не знаю… просто не поняла, что ты имеешь в виду.

– Ай, да ладно.

Я попробовал снова сосредоточиться на своем «Вишоффе». Но передышка длилась недолго.

– Ну вот. Те же и он, – сказала миледи. Я решил было, что она имеет в виду Экзорциста, и оглянулся, но она мигом разрешила мои сомнения.

– Ты снова становишься тем Пабло, которого я знала.

– Когда знала?

– До этой недели: на своей свадьбе, на рождественских ужинах, по дням рождения твоих родителей… Надменный педант.

Оставим в покое «надменный» – тут она почти угадала, но «педант» – это было действительно непостижимо. Я – педант? Я, который с беспрецедентным смирением соглашается общаться со своими сородичами?

– Прости, но я не педант. Когда имеешь дело с действительно великим человеком, никакая скромность не преуменьшит его величия.

Я произнес это настолько серьезным тоном, что какое-то мгновение Lady First тоже смотрела на меня очень серьезно. Потом на ее губах проступила снисходительная улыбка.

– Знаешь, что я думаю?

– Наверняка какую-нибудь дерзость, иначе ты не сдержалась бы и выпалила ее сразу.

– Я думаю, что подобное самодовольство должно скрывать какую-то слабость.

– Возможно. Возможно также, что эта слабость составляет мое самое сильное место, Госпожа Парадоксалистка.

На мгновение она умолкла. Потом выражение ее лица сменилось сложной гримаской заговорщицкого смирения, если такое, конечно, возможно.

– А знаешь, что я еще думаю?

– Теперь это должно быть что-то хвалебное, чтобы искупить дерзость.

– Я думаю, что, не считая Себастьяна, ты точно самый умный человек, которого я знала.

Должно быть, она решила, что это похвала.

– Ну да. А что скажешь насчет Экзорциста?

Он не дал ей времени ответить. Вышеупомянутый субъект самолично появился перед нашим столиком, чтобы спросить, можно ли подавать первое. Lady First кивнула. Затем он обратился ко мне.

– Позволю себе порекомендовать сеньору бутылочку цаколи «Цомин Эцанис» к цангурро. Вино ординарное, но свежее и с легкой кислинкой, как раз подходит к этому блюду. Думаю, лучше всего подать его охлажденным до восьми градусов.

Я уже собирался спросить его, относятся ли особенности произношения к особому качеству чаколи и чангурро или имеют чисто фонетическое происхождение, но сдержался, так как в мои планы не входило обсуждать выбор вина с этим типом. Так или иначе, меня покоробило это настойчивое обращение ко мне в третьем лице. Безусловно, это было издевкой – над предполагаемой вульгарностью моей оранжевой рубашки, над моей стрижкой flat-top,[29] над моим видом Магилы Гориллы, ужинающей в «Золотом Руне», – но я предпочел отложить лобовую атаку до более подходящего момента. Напротив, я продолжал обращаться к нему, как если бы он был сельским священником: «Позаботьтесь уж вы о вине, дон Игнасио», – всякий раз предваряя его имя традиционным народным обращением. Он удалился с поклоном, затаив в глазах злой огонек. Нет, определенно дьявол соблазнил его не алчными помыслами и даже не сластолюбием: то была гордыня, и покорность безупречного мажордома, которую он так искусно изображал, была всего лишь карой за столькие прегрешения. Все это промелькнуло у меня в голове, пока я наблюдал, как официант катит к нашему столику тележку на колесиках с первыми блюдами и напитками. И мне стало дурно. Такое случается со мной крайне редко, но, надо сказать, штука это пренеприятная. Мне внезапно разонравилось это место, разонравилась Lady First, разонравился Экзорцист… Мне надо было срочно выкинуть нечто абсурдное, разыграть из себя клоуна, сделать что-то действительно в духе Магилы Гориллы: опрокинуть кресло и исполнить танец живота – что-нибудь, что доказало бы, что во Вселенной нет никакого порядка, что порядок мы навязываем ей по своему усмотрению, и достаточно сменить пластинку, как Вселенная целиком приспособится к нашему ритму. При других обстоятельствах я бы так и сделал, но в этот раз сдержался, утешившись мыслью о том, что, когда все кончится, смогу напиться в баре Луиджи, напиться настолько, что смогу уснуть, а следовательно, проснуться, устроить reset[30] этой чертовой Вселенной и начать новую проклятую главу в новой проклятой манере. Но теперь – теперь, когда у меня есть время тщательно обдумать происшедшее в тот вечер, – я могу сказать, что охватившее меня бесконечное недомогание было не чем иным, как страхом. Я узнаю его, потому что теперь понимаю, что он был предвестием другого, острого и конкретного страха, который мне довелось испытать в последующие дни. В тот момент это был всего лишь затаенный мандраж, какого я не испытывал с детства, подспудный страх, едва ощутимый, но постоянный, как боятся темноты – места, откуда сейчас никто не появляется, но может появиться вдруг, в любую минуту.

Я взял себя в руки. Одним глотком допив «Вишофф», накинулся на чаколи. Пришло время оставить в стороне глупости и попытаться выведать какую-нибудь полезную информацию.

– Тебе известно место под названием «Женни Г.»? – спросил я у Lady First, прежде чем поднести ко рту ложку чангурро. Я произнес фразу с американским акцентом и довольно быстро, как бы для того, чтобы тот, кто не знает, в чем дело, попросил меня повторить вопрос. По лицу Lady First я догадался, что да, место под названием «Женни Г.» прекрасно ей известно, но она не собирается сразу сдавать его мне.

– «Женни Г.»?… Нет… А почему, собственно, я должна его знать?

Это было решающим испытанием. Она повторила название на безупречном англо-испанском, как человек, который когда-то видел, как оно пишется. Ответ вырвался у меня сам собой.

– Потому что, как я понял, это роскошный бордель, который частенько посещает твой муж.

Не успел я произнести это и увидеть неловкое выражение ее лица, как понял, каким умничкой, сам того не желая, оказался. Не будь она в курсе, информация оказалась бы достаточно важной, чтобы вызвать реакцию, которую трудно подделать: недоверчивость, сконфуженность, безразличие… словом, нечто, что сымпровизировать не так-то легко.

Lady First решила не артачиться.

– Вижу, что ты зря времени не терял.

– Помнится, ты просила меня провести расследование.

– Не думала, что всплывут такие подробности.

– Это тоже часть ваших общих секретов?

– Я же говорила: мы с твоим братом прекрасно понимаем друг друга.

– А с Лали? С Лали у вас тоже полное взаимопонимание?

– Брось ты этот тон, не стоит. Если, бы исчезновение Себастьяна было хоть как-то связано с «Женни Г.», я бы об этом знала. И давай закончим разговор на эту тему.

– А вот теперь ты становишься сама собой, дорогая моя невестка. Холодная фыркалка – как на рождественских ужинах.

– Значит, вот какой я тебе кажусь: холодной фыркалкой?

– Только когда пьешь «Солан де Кабрас». Под действием виски ты как-то очеловечиваешься. Но я предпочел бы не тратить время на взаимные препирательства, мне надо выручать брата.

– Не забудь, что он также и мой муж. И отец моих детей. И что ты проводишь расследование, потому что я тебя об этом попросила.

– Отлично, тогда гораздо лучше, если мы будем сотрудничать.

– Я уже сказала: эта история с «Женни Г.» не имеет никакого отношения к исчезновению Себастьяна.

– Откуда ты знаешь?

– Придется поверить мне на слово.

При таком раскладе слово Lady First мало чего стоило, но сейчас мне не оставалось ничего иного, кроме как согласиться. Кроме того, вернулся зануда Экзорцист со своей невыносимо приторной вежливостью.

– Как вам нравится консоме, госпожа Миральес?

– Неподражаемо.

– А чангурро господина?

По правде говоря, чангурро было – пальчики оближешь, но мне жуть как не хотелось признавать этого. «Нормально», – ответил я. Lady First попросила его задержаться на минутку. Морской окунь для нее и перепелиные ножки в луковом соусе – для меня. Как только дядюшка Игнасио оставил нас в покое, я возобновил атаку.

– А что тебе известно насчет WORM?

– Что это?

– В – О – Р – М.

– По-английски это «червяк», верно?

– Именно.

– Это как-то связано с Себастьяном?

– Не знаю.

Показались вторые блюда – на той же тележке, которую толкал перед собой тот же официант, за ним следовал сам Экзорцист, который теперь нес бутылку вина, прикасаясь к ней, как прикасаются к непорочной руке святой Цецилии.

– К перепелке позволю себе предложить вам бутылку юбилейного «Хулиан Чивите» из специального запаса урожая восемьдесят первого года. Оно из ранних сортов и выдерживалось в дубовых бочках. Я достал его из погреба, где оно хранилось при температуре восемнадцать градусов. Можно вам налить?

– Разумеется, но прежде убедитесь, что градусы взяты не по шкале Фаренгейта, терпеть не могу замороженных вин. И не будете ли вы так любезны принести нам календарь со святцами?

К счастью, я предусмотрительно задал вопрос, связавший ему руки так, что он не мог нанести ответный удар, и счет стал два-один. Он снова посмотрел на меня горящими глазами.

– Календарь… со святцами?

– Да, подойдет один из тех, что вешают на стену.

– Хорошо… поищу на кухне.

Он на мгновение наморщил лоб, словно припоминая что-то, и удалился. Lady First подождала, пока официант закончит подавать второе, и только потом спросила:

– Так, а зачем тебе календарь?

– Следи внимательно.

Я сосредоточился на своей перепелке, чтобы хоть немного уединиться. Ножки были застрелись, пришлось признать, что Экзорцист не только талантливый схоласт, но и кухня у него отменная. С другой стороны, мы преполовинили уже вторую бутылку вина (прежде всего, благодаря моим усилиям), и мир снова показался не лишенным приятности. Хорошая жратва и хорошая выпивка – что еще человеку надо? Я даже немного подрасстегнул ширинку, что частенько делаю, когда удается со вкусом поесть. Думаю, что все дело тут в ассоциативной цепочке: еда – сон, сон – постель, постель – секс. Тугое исподнее стимулировало процесс, и мне пришлось сделать вид, что я передвигаю стул, чтобы чуть приспустить брюки, освобождая место для взбухшей мошонки: к счастью, палка у меня скорее толстая, чем длинная, и это было несложно. Мне пришло в голову, что не худо бы заглянуть к «Женни Г.» под предлогом расследования. Возможно, там найдется какая-нибудь профессионалка, достаточно вульгарная, как раз на мой вкус – с признаками целлюлита или неправильной формы носом. Но особых иллюзий я не строил: насколько мне известно, я, должно быть, единственный тип из своего поколения, которому нравятся обычные бабы, все остальные спят и видят Джулию Робертс и неохотно трахаются с суррогатами, на которых подневольно женились. Это печально для жен, но зато мужей вполне заслуженно называют «чудиками».

Мои глубокие социологические размышления продлились, пока мы не закончили второе и не появился Экзорцист в полном отчаянии.

– Сожалею, но на календаре в кухне святцев нет. Я послал спросить в близлежащие заведения, но в это время все уже закрыто.

– У вас нет записной книжки или ежедневника? У тебя не найдется под рукой записной книжки, Глория?

Порывшись в сумочке, Lady First достала записную книжку и протянула ее мне. Листая книжицу, я одновременно начал говорить вслух:

– Никак не вспомню имя клиента моего брата, но у меня есть наводка. Себастьян мимоходом сказал мне, что обедал или ужинал здесь в день святого этого клиента, как раз перед тем как поехать на небольшое торжество в его честь. Кажется, это было на нынешней неделе. Если бы я знал точный день, то смог бы найти имя в святцах…

– Действительно, господин Миральес ужинал здесь в понедельник вместе с сеньоритой Лали и еще одним господином, – услужливо подсказал Экзорцист.

– Прекрасно, проверим: понедельник, пятнадцатое… Святой Модест. Все правильно, Модесто Эрнандес. Спасибо, теперь я знаю все, что нужно.

– Рад был вам помочь. Желаете десертное меню? Мы заказали кофе, и он скрылся.

– Не повезло, – сказал я миледи.

– И только затем, чтобы узнать, когда здесь был Себастьян, ты затеял весь этот балаган со святцами, такой сложный и шитый белыми нитками? Я могла просто у него спросить.

– Ты знала, что Себастьян был здесь в понедельник?

– Да. С тем самым Льюисом Матеу, про которого я сказала тебе по телефону, что он ведет всю его бухгалтерию.

– Прекрасно. Теперь мы снова ничего не знаем.

Что-то во всем этом понравилось Lady First.

– Модесто Эрнандес… ну и имечко.

– Могло быть хуже. Филемон или Агапито…

– Совсем как с этим «Молукасом». И как только тебе пришло в голову придумать такое немыслимое имя, как Пабло Молукас? Не пойму, как с таким именем тебе еще кто-то верит.

– Ты про Робельядеса?

– Да… Кстати, откуда ты его выкопал?

– Через Интернет. Его куцый сайт поневоле внушал доверие.

– Но вид у него как у продавца энциклопедий. При одной мысли о том, что теперь мне надо притворяться «госпожой Молукас», меня разбирал смех.

– Не знаю, что тут такого немыслимого. Наверняка есть человек, которого так зовут.

– Но его так по правде зовут. Никто бы не додумался использовать именно это имя как вымышленное.

– Поэтому-то оно вполне годится на роль вымышленного. Слушай, я как-то знал одного типа, которого звали Хуан Лопес Гарсия. Однажды его задержали на таможне в аэропорту Медельина. Спросили, как его зовут. Он и отвечает: Хуан Лопес Гарсия, испанец. Знаешь, что случилось дальше?

– Так вот: затащили его в какую-то комнатушку с решетками на окнах и засунули палец в задницу – проверить, не везет ли он чего запрещенного.

– И что-нибудь нашли?

– Нет. Но с тех пор всякий раз, как полицейский спрашивал его имя, он отвечал: Эрминио Каламбасули. При этом он произносил фамилию чуть не по слогам – Ка-лам-ба-су-ли, как человек, которому осточертело, что водопроводная компания присылает ему счета, каждый раз перевирая фамилию. С тех пор у него даже перестали спрашивать документы. Конечно, ничего хорошего из этого не вышло, но это уже другая история.

– Почему ничего хорошего?

– Потому что однажды он додумался воспользоваться неприкосновенностью, которую ему давало новое имя, чтобы провезти сто граммов кокаина. Ему даже в голову не пришло, что полицейские собаки ничего не смыслят в именах. Шесть лет, хотя могло быть и хуже.

Думаю, что у Lady First мурашки по коже забегали от таких историй, но она казалась заинтересованной. Писатели все такие.

– И откуда ты только знаешь таких людей?

– С Каламбасули я познакомился в ста пятидесяти километрах от норвежского побережья. Он раздобыл где-то бутылку девяностошестиградусного спирта, и ему нужен был сахар, вот он и пришел ко мне за сахаром как-то вечером.

– Сахар?

Официант принес кофе. Я взял пакетик с сахаром и потряс им перед носом Lady First.

– Спирт нельзя пить просто так, надо развести его водой и добавить сахар, пока он не станет похож на коньяк. Не «Реми Мартен», конечно, но по мозгам шибает здорово.

– Тогда скажи: что заставило его подумать, что у тебя найдется сахар в ста пятидесяти километрах от норвежского побережья?

– Я был поваренком.

– На корабле?

– На нефтедобывающей платформе. Там спиртные напитки запрещены, но так как место это – скучнее не придумаешь, то народец ищет развлечений сам.

– Там нет библиотеки или чего-нибудь вроде?

– Да, кажется, я видел там пару романов Сименона на норвежском. И еще там есть кино. Но программа не очень-то изысканная. Если ты интересуешься Куросавой, не советую тебе ехать на нефтедобывающую платформу.

– Да. Но тебе же нравится Куросава…

– Я обхожусь девяностошестиградусным спиртом и щепоткой сахара.

Lady First смотрела на меня как-то странно, словно собиралась превратить меня в героя романа в стиле Хемингуэя на трехстах страницах. Принято говорить, что против двух титек ни один мужик не устоит, но подлинное секретное оружие женщины, которая хочет уловить мужчину в свои сети, состоит в том, что она начинает проявлять признаки восхищения им. К счастью, этот номер мне знаком, и я предпочитаю обращать больше внимания на титьки.

– Не знала, что ты работал на нефтедобывающей платформе, – сказала она.

– Только однажды. Три месяца.

– А потом?

– Поехал в Дублин, чтобы промотать семь с половиной тысяч долларов, которые заработал.

– А почему в Дублин?

– Потому что на платформе я познакомился с Джоном. Он пригласил меня к себе на родину, и я поехал.

– Вообще-то ты не похож на человека, который склонен быстро завязывать знакомства.

– Правильно.

– Тогда…

– Джон попал на кухню на пару дней позже остальных поварят. Какой-то шутник додумался помочиться в его кружку кофе с молоком, и Джон решил, что это я. Он назвал меня мавританской собакой на ирландском, я обозвал его говнюком по-кастильски, и мы оба так размахались руками, чтобы придать подлинности словам, что поневоле перешли на рукопашную. Паренек он щуплый, но характер у него, как говорится, стопроцентно ирландский, так что для начала он подбил мне глаз, и пришлось применить против него мое самое грозное оружие.

– У тебя есть самое грозное оружие?

– Конечно.

– Можно узнать, какое? Или это секрет?

– Метод «Обеликс». Упоминание о нем можешь найти в любой серьезной библиотеке. Суть его в том, чтобы со всего разбегу врезаться во врага.

– И срабатывает?

– При условии, что тот, в кого ты врезаешься, ненамного крупнее тебя. Недостаток этого метода в том, что никогда точно не знаешь, во что врежешься и как упадешь, так что есть риск пострадать не меньше противника. В тот раз мы оба оказались прикованными к койкам в лазарете. И две недели нам не оставалось ничего иного, как разговаривать. Начали со взаимных оскорблений, а закончили обзором постулатов аналитического мышления.

– И до сих пор видитесь?

– Не часто. Теперь он преподает онтологию в Дублинском университете, но мы основали Метафизический клуб и поддерживаем контакт через Интернет.

– Метафизический?…

– Клуб.

– Занимаетесь философией?

– Первостатейной и самоновейшей.

Она снова посмотрела на меня, как на персонажа из романа в стиле Хемингуэя в триста страниц.

– Знаешь, ты очень странный.

– Кажется, ты уже высказывала эту мысль, только другими словами.

– Наверняка, но чем больше я тебя узнаю, тем более странным ты мне кажешься. Есть в тебе какая-то крепкая суть и в то же время необычайно много наносного. Немного похоже на Игнасио, но в другом духе.

– Ну конечно. Я пьяный нахал, а он уважаемый экзорцист.

– Нет, не в том дело… Например, ты не похож на человека религиозного.

– Так знай же: я религиозный и даже очень набожный.

– Я бы не сказала. Ты не причащаешься.

– Дело в том, что я не католик. Я ортодоксальный эготеист. Слушай, может, твой дружок Экзорцист принесет нам еще выпить? Мы столько говорим, что у меня пересохло в горле.

– А не перейти ли нам в гостиную?

Я уже выжал из разговора все соки, и у меня не было особого желания его продолжать, но мне показалось, что будет некрасиво подгонять мою спутницу, заставляя ее вернуться домой сразу после ужина, и я подумал, что это неплохая мысль – начать напиваться прямо в ресторане и закончить перед закрытием у Луиджи. Встав из-за столика, мы прошли через дверь, занавешенную портьерами из синего бархата, в другой зал с креслами, низкими столиками и стойкой, за которой можно было узнать бармена по его вишневой курточке. Была там и небольшая танцплощадка, на уровне пола; черный рояль возвышался над нею. Как видно, The First нуждался в том, чтобы под рукой у него всегда был рояль.

Мы заказали виски и «Вишофф» и сели за стойку. Выяснилось, что Lady First из тех людей, которые, хотя сами никогда не путешествовали, считают, что путешествия чрезвычайно обогащают человека, так что она засыпала меня вопросами про то, как я чистил картошку, обслуживал клиентов на бензоколонках и красил перила, чтобы заработать себе на жизнь там, куда Макар телят не гонял. Когда мы попросили бармена повторить, передо мной снова была девочка Глория, которая обнаружила в своем беспутном девере человека не только умного (хотя и не такого умницу, как ее Неподражаемый Муж), но и располагающего богатейшим опытом приключений. Я попытался убедить ее, что если я, бродяжничая, исходил полсвета, то это прежде всего помогло мне понять, что не стоило отходить дальше, чем на десять километров от своей кровати, но она восприняла это как экстравагантную шутку завзятого космополита и не обратила на нее никакого внимания. Но вконец все испортило, когда ровно в полночь появилась певица, как бы для того, чтобы оправдать присутствие рояля. Я говорю «испортило», потому что она оказалась как раз такого типа, от которого я балдею: груди, как два солнышка, и округлый, налитой задок, придававший ей сходство с виолончелью. В довершение всего, садясь, она подняла подол платья выше колен и, чтобы достать до педалей рояля, немного раздвинула ноги, так что обозначился тот упоительный центр тяжести, который есть у всех женщин и который так нравится моему меньшому братцу.

Я почувствовал, как сжимается у меня диафрагма, и понял, что больше не смогу обращать внимания ни на что другое, так что, когда предмет моего смущения исполнил вступление к «Dream a little dream of me»,[31] вроде разогрева, я подумал, что пришло время сваливать.

– Слушай, как тебе, если мы выпьем по последней в каком-нибудь другом месте? – спросил я у Lady First.

– Прямо сейчас?

– Хочется немного поразмяться.

– Хорошо. Если хочешь, можем потанцевать…

Боже правый: потанцевать.

– Не могу. У меня межреберная ипохондрия.

– Что?

– Странный фантомный недуг, при котором совершенно невозможно танцевать.

Она меня не услышала, потому что я уже вставал (прежде чем сделать это, пришлось передислоцировать моего меньшого братца), но, похоже, была не склонна противоречить и последовала моему примеру. Я уже направлялся к вестибюлю, стараясь не смотреть на причину моих терзаний, но Lady First остановилась у рояля и расцеловалась с пианисткой, которая пока исполняла арпеджио из больших септим, прежде чем приступить к теме. Они явно дружили. Вплоть до того, что, когда Lady First подала мне знак, певичка обернулась и взглянула на меня. Мы обменялись улыбками; она опустила глаза, что дало ей возможность оглядеть меня всего, с ног до головы. И снова переключилась на Lady First. В течение нескольких секунд я испытал сильнейший приход: зал обезлюдел, мы остались вдвоем: я и она; я подхожу к роялю и кусаю ее в шею, обнаженную благодаря высокой прическе; по ней волной пробегает дрожь; я встаю на колени перед банкеткой, спускаю платье, обнажаю груди и зарываюсь в них лицом; ласкаю ее между ног, чувствуя шелковистую кожу ляжек; теряя голову, она падает назад и не может подняться: мешает задравшееся платье…

Подошедшая Lady First потянула меня за руку, чтобы идти, когда я уже готов был спустить штаны. Счет оказался на тридцать пять тысяч, включая выпивку. Я оставил пятьдесят, чтобы дон Игнасио убедился, что я тоже могу быть щедрым, когда речь идет о деньгах моего Неподражаемого Брата, и наконец мы вышли на улицу.

Улица. Ночь, луна и т. д.

– Куда хочешь пойти?

– Не знаю. Я сказала Веронике, что вернусь к часу, а сейчас половина первого. Может, поднимемся и чего-нибудь выпьем у меня?

Что ж, это могло сократить маршрут. Я спросил, не надо ли проводить домой кенгуру, но оказалось, что она жила в доме рядом. Когда мы вошли, она смотрела документальный фильм, выпущенный National Geograflc.[32] Просто рехнуться можно с этим молодым поколением: стоит им остаться одним, как они начинают втихаря лопать вымоченные в молоке «фрискис» и смотреть по телику – за упги не оттащишь – что-нибудь про энтомофильное опыление в Бора-Бора. Хорошо еще, что эта ничего не конспектирует. В конце концов я оставил их вдвоем – уточнять домашние дела на завтра, а сам вышел на террасу с остатками «Гаваны», которую не допил еще во время первого посещения. Красивый вид. Пианистка все еще волновала меня, и мне страсть как хотелось подрочить как можно скорее, но организм был уже слишком перенасыщен алкоголем для таких подвигов. Барселона подернулась дымкой, как обычно бывает в начале лета. «Чижик-пыжик, где ты был?…» Мне снова захотелось петь. «Чижик-пыжик, где ты был?…» – запел я, на этот раз без всякой оглядки на то, что могут подумать Lady First и Вероника. «Нравоописание человека. Лекция 1: Что делает пьяный человек, пронзенный стрелой Амура, стоя на восьмом этаже дома на улице Нумансия? Человек поет». Чижик-пыжик, где ты был?…

Воспоминания о той ночи у меня довольно смутные. Помню, что я торопливо попрощался с миледи, потом сделал остановку в «Групето», чтобы принять порцию «Вишофф» для поднятия духа, и двинулся дальше в направлении Луиджи. Помню также, что пил не переставая и пытался исполнить весь песенный репертуар, от Хорхе Негрете до наших дней; помню, что Роберто подпевал, когда я исполнял ранчерас, Леонсио и Тристон крутили своими фуражками, а Луиджи грозился вызвать жандармов, если мы не перестанем дебоширить. Домой я прибыл на патрульной машине Леонсио и Тристона. Камни мне служат постелью, подушкой мне служит камень… В лифте я все время промахивался мимо кнопки, поэтому пришлось добираться до моего этажа по лестнице на четвереньках, что заставило меня смеяться над самим собой: Магила Горилла пробирается восвояси.

Единственное, чего я не могу понять, это как мне удалось вставить ключ в замок, но ведь удалось же как-то.

Ресничные клещи

Рад был бы сказать, что в ту ночь мне явилась Пресвятая Богородица, но боюсь, меня упрекнут в том, что я злоупотребляю христианской терминологией. Напишем поэтому, что мне явилось женское божество, вариант 3.0, с аквалангом и в костюме для глубоководного погружения, но по всем признакам это была Пречистая Дева Мария – человек всегда способен узнать архетип, даже если на нем нет кружевного покрывала. Приложив руку в перчатке к моему лбу, она улыбнулась через маску. Совсем девочка; такая молодая и уже Пречистая Дева Мария, подумал я, ей ведь и двадцати нет. Я заметил, что от нее исходят благовонные флюиды; ритм моего дыхания совпал со звуками, производимыми ее дыхательным аппаратом, – ничего общего с Дартом Вейдером: дыхание, напоенное запахом утонченных духов… Кровать прекратила куда-то скатываться, комната перестала судорожно раскачиваться, и мне стало так удобно, покойно. Должно быть, это произошло на заре. После этого мне удалось крепко уснуть. Переживание было глубоким, но я не хочу настаивать, так как на близкие отношения с божеством обычно смотрят косо.

Когда я резко открыл глаза, было семь часов вечера, о чем свидетельствовали стрелки будильника. Первым делом я сканировал свое состояние, чтобы оценить нанесенный ущерб. Со временем я разделил похмелье на разные типы; существует молоточкообразное похмелье, похмелье-обух, странное или несуществующее похмелье – цитирую по памяти, – хотя, как правило, они появляются в сочетаниях, в виде синдромов типа молоточкообразное-сухое или странное-обухом-по-голове-несуществующее. Но на сей раз это было какое-то новое, на редкость милосердное похмелье; несомненно, за двенадцать или четырнадцать часов сна самые неприятные последствия успели выветриться. Я даже оказался в состоянии вытереть разлитую на полу лужицу алкоголя с валявшимися в ней ошметками чангурро и кусочками порезанного лука. Мои Неподражаемые Новые Ботинки пострадали самым плачевным образом, и простыни тоже выглядели измызганными, так что самое время было сменить постельное белье: желтоватые подтеки диктовали необходимость применения драконовских мер. Все это я проделал даже до того, как припасть к кухонному крану. Потом я сварил кофе, выкурил пару косячков; смирившись с гигиенической идеей фикс, я побрился и принял душ – к этому времени часы на кухне показывали без десяти девять. Господи, как же хотелось есть. Мысль о том, что я попусту теряю время, сжигая жир, составляющий часть моего сокровеннейшего существа, слегка встревожила меня, и я бросился к холодильнику в поисках чего-нибудь, что могло бы приостановить процесс похудения. Сорвав полиэтилен с франкфуртских сосисок в вакуумной упаковке, я принялся уписывать их за обе щеки. Ко всему прочему, я был вымыт, гладко выбрит, и одежды у меня было предостаточно – в этот раз я решил надеть гавайскую рубашку, – так что довольно скоро я был уже готов выйти из дома.

К дому родителей я подъехал на Багире. Встал вопрос, где поставить ее: прямо здесь или во внутреннем гараже? У папеньки только одна машина, которой он никогда не пользуется, – это неизменно «ягуар соверен» цвета морской волны, который он меняет по мере выпуска новых моделей, – но ему принадлежат также четыре или пять смежных парковочных мест на случай приезда гостей. Иметь больше одной машины показалось бы ему претенциозным, а иметь меньше пяти парковочных мест – неучтивым. В конце концов я решил оставить Багиру в подземном гараже.

Сторож, должно быть, знал «лотус» моего Неподражаемого Брата и даже бровью не повел, когда я проехал мимо. По правде сказать, мне не понравилась легкость, с какой я проник в здание: что толку было держать охранника в холле, когда любой мог пробраться через гараж. Утешившись мыслью, что сторож так просто не пропустил бы незнакомую машину, я поискал глазами «ягуар» – символ владений семьи Миральес. Рядом с ним стояли серебристый «мерседес», громоздкая «ауди» и «фольксваген-гольф», которые, по моим предположениям, принадлежали Досточтимым Дядюшкам и Тетушкам и остальным приглашенным. Поставив Багиру рядом с «гольфом», я поднялся на единственном лифте, ехавшем до надстройки, и оказался перед знакомой дверью двойного стекла. Я не люблю звонить с главного входа: никогда не знаешь, кто тебе откроет, но было уже поздно поправить положение. На этот раз открыла служанка. Она видела меня, когда я заходил в последний раз, но не думаю, чтобы обратила на меня много внимания (это уж не говоря о моем новом облике), так что я счел должным представиться:

– Привет, я Пабло, Пабло Миральес. Сын господ Миральес.

Служанка держалась несколько запальчиво, словно не зная, как со мной обращаться.

– Может, обождете минутку, пока я не объявлю о вашем приходе?

Я остался стоять там же, где и стоял, восхищаясь крайне уместным изображением Благовещения в романском стиле, правда плохо сочетающимся с округлой и хрупкой вазой династии Мин. Поглощенный созерцанием, я был вполне уверен, что вернется служанка с охранной грамотой, которая послужит мне пропуском в святая святых домашнего очага, но вместо нее явилась ни много ни мало как маменька собственной персоной. Это кое о чем говорило, потому что маменька выходит встречать в вестибюль только сливки городского общества.

– Боже мой, Пабло Хосе, ты похож на гангстера!

Маменьке я всегда кажусь заурядной личностью. Если не шоферюгой, то гангстером или личным урологом Аль Капоне.

– Извини, мама… С днем рождения.

В этот момент до меня дошло, что я заявился без всякого подарка. Я уже подумал было извиниться, но она не дала мне сделать этого.

– Откуда ты ее достал?

Реплика относилась к моей гавайской рубашке.

– Ну… купил в магазине.

– А ты не мог бы надеть что-либо более подобающее? Кармела пришла в роскошном вечернем платье. Вместе вы будете смотреться просто ужасно. А это еще что? Пабло Хосе, объясни не-мед-лен-но, что у тебя с лицом?

Теперь она с опасливой гримаской указывала на мои усики в стиле Эррола Флинна.

– Дело в том, что, когда я заканчивал бриться, у меня сломалась машинка.

– Такое впечатление, что ты приехал на встречу с представителями медельинского картеля. Давай, ступай в гардеробную отца, и поищем тебе что-нибудь, в чем можно появиться на людях.

Я не сопротивлялся. Да и какой у меня был выбор? По всей видимости, вечернее платье Кармелы было темно-синим, поскольку маменька подобрала к нему белую шелковую рубашку, галстук цвета недозрелой клубники и пиджак в клеточку немыслимого оттенка йогурта из лесных ягод, который, к счастью, мне не подошел – возможно, папенька не такой плечистый, но брюшко у него поболе моего, и намного. Тогда она заменила его на курточку из лазурно-голубой замши. Не сказать, чтобы она мне очень понравилась, но, по крайней мере, описать ее цвет было намного проще. В зеркало я смотреться не стал: вместо этого, прежде чем появиться в гостиной, пользуясь тем, что маменька вернулась к гостям, я предпочел пройти через кухню и послушать, что скажет Беба.

– Ты похож на этого ведущего с телевидения, у которого еще такой приятный голос, только поволосатее… и усы поменьше… настоящий мужчина, красавчик.

При такой широте взглядов она могла с равным успехом сравнивать меня с Константино Ромеро и с Большим каньоном. Кроме того, я столкнулся на кухне с парочкой официантов с приколотыми бумажными птичками – безусловно, подкрепление, присланное устроителем банкета, – а Беба, всегда настороженно относившаяся к пришельцам, была гораздо более озабочена своей возней с посудой, чем моими испытующими вопросами.

Настало время появиться в гостиной. Набрав в грудь побольше воздуха, я сделал попытку перекреститься и шагнул прямо на порог, одним махом выставив себя на всеобщее обозрение. В гостиной сидели мои Досточтимые Родители, тетушка Асунсьон и дядюшка Фредерик, тетушка Саломе и дядюшка Фелипе, шестидесятилетняя пара, сильно смахивавшая на господ Бласко, и где-то должна была быть пресловутая Кармела, несомненно скрытая еще одним кувшином династии Мин, потому что ее нигде не было видно. Что касается моих дядюшек, могу сказать, что мой Неподражаемый Дед по Материнской Линии – коллекционер прилагательных – предусмотрительно выдал каждую из своих трех дочерей за представителей различных сфер влияния. Тетушке Асунсьон досталась прокаталонская буржуазия, входившая в силу, особенно когда дела шли кувырком; тетушка Саломе связала свою судьбу с армией и фундаментальными устоями режима – на всякий случай; что же до маменьки, то ей было предопределено выйти замуж за денежный мешок: как известно, наличность хороша для любого вида смазки. При этом имейте в виду, что мой папенька, хотя и лучше всех обеспеченный экономически, скорее нувориш, сын плотника – как Иисус из Назарета, хотя подозреваю, что мой дед был несколько грубее Святого Иосифа, – и вследствие этого сохраняет представление о том, что такое простая жизнь, с каким трудом дается первый миллион и тому подобное; семьи двух других супругов, напротив, испокон веку носили звучные имена, и самым простым человеком, с которым им доводилось сталкиваться, был их личный шофер. Дядюшка Фредерик – кажется, я уже говорил об этом – принадлежит к самому пуристскому крылу «Конвергенции и Союза Каталонии», он по уши увяз в делах того, что неизменно называет Govern,[33] хотя обычно говорит по-испански – инакомыслие, которое он, естественно, допускает только в случаях крайней необходимости. Дядюшка Фелипе – военный в отставке, в чине дивизионного генерала, и носит темные очки и усики, очень похожие на мои, хотя сомневаюсь, чтобы он отпустил их в память об Эрроле Флинне. Что касается моих тетушек, то предпочитаю не характеризовать их, это бесполезно, скажу только, что было бы лучше, если бы каждая вышла замуж за мужа сестры: какая-то ошибка в расчетах Неподражаемого Деда привела к тому, что обе пары существуют как бы перекрестно, что производит странное впечатление. Третья пара, господа Бласко, показались мне людьми вполне обеспеченными; полагаю, на их счету не менее пятидесяти лимонов, вложенных в акции. Короче, сборище вполне в духе фильмов Тода Браунинга. И я успокоился.

Первой меня атаковала тетушка Саломе.

– Пабло Хосе, дорогой, ну-ка поцелуй хорошенько старую тетушку Саломе.

Я начал раздавать поцелуи из расчета по два на сеньору (тетю и не-тетю) и рукопожатия из расчета по одному на сеньора, за исключением папеньки, который обошелся мне в два поцелуя сверх нормы. Закончив обход, я почувствовал себя таким зачуханным, что почти забыл про притаившуюся где-то представительницу богемы. Я огляделся, убежденный, что даже если она и прячется за каким-нибудь крупногабаритным предметом старины, то хотя бы голова должна быть видна. Но нет. Одно из двух: либо представительница богемы была ко всему прочему еще и карлицей, либо я был слеп как крот. Мои сомнения разрешила маменька: взяв меня за руку, она потащила меня на террасу.

– Пабло Хосе, я хочу, чтобы ты познакомился с Кармелой.

Мне стало страшно.

Первое, что я увидел, едва ступив на газон, мне совсем не понравилось. Метрах в десяти от нас, в просвете растительности, сквозь который виднелись перила, мне явился непомерный темно-синий зад, пышный как грейпфрут, ягодицы которого, казалось, непосредственно переходили в талию. Где я уже видел этот зад? Проклиная судьбу, я изо всех сил пожелал, чтобы богемистая Кармела была усыпана гнойными прыщами, страдала хроническим алитозом или еще какой-нибудь гадостью.

Когда она обернулась, я понял, что она не только хороша, с какой стороны ни взгляни, но и нечто гораздо худшее.

– Пабло, это Кармела. Кармела, это Пабло.

– Кажется, мы уже знакомы, – сказала богемистая девица.

– Не помню, – ответил я, стараясь казаться искренним.

– А, так вы уже знакомы? – спросила маменька.

– Да, я уверена, – сказала Кармела.

– Какое счастливое совпадение, вам не кажется?… Тогда, дорогие, оставляю вас наедине, – сказала маменька и поскорее улизнула под каким-то вымышленным предлогом.

Теперь у меня оставался только один выход: произвести впечатление как можно более неотесанного дичка.

– Неужели я так плохо играю на рояле? Ты даже не остался послушать песню.

– Ах, да… в «Руне». Извини, я о тебе ни разу не вспоминал. Послушай, ничего, если я вернусь в дом? Немного холодновато.

Я произнес эти слова несколько нетерпеливым, но вежливым тоном, как человек, в намерения которого не входит показаться неприятным, но который тем вернее этого добивается. Девица отреагировала моментально.

– Не спеши. Твоя мамочка наверняка найдет, чем тебя укутать.

И она снова повернулась к Диагонали, предоставив мне любоваться своим поистине царским задом. Не знаю, почему именно со мной всегда происходит нечто подобное. Меня так и подмывало ей ответить, но в последний момент я решил вести себя благоразумно и сделал пол-оборота в направлении гостиной. Стану я еще беспокоиться, какое впечатление останется обо мне у какой-то псевдобогемистой девчонки, сколь бы аппетитной она ни была. Но все равно внутренности мои сжались в комок. Черт, черт и еще раз черт. И даже не напиться.

В гостиной общая беседа распалась: женщины говорили о тряпках и служанках, мужчины – о политике и делах (в моей семье темы высшего общества соблюдаются неукоснительно), так что я постарался отвлечься от сжавшегося комом желудка, расхаживая по гостиной, как посетитель музея. Правду сказать, гостиная моего дома располагает к этому и даже ко много большему, удивляюсь, что сюда до сих пор не водят на экскурсии школьников. Я задержался в разделе современного искусства (примыкающего к роялю) и обнаружил новое приобретение: работу Микеля Барсело, повешенную между Хуаном Грисом и Понсом, хорошо мне знакомыми. Она изображала арену для боя быков, безжалостно освещенную послеполуденным светом и увиденную с какой-то воздушной точки, что создавало у зрителя впечатление, будто он сидит в зависшем над ареной вертолете. Картина производила несколько странный эффект, не знаю, может, потому что идея быка и идея вертолета несозвучны друг с другом. В остальном же картина была достаточно отталкивающей, почти эсхатологической; зрители, изображенные сгустками сероватой масляной краски, походили на разросшуюся по трибунам колонию грибов. Все это могло изображать арену для боя быков, в равной степени как и унитаз в сортире бара на Паралело.

Но мои живописные восторги были прерваны стуком отцовских костылей.

– Эта курточка что-то мне напоминает, – сказал он.

– Она твоя, рубашка и галстук тоже. Мама попросила, чтобы я их надел, потому что ей не понравилось то, что на мне было.

– Сделай одолжение: оставь себе по крайней мере курточку. Она заставляет меня надевать ее по воскресеньям, когда мы ходим в церковь, и я чувствую себя в ней как Пречистая Дева. И галстук тоже забери, только чтобы мать не заметила. Можешь незаметно положить его в сумку.

Что ж, куртка все же была от Мориса Лакруа, из чудесной замши, и с другой рубашкой у нее будет другой вид. Но папенька уже отвлекся от подаренных мне нарядов и, нахмурясь, смотрел на работу Барсело.

– Тебе нравится?

– Что?…

– Картина.

Папенька еще больший критикан, чем я, по отношению к любому художественному явлению, особенно если речь заходит о современном искусстве, поэтому разговор наверняка далеко бы нас завел, стоило только хорошенько подзавести папеньку.

– Шесть с половиной миллионов. Тебе что-нибудь говорит это имя – Барсело?

– Он входит в десятку лучших.

– Ах вот оно что. Скажи, и это действительно похоже на арену для боя быков?…

Я скорчил гримасу, долженствующую означать, что, в общем-то, да.

– А почему зрители зеленые?

– Папа, уже больше века все дорогие картины страдают цветовыми изъянами. К тому же, если это кажется тебе странным, то Понс, который висит справа, еще хуже.

– Не знаю, мой мальчик… По крайней мере, Понс не такой мрачный… есть в нем какая-то живость… А это, наоборот, похоже на коровью лепешку. А самое скверное, что этот Барсело еще сто лет проживет… Пойми меня правильно: дело не в том, что я кому-то желаю зла, просто у меня есть правило: не покупать произведений, автор которых был бы моложе меня. Это выбор твоего брата, его подарок ко дню рождения матери. Он заверил меня, что меньше чем через десять лет он будет стоить вдвое дороже. Кстати, ты не в курсе – куда это запропастился твой брат?

– Разве мама тебе ничего не говорила?

– Я ее спросил, но она рассказала мне какую-то совершенно невероятную историю. С каждым разом врет все хуже.

– Какую историю?

– Что ему пришлось поехать в Бильбао по делам конторы.

– Не вижу в этом ничего странного.

– Ах, не видишь? Тогда почему же у тебя его машина?

– А откуда ты знаешь, что у меня его машина?

– Меня поставил в известность сторож из гаража. Сказал, что приехала машина Себастьяна, но что за рулем совсем не он.

– И как ты узнал, что это я?

– Потому что большой и толстый мужчина, который ведет машину Себастьяна так, что только покрышки скрипят, припарковывается на одном из моих мест и идет прямехонько к единственному лифту, который поднимается на последний этаж, мог бы только ты.

– Я не вожу машину так, что скрипят покрышки.

– Ты всегда так делал с тех пор, как получил права, просто ты этого не слышишь… Кроме того, несколько дней назад я узнал, что ты берешь машину Себастьяна и пользуешься его кредитной карточкой. А позавчера ты нанял частного сыщика: Энрик Робельядес, бывший полицейский, служил инспектором на участке от Виа-Лайетана до восемьдесят третьего.

Должно быть, выражение лица у меня было преглупое.

– Ты недооцениваешь своего отца, Пабло. Не забудь, что, когда я приехал в этот город сорок пять лет назад, у меня был с собой только баул с двумя сменами белья да пятьсот песет в кармане. Знаешь, что показала последняя оценка имущества, проведенная, чтобы мое завещание могло вступить в силу? Ну давай, назови цифру.

Я не был расположен разгадывать загадки.

– Не знаю, папа… Миллиард? Два миллиарда?

Он схватил оба костыля одной рукой. Свободной же обхватил меня за шею и заставил пригнуться к своему удовлетворенно улыбавшемуся рту.

– По самой непредвзятой оценке – почти пятьдесят. При более благоприятном раскладе могло бы быть сто, в десять раз больше, чем когда я вышел на пенсию. Представляешь, что значит пятьдесят миллиардов песет?

– Полагаю, значительную часть того, что ты стоишь.

– Верно: часть того, что стою я; но и часть того, что стоите вы с Себастьяном. Каждый из вас двоих достоин этой цифры. Ты хоть когда-нибудь об этом подумал? Или ты считаешь, что можешь перестать быть тем, кто ты есть, просто живя как нищий?

– Папа, будь так добр, перестань ходить вокруг да около и скажи напрямик, что тут, черт возьми, творится?

Проницательное выражение лица сменилось у него бессильной гримасой.

– Не знаю, что творится. Знаю только, что Себастьян исчез вместе со своей секретаршей в среду днем и что ты его разыскиваешь. Мне известно обо всех твоих действиях с тех пор, как ты вышел отсюда в четверг в полдень. Мне неизвестно только, что сталось с Себастьяном.

– Ты что, установил за мной слежку?

– Конечно, я установил за тобой слежку! Если исчезновение твоего брата как-то связано с тем, что он мой сын, то ты в такой же опасности, как он. Ты меня слушаешь?

Конечно, я его слушал, но в какой-то момент испытал облегчение, так что мне даже показалось, что я не здесь.

Я не из тех людей, которые могут долго жить с грузом тайны на душе, с ответственностью, которая заставляет втихомолку заниматься какими-то махинациями, притворяясь, что все идет хорошо. Вот уже много лет моя жизнь была простой и гладкой: я ел самую дешевую еду, какую можно было купить в супермаркете, спал до тех пор, пока мне не надоедало валяться в постели, трахался время от времени и обменивался бредовыми электронными посланиями с четырьмя такими же помешанными, раскиданными по свету. На самом деле мне удалось превратить свою жизнь в рай медведя Балу, в мирное, приятное существование в девственном лесу, где все, что тебе нужно, всегда под рукой. Но вдруг мир набрасывается на тебя, какой-то мусоровоз пересекает тебе дорогу посреди проспекта, и не остается ничего иного, как метеором врезаться в него. И думаю, что впервые в жизни, по крайней мере в моей взрослой жизни, я был рад поделиться чем то с папенькой, прекратить действовать у него за спиной и переложить на него часть всей этой дурно пахнущей истории.

– Думаешь, его похитили и будут просить выкуп?

Папенька молча дал понять, что думает именно так. Или по крайней мере не дал понять, что так не думает.

– Я в это не верю. Для начала, никакой похититель не станет сбивать человека, от которого надеется получить выкуп, прежде чем похитить жертву, а тебя сбили, разве нет? Во-вторых, я не верю в то, что это хорошая мысль – взять заложника вместе с секретаршей, за которую никто и гроша ломаного не даст, но с которой проблем вдвое больше. Это уж не говоря о том, что с тобой никто не связывался и ничего у тебя не просил. Или просил?

– Нет. Но это совсем не странно. Они всегда выжидают несколько дней, прежде чем связаться, чтобы ты успел хорошенько понервничать.

– Все равно, сомневаюсь, чтобы это дело имело хоть какое-то отношение к тебе и к твоим пятидесяти миллиардам. – Мне было почти жаль разочаровывать его. – Послушай: в среду в полдень Себастьян позвонил жене и попросил ее положить какие-то документы в конверт и отправить по собственному адресу… По-моему, все это внутренние разборки, откуда знать, во что он мог впутаться, пробуя провернуть какое-нибудь дельце из тех, которые так вам нравятся.

Папенька покачал головой.

– Если бы все было, как ты говоришь, я все равно не вижу смысла в том, чтобы пара головорезов нападала на меня.

– А может, смысл и есть. Может, все совсем не так, как ты себе представляешь, и, чтобы захватить его, они причинили вред тебе.

Мне показалось, что по крайней мере отчасти папенька разделил мои сомнения.

– Не знаю… Я вот уже два дня просто с ума схожу.

– Тебе не пришло в голову позвонить в полицию?

– Полиция и с места не сдвинется, пока похищение действительно не станет из ряда вон выходящим, а пока мне не хотелось бы, чтобы Глория и твоя мать узнали про кое-какие подробности.

– Ты имеешь в виду связь Себастьяна с его секретаршей?

Слово не воробей.

– Я не знал, что тебе это известно.

– А я не знал, что это известно тебе. Мне про это рассказала Глория.

– Она что, тоже в курсе?

– Более чем.

Теперь преглупый вид был у папеньки.

– Современный брак… – начал я, избегая упоминать о «Женни Г.», на случай, если до папеньки еще не докатились слухи. Не упомянул я и про дом номер пятнадцать по Жауме Гильямет. Хорошо было немного облегчить груз, и даже приятен был этот непривычно задушевный отцовско-сыновний тон, без взаимных упреков и нападок, но я по опыту знаю, что папеньке лучше не рассказывать всего. Кроме того, что до Жауме Гильямет, то все мои подозрения не выходили за рамки довольно слабо обоснованного предчувствия, и словно в подтверждение того, что сдержанность в данном случае уместнее всего, я увидел приближающуюся маменьку, готовую пристыдить нас за то, что мы шепчемся в углу.

– Позвольте узнать, что это вы оба здесь затеваете?

– Ничего. Просто показывал Пабло картину, которую я тебе подарил.

– Невероятно, правда? Какой цвет, какая фактура, и главное… какие глубокие национальные корни, – сказала маменька.

– Ну, а мне все равно это кажется похожим на коровью лепешку, – сказал папенька.

– Валентин, если ты не способен восхищаться произведением искусства, то лучше и не подходи к этой картине. Кончится тем. что ты ее погубишь.

– Ладно, может, я и не способен восхищаться произведениями искусства, но зато мне хорошо удается их покупать.

– Не стоит этим так гордиться, дорогой: это может сделать всякий.

– Всякий, у кого найдется лишних шесть с половиной миллионов…

– Дались тебе эти шесть миллионов! Ты можешь хоть на минуту подумать о чем-то кроме денег?

– Кстати, почему бы тебе не поторопить этих хлыщей, которых ты наняла, чтобы они подали нам ужин? Уже больше половины десятого.

– Я как раз за тем и пришла, чтобы сказать, что ужин подан.

Не переставая глядеть на картину, папенька притворился, что снова обращается ко мне.

– Посмотрим, что ты заказала на этот раз, чтобы хоть немного подкрепиться. На прошлой неделе мы пригласили семью Кальвет и в результате поужинали какой-то разноцветной жвачкой. Бог с ними, с современными картинами, но еда – это не шутка.

– Валентин, сегодня мой день рождения, и будешь есть, что дадут. Молчи, молчи.

– Так вот знай же, что если я останусь голодным, то попрошу Эусебию сделать мне яичницу. И съем ее на глазах у твоих хлыщей.

Когда мы вошли в столовую, первое было уже подано: омар целиком, полностью очищенный от панциря, включая клешни; гарниром служили две кучки травы, оказавшиеся морскими водорослями, одна синяя, другая оранжевая, что гармонировало с тонкой кожицей ракообразного. Меня усадили между тетушкой Асунсьон и пресловутой Кармелой. По-видимому, девица все еще злилась на меня за ту сцену на террасе и не удостоила даже взглядом. Что ж, тем лучше, так я мог посвятить себя поеданию омара, избегая смотреть на нависающие над тарелкой моей соседки груди – иначе я не смог бы проглотить ни кусочка. Попробовал я и водорослей, которые оказались совершенно несъедобными: пресные – дальше некуда, и с легким рыбным привкусом, который никак не сочетался с их растительной природой; но я был так голоден, что первым делом расправился с морской тварью, и до очередного блюда мне ничего не оставалось, как развлекаться, прислушиваясь к общей беседе. Дядюшка Фелипе – с усиками «Все за отчизну» – вошел в самый раж, пересказывая историю о злодейских кознях франкмасонов, – тема, за которую он ухватывался всегда, как только мог, чтобы на сон грядущий отравить настроение папеньке. Дело в том, что моему Досточтимому Родителю всегда была свойственна тенденция искупать роскошества собственной жизни за счет филантропии, так что в конце концов его избрали Почетным Магистром одной из главных лож, исповедовавших шотландскую обрядовость. Мой Неподражаемый Брат является Зодчим-Надзирателем Храма – но в его случае верх взяла явная семейственность, – и полагаю, что я мог бы стать по меньшей мере Знаменосцем, если бы папеньке не взбрело в голову привести меня на Белое Собрание, когда мне исполнилось восемнадцать, и я не устроил из торжественного действа настоящий балаган. Я понимаю, что это не очень вежливо с моей стороны, но когда папенька с деревянным молотком в руках провозгласил: «Да станет Мудрость краеугольным камнем нашего Храма!» – я не смог сдержаться, и у меня вырвалось: «И да пребудет с тобою Сила!» – да так, что все услышали. И дело в том, что я не так уж и ошибся, потому что, когда профаны кончили смеяться. Первый Хранитель ответил ему буквально следующее: «Сила да поддержит его!» – и, услышав эти слова, вызвавшие новые взрывы смеха, я окончательно убедился, что Джордж Лукас был наполовину масоном или по крайней мере сочувствующим. Тем и закончилась моя инициация, а папенька запретил мне приближаться к ложе ближе чем на сто метров. Невелика разница: все равно не получишь даже почетной шпаги, единственное, чего добился папенька за тридцать лет самоотверженного служения, это позолоченный – даже не золотой – угломер.

– Думаю, вам следовало бы принимать в свою ложу и женщин, – вмешалась тетушка Саломе – наполовину феминистка.

Такие случаи были. Но не думаю, что от этого много проку. По крайней мере, в нашей ложе, – ответил папенька, которого феминистом уж никак не назовешь.

– Не понимаю, какого проку ты от этого ждешь? – вторглась в разговор маменька, которая не то чтобы была феминисткой, но которой нравилось перечить Почетному Магистру.

– Потому что женская манера одеваться мешает нам проводить собрания.

Хотя я всячески старался не выражать своего согласия, в данном вопросе я был целиком на стороне папеньки. Хотел бы я видеть настоящего мужчину, способного сосредоточиться на хитроумных обрядах при виде двух роскошных сисек, колышущихся на Полуденной Колонне. Я даже омара не смог доесть.

– А знаешь, что я думаю? Когда собираются одни мужчины, это всегда довольно подозрительно, – снова прозвучал голос тетушки Саломе, которая читает психологические разделы в журналах по дизайну и время от времени любит разыгрывать из себя психоаналитика.

– Почему подозрительно? – огрызнулся папенька.

– Ну… в конце концов, случаи скрытого гомосексуализма нередко встречаются среди тех, кто вступает в исключительно мужские организации с развитой иерархией. Армия, церковь…

Тут дядюшка Фелипе чуть не подавился водорослями.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я?… Ничего.

– То есть как это «ничего»? Следует понимать так, что собственная жена считает меня педиком? Мне кажется, что уж тебе-то следовало бы утверждать обратное…

– Фелипе, милый, оставь, с тобой просто невозможно разговаривать… Я рассуждаю вообще…

– Правда? Так учти, что за пятьдесят лет я не видел в казармах ни одного педика. Уверяю тебя, такого разврата ввек бы не было, останься военная служба обязательной. А телевизор так просто тошно смотреть: нет дня, чтобы не выпустили какого-нибудь мужчину, разодетого и размалеванного, как… Тьфу!

– Это не гомосексуалисты, это drag-queens,[34] – пояснила маменька на своем Неподражаемом Интерактивном Английском.

– Я думаю, что Фелипе прав, – вмешалась тетушка Асунсьон, более скромная, но тоже с собственным мнением. – Мне кажется, что в определенной степени даже хорошо, что каждый получил свободу самовыражения, но рыться в грязном белье и показывать это по телевизору, нет уж, увольте… Впрочем, что-то я разговорилась.

– А я думаю, что нет ничего плохого в том, чтобы никто не скрывал свою сексуальную ориентацию, – неожиданно вмешалась богемистая Кармела, которой, по-видимому, не терпелось подлить масла в огонь.

Я обратил внимание, что ее мать так и буравит ее взглядом. Неужели почтенная сеньора сговорилась с маменькой сообща участвовать в этом сводничестве? И действительно, всякий раз, как взгляды наши встречались, она принимала вид Неподражаемой Тещи, которая была бы безумно рада увидеть свою перезрелую доченьку в паре с чокнутым миллионером. Отец девицы, напротив, казалось, с большим интересом копается в своей тарелке, старательно отделяя морскую растительность от кусочков омара, – занятие, заставившее меня проникнуться к нему симпатией.

Дело в том, что довольно скоро подали розмариновый шербет (честно говоря, преотвратный), а сразу после – нечто вроде ростбифа, залитого соусом из папайи, в котором плавали пряди бледных макарон. Несомненно, маменька успела отведать такое несочетаемое сочетание на банкете у какого-нибудь испанского гранда и решила приобщить нас к своему открытию. К счастью, стоило немного соскрести ножом приторную патоку, и под ней обнаруживалось более или менее съедобное мясо. Так, постепенно, дело дошло и до десерта; я сидел не пикнув и боясь ненароком встретиться с кем-нибудь взглядом, между тем как все вокруг оживленно излагали свои жизненные устои. Все, за исключением тетушки Асунсьон, существа сдержанного и тактичного, и отца богемистой девицы, который тоже в промежутках между заглатываемыми кусками умел держать рот на замке.

Конечно, частью семейных сборищ, которой я боялся больше всего, были застольные разговоры после ужина. К моменту, когда подают кофе, моя Неподражаемая Семья успевает истощить культурные и общественные темы и начинает задавать мне вопросы личного характера, почти всегда связанные с моим социальным положением, профессиональными перспективами и жизненными ожиданиями на ближайшее и обозримое будущее. Было время, когда мне нравилось ошарашивать их, выдумывая разные занятия, недозволенные для молодого человека из крутой семьи, доставать удостоверение таксиста или предъявлять справку о том, что я работаю в бригаде монтажников, но на данный момент – и особенно учитывая обстоятельства, сложившиеся за последние дни, – меня даже не тянуло ошарашивать своих родственничков; в конце концов, бедняжки совершили один-единственный грех – они были консерваторами (или, точнее выражаясь, правыми), а этот изъян легко простить, если человек успел познакомиться с левыми интеллигентами или экологами, общаться с которыми несравненно более трудно. Короче, я исхитрился придумать предлог и извиниться перед своими сотрапезниками, встав из-за стола сразу после сладкого. Папенька взглянул на меня крайне недружелюбно (для Почетного Магистра ужин заканчивается не прежде, чем он закурит свою сигару), но меня было уже не удержать. Если бы я спрятался там и выждал бы столько времени, сколько нужно человеку, чтобы не спеша погадить, у присутствующих появилось бы больше возможностей найти какую-нибудь тему, не связанную со мной, так что я прокрался закоулками до черной лестницы, ведущей на второй этаж, с намерением попасть в ванную моей старой спальни. Возможно, я и впрямь уселся бы гадить, а в мои планы не входило разводить вонь в главной уборной для благородных господ. Но стоило мне открыть дверь своей комнаты, как у меня возникло чувство, что я попал в машину времени.

Полагаю, что в какой-нибудь нормальной семье предпочли бы сэкономить пространство, приспособив комнатушку под гладильню, но в двухэтажной квартире на семьсот квадратных метров, с пятью гостиными, библиотекой, помещениями для прислуги, сауной и двумя расположенными друг над другом террасами, опоясывающими дом по периметру, не было необходимости переделывать комнаты покинувших семейное гнездо сыновей. Так что все здесь оставалось на своем месте: безумно дорогие игрушки богатого подростка, такие же, как пятнадцать лет назад, и огромный стеллаж, битком набитый книгами. Признаюсь, когда-то я читал. Я был тогда молодым, неопытным. Когда же я обнаружил обман, я решил было сжечь всю эту груду бумаги, но потом понял, что жечь книги – такое же излишество, как и читать их: лучше попросту не обращать на них внимания, как на тех крохотных клещей, которые живут на наших ресницах (так или иначе ничего хорошего из этого не вышло, потому что именно тогда мной овладела жажда путешествий, а вот это уже чистой воды надувательство). Но дело в том, что, как только мой взгляд упал на корешок первого тома «Истории наркотиков» Эскотадо, в мыслях у меня будто что-то высветилось. Я подошел к изголовью кровати и открыл ящик, куда в свое время Беба складывала мою подушку и пижаму. Просунув в него руку до самого конца, я пошарил в углу: есть. Коробочка из-под шоколада и ларчик из уже успевшего почернеть серебра. Открыв его, я обнаружил наполовину початую пачку курительной бумаги и довольно большой оковалок. У меня была при себе только пачка «Дукадос», но я забивал уже не первый косяк с черным табаком. Я размял оковалок в пальцах: площадь Вице-королевы, урожай восемьдесят третьего года. Он до сих пор пахнул, как и полагается. Сидя на диване, я свернул косяк побольше и вышел на террасу, чтобы запах не выдал меня.

Верхняя часть террасы скорее напоминает палубу корабля, с обшивкой из тикового дерева, гамаками типа «Отпуск на море» и четырьмя старыми тренажерами, которыми так увлекался мой Неподражаемый Брат. Я подошел к перилам с той стороны, откуда открывается вид на море и факультет фармакологии. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как я в последний раз выкурил косяк в этой части света, облокотясь о перила, покрытые пятнами от потушенных сигарет, которые я оставлял специально, чтобы проверить, не шпионит ли за мной The First Пятнадцать лет, и от меня прежнего осталось только пристрастие к косякам и алкоголю (со шлюхами я познакомился немного позже). Пристрастие к косякам, алкоголю и отцу-миллионщику. Пятьдесят миллиардов. Пятьдесят. Ему принадлежала недвижимость, целые дома в Барселоне и Мадриде; несколько вилл на Коста-Брава, сдаваемые внаем квартиры в Кастельфидельс, в Салоу; ему принадлежали акции, боны, доля в различных делах, права совладельца промышленных предприятий; ему принадлежали произведения искусства, драгоценности, золото, ячейки в различных банках, где хранилось одному только папеньке известно что. И уж конечно, ему было несложно в один момент собрать пятьсот миллионов наличными. Что такое пятьсот миллионов по сравнению с Неподражаемым Сыном, Зодчим Храма и Магистром Финансовых Махинаций? Раньше мне это в голову не приходило. Похищение из-за выкупа… Но одновременно с чувством облегчения из-за того, что дело вдруг прояснилось, что-то во мне противилось такому простому решению. Полагаю, мне не хотелось отказываться от своего расследования, от загадки дома номер пятнадцать по улице Жауме Гильямет, от похождений лорда Генри в безумной цитадели, от утонченных шлюшек «Женни Г.» и любовных интрижек Lady First. Сам того не желая, я представлялся себе агентом 007, столкнувшимся с сектой философов-злодеев, и сюжет, который я себе навоображал, требовал от меня всей моей сообразительности, мобилизации всех моих сил, всей отваги. И вдруг Индиана Джонс попадал в положение, когда ему оставалось только ждать, пока папа заплатит выкуп и злодеи освободят заложника, немного встрепанного, но целого и невредимого. Я боролся с собственным упрямством, спрашивая себя, из какого темного уголка моего прошлого явилось на свет это глупое желание принести пользу, пустить пыль в глаза папеньке и моему Неподражаемому Братцу. Я приписывал его роковому влиянию декораций, на фоне которых развивалось действие: моей комнате, моим книгам, обугленным следам от стольких косяков на перилах террасы. Но, не дав мне закончить мысль, на газоне нижней, выдающейся вперед террасы показалась представительница богемы Кармела. Она подошла к перилам, облокотилась на них и немного отставила ногу назад, давая мышцам расслабиться, опираясь об пол только кончиками пальцев. Казалось, она настроена спокойно покурить в только что спустившихся сумерках, и я решил, что тут же спрячусь, как только она повернется ко мне; однако, не в силах вновь устоять перед этим телом, я сконцентрировался на ее крупе, чтобы во всех подробностях обрисовать его себе, едва мне представится возможность подрочить. Тут-то как раз в косяке и попался крупный оковалок, затяжка получилась слишком крепкой, и я закашлялся как сумасшедший: когда меня разбирает кашель, сразу дают о себе знать двадцать пять лет, проведенных исключительно за салонными видами спорта.

– Холодно. Надо бы тебе одеться потеплее, – сказала наглянка, поворачиваясь ко мне. Кто-то обязан был объяснить ей, что вырез вечернего платья не предназначен для того, чтобы смотреть на него сверху вниз. Как бы там ни было, я пообещал себе, что не дам снова выставить себя в нелепом свете.

– Насчет того, что холодно, я соврал, – сказал я.

– Неужели? Так ты всем врешь или только пианисткам?

– Я вру всегда, когда могу извлечь из этого хоть какую-то выгоду.

– Тогда позволь узнать, какую выгоду ты извлек, когда соврал мне?

– Хороший вопрос. Видишь ли, ты такая сладкая, что стоит мне провести пять минут в твоем обществе, как меня уже тянет в сортир подрочить, а я не хочу, чтобы во мне пересыхали жизненные соки.

– В таком случае у меня есть еще вопросы: ты всем так грубишь или только пианисткам?

– Мне показалось, что ты за то, чтобы все могли свободно выражать свои сексуальные наклонности.

– Боюсь, что в твоем случае речь идет не о сексуальных наклонностях, а об обычном хамстве.

– Значит ли это, что только геям разрешено иметь сексуальные наклонности, или тебе кажется странным, что кого-то может волновать твое тело?

– Странным, прежде всего, кажешься мне ты.

– Поэтому вместо того, чтобы тебя трахнуть, придется утешаться всухую. Вот, пожалуй, и все, что меня в тебе интересует.

– Правда?… И почему только это?

Может показаться невероятным, но девица явно торчала от наркоты. Ошибка в расчетах: я не учел, что время от времени сталкиваешься с сумасшедшими.

– Послушай, перестань…

– Нет, я хочу знать почему.

– Почему что?

– Почему ты не хочешь меня трахнуть?

Единственное, что пришло мне в голову, – сказать правду. Когда первая ложь не срабатывает, у человека практически нет иного выхода.

– Потому что мне в тебе нравится только твое тело. Про остальное я ничего не знаю, да и не хочу знать.

– И что?… Меня тоже интересует только твое тело. Ты мне нравишься, у меня так и зудит от типов вроде тебя. Ты похож на мужика с отличной штуковиной.

Боже святый. Нет ничего хуже, чем не оправдать подобные ожидания, а есть девицы, которые мечтают о членах в полметра, поэтому я решил подстраховаться.

– Смотри не ошибись…

– Да ладно, без разницы, если у тебя маленький, я смеяться не стану. Ну так что, трахнемся? Можно подняться к тебе отсюда?

– Слушай, слушай, погоди…

Девица уже подошла к выступу верхней террасы. Поглядев по сторонам, чтобы убедиться, что ее никто не видит, она приспустила бретельки платья и вытащила груди из бюстгальтера.

– Посмотри… посмотри, какие. Я хочу, чтобы ты их погладил.

Мой петушок поневоле встрепенулся.

– Давай, скажи, как мне подняться, у меня уже все мокрое.

Я совершенно перестал что-либо соображать. Надо было категорически сказать «нет», но до чего же упоительно было глядеть на эти груди. И вместо того, чтобы категорически сказать «нет», я начал что-то мямлить.

– Обещай, обещай и поклянись честью, что после этой ночи ты никогда не попытаешься снова увидеть меня.

– Что?…

А, гори оно все синим пламенем. Сверху я показал ей проход на противоположную сторону террасы, где есть лесенка, по которой можно подняться, не рискуя, что тебя заметят из гостиной. Она снова спрятала свои сокровища под платье, бесшумно поднялась по ступенькам, и я принял ее в свои объятия. При первом же откровенном прикосновении ширинка у меня взбухла, как пирамида Микериноса; прижавшись к ней лобком, она заметила вздутие, высвободилась и толкнула меня к стеке без окон напротив уборных. Я шмякнулся о стену, Кармела предупредила меня, чтобы я вел себя тихо, и начала расстегивать мне ремень. Вдруг, не в силах долее сдерживаться, она приложила ладонь к моему паху, словно прикидывая, что такое может оказаться в брюках. Потом спустила молнию, сунула руку в промежность и попыталась ухватить шишку поверх трусов. Не так-то все просто, милочка. Избрав лучший вариант, она присела передо мной на корточки и не без труда стянула с меня трусы, оставив полы рубашки свободно болтаться. Ее прерывистое дыхание немного успокоилось, когда, откинув полы рубашки, она узрела мой воспроизводящий орган в атакующем положении. Мельком оглядев его, она ухватилась за конец всей рукой.

– Ну, конечно, салют устраивать поводов нет, но в общем ничего, – сказала она, немного меня успокоив, особенно этим своим «ничего».

Внезапно я почувствовал теплое, мягкое, влажное прикосновение, которое ни с чем не перепутаешь, и, посмотрев вниз, увидел, что она припала к только что одобренному инструменту. Ничего не поделаешь: стоит на минутку утратить бдительность, и эти прогрессистки тут как тут, готовые проглотить твой член.

– Не надо, прекрати… – сказал я.

Девица подняла на меня удивленное лицо, по-прежнему сжимая в руке мою пику.

– Тебе что, не нравится?

– Не очень. Давай, подымайся.

Из-за отсоса мне пришлось немного попятиться, и я замешкался, задирая ей юбку и шаря под ней. «А что тебе нравится?» – спросила она. «Вот эта твоя штучка, здесь», – ответил я, разведав территорию настолько, что мог указать на то, что мне нравится, с абсолютной точностью. Она подняла ногу, упершись коленкой в стену за мной и предоставив мне возможность пробраться в трусики и проникнуть средним пальцем в щель. Чистейшие воды. Она принялась целовать меня в губы, щеки, лоб, благодаря меня так, будто это извержение было моей заслугой. Струи, потоки. Ниагара. «Вставь мне», – сказала она, и предложение показалось мне своевременым. Я еще выше задрал ей подол, рукой спустил трусики так, чтобы она могла высвободить ногу, и жестом предложил оседлать меня. Она так и сделала, но оказалась слишком тяжелой; я не смог поднять ее достаточно высоко, и моя палка распласталась по внутренней стороне ее ляжки, волосатой и влажной, как мечущаяся в лихорадке нутрия. Пришлось развернуться, развернуться на сто восемьдесят градусов и прижать ее спиной к стене – иначе завершить маневр было невозможно. Мне это удалось тремя маленькими прыжками, плотно сведя ноги, и когда в одышливой спешке мы наконец пристроились к стене, у меня уже не было ни малейшего намерения сдерживаться: всего несколько глубоких заходов, каждый из которых она сопровождала протяжным «о», и вдруг я почувствовал, как у меня дрожат ноги под тяжестью ее тела, обвившего меня, как вьюнок. Я хотел было удержать позу, чтобы продлить ее короткие сладостные конвульсии, но мне удалось лишь дать ей несколько секунд потереться о себя: меня шатало, моя игрушка и я – оба обвисли, обмякли, и я погрузился в глубокую печаль колосса на глиняных ногах.

– Прости, но придется тебе слезть. У меня подгибаются колени, и кончится тем, что мы сломаем себе шею.

Должно быть, я произнес это так серьезно, что она рассмеялась. Этого только не хватало. Оставшихся сил мне явно недоставало, чтобы поднять ее, нужно было, чтобы она помогла мне, иначе все ее платье порвалось бы в клочья о грубо оштукатуренную стену. Кармела продолжала смеяться, мне тоже попала в рот смешинка, так что мы потихоньку сползали по стене, пока не застыли, полуприсев, в весьма щекотливом положении: я – со спущенными до половины штанами, она – с задранной юбкой и свисающими с туфли трусиками.

Жаль, что некому было сфотографировать.

– Слушай, я не надел презерватива, – сказал я, когда мы обрели хотя бы относительно вертикальное положение, а вместе с ним достоинство, необходимое, чтобы сказать что-то мало-мальски связное.

– Без разницы. Я не залечу, можешь не сомневаться.

– А СПИД и всякое такое?

– Не переживай, обычно я пользуюсь презервативами. Сегодня был исключительный случай.

– Нет, я переживаю из-за тебя. Дело в том, что я веду достаточно беспорядочную половую жизнь.

– Хорошо, так при твоей беспорядочной половой жизни ты все-таки пользуешься презервативами?

– Да, непременно.

– Тогда…

Лады.

– Слушай, у меня есть одна маленькая прихоть.

– Давай.

– Хотелось бы взглянуть на твои груди. В конце концов, я никогда не видел их вблизи.

Достав груди, она дала мне хорошенько рассмотреть их. При этом не без гордости. Я взял в руку правую и поцеловал ее, потом взял левую и тоже поцеловал. После этого помог ей справиться с бретельками, и тогда уже она запечатлела поцелуй на моих эррол-флинновских усиках. Жаль, что я по самой своей сути холостяк, потому что в совместной жизни встречаются и приятные вещи: например, когда шимпанзе ловят друг у друга блох, и все остальное в этом роде.

– Знаешь, теперь мне даже кажется, что ты ласковый, – сказала Кармела, закончив поправлять платье.

– Только мне не хотелось бы, чтобы об этом знали другие.

– Я никому не скажу.

– Ладно, так или иначе тебе все равно вряд ли поверили бы.

Ноги у меня продолжали дрожать, как студень. Кармела сказала, что не прочь заглянуть в туалет, и я попросил ее следовать за мной на верхнюю часть террасы, пока мы не дошли до моей комнаты. Я указал ей на дверцу.

– В одном из шкафчиков должны быть полотенца. Кажется, вон там, под умывальником.

Оставив Кармелу в уборной, я поискал местечко, где можно было бы присесть и спокойно выкурить сигарету. Я нашел его на моей старой постели и только тогда понял всю тяжесть совершенного проступка. И понял потому, что внезапно обнаружил, что снова хочу целовать груди этой чужой мне девчонки, запершейся в моей ванной; да, да, моей. Ходить по шлюхам – это одно: когда у тебя возникнет желание снова поцеловать очередную, такси уже успевает увезти тебя за два километра от места происшествия, и нет риска поддаться соблазну, но эта самка, эта прекрасная самка, которую мне смертельно хотелось удержать, несмотря на беспомощность стекавшей по моим яйцам непристойной влаги, – мне пришлось кончить прямо в трусы, и я еще чувствовал дрожащую где-то в глубине щекотную каплю, – должна была с минуты на минуту выйти из ванной, а я… я не мог позволить себе роскошь явиться перед ней.

Поэтому я поскорее спрятался в старой комнате моего Неподражаемого Брата.

Она была пуста. The First всюду привык таскать за собой свое прошлое, включая пианино. Но кровать осталась. И я на минутку прилег, надеясь, что колотившая меня дрожь наконец-то пройдет.

Добро пожаловать, господин консул

Итак, я уснул на старой кровати The First, мне жали ботинки – удобные, но так или иначе новые, а что может быть хуже новых ботинок, – и за недолгую несвоевременную сиесту мне приснислось, что я плыву, влекомый мирным течением мутных вод, усевшись верхом на поваленный ствол дерева и опустив ноги в реку. И тут появились пираньи – крохотные пираньи с мелкими зубками. Проснувшись, я увидел, что перепачкал все одеяло, скомканное и грязное, по которому, должно быть, я елозил во сне своими сапожищами.

В окне, выходившем на террасу, виднелось вечернее небо. Я зашел в уборную. Стоило мне расстегнуть брюки, чтобы помочиться, как в нос ударил запах, мгновенно напомнивший сцену на террасе: запах Кармелы, ее духов, полагаю также, к ним примешивался мой собственный запах, определить который было сложнее в силу его знакомости. Раз – и у меня вскочил, как у мальчика. Как чертовски приятно пахнут женщины, ничто не сравнится с этим запахом, разве только послевкусие от хорошего клитора, смачное, с легкой кислинкой. «Вместилище благовоний» – так окрестил я все это вместе в неожиданном приступе лирического вдохновения. Само собой, подобные размышления наилучшим образом способствовали эрекции, и, как я ни выверял угол обстрела, струя угодила в крышку унитаза. Конечно же, я не стал дрочить, вызывая в памяти недавние эпизоды: ошибаться свойственно человеку, но две ошибки подряд – это уже подозрительно. Вместо этого, на манер покаяния, я подставил член под струю намеренно холодной воды. Это сняло дрожь, но не смыло соков Кармелы, которые, подсохнув, образовали коросту на нежном пушке моих яиц. Не люблю я эти приспособления, но – делать нечего – пришлось взгромоздиться на биде и совершить более тщательное омовение. Пока процедура продолжалась, я, пристыженный серьезнейшим ущербом, который нанес основополагающей норме своего кодекса выживания, принялся насвистывать первое пришедшее в голову, чтобы скрыть смущение. Чаще всего мне приходится скрывать смущение перед самим собой: я насвистываю, напеваю, прикидываюсь, что ничего не произошло. Но худшее было еще впереди: новая встреча с ней станет для меня решающим испытанием. Я слабо помнил, как надо вести себя в обществе с женщиной, с которой только что перепихнулся: должен ли я быть особенно любезным, внимательным, заботливым? Будем ли мы обмениваться заговорщицкими взглядами? Слегка касаться друг друга локтями за столом? Должен ли я теперь водить ее по воскресеньям в кино? Мной овладел страх перед сценой, и я чуть было не удрал, не попрощавшись. Но все же удержался. «Пошли всех подальше и держи хвост пистолетом», – сказал я себе и, покинув покои моего Неподражаемого Брата, стал спускаться в гостиную.

В нашем доме принято подавать напитки после ужина там же, в гостиной, и все еще сидели за столом, так что, выходит, проспал я не так уж и долго. Однако, если быть точным, все, кроме Нее.

– Пабло Хосе, сынок, куда ты запропастился?

– Был в своей старой комнате. Зашел на минутку, но увлекся, разглядывая старые вещи. Я уже так давно… не видел… своих вещей…

К чему столько объяснений? Я очень редко вру плохо, но когда это случается, то это настоящая катастрофа; ничто так не режет слух, как фальшивая нота, взятая маэстро. Так или иначе, если в дело не замешаны деньги, люди позволяют обманывать себя сравнительно легко.

– Кармела только что ушла. В десять у нее выступление, а уже поздно. Просила меня передать тебе привет.

– А… вот как.

– Она довольно долго была одна на террасе… Ты даже не выпил с ней кофе.

Маменька обращалась ко мне, одновременно привлекая к участию в разговоре остальных, так что разговор, предшествоваший моему появлению, – если таковой был – оказался насильственно прекращен. В ее голосе сквозили одновременно упрек и лукавство, то же выражение появилось на лицах остальных семи человек, сидевших за столом. Стало ясно, что экзекуции мне не избежать.

– I que, Pau, com va la feina?…[35]

Это был дядюшка Фредерик Конзергент, который терпеть не может, когда его называют Федерико, но который всегда зовет меня Пау. Обычно, начав с какой-нибудь невинной шутки, он под конец принимается искушать меня вакантными руководящими должностями в учреждениях с неслыханными названиями (восходящих, конечно же, к коза ностра). Долгие годы я никак не мог взять в толк этой нелепой настойчивости, пока наконец не понял, что все эти сумасбродные предложения – всего лишь скрытая шутка.

Я ответил на вопрос со всем лаконизмом, на который был способен, чтобы проверить, удастся ли мне лечь в дрейф, не наводя тень на плетень. Но не тут-то было: только я приготовился задрейфовать, как меня накрыло волной с кормы, и дядюшка Фелипе, приближаясь с подветренной стороны с наведенными пушками, не дал мне времени сменить галс.

– Я бы на твоем месте подыскал себе девушку и женился. Оставаться холостым в твоем возрасте нездорово.

Изрек его превосходительство генерал. По крайней мере, он воздержался от того, чтобы закончить свой призыв каким-нибудь военным кличем, – с годами воинственный дух в нем поугас. Но перекрестный огонь продолжался еще довольно долго, так что в трюмах у меня начала скапливаться вода. Я не стал сразу же выбрасывать белого флага, но, когда к боевым действиям подключился папенька, мне не оставалось ничего иного, кроме как убрать кливер и фор-стаксель, а когда к общему хору присоединилась маменька, пришлось поставить топсель, и я уже приготовился избежать бури, жертвуя всем такелажем. Даже кандидатка в Неподражаемые Тещи ввязалась в потасовку; только тетушка Асунсьон и Отец Невесты оставили меня в покое, хотя особой помощи от них тоже не было. Самой упрямой и опасной, как всегда, оказалась тетушка Саломе. С умным видом, столь характерным для приверженцев научно-популярной литературы, она насела на меня, дабы выведать все насчет моих «любовных разочарований». В свете учености тетушки Саломе всем стало окончательно ясно, что мое очевидное женоненавистничество можно объяснить только невротической реакцией на крах юношеских ожиданий в сентиментальном преломлении. Ее нападки были такими яростными, что я вынужден был распустить канаты, которыми марсель крепится к бизань-мачте, и заметил тетушке Саломе, с напыщенными олицетворениями, которые не в силах теперь воспроизвести, что, возможно, в моем случае речь идет не о женоненавистничестве, а о самой расхожей мизантропии. Все втуне: чем больше научных теорий сходится в одной точке, тем труднее людям руководствоваться здравым смыслом. Так развивались события, но наконец кофе был выпит и таким образом соблюдены все приличия, подобающие семейному ужину. При прощании мне удалось отделаться вышеупомянутыми поцелуями и рукопожатиями, и папенька, что было совершенно беспрецедентно, пошел провожать меня до дверей. Я ожидал чего-нибудь в этом роде, думал, что он будет искать возможности довести до конца разговор, прерванный в Отделе современного искусства. Но на этот раз я затаил на него злобу и держался на дистанции. Было очень некрасиво, что почти сразу же после наших откровений перед картиной он выступил против меня за столом, подзадориваемый, что было еще оскорбительнее, нашими двумя злейшими общими врагами. Папенька – человек податливый, но должен признать, что в общем его возвышает в моих глазах определенное благородство характера, так что я приписал его погрешности против fair play[36] переменчивости нрава, приходящей с возрастом. Однако неприятный осадок остался.

– Погоди, я должен переодеться. Я оставил свою рубашку в твоей гардеробной.

– Не забудь взять и эту куртку.

– Сожалею, но, если ты хочешь избавиться от нее, придется включить ее в завещание вместе с причитающимися мне двадцатью пятью миллиардами.

Бедный старик не помнил, что он такого плохого сделал, и не понимал, чем вызвано мое раздражение, но на лице его появилось некое подобие улыбки, словно он старался учтиво отреагировать на шутку, сути которой не понял. Мне пришло в голову, что временами я чересчур суров с ним, несомненно, потому, что я человек мягкий и сентиментальный: какой уж есть. Я зашел на кухню попрощаться с Бебой, а когда вернулся в коридор, было больно видеть, как он стоит там, поджидая меня, патетически опершись на свои костыли. Я даже примиряюще похлопал его по плечу – не слишком сильно, чтобы он не потерял равновесия.

– Будь осторожнее, – сказал я.

– Это ты будь осторожнее. Не хочу тебя просить навещать нас, но хотя бы звони. И не вздумай ни словом обмолвиться об этом деле матери.

Садясь в лифт, я самым нелепым образом чувствовал себя виноватым в чем-то и подумал, что неплохо бы встряхнуться. Мысль напиться не привлекала меня – я напиваюсь с удовольствием, только когда совершенно счастлив, – но мне не приходило в голову, что еще можно сделать со своим бренным телом. Только сев за руль Бестии, я решил, что следующие два часа буду побивать рекорды скорости. Я проехал по Диагонали в направлении шоссе А7, постоянно поглядывая в зеркало заднего обзора. Заехал на бензоколонку в Молинс-де-Рей, чтобы Багира могла хорошенько утолить жажду перед началом гонки. За мной съехал с магистрали белый «опель-кадет» устаревшей модели GSI. Я попросил, чтобы мне залили полный бак, а сам зашел в лавочку купить сигарет. Один из двух типов, ехавших в «опеле», зашел вслед за мной и взял бутылку воды. Лет тридцати, внешность грубоватая, но отнюдь не криминальная; он тщательно избегал смотреть мне в лицо. Я заглянул в сортир и, выйдя, обнаружил, что «опель» стоит все там же и покупавший воду тип притворяется, что проверяет давление в колесах. Они тоже подстроились к транспортному потоку вскоре после того, как это сделал я, следивший за ними через зеркало заднего вида, и довольно долго тащились за мной, не обгоняя, хоть я и шел не больше ста. Я больше не сомневался, что это типы, которых нанял папенька для слежки за мной, но справлялись они со своей задачей хуже некуда.

Через полтора часа, поглощенный упоительным чувством беспрепятственного движения по знакомому шоссе, я внезапно увидел пред собой купола Пилар, и мне пришлось развернуться, снова взяв курс на Барселону.

Меня волновало, до какой степени дотошной была слежка, которую снарядил за мной папенька. Не говоря уже о простой щепетильности, видели ли они, как я устроил ночной дозор на улице Жауме Гильямет, сидя в Бестии вместе с Дюймовочкой? А если так, то: как они могли это истолковать? Смогли ли угадать особый интерес, который я проявляю к дому номер пятнадцать? Неизвестности вокруг было хоть отбавляй.

Теперь я знаю, что поступал правильно, обдумывая все эти вопросы, но тогда я чувствовал себя нелепо: было несомненно, что The First похитили ради выкупа, и остались считанные часы до того, как кто-нибудь попытается выйти на связь с папенькой. Как бы там ни было, я возвращался в Барселону, сделав крюк, чтобы въехать со стороны Меридианы, когда мне пришла мысль, что неплохо бы навестить «Женни Г.». Было ясно, что эта идея связана с моим потаенным желанием довести приключение до конца, но я обманул себя, притворившись, что хочу только отпраздновать разрешение всех загадок и тайн и по большому счету распрощаться с Багирой и кредитной карточкой. Скоро я снова стану Пабло Балу Миральесом, пешеходом без гроша в кармане. И тут я с сокрушением вынужден был констатировать, что, доведись мне выбирать между вечной жизнью в Интернете и эфемерным удовольствием реально сидеть за рулем «лотуса эспри», я, несомненно, предпочел бы «лотус». Но менять жизнь было уже поздно.

Спустившись по Вильяроэль, я наткнулся на парковку, желтый щит перед которой обещал, что она открыта круглосуточно. Я заехал и прямо оттуда набрал по мобильнику The First нужный номер. Цифровые часы показывали четыре минуты четвертого утра.

– Доброй ночи, «Женни Г.» слушает.

Отчетливый английский акцент, точно как в первый раз.

– Привет. Видите ли, я – друг дома и подумал, не заехать ли чего-нибудь выпить, но не знаю, может быть, уже поздно.

– Ни в коем случае.

– Превосходно. Только, понимаете, я не помню точного адреса…

Номер дома по улице самой верхней части квартала Сарриа, где город, поднимаясь по склону горы, становится разреженнее. Сразу же, выйдя с парковки, я поймал такси: по приемнику звучала баллада в исполнении «Crowded House», от обивки еще пахло женскими духами, таксист был скромен и вежлив. Пока ехали, я обшарил карманы и среди ключей и принадлежностей для набивания косячков наскреб восемьдесят две тысячи мятыми бумажками. Не густо, поэтому я попросил шофера остановиться на площади Сарриа у банкомата, из которого извлек еще сто банкнот в виде подкрепления; потом мы проехали еще какой-то участок дороги, и я сошел у предположительного местонахождения дома, номер которого запомнил.

Пройдя немного, я почти сразу наткнулся на здание. Это был огромный пяти– или шестиэтажный особняк в неоклассическом стиле, окруженный садами. Несмотря на впечатляющие размеры, дом в целом производил гармоничное впечатление и был отделан не без изящества. Бело-желтый фасад премило украшал зеленый плющ и лиловые цветы бугенвиллий. Здесь с равным успехом мог бы располагаться дом престарелых и один из тех частных университетов, где учат зарабатывать кучу денег. Во второй раз за вечер я пожалел, что, выходя из дома, надел гавайскую рубашку. Пройдя мимо будки, где сидели два сторожа, контролировавшие проезд транспорта («Доброй ночи-и-и-и»), я пересек часть сада и поднялся по короткой мраморной лестнице, снова почувствовав, как болезненно протестуют перетруженные мышцы ног. Наверху я наткнулся на застекленную решетку, сквозь которую были видны сени, куда в оны дни, должно быть, въезжали верховые и откуда – снизу вверх и сверху вниз – вели две пышно изукрашенные лестницы. Я нажал на звонок, вделанный в позолоченную дощечку. «Женни Г.» – значилось на ней под декоративной гравировкой, изображавшей, как мне показалось, ветку нарда (впрочем, это вполне могла оказаться и магнолия – по цветам я не великий спец). У меня возникло искушение поискать где-нибудь рядом с косяком красную тряпицу, но я сдержался, увидев сквозь стекло приближавшуюся, чтобы открыть решетку, девушку, платьем и внешним видом похожую на служанку, не слишком агрессивную. Ощущение дежа вю не покидало меня еще долгое время спустя, но это было ложное дежа вю, поскольку я мог с абсолютной точностью восстановить его предысторию.

У девушки был совершенно такой же акцент, как и по телефону. Я сказал, что недавно разговаривал с ней, и она вспомнила меня.

– Вы член клуба?

– Нет.

– Это ваш первый визит?

– Да.

– Ваше удостоверение личности, пожалуйста…

– Я должен показать вам удостоверение личности?

– Неизбежная формальность.

Лады, у меня есть удостоверение личности, уже несколько лет как просроченное, но я всегда ношу его при себе вместе с паспортом, тоже просроченным, – привычка, сохранившаяся со времен моих странствий. Девица не обратила внимание на даты, ограничившись тем, что набрала номер на клавиатуре. Через несколько секунд из маленького принтера появилась пластиковая карточка.

– Сейчас я вам все объясню. Это понадобится вам, это – магнитная карта (в слове «карта» «р» – английское, картавое). На ней служащие будут записывать услуги, которых вы потребуете, находясь здесь. Вход – пятьдесят тысяч. Если вы хотите точнее узнать о расценках, в вашем распоряжении прейскуранты, которые можно найти в любой части здания.

Я подумал, что куда проще была старая система фишек, но как бы то ни было, взял у девушки это своеобразное удостоверение с логотипом в виде ветки нарда, номером и магнитной лентой на обратной стороне. Почему-то подумалось, что я попал в тематический парк, но ощущение мгновенно прошло, едва я увидел молодого громилу в рубашке со стоячим черным воротничком и пиджаке в шотландскую клетку. Он выглянул из двери служебного помещения под спускающейся лестницей. Оттуда же до меня долетело приглушенное воркование голосов, говорящих на английском, и я решил, что это нечто вроде караулки. Тип, которого я углядел, был под метр девяносто, сплошные бугры выпирающих мышц; хотелось сунуть ему в руку банку йогурта и сфотографировать для рекламы. На какое-то мгновение он настороженно застыл, глядя на девушку и на меня, но, убедившись, что все в порядке, вернулся в свою комнатушку, причем когда он поворачивался, под пиджаком, на уровне подмышки, у него обозначилась темная припухлость, которая вряд ли могла оказаться подмышечной опухолью. Это мне не очень понравилось, но коли уж я оказался здесь, то решил, следуя указаниям девушки, подняться по лестнице на второй этаж, где, по всей видимости, был расположен непосредственно вход.

Никаких старух у каминов: пройдя по коридору и свернув за угол, я тут же попал в большой зал, по всему напоминавший главный бар, еще более просторный, чем сени. Тут-то мне и припомнилась старая пивная реклама, в которой молодой дипломат, назначенный консулом в какую-то далекую страну, едва оказавшись там, видит экзотически размалеванную вывеску, сулящую море соблазнов. «Добро пожаловать, господин консул». Соблазнов я и без того ждал, но экзотика была немного странной: возможно, такой могла показаться Барселона иностранцу, не знаю: это был типично британский клуб, однако находившийся не в Лондоне, а в самой верхней части квартала Сарриа, и это пространственное смещение сказывалось в каждой подробности, в самой архитектуре здания, в рисунках китайской тушью, изображавших Пасео-де-Грасия начала века, в модернистских стульях, в больших вентиляторах под потолком, в отливающей синевой обивке стен и в, мягко говоря, не средиземноморских кентиях, довершавших колониальный колорит. Нет, правда, мне понравилось. И действительно, во мне шевельнулось желание напиться или встретить подходящую партнершу, с которой, кто знает, черт побери, мне, возможно, удастся второй раз за день перепихнуться каким-нибудь сумасшедшим образом. Звучал негромкий джаз. Не знаю, почему во всех изысканных заведениях джаз ставят негромко, хотелось бы знать, какого мнения об этом Чарли Паркер. Но главное, что здесь перед огромным окном с затененными стеклами, выходившим на сад и город, я увидел стойку бара, и для начала мне не нужно было ничего другого, чтобы почувствовать себя счастливым.

Я не хотел чересчур усложнять себе жизнь и поэтому спросил у официанта порцию «Гаваны» с ломтиком лимона. Это был мужчина средних лет в черном жилете и неизбежной «бабочке» – вот тут английского привкуса не чувствовалось. Я отдал ему свою карту и, когда он меня уже обслужил, увидел, как он проводит ее через щель какого-то диковинного аппарата, видимого мне с моего места. После чего я полуобернулся, чтобы рассмотреть посетителей этого ночного притона.

В общей сложности в огромном зале затерялись человек пятнадцать-двадцать: два типа, обсуждавших что-то за отдельным столиком, какая-то пара, с виду совсем не похожая на пару, небольшая компания из четырех человек на диванах в центре зала… Место показалось мне подходящим, приятным и спокойным, чтобы пропустить рюмку-другую, хотя кроме соблазнов и барселонской экзотики на британский лад от него веяло чем-то загадочным. Должно быть, этому способствовал непрестанный поток служащих, которые то поодиночке, то парами, то даже небольшими группами входили и выходили из зала через одну из бесчисленных дверей, неизменно выводивших в коленчатые коридоры, скрывавшие то, что находилось за поворотом. Задние комнаты, должно быть, не маленькие, подумал я. Более того, я готов был держать пари, что вскоре ко мне кто-нибудь присоединится. И действительно, не успел я допить свою «Гавану», как к стойке подошла одна из барышень, которые появлялись из таинственных внутренних помещений. Изысканные манеры, черное платье, похожее на дезабилье, лет тридцати с небольшим, короткие рыжеватые волосы, словом, идеальная кандидатура для рекламы «Вершков и корешков». Когда она повернулась, чтобы сказать мне «доброй ночи», я увидел, что она необычайно красива, писаная красавица, а глаза – сторожевые драконы. Не скажу, чтобы это был в точности мой тип, но мне захотелось к ней подъехать хотя бы ради того, чтобы сменить пластинку. Она положила свою сумочку в двух шагах от меня и учтиво поздоровалась. Я ответил ей с не меньшей учтивостью, чтобы дать понять, что гавайская рубашка не более чем причуда, и продолжал мелкими глоточками прихлебывать ром. Я воспользовался тем, что она заказала кампари с апельсиновым соком (забавное совпадение), попросил у бармена еще порцию «Гаваны» и с места в карьер начал клеиться.

– Разрешите вас угостить? – спросил я.

Взгляд, улыбка, полный порядок.

– Очень любезно с вашей стороны.

Короткая пауза, чтобы не показаться нетерпеливым. Очередной залп.

– Прекрасная ночь.

– Просто великолепная.

– Летнее солнцестояние: подходящий момент, чтобы пропустить рюмочку. Иначе никак не уснуть.

– Да, временами мне кажется, что спать надо только зимой.

– Весь секрет в том, как научиться спать в дневные часы.

Встав с табурета, я предложил ей место рядом с собой на том же расстоянии, что отделяло нас от стойки.

– Извините, не желаете присесть?

Было что-то в этой бабенке, хотя она и не могла быть намного старше меня, что так и тянуло обращаться к ней на «вы». Просто до жути хотелось.

– Не припомню, чтобы вы бывали здесь раньше, – сказала она.

– В первый раз. Мне порекомендовал это место приятель, который часто здесь бывает.

– Тогда, может быть, я знаю вашего приятеля.

– Его зовут Эусебио. А меня Пабло. Пабло Кабанильяс. Рад познакомиться.

Я протянул ей руку, и она ответила мне, как это часто делают женщины, позволив пожать только согнутые в костяшках пальцы.

– Беатрис.

– Красивое имя. А не перейти ли нам на «ты», Беатрис?

– Пожалуй, да.

– А ты – часто здесь бываешь?

– Два-три раза в неделю и обязательно по субботам. А как фамилия твоего друга?

– Лосано. Эусебио Лосано.

– Нет, не знаю. Конечно, есть люди, которым нравится скрывать свое настоящее имя. Люди вообще обожают фантазировать.

– Правда? Например?

– Ну, не знаю… Назваться вымышленным именем, притвориться, что ты это не ты…

– Невинное развлечение.

– Все зависит от того, кто ты и за кого себя выдаешь. Так или иначе, возможно, я действительно не знаю твоего друга. Тут бывает много народу.

– Я думал, это клуб для избранных.

– Так и есть. Пожалуй, из десяти тысяч только один может позволить себе стать его завсегдатаем. Но и так получается больше трехсот тысяч, если я правильно считаю.

– Включая партийных?

– Я знавала здесь не одного.

Я допил свою «Гавану» несколькими большими глотками. Заказал еще одну и кампари с апельсиновым соком для своей спутницы. Она отказалась, сославшись на то, что у нее еще есть. Понятно, значит, в «Женни Г.» шлюх обслуживают в баре без скидки.

– Слушай, знаешь, чего мне хочется?

– Чего?

– Чтобы ты показала мне это место. Мой друг рассказывал мне всякие чудеса, но я уверен, что почти ничего не увижу, если мы останемся здесь.

– Тебе нужен чичероне? Хорошо, бери свой стакан. – Она обратилась к бармену: – Херардо, мы забираем бокалы.

Казалось, ее чем-то привлекла мысль показать мне свою забегаловку. Она даже взяла меня за руку и потянула за собой.

– Ну-ка, посмотрим, что ты хочешь увидеть сначала: рай или ад?

– Можно выбирать?

– Конечно. Ты изучал катехизис?

– Так, в одно ухо влетело, в другое вылетело… Давай сначала в ад, предпочитаю оставлять лучшее напоследок.

– А почему ты решил, что рай лучше ада?

– Видишь ли, принято считать, что слова нагружены коннотациями, которые придают им многозначность.

– Этот Чомски – кретин.

– Я это уже понял.

– Про Чомски?

– Нет, что ты филолог.

– Ошибаешься: у меня диплом по истории.

Уже выйдя из зала, мы шли по широкому, хорошо освещенному коридору – то есть, я хочу сказать, со вкусом освещенному, – очень похожему на те, что окружают ложи в театрах: сюда выходили все двери из бара-гостиной. Ковры на стенах и на полу, картины, двери, коридоры, большие и маленькие лестницы, даже несколько лифтов. Тут тоже повсюду сновал народ: парочка симпатичных, безупречно одетых девушек, супружеская пара, шепчущая что-то друг другу на ухо, толстый господин без пиджака, в одной рубашке. Все здание в целом было, вероятно, огромным борделем, но мы находились в той его части, где все пока еще блюли приличия.

– Хочешь чего-нибудь, прежде чем спустимся?

Я подумал было, что она имеет в виду выпивку, и слегка приподнял свой почти полный стакан. Она указала на свою сумочку. Ладушки: что бы там ни было, небольшая порция мне не помешает. Мы свернули в другой коридор и оказались перед дверью без опознавательных знаков, за которой шел ряд умывальников с большими зеркалами, окруженными лампочками, наподобие театральных уборных.

– У тебя найдется банкнота?

Я дал ей десятитысячную банкноту, и она свернула ее трубочкой. После чего достала из сумочки зеркало и маленький пакетик. Наверное, кокаин, подумал я; Беатрис щедрой рукой насыпала две дорожки и протянула мне зеркальце. Я втянул каждой ноздрей по половине понюшки – действительно, кокаин; потом передал все причиндалы Беатрис, она втянула вторую дорожку и снова спрятала в сумочку все, включая мои десять тысяч.

– Откуда тебе известно, что я не из полиции? – спросил я, решив слегка прощупать ее нравственные устои. Она и глазом не повела.

– Слушай, поедем на лифте или будем спускаться с этажа на этаж по лестнице?

– Лучше с этажа на этаж.

– Предупреждаю: этажей тут много. Это не напоминает тебе «Божественную комедию»?

– Весьма, но оттуда, где я живу, третий канал не ловится. Послушай, надеюсь, что все это не какая-нибудь аллегория, мне аллегории не нужны.

– Милый мой, все в этом мире аллегория, но, если уж ты так хочешь, давай перейдем прямо к сути. Итак, тебе нравится есть, пить, людей посмотреть и себя показать? Нравятся мальчики, девочки, групповуха, садизм, мазохизм, нижнее белье, какой-нибудь фетиш, какая-нибудь живописная филия: копро, зоо, геронто, некро, или ты предпочитаешь что-нибудь понормальнее? Единственное условие – все в рамках закона. Здесь все совершеннолетние, психически вменяемые и явились сюда по доброй воле.

– Предоставляю выбор тебе, ты у нас человек сведущий.

– Очень хорошо. Тогда подвал номер три. Я называю его Витриной. Побывав там, начнешь потихоньку привыкать.

Куда больше, чем на дантовский ад, это смахивало на шикарный магазин типа «Корте Инглес»: «Полуподвальный этаж: белье и mйnage а trois, наши предложения из области содомии». Так или иначе вынужден признать, что впечатление было сильное, трудно представить что-либо подобное в двух шагах от центра старого квартала Сарриа. Теперь, когда мы спускались по второму пролету лестницы, уходившей под землю, окна исчезли, а с ними сначала городские огни – нечто далекое, но успокаивающее, – затем пост охраны, служивший границей инфернальных владений, и наконец ближайшие кроны садовых деревьев. Страха я не испытывал: моей спутницей была очаровательнейшая девушка, которая уверенно ориентировалась во всех этих закоулках, безопасность клиентов подчеркнуто гарантировали элегантные громилы, то и дело попадавшиеся на пути, и кроме того, я привык к местам бесконечно более мрачным, в особенности помню нечто вроде плавучего предместья неподалеку от Сайгона, которое излечило меня от страхов на всю оставшуюся жизнь. Нет, я не чувствовал страха в строгом смысле этого слова, но в горле стоял комок и желудок тревожно сокращался, что затрудняло нормальное поглощение моей «Гаваны» с лимоном. Любопытно, что страх, равно как и сексуальное перевозбуждение, дают один и тот же эффект. Помимо того, кокаин всегда оказывает стимулирующее воздействие, а этот оказался настолько хорош, что кайф от него был почти незаметен.

Наконец мы спустились до этажа, про который говорила Беатрис, до Витрины, расположенной тремя уровнями ниже исходной точки – бара. В приемной один из громил провел мою карточку через щель другого аппарата с клавиатурой, и мы углубились в запутанный лабиринт. Сначала, пока мы углублялись внутрь, переходя из одной гостиной в другую, – я понимал, что мы углубляемся, несмотря на то что все мои ориентиры окончательно сбились из-за сложностей маршрута, – не было заметно ничего, что могло бы привлечь внимание, разве что убранство было более или менее забавным. Оранжевый плюш обивки, развешанные по стенам эротические рисунки, диванчики и стулья постепенно вытесняли кентии и вентиляторы. Вдруг, когда мы уже, казалось бы, подходили к чему-то вроде внутренней галереи, появился шедший нам навстречу бледный как смерть старик, лысый, тощий-претощий, в одной только белой рубашке, доходившей ему до середины бедер, как блуза. Заметив нас в другом конце коридора, он остановился и, внимательно на нас глядя, поднял полы рубашки, чтобы продемонстрировать нам свой член – тонкий и предлинный пенис, вяло свисавший с лобка, покрытого неожиданно темной растительностью. Вначале он стал настаивать (в глазах его читалась едва ли не мольба), чтобы на член посмотрела Беатрис, возможно потому, что она шла первой, передо мной. Она доставила ему это удовольствие, я видел, как ее взгляд скользнул по его гениталиям, и видел также блеск признательности в глазах старика. Затем настала моя очередь исполнить его просьбу. Я бросил на него пристальный взгляд, но было куда труднее выдержать взор этих нищенских глаз, чем обратиться к зрелищу, которое он выставлял мне напоказ. Я сосредоточился на этой истощенной гадюке, чью длину только подчеркивало излишество крайней плоти, и тут же снова взглянул старику в глаза, словно давая понять, что встреча окончена. Думаю, никогда ранее мне не приходилось видеть обнаженным такого дряхлого старика, меня поразила тонкость его кожных покровов, их прозрачность, гениталии, обвисшие под действием чрезмерной тяжести: было странно видеть на частях тела, обычно скрытых одеждой, те же следы старости, которые так привычны на лице и руках. Уже миновав старика, я на мгновение обернулся и увидел, что он повернулся спиной, не переставая наблюдать за нами через плечо. Теперь он выставил напоказ ягодицы желтого сморщенного зада, который старался обхватить руками, чтобы не оставалось сомнений, чем теперь он собирается привлечь наше внимание.

Это было только начало. Когда мы дошли до огромной четырехугольной призмы, перекрывавшей весь внутренний периметр здания, над которой, наподобие балконов, уходили ввысь этаж за этажом, стали попадаться и более любопытные вещи. Первым делом захватывала сама конструкция, этот десятиэтажный провал, в самом низу которого виднелся бассейн, выложенный зеленоватой мозаикой, а верхнюю часть замыкала стеклянная кровля, уходившая в темноту ночного неба. Тогда мы начали наше странствие вокруг центрального проема, как бы прохаживаясь по автосалону, с той лишь разницей, что на этой уникальной ярмарке была выставлена толпа народу, предававшегося блуду самыми разнообразными способами. Первое, что я увидел на скамье слева от нас, была пара, без особого успеха пытавшаяся исполнить соитие ad mode ferarum.[37] Кажется, наше присутствие несколько взбодрило их, и сладострастные придыхания стали раздаваться громче, однако мне показалось, что скорее они старались привлечь наше внимание, чем стимулировать самих себя. Дальше двое типов, очень похожих друг на друга как в одежде, так и во внешности, неистово целовались, как совершающие инцест близнецы. На составленных в беспрерывный ряд диванах сваленные в кучу личности, словно превратившиеся в единое тело с самостоятельно движущимися членами, в полном упоении щупали и гладили друг друга. Остальные просто открыто демонстрировали свою наготу и свои сложные и зачастую жеманные ласки, которым предавались в одиночестве; некто, более заинтересованный страстью других, чем своей собственной, без особой охоты мастурбировал то здесь, то там, словно подвергая испытанию таланты прочих исполнителей. Встречались и просто, как мы, прогуливавшиеся, которые ненадолго задерживались перед каким-нибудь особо выдающимся экземпляром или присаживались покурить. Так мы шли, иногда вынужденные обходить какого-нибудь субъекта, который, оттопырив зад, старался засунуть в задний проход соковыжималку, или другого чудика в том же роде, пока не обошли первую сторону квадрата. Было очевидно, что моя проводница намерена обогнуть галерею по всему периметру, чтобы закончить там же, где мы начали, поэтому я безропотно последовал за нею. Пройдя еще немного, мы подошли к укромной нише, служившей продолжением первого угла, который мы огибали. Небольшая кучка людей, человек десять-пятнадцать, привлекла внимание Беатрис настолько, что она ненадолго свернула в сторону, чтобы приблизиться к ним. Правду сказать, подобное скопление пробудило и мое любопытство, так что я охотно последовал за ней. Сердце сборища, отчасти скрытое теми, кто наблюдал за происходящим стоя, составляло любопытное трио, образованное зрелой парой, показавшейся мне похожей на супружескую, – оба упитанные, одетые как господин нотариус с супругой, – и хрупкой девушкой с небесно-голубыми глазами, которой уж никак не могло быть больше восемнадцати. Эта троица, в противоположность всем, виденным ранее, казалась полностью сосредоточенной на своих манипуляцих, безразличная к ожиданиям, которые могла пробудить. Сеньора, усевшись на пол и прислонившись спиной к сиденью дивана, раздвинула, насколько ей позволяло ее сложение, ноги со вздутыми венами и с чмокающим звуком копошилась у себя между ног, вульва напоминала распустившийся цветок с мясистыми лепестками, из которого выдавался беловатый клитор, обезумевший от беспрестанных толчков безымянного пальца правой руки – инструмента, который она попеременно использовала для проникновения в вагину. У полностью одетого мужчины была расстегнута ширинка, из которой торчала головка члена, разбухшая и лиловая, как напившийся крови клещ, присосавшийся к пузу. Тут-то и наставал черед девочки, сидевшей на диване рядом с мужчиной: она осторожно брала венчик двумя пальцами и, следуя указаниям мужчины, которые тот отдавал со сдерживаемым пылом, бережными прикосновениями удерживала обладателя органа на грани семяизвержения. Женщина, соблюдая приличия, но в полной мере, не спеша наслаждалась собственными маневрами, при этом не сводя глаз с мужского члена; мужчина точно так же пристально смотрел ей между ног, а девочка делила внимание между своими пальчиками, выражением лиц достопочтенной четы и зрителями, в тишине, нарушаемой только указаниями мужчины – «быстрее», «стой», «так» – и негромкими стонами сеньоры; в целом это упражнение на точность напоминало партию в бильярд на троих. Когда мне поднадоело следить за главным действом, я стал наблюдать за наблюдателями, некоторые из которых расселись на свободные места, оставленные троицей на двух больших диванах, расположенных друг против друга.

Зрелищу была присуща подлинная живописность, как одной из работ эпохи Возрождения, где все словно застыли вокруг центра композиции. Самое большее – кто-нибудь осмеливался шевельнуть рукой, чтобы поднести сигарету ко рту или зыркнуть глазами в сторону одного из священнодействующих. Хуже всего было повисшее в воздухе невыносимое напряжение, как будто все только и ждали развязки, чтобы разразиться аплодисментами. От этого мне было особенно не по себе, и я решил утешиться своей «Гаваной», но звяканье льдинок на мгновение отвлекло девочку с голубыми глазами, и чуть было не произошла катастрофа, роковой сдвиг равновесия величественной постройки. На меня обратилось несколько укоризненных взглядов, я почувствовал себя нелепым – да, я, в своей вульгарной рубашке, со своей бестактностью неофита, – и в поисках участия посмотрел на Беатрис. К счастью, я его нашел: она обращала на меня так же мало внимания, как и на происходящее вокруг. Я напустил на себя понимающий вид, и мы пошли дальше по другой стороне квадрата.

– Слушай, от этого оранжевого цвета у меня разболелась голова.

– Мы уже уходим.

Кажется, мое беспокойство забавляло ее. Мы ускорили шаг, но она все же на мгновение задержалась перед тремя смежными крохотными комнатушками, разделенными стеклянными перегородками и почти полностью занятыми одной огромной кроватью. Две из них пустовали, но в третьей молодая пара, полностью обнаженная, – похоже, они были единственными полностью обнаженными, остальные всегда были полураздеты, – совокуплялась с гимнастической сноровкой, характерной для порнофильмов, под равномерно ухающую звукозапись.

– Вот что я называю Витриной, – сказала Беатрис, указывая на это подобие аквариума.

– Они похожи на профессионалов.

– Вполне возможно. Как-то я видела в одной из этих комнатушек Рокко Сифреди. Он приехал в Барселону на фестиваль эротического кино.

– Да уж. Слушай, и ты знаешь всю эту преисподнюю?

– Как сказать. Есть вещи, от которых даже меня воротит. Они ранят мои чувства. К примеру, я не выношу зловония, и мне не нравится вид крови. Хочешь, спустимся ниже? Следующий этаж еще куда ни шло.

– Я бы предпочел немного подышать свежим воздухом.

– Отлично. Тогда пошли наверх.

Мы уже далеко отошли от центральной галереи, возвращаясь в зону лифтов, но по пути еще раз задержались в одной из уборных, чтобы нюхнуть еще по «дорожке». Само собой, первая банкнота уже не годилась, и Беатрис попросила у меня новую.

– А что на верхних этажах?

– Рай.

– Да, но что там?

– Если ад – это земля, материя, плоть, то нетрудно догадаться, что рай – это воздух, мысль, дух. Внизу тебя ждут плотские утехи, вверху – душевный покой. До второго этажа еще существует физический контакт, но начиная с третьего никаких прикосновений, все в основном разговаривают.

– А на седьмом – групповая терапия и исповедальня?

– Ну, не совсем.

– И на какой же этаж мы идем?

– На верхний.

– Bay.

– Успокойся, противоположности соприкасаются. Самое возвышенное и самое низменное замыкаются на городе. Реальность – это одновременно и рай, и ад. Чистой воды аллегория, как видишь.

И правда, последний этаж занимало нечто вроде буфета, окруженного солярием, откуда снова стал виден город. Было еще темно, часов пять-шесть утра. Воздух показался мне прозрачным и чистым, я глубоко вдохнул его – Беатрис тоже, – и мы сели за столик на пустой террасе, ожидая, пока подойдет официант. Беатрис снова выбрала кампари, я же отважился на бутылку замороженной водки и попросил принести мне высокий стакан со льдом. Я залпом осушил полстакана, до ледышек, дрожь пробежала по всему моему телу, я продолжал пить мелкими глоточками. Беатрис тем временем ударилась в теорию. Босх. Гойя, Голем, Ги де Мопассан, ведьмы Барохи, Нищие, Песни Мальдорора… череда подтасованных ссылок, чей общий знаменатель она пыталась обосновать на зыбкой почве идей, неизбежно уводивших ее совсем в другой мир: Фауста, Фредди Крюгера, Дориана Грея и – все по новой.

– Скажи, ты шлюха? – спросил я, когда она начала слишком давить на меня своей культурностью.

– Извини?

– Ну, шлюха… проститутка…

– Почему ты об этом спрашиваешь?

Внезапно меня осенила бредовая мысль.

– Да так, из любопытства. Я решил, что это бордель.

– Ну, не совсем.

Я не понял, относится ли это к борделю или к тому, что Беатрис – шлюха, но мне было все равно.

– Послушай, давай начистоту… Я частный детектив. Разыскиваю одного человека по поручению его семьи, и ты могла бы предоставить мне кое-какую информацию. Разумеется, за скромное вознаграждение.

– Так я и знала.

– Что?

– Что ты сыщик. Сразу подумала, как только тебя увидела.

Легкая ирония или мне почудилось?

– А мне казалось, что это незаметно.

– Есть в тебе что-то такое. И потом, я хороший психолог.

– Превосходный, я уж вижу… Помнится, ты сказала, что знаешь завсегдатаев…

– Почти всех, кто появляется в баре. Но мне не нужны никакие истории.

– Я не собираюсь впутывать тебя ни в какую историю. Тебе что-нибудь говорит имя Себастьян Миральес?

На лице Беатрис не дрогнул ни единый мускул.

– С Себастьяном что-то случилось?

– Так ты его знаешь?

– Да. С ним случилось что-нибудь?

– Мы не знаем. Он исчез несколько дней назад, и его семья поручила мне кое-что выяснить.

– Тебя наняла Глория?

Черт: если семья вместе предается разврату, она остается семьей.

– Ты и Глорию знаешь?

– Да.

– А Лали? Эулалию Роблес?

– И ее тоже.

Почему она как-то странно произнесла это «тоже»?

– Давно ты их здесь видела?

– Они не появлялись уже недели две.

– Они приходят вместе?

– Иногда…

– Я подумал, что его исчезновение каким-то образом связано с тем, что они часто посещают это место. Как тебе кажется?

Она смотрела на меня с покерным лицом.

– Слушай, по-моему, я и так уже достаточно рассказала.

– Ничего, что я уже не знал бы до сих пор.

– Но в таких местах, как это, приватность – основной принцип.

– Я никого не посвящаю в детали расследования: просто ищу этого типа; если найду – хорошо, если нет, то представлю полный отчет и получу свое вплоть до последнего, только и всего.

– Так кто, говоришь, тебя нанял?

Почему мне показалось, что она издевается надо мной и абсолютно не верит в то, что я детектив?

– Глория. Она дала мне этот адрес. – И я повторил вопрос, который так и повис в воздухе: – Так как тебе кажется: его исчезновение связано с этим местом?

– Это заведение считается одним из самых безопасных в городе.

Начиная с этого момента уже Беатрис начала выпытывать все о происшедшем: как, когда, зачем да почему, и я понял, что источник иссяк и теперь уже она получает информацию. По сути, я не узнал ничего нового, кроме того, что наше трио частенько появлялось здесь в полном составе – обстоятельство, отнюдь не показавшееся мне странным.

К этому времени уже занялась заря последнего дня весны, хотя воздух еще хранил ночную свежесть и остатки темноты с пробуравленными в них светлыми точками фонарей. От бутылки водки оставалась еще добрая четверть литра, но меня потянуло домой. Я сказал своей проводнице, что трое суток не спал, и это убедило ее отпустить меня и не мучить больше вопросами. Она даже предложила проводить меня до выхода.

Когда мы остались наедине в лифте, я немного пошарил в кармане и вытащил еще одну десятитысячную бумажку.

– Возьми, если захочется понюхать еще.

Она, ничуть не смущаясь, взяла деньги, поблагодарила меня и протянула мне руку на прощанье.

Окончательный счет, предъявленный мне девушкой, ответственной за прием гостей, составил сто двадцать тысяч – включая вход, заказы и дополнительные услуги, – после чего я начал понимать, зачем моему Неподражаемому Брату такая сумма на карточке. Правду сказать, мне заказали такси, моментально появившееся перед входом, и вызов не стоил мне ровным счетом ничего.

Сев в такси и выйдя возле Ле-Кортс, я вздохнул с облегчением. Радио спешило сообщить о вечерних встречах чемпионата мира: Египет – Монголия и Пакистан – остров Фиджи или что-то в равной степени нелепое, но я всем сердцем возрадовался, что человечество до сих пор смотрит футбольные матчи, что существует телевидение, радиоведущие и журналы знакомств. Дошло до того, что при виде открытого на улице Карла III киоска мне страшно захотелось купить какую-нибудь газету, чтобы узнать, вернулся ли в ковчег голубь с оливковой ветвью в клюве.

Я попросил шофера остановиться на минутку и скоро вернулся со свежими номерами «Ла Вангуардия», «Эль Паи» и «Эль Периодико». Разумеется, ни в такси, ни дома мне и в голову не пришло заглянуть хотя бы в одну из газет. И слава богу, так как благодаря этому мне удалось лечь и даже немного поспать.

Хорошая встряска

Поскольку мне негде спать, Микель Барсело (художник) сматывается и предоставляет в мое распоряжение свою мастерскую. Очаровательнейшая мастерская располагается в нижнем этаже дома с внутренним двориком, выбеленным известью и заставленным горшками с цветущей геранью, которая распространяет повсюду свой сильный аромат. Жаркое весеннее утро, солнечный свет заливает студию, высвечивая незаконченные полотна, баночки с красками, старую мебель, всю в разноцветных пятнах. Все было бы чудесно, и я мог бы заснуть, если бы не животные. Они повсюду: домашние птицы, собаки, кошки; есть и другие, более экзотические: мандрилы, попугаи… однако наибольшее беспокойство причиняет семейство горилл и стая гиен. Они затевают драки в основном во дворике, но все равно мешают мне: гиены заливаются идиотским хохотом, а гориллы рычат, отражая нападки противника. Гориллы намного сильнее, но среди них только трое взрослых, остальные – детеныши; гиен, напротив, более дюжины, и все они пребывают в страшном возбуждении. Перебранка становится все громче, и я высовываюсь в окно посмотреть, что происходит. Несколько гиен набросились на горилл, вынудив их отступить вглубь двора, чтобы отразить атаку; некоторые уже выбыли из строя, поверженные ударом мощной лапы, размазанные по стене, искалеченные в могучих объятиях горилл, однако нападающим удалось расстроить семейную оборону, и вся стая бросается в погоню за убегающими детенышами. Один из них, чудом увернувшись от зубов гиены, протискивается в узкий лаз и буквально просачивается внутрь мастерской. Я, который, естественно, всей душой на стороне горилл, бегу за малышом, пытаясь ему помочь, хотя бы захлопнуть за ним дверь, но часть гиен, идя по следу, уже пробралась внутрь. В ярости они рычат и скалятся, как бесноватые, наскакивают даже на меня, вздергивая верхнюю губу и обнажая окровавленные челюсти. Мне страшно, и я спасаюсь, забравшись на стремянку, прислоненную к огромному книжному шкафу. Оттуда, с высоты, я становлюсь свидетелем беспорядочного преследования маленькой гориллы, которая визжит, взывая о помощи, как беззащитное дитя. Я кричу, чтобы она тоже забиралась на лестницу, но, когда она замечает мою протянутую руку, уже поздно; ее затравили, теперь она в их власти, несколько челюстей нерешительно покусывают ее, но гиены знают, что это добыча одной из них, самой страшной, самой зловещей, а остальным приходится в спешке ретироваться в поисках другой жертвы. Теперь мы в комнате одни: парализованная ужасом маленькая горилла, обнюхивающая ее громадная гиена и я, завороженный неизбежностью чего-то ужасного. Я вижу лежащего на спине детеныша, предоставленного на милость своего палача; вижу, как гиена демонически выпрямляется, даже приобретая отдаленное сходство с человеком; вижу, как она сжимает в передних лапах рукоять топора, поднимает его и одним ударом отрубает маленькой горилле запястье. Не обращая внимания на струю крови, гиена снова заносит топор и отрубает горилле вторую руку. Малышка валяется на полу, только культи отрубленных рук подрагивают, и мне хочется думать, что она уже не способна страдать – столь тяжелы были нанесенные ей раны. Гиена, довольная, исчезает со своими трофеями: они превращаются в зловещего вида пепельницы, которые – теперь я это замечаю – расставлены повсюду и полны окурков. Я в ужасе, но звонит телефон, и надо спускаться. Наверное, это Микель Барсело: я должен рассказать ему о случившемся, чтобы он выгнал из дома этих чертовых гиен. Я снимаю трубку, но телефон продолжает звонить; какой-то проклятый телефон продолжает звонить непонятно где.

Это в гостиной на том же этаже. Дзынь-дзынь. Не до конца проснувшись, я подбегаю, чтобы ответить.

– Пабло?

– Глория?… Что случилось?

– Ты читал «Эль Периодико»?

– Газету?… Какую?

– Убили сына Робельядеса.

– Кого?

– Робельядеса, детектива.

– Что?…

– Ты спал?

– Подожди минутку, пожалуйста. И повтори все сначала.

К тому моменту, когда Lady First успокоилась и смогла изъясняться более обстоятельно, я уже понял суть дела, но все равно дал ей выговориться.

– Я только что прочла об этом в «Эль Периодико де Каталунья», на странице двадцать второй, там фотография и все остальное. Он свалился в своей машине в котлован на какой-то стройплощадке прямо тут, у нас в квартале. Пока не ясно, был ли это несчастный случай, начали следствие, потому что в деле замешана еще одна машина.

– Стой, погоди, у меня есть сегодняшний номер «Эль Периодико», я прочту и перезвоню.

Двадцать вторая страница, раздел «Дела житейские», рубрика «Происшествия». «Сенсационный несчастный случай со смертельным исходом в Ле-Кортс». Две колонки. Фото: через сваленную металлическую изгородь объектив заглядывает в большущий котлован; на дне, рядом с основанием крана, видна перевернутая машина. Подпись под фотографией: «Врезавшись в заграждение, автомобиль упал в котлован». Текст: «„Эль Периодико", Барселона. Двадцативосьмилетний Франсеск Робельядес Мари скончался сегодня утром в Клиническом госпитале Барселоны вследствие ранений, полученных после того, как автомобиль, которым он управлял, рухнул в котлован строящегося паркинга на углу Травесеры де Ле-Кортс и Жауме Гильямет. В несчастном случае замешан также еще один автомобиль, который, судя по свидетельским показаниям, скрылся на полной скорости после происшествия, случившегося около полуночи. Дня того чтобы прояснить обстоятельства инцидента и призвать к ответственности скрывшегося водителя, были начаты поиски второго автомобиля – красного «сеата ибиса». Информационные источники производящей строительные работы фирмы указывают, что «площадка была надлежащим образом освещена» и «все меры безопасности, предусмотренные действующим законодательством для данного типа земляных работ, соблюдены». По тем же источникам, роковой исход прискорбного происшествия можно объяснить только необычайной силой удара, поскольку пострадавший автомобиль двигался на скорости, значительно превышавшей разрешенную. Некоторые обитатели близлежащих домов, слышавшие шум из своих квартир, подтверждают эту гипотезу, ссылаясь на рев моторов и скрип покрышек, предшествовавшие впечатляющему падению с двенадцатиметровой высоты. К несчастью, особые обстоятельства, сопровождавшие инцидент, затруднили помощь жертве, и, несмотря на все усилия медицинского персонала и пожарных, срочно прибывших на место происшествия, так и не удалось спасти молодого водителя, скончавшегося по пути в больницу».

Проклятье.

Подойдя к телефону, я набрал номер Lady First. Она тут же сняла трубку.

– Не волнуйся, возможно, это всего лишь несчастный случай. Такое происходит каждый день… – сказал я, пытаясь ее успокоить.

– Несчастный случай? Чего ты ждешь: объяснений от трупа? Полиция, ясное дело, будет искать вторую машину… А то, что это случилось в двухстах метрах от нашего дома и от конторы, – тоже, скажешь, случайность?

При этом ей ничего не говорило ни название улицы Жауме Гильямет, ни то, что вторая машина была маленькая и красная.

– Ладно, может, это и связано, но ничего нельзя утверждать наверняка. В любом случае надо постараться это доказать.

– Как?

– Я могу позвонить в редакцию «Эль Периодико» или в больницу, не знаю, словом, я этим займусь. А сейчас успокойся и никуда не выходи.

– Не выходить? Уж конечно, не буду. Но я и без того в ужасе. У меня дома двое детей…

– Позволь мне заняться и этим тоже. Устрою так, что отец пришлет кого-нибудь поскорее.

Наконец мне удалось убедить ее. Похоже, она так нервничала, что только и ждала, чтобы кто-нибудь что-нибудь для нее сделал.

– Ты проверяла почтовый ящик? Вдруг конверт, который ты отправила, уже пришел?

– Да, сегодня утром… Но там ничего не было, вот только табличка сорвана. Тогда я вспомнила, что, когда приходили Робельядесы, ты спустился, чтобы снять ее, – не пойму зачем. Ты ее прикрепил снова?

Вот дерьмо: нет. Я забыл снова прикрепить ее, когда выходил в тот вечер из подъезда. Пакет должен был уже несколько дней как поступить, и теперь по моей глупости мы, возможно, расстались с ним навсегда. Хотя если на конверте не значился адрес отправителя, то, вероятно, он снова поступил в районное почтовое отделение, где и лежит, ожидая, пока его не востребуют.

– Мне понадобится твое удостоверение личности, чтобы получить письмо на почте… Или постои… ты отправила его на имя брата?

Я отправила его без имени, только с адресом. Адрес тот же, что и в удостоверении?

– Да.

– Который час?

– Девять.

– Хорошо. Слушай, я подскочу утром за удостоверением. Если до этого появятся типы, которых пришлет отец, опиши им мою внешность, чтобы они меня узнали.

– Как описать?

– Детка, ну, я не знаю: скажи, что я привлекательный, элегантный… И на всякий пожарный добавь, что вешу я сто двадцать кило, вожу «лотус-эспри» и на мне будет кроваво-красная рубашка.

Когда утро начинается с трупа, то можно считать, что оно погублено. Мне было жаль паренька, он показался славным, но еще больше мне было жаль его отца, быть может, потому, что я лучше запомнил его лицо, и куда проще сострадать людям, чьи черты остались в памяти. Ему безнадежно отравили старость, и его золотой зуб впредь уже не будет блестеть так задиристо. На меня напала самая что ни на есть черная хандра, а это за всю жизнь приключалось со мной раз пять, не большее: из-за Робельядеса-младшего, Робельядеса-старшего, из-за папеньки, на которого наехала машина, и даже из-за пропавшего The First. Дело переходило в другую стадию, когда надо было энергично принимать волевые решения. Но на данный момент следующий шаг состоял в том, чтобы выстроить прочную сицилианскую защиту.

Я позвонил родителям. Подошла Беба, и мне пришлось разыграть небольшую комедию, чтобы не переполошить ее. Голос у Бебы был невеселый, она смутно представляла, что именно происходит, но догадывалась, что речь идет о чем-то серьезном. Она сказала, что папенька провел всю ночь без сна в своем кабинете, а утром рассчитал служанку. Я попросил, чтобы она перевела звонок на библиотеку.

– Папа?

– Что?

– На квартиру Себастьяна нужна пара крепких ребят.

– В добрый час.

– Ты читал «Эль Периодико»?

– И «Ла Вангуардиа», и «Эль Пайс», и «АБС», и «ЭльМундо»…

– Так, значит, ты в курсе?

– Если ты имеешь в виду Робельядеса-младшего, то я в курсе с двух часов прошлой ночи.

– Почему же ты меня не известил?

– Я звонил тебе с половины пятого до шести раз двадцать – не меньше. Следующий раз, когда будешь сбивать со следа людей, которых я нанимаю, чтобы следить за тобой, по крайней мере, будь так добр и прослушивай сообщения с автоответчика. Половина испанской жандармерии ждет не дождется «лотуса», который едет со скоростью двести километров в час.

– Прости, я понятия не имел, что происходит.

– Не спеши, следующий раз так просто не уйдешь.

Неужели он нанял гоночный «макларен» вместе с пилотом? Только этого от него и можно было ожидать. Оказывается, он держал квартиру Lady First под охраной с раннего утра, но ничего не сказал ей, чтобы ее не тревожить. Он узнал о несчастном случае от наблюдателя, которого приставил к Робельядесу-отцу. Он уже успел связаться с кем-то из Министерства внутренних дел (папенька никогда не разглашает имен), и можно было считать, что легавые тоже уже подключились: дело Миральес требует особой деликатности, никаких допросов в полицейском участке.

– Эусебия рассказала мне про служанку.

– Да. Я объяснил ей ситуацию, особо не вдаваясь в подробности, и сказал, что она может взять несколько выходных, пока все не уладится. Но она предпочла взять расчет. Не хочет быть замешанной. Да и мне, по правде говоря, стало спокойнее. Выписал ей чек – и дело с концом.

– А мама?

– Все еще со мной не разговаривает. Конечно, было бы неплохо, если бы ты заехал ее навестить. С Эусебией она только и делает, что ругается.

– Обязательно заеду. Вам что-нибудь привезти?

– Нам привозят все, что нужно.

– Ладно. Слушай, скажи гориллам, которых ты послал к Глории, чтобы дали о себе знать. Она уже читала о Робельядесе в газете, и ей будет спокойнее, если она будет в курсе, что под защитой.

По-моему, я первый раз в жизни давал папеньке какие-то указания.

Итак, видя, что папенька уже организовал центр обороны на свой манер, я понял, что настал мой черед нажимать на кнопки. Найдя в телефонном справочнике дублинский номер Джона, я набрал его. В понедельник с утра у него нет занятий, так что воскресный вечер составляет неотъемлемую часть его уикенда. Его голос, как того и следовало ожидать, выдавал следы молоточкообразного похмелья.

– Come on, leave me alone, could you please? I'm hangovering, and I'm not for your asshole of…[38]

Я разом пресек его брань, попытавшись внушить, что происходит нечто серьезное, и в конце концов он дал мне говорить.

Примерный перевод:

– Слушай, Джон, ты не мог бы заткнуться на минутку и ответить на вопросы, которые я хочу тебе задать? Идет? Поехали, первый: ты получил мое письмо?

– Какое письмо?

– Ладно, когда повесишь трубку, будь так добр, подключись к Интернету и проверь почту. Прочти текст, который я тебе послал, и передай какому-нибудь знатоку английской литературы: хочу, чтобы мне его датировали. У вас в кампусе есть хоть один филолог с дипломом или вся профессура такая же, как ты?

– Я могу послать его Вуонгу. Он уехал в Гонконг в отпуск, но у меня есть его адрес. Слушай, скажи-ка…

– Прочти текст, а когда прочтешь, тебе самому больше других захочется узнать, откуда он взялся. Дальше: мне нужен хакер. Самый лучший.

– Хакер?

– Как называется немецкая группа, которая залезла в центральный процессор Интерпола?

– «Stinkend Soft»?[39]

– Точно. У тебя ведь среди них есть приятель?

– Да, Гюнтер. Мы познакомились на одной загородной тусовке, которые они устраивают вместе с другими группами…

– Он нам пригодится. Мне нужно, чтобы кто-нибудь узнал все, связанное с сайтом worm.com. Это с него я скачал текст, который ты должен прочесть. Мне надо знать, на каком они сервере, чем занимаются, и, если возможно, проникнуть на жесткий диск исходной системы. А теперь запиши, – я подождал, пока он найдет ручку, и продиктовал по буквам: – «Жауме Гильямет, пятнадцать». Это адрес в Барселоне. Меня очень интересует, в какой степени он связан с сайтом, который я тебе дал. Сможешь узнать все это у немцев?

– Если не отстану от них, то, может, они и почешутся, но это не то что Вуонг. Эти люди все делают только ради развлечения, если не предложить им чего-нибудь интересненького, то они и с места не сдвинутся.

– Об этом не волнуйся, у меня такое предчувствие, что им будет весело. Так что после нашего разговора первым делом свяжись с ними, а потом прочти текст. Там семьдесят страниц, даю тебе три часа. Мне придется ненадолго отлучиться из дому, когда ты сможешь дать мне подтверждение, что мы можем рассчитывать на твоего дружка Понтера?

– Не знаю, попробую назначить ему встречу в чате Метафизического клуба. И Вуонгу тоже. Часиков в пять?…

– А раньше нельзя?

– Раньше? Ах ты козел херов!.. Мне придется вызвонить Гюнтера по телефону в Берлине, а его может не быть дома… и потом, ты меня уже совсем заколебал этими своими…

– Джон!

– Что?!

– Спасибо.

– Поцелуй меня в зад.

Последняя реплика прозвучала по-ирландски, и сразу же вслед за этим раздался щелчок повешенной трубки.

Тут же, охваченный приступом неукротимой деятельности, я просмотрел шапку «Эль Периоди-ко» и набрал один из номеров, которые там фигурировали.

– Первая полоса, доброе утро.

– Доброе утро. Я хотел бы получить кое-какую дополнительную информацию о заметке, которая появилась сегодня в «Эль Периодико де Каталунья»…

– Подождите минутку, сейчас соединю вас с редакцией.

В редакции другая сеньорита соединила меня с «Делами житейскими», а какой-то тип из «Житейских дел» соединил меня с рубрикой «Происшествия». Наконец я наткнулся на человека, который, похоже, что-то знал сам, но дядька оказался нахальный.

– Вы от какого-то предприятия?

– Нет, я звоню по собственной инициативе.

– Вас не затруднит сказать, как вас зовут?

– Пабло Кабанильяс.

– Родственник политического деятеля?

– Не имею никакого отношения.

– Родственник какой-то другой знаменитости?

Я уже собирался было сказать, что я внебрачный сын проститутки и боцмана Пятого флота, но сдержался.

– Я частный детектив. Если угодно, могу дать номер моей лицензии. Дело в том, что это происшествие может быть как-то связано с одним из моих клиентов.

– Сожалею, лиценциат, но мы не предоставляем никакой информации помимо той, что публикуется в газете.

– Понимаю, но я и не надеялся узнать от вас нечто, чего не мог бы выяснить сам, заехав на место происшествия, я подумал только, что корреспондент, который там был, помог бы мне сэкономить немного времени и сил.

– Мы никогда не отступаем от принятых правил. К тому же редактора, ведающего этой информацией, сейчас нет на месте.

Да пошел ты. На десять тысяч попадается только один такой тип, но если уж вы на него нарвались, то тут ничего не поделаешь. Предположив, что в жандармерии окажутся еще менее разговорчивы, я решил направить свое расследование в иное русло. Отыскав среди выданных принтером бумаг номер офиса Робельядес, я позвонил. К телефону подошла уже какая-то другая женщина, лет двадцати.

– Доброе утро. Можно попросить господина Робельядеса-старшего?

– Кто говорит?

– Пабло Молукас, клиент.

– Ах да, господин Робельядес вчера вечером оставил для вас сообщение. Несколько дней его не будет, у них в семье горе. В офисе больше никого нет, но если вы не можете заехать, то я могу отправить его с нарочным, либо вам придется немного подождать, чтобы обсудить его с самим господином Робельядесом.

Я сказал барышне, что узнал о гибели младшего Робельядеса из газеты, и, отвечая на мой вопрос, она объяснила, что похороны завтра. Тело перенесут в часовню Санчо де Авила сегодня утром. Потом я попросил напомнить мне адрес их конторы, и мы договорились, что я обязательно заеду сегодня утром, чтобы забрать сообщение.

По всей видимости, патологоанатомы уже обследовали труп. И что из этого следует? А черт его знает. Пользуясь своей минутной нерешительностью, я сварил кофе, выкурил косячок за тысячу монет, принял душ и оделся. Деятельность, по моему замыслу, должна была помочь мне очухаться.

На улице было солнечно, весна завершала свой последний выход: тротуары сияли, словно готовясь к торжественному шествию, домохозяйки оживленно сновали по рынкам, офисные барышни возвращались с обеденного перерыва, старики с жадностью поглощали инфракрасные лучи, и увечные голуби клевали какие-то ошметки. К счастью, поколение «Плейстейшн» уже разошлось по школам, и можно было не бояться, что тебе заедут по заду футбольным мячом или велосипедом. Следуя по прихотливому маршруту тенистых тротуаров, я сам не заметил, как оказался на перекрестке Травесеры и Жауме Гильямет.

Я стоял на углу, где произошел несчастный случай, и ничто не указывало на произошедшее сегодня рано утром. Желтые ограждения, оставлявшие узкий проход для пешеходов, стояли на своих местах, а ограду из металлических листов, окружавшую котлован, уже починили. Мне пришлось вглядеться пристальнее, чтобы определить место столкновения, но как только мне это удалось, сами собой стали объявляться и прочие признаки: блестящая стеклянная крошка на асфальте, погнутая металлическая балка, но явственнее других выглядел длинный темный след, оставленный покрышками после резкого торможения. Мысленно продолжив его, я обратил внимание, что машина ехала по Гильямет и ее слишком занесло, чтобы она смогла свернуть на Травесеру. Был заметен еще один тормозной след, более короткий и оставленный более узкими покрышками, который прерывался недалеко от пересечения с первым. Это наводило на мысль о двух машинах, которые изо всех сил пытались затормозить на крутом повороте: одна сбила передние ограждения и металлическую стенку, другая тормознула чуть раньше и, возможно, задела первую – судя по желтым блестящим кристалликам автомобильного стекла.

Чтобы покончить с сомнениями, я решил посмотреть, нет ли какой боковой вмятины на кузове упавшего автомобиля, и поверх стальной стенки заглянул в котлован. Глубина была страшная – все равно что смотреть с высоты четырех– или пятиэтажного дома, – и поднять машину со дна, наверное, было нелегко, но машины там уже не было. Единственная линия расследования, возможная при данных обстоятельствах, заключалась в том, чтобы проверить тормозной след и попытаться установить, где началась погоня, если таковая была. Редкое движение на этом отрезке позволило мне углубиться на Жауме Гильямет. Я шел по проезжей части и внимательно смотрел на асфальт. Метрах в пятидесяти от дома номер пятнадцать (прямехонько рядом с ремонтной мастерской) я наткнулся еще на один след покрышек, несомненно свидетельствовавший о том, что стоявшая здесь машина сорвалась с места на полной скорости. Именно это я и искал, но мне не хотелось надолго задерживаться, и я прошел дальше. Тогда-то мне и пришла в голову мысль выдать себя за журналиста и попробовать вытянуть какую-нибудь информацию у одного из тех соседей, про которых упоминалось в «Эль Периодико». Однако при виде многочисленных зданий, откуда можно было что-то разглядеть, я понял, насколько трудно будет установить личность этих свидетелей. Одновременно я понял, насколько нелепо приниматься за расследование гибели детектива, которого я нанял как раз для того, чтобы он вел расследование для меня. Нелепо и едва ли не опасно.

За то время, которое прошло, пока мимо проехало первое свободное такси, я успел выкурить целую сигарету. Я остановил его и попросил шофера отвезти меня к главному входу в больницу. Прежде чем забрать Багиру, я вполне мог разнюхать что-нибудь там, это было всего лишь в паре кварталов от гаража на Вильяроэль, где я ее припарковал.

– Скажите, пожалуйста, тело Франсеска Робельядеса все еще у вас или его отправили в другой морг? Он погиб сегодня ночью в результате несчастного случая, – сказал я в больнице сидевшей в справочном бюро очень предупредительной девице. Она сверилась с загадочным экраном компьютера, повернутого ко мне задом.

– Труп вывезли из Института судебной медицины. Должно быть, его вот-вот отправят в Санчо де Авила.

– Могу ли я поговорить с врачом, который знаком с этим случаем?

Девица сказала что-то о приемных часах врачей, но обескуражила меня, предупредив, что обычно они разговаривают только с ближайшими родственниками. Я знаю, что Сэм Спейд прямо направился бы к главному входу нужного отделения, обошел бы все коридоры, выдавая себя за нейрохирурга, и даже добился бы того, чтобы увидеть труп собственными глазами. Я уж не говорю, чего добилась бы госпожа Флетчер. Но мне становилось дурно при одной мысли о том, чтобы отправиться разглядывать трупы погибших в несчастных случаях с целью найти тот, который меня интересует. Оставалось только ретироваться.

Я уже поблагодарил девушку из справочного, когда у меня мелькнула мысль.

– Вы не знаете, сюда поступал некто Херардо Беррокаль?

Одиннадцатая лестница, второй этаж, травматология, палата тринадцать – Берри был там.

– Вы не могли бы узнать, в каком он состоянии?

Девушка сверилась с компьютером: сотрясение мозга, открытый перелом большой берцовой кости и травма запястья. Приятного мало, но на мотоцикле он еще покатается.

Я дошел пешком до стоянки на Вильяроэль, взял Багиру и потихоньку поехал к дому. По дороге я вскочил о своих ангелах-хранителях и поискал в зеркале заднего обзора белый «опель-кадет». Ангелы были на месте, но не одни: я понял, что им помогает огромная «хонда», которая так и сновала то впереди, то позади меня. Не менее семисот пятидесяти кубических сантиметров находились в подчинении типчика, затянутого в кожу, с гоночным шлемом на голове. Достаточно, чтобы не потерять «лотус» на автостраде.

Я остановился у подъезда The First. Оставив Багиру с мигающими фарами в двойном ряду машин, я вошел в надежде, что мне разрешат подняться за удостоверением Lady First.

В холле кроме консьержа – уже не того, который был раньше, – присутствовал явный громила. Не знаю, как папеньке удалось добиться того, чтобы жильцы согласились на присутствие подобного типа в холле приличного дома, но он этого добился. Он без труда узнал меня по описанию Lady First, я заметил это по тому, что он лишь мельком взглянул на меня, отвернулся и поднес к уху руку с маленьким микрофоном, который прятал где-то в пиджаке. Я поздоровался. Мне ответили. Тогда я прошел прямо к почтовым ящикам, поискал спрятанную сверху табличку и водворил ее на место. Мне никто не помешал, но когда я направился к лифтам, агент, исполнявший роль консьержа, преградил мне путь.

– Пабло Миральес?

– Да. Я к своей невестке.

– Она решила немного вздремнуть. Попросила меня передать вам это.

Это было удостоверение: Глория Гаррига Миранда. Что ж, сэкономлю время, не придется подниматься наверх. Я вернулся к Багире. У меня болезненно сжались яйца.

На почте выстроилась скромная очередь, при этом скромность ее компенсировалась адски медленным продвижением, которое могло вывести из себя кого угодно. Небольшая вывеска категорически запрещала курить. Какой-то мальчонка, явно прогуливавший школу, невозбранно слонялся по отделению под покровительственным взглядом своей чертовой матери. Собака, напротив, была вынуждена ждать в дверях, пока хозяин слюнявил лежавший перед ним ворох марок. Пес хранил благоразумное спокойствие, но представители рода человеческого всегда грешили нетерпеливостью. Моя очередь к окошку подошла как раз в тот самый момент, когда я уже приготовился обездвижить мальчонку прямым ударом в солнечное сплетение. Его спас служащий в очках, который глядел на меня, словно желая сказать: «А ты за каким хером сюда приперся?»

– Я разыскиваю письмо.

– У вас есть квитанция?

– Нет, но дело в том, что…

Все, что я сказал дальше, не возымело совершенно никакого воздействия. Выслушав все мои объяснения, тип в окошке повторил тот же самый вопрос, хотя на сей раз в его интонациях сквозило бесконечное терпение по отношению к банде тупиц, которые каждое утро заявляются сюда, чтобы ему досаждать. Я попробовал было начать все с начала, но теперь он даже не смотрел на меня, казалось целиком сосредоточенный на одном из своих ногтей.

– Без квитанции я не могу выдать вам никакого письма.

Но, с моей точки зрения, дело уже перешло на стадию «Б».

– Очень хорошо. Я хочу поговорить с заведующим вашей почтой. Не-мед-лен-но.

– К сожалению, это невозможно.

– Невозможно? Так вот, если вы немедленно не позовете заведующего, я поставлю этот стул на середину зала, встану на него, спущу брюки, потом трусы, и если к этому моменту вы не позовете заведующего, начну дрочить прямо здесь, перед всей этой публикой, включая сеньор, детей и собак. Кроме того, я постараюсь извергнуть свое семя как можно дальше, а это достаточно далеко, предупреждаю вас. Вам понравится.

– Послушайте, я же сказал, что заведующий выйти не может. А если вы будете продолжать скандалить, то мне придется вызвать жандармерию.

– Выполняйте свой долг, но предупредите их, чтобы они прихватили пару губок, потому что тогда они смогут открыть муниципальный банк семени, начав с того, что я выплесну на эту стену. Я коплю материал уже две недели, приятель.

– Меня это не касается. Следующий, пожалуйста.

Тип, видимо, считал себя очень крутым, но не знал, на кого нарвался. Полуобернувшись, я схватил вышеуказанный стул, с грохотом поставил посреди зала и встал на него, что далось с некоторым трудом, учитывая мою комплекцию, мало подходящую для восхождений. Затем, стоя на этой вышке, которая послужила превосходным постаментом моей крупной фигуре, я сделал несколько фокуснических пассов, дабы убедиться, что все на меня смотрят, и только после этого стал медленно расстегивать рубашку.

– Жил-был у ба-а-буш-ки се-е-рень-кий козлик…

Напевая, я дирижировал правой рукой, сопровождая свой напев характерным набором хореографических па. Когда левой руке осталось расстегнуть всего две пуговицы, я увидел, как тип из окошка шмыгнул в дверь, которая вела в незримые недра почты. Я тут же слез со стула, поставил его на место, застегнулся и, когда типчик появился в сопровождении своего шефа, уже выглядел вполне нормальной личностью, ожидающей своей очереди у прилавка. Предполагаемый шеф оказался дамой лет за сорок в сером форменном пиджаке и со значком почтового ведомства, приколотым к лацкану: воплощенная исполнительность. Я объяснил ей, что из-за ремонтных работ в доме моей невестки табличка на ее почтовом ящике отсутствовала несколько дней и т. д. После некоторых колебаний она все же вручила мне пакет, заставив расписаться в длиннющей бумаге и кроме удостоверения Lady First предъявить мое собственное. К счастью, она не обратила внимания, что оно просрочено.

Я вернулся к Бестии и припарковался на тротуаре, чтобы спокойно исследовать содержимое пакета.

В нем оказалась картонная папка, полная бумаг. Кучи бумаг. Первым шел отчет на нескольких страницах, предназначенный для американского кабинета коммерческих отчетов. Я бегло просмотрел его. Дальше следовал триптих, рекламирующий какой-то тренажер. Я тут же отложил его в сторону. «Интересно, складывала ли Lady First бумаги в пакет в том порядке, в каком они лежали в ящике?» – подумал я. Однако ремесло детектива не такое простое, как может показаться на первый взгляд: надо не только уметь ставить правильные вопросы, но и понимать, что означают ответы, а моей способности строить силлогизмы мешает слишком буйное воображение, так что, как только я натыкаюсь на единственно возможный ответ на загадку, мне тут же приходят в голову двадцать пять других возможностей, которые перечеркивают единственно возможную. Короче, какое-то время я просто проглядывал бумаги, надеясь, что меня осенит. Тут было всего понемножку: копии писем клиентам, визитная карточка (Бернардо Альмасига, Пелукерос), другие коммерческие отчеты, счет из крутой мастерской за техосмотр и смену масла в двигателе Багиры (полная стоимость – восемьдесят три тысячи), каталог галстуков фирмы «Гуччи», записка от руки, написанная неподражаемым почерком моего Неподражаемого Брата («Половина это меньше, чем он думает», – говорилось в ней), и… наконец, в самом низу кучки, несколько листов большого формата, на которых был отпечатан длинный список адресов. Вверху стояла дата: двадцать второе июня; это были точные адреса в европейских городах – Бордо, Манчестере… Почти сразу, на третьей странице я наткнулся вот на что:

Аманси Виладрау

Пароль: ул. Монтанья, 25, 08029-Барселона (Испания)

Адрес: ул. Жауме Гильямет, 15, 08029-Барселона (Испания)

Я наткнулся на этот адрес почти сразу не только потому, что ожидал его найти, но и потому, что для пущей наглядности он был обведен кружком. На внешней стороне кружка тем же карандашом и тем же каллиграфическим почерком было написано только одно слово: «Пабло».

По коже у меня забегали мурашки, и я чуть было не отшвырнул бумагу инстинктивным движением. В том, что мое имя появилось рядом с этим адресом, мне почудился злой умысел или, как бы выразиться поточнее, графическое изображение меня рядом с оградой садика на улице Жауме Гильямет, зловещее прорицание, которое начало сбываться.

Я уже заводил мотор, как вдруг мне пришло в голову, что мой Неподражаемый Брат всегда называет меня Пабло Хосе, как и маменька. И он делает это исключительно потому, что знает, что мне не нравится, когда меня так зовут, но даже в своих личных бумагах всегда пишет П. Хосе, так же как и в своем телефонном справочнике. И при одной только мысли о том, что моя Неподражаемая Невестка подделала эту запись, подражая почерку своего мужа, затем, чтобы я увидел ее и обратил внимание на указанный адрес, – при одной только мысли об этом голова у меня пошла кругом.

И снова чем больше я узнавал, тем меньше знал на самом деле, но, предпочтя не углубляться в созерцание умопомрачительной бездны, я поехал в офис Робельядеса.

Транспортный поток состоял из сплошных пробок, и похоже было, что Министерство образования уже пооткрывало свои клетки, потому что парочка человеческих детенышей со школьными портфелями (или их современными заменителями с колесиками и прочими штучками) чуть не влезла в окно моей машины, чтобы обследовать внутренность Багиры. Я шикнул на них, они припустили прочь и, окопавшись за почтовым ящиком, стали показывать мне непристойные жесты, выставляя средний палец согнутой руки. Прав был некий мудрец, сказавший: нет больше в мире ничего святого.

Через полчаса я добрался до офиса Робельядеса. Оказалось, что он расположен на втором этаже старого дома. Девушка в приемной оказалась той же, что подходила к телефону. Мне показалось, что я понравился ей с первого взгляда; не знаю, но мне кажется, что в глазах женщин я являюсь как раз таким типом, каких их учили остерегаться, и порой замечаю, что для них я – очередная головная боль. Но девушка из офиса ограничилась тем, что была со мной любезна в пределах, какие позволяли прискорбные обстоятельства. Я взял у нее конверт, заплатил шестьдесят тысяч по счету, который она мне также вручила, и через минуту уже был внизу, где наткнулся на жандарма, записывавшего номер Бестии.

– Штраф?

– Да, сеньор. Вы припарковались в погрузочно-разгрузочной зоне, где предусмотрена стоянка только для грузовых машин.

– Но поймите, я только на минутку, мне надо быть забрать этот конверт.

– Может быть, вы еще скажете, что это грузовая машина?

– Это кувейтское такси. Сами знаете этих шейхов…

– Знаю. Они вешают на свои спортивные такси барселонские номера.

– «Б» означает «Буркан» – город на юго-западе страны. Какое совпадение, правда?

– Верю, верю. Но все же вам придется передать шейху, чтобы он уплатил штраф.

Восемь тысяч. Сколько это будет в евро? Я подумал, уж не уплатить ли мне прямо сейчас, но предпочел дождаться своего Неподражаемого Брата, чтобы немного отравить ему возвращение. Объехав квартал, я остановился еще на одном широком тротуаре, на Карретера де Сарриа, чтобы прочесть отчет. Конверт тоже был немалых размеров, но потоньше, чем тот, что с почты. В нем было всего три машинописных листа.

Барселона, такого-то числа такого-то месяца. Господам Молукас, предварительный отчет о ля-ля-ля, исчезновении Эулалии Роблес Миранды (о чем мне напоминает эта фамилия?) и т. д. и т. п., полторы страницы и т. д. и т. п., которые я пропустил, и наконец заключение, выделенное жирным шрифтом:

«Мы полагаем, стараясь избегать поспешных и неоправданных выводов, что ее исчезновение, вероятно, связано с исчезновением Себастьяна Миральеса, который, в свою очередь, вступил в деловой контакт с мебельной фирмой, предположительно расположенной в Бильбао или его окрестностях, установить точное местонахождение которой не удалось.

Судя по всему вышеизложенному, нельзя окончательно отвергать вероятности того, что оба упомянутых лица совместно и по собственной воле путешествуют и в данный момент находятся где-то на севере Испании».

Лихо. Семья Робельядесов потрудилась на славу, я понял это, когда перечитал весь отчет целиком, включая экспозицию, предшествовавшую заключению, но последний источник, с которым они успели вступить в контакт, несомненно, была маменька – королева дезинформации. Если бы КГБ воспользовался ее услугами, Техас уже давно был бы одной из республик Советского Союза: только она могла внушить Робельядесу мысль о мебельной фирме в Бильбао, фирме, естественно, принадлежавшей семье Ибарра, чья фамилия значилась на моей майонезной банке. И на какое-то мгновение, убедившись, что нигде нет ни малейшего упоминания о доме на улице Жауме Гильямет, я почувствовал, как с души у меня свалился невидимый груз – теперь никому не могла прийти в голову мысль хоть как-то связать гибель паренька с моим поручением. Но я тут же вспомнил о следах покрышек и стеклянной крошке в пятидесяти метрах от садика на Гильямет. Для простого совпадения это было чересчур. Казалось гораздо более вероятным, что Ро-бельядес-младший вышел на какой-то новый след, когда его отец уже закончил свой отчет, и решил пойти по нему до конца, до дна котлована глубиной двенадцать метров.

У меня еще оставалась пачка банкнот, которую я сунул в карман, выходя из дома, но я все равно остановился у банкомата и взял еще сотню. Потом, снова выехав на Травесеру, подумал, что неплохо бы повидаться с Нико. Возможно, удастся купить у него кокаинчику, и в любом случае неплохо бы пополнить свою заначку, со всей этой суетой пятитысячный запас травки значительно поуменьшился. Остановившись на минутку во втором ряду, я заглянул в сады.

Нико словно испарился.

Возвращаясь к Бестии, я налетел на ангела-хранителя, которого запомнил еще по бензоколонке. Увидев, что я исчез в саду, он вышел из «опеля» и двинулся вслед за мной.

– Извини, что заставил тебя пробежаться, я остановился всего на минутку, чтобы повидаться с приятелем, – сказал я ему.

– Ладно, не извиняйся. Издержки ремесла.

– Который час?

– Два.

Самое подходящее время, чтобы подумать о хлебе насущном.

– Слушай, пошли пообедаем.

– Пф-ф-ф… надо сначала спросить у Лопеса.

Лопес оказался вторым ангелом-хранителем, который остался в машине. Я подошел. Это был мужчина лет за пятьдесят, с брюшком, в вышедшем из моды пиджаке. Нагнувшись к окошку, я повторил свое приглашение.

– Спасибо, но зто невозможно.

– Да брось ты, приятель. Мне страшно хочется есть, и я намерен задержаться в ресторане надолго. Что вы будете все это время делать – припаркуетесь у дверей и закажете пиццу?

– Нас не должны видеть вместе.

– Ладно, можно договориться встретиться в каком-нибудь месте подальше отсюда и покатить туда по отдельности. Сомневаюсь, что кто-нибудь за нами увяжется.

Лопес никак не мог решиться.

– Послушайте, у меня сегодня плохой день, – не отставал я. – Моего брата похитили, на отца наехала машина, а детектива, которого я нанял для расследования, убили. Поэтому мне хочется, чтобы вы составили мне компанию.

Он смягчился. Спросил, нравится ли мне паэлья. Я сказал, что нравится.

– Ты знаешь закусочную в Лас-Планас, напротив станции? Поезжай туда по шоссе Вальвидрера. За тобой будет следовать мотоциклист. А мы немного подотстанем.

Он взял радиопередатчик, при помощи которого связывался с центральным пультом, и запросил поддержки у кого-то, кто слушал его там. Сообразительный тип этот пузан: постоянно петляющее шоссе Вальвидрера давало мотоциклисту преимущество перед любым автомобилем. Итак, мы отведали паэльи, ребрышек барашка, обильно запивая все это дешевым вином, довольно холодным, хотя и красным, а с минералкой еще вкуснее. Аперитив, дешевые сигары и настоящий мужской разговор, состоявший из сплошных баек: непристойные истории рассказывал Лопес, бывший полицейский, а плутовские похождения в предместьях описывал Антонио, бывший люмпен-угонщик. Мотоциклист и я в основном выступали в роли слушателей. Славные ребята. В Барселону мы возвращались не спеша, слегка под кайфом: охранники только и мечтали о том, как бы припарковаться перед моим подъездом и вздремнуть в машине.

Я тоже собирался поспать, как только вернусь, но прежде – хочешь не хочешь – пришлось на минутку залезть в Интернет.

Прямехонько направившись на сайт worm.com, я ввел пароль «molucas_worm» и оказался на странице с вопросами, касающимися «Цитадели». Что держал в руке Генри, когда познакомился с королевой? Red kerchief.[40] Чем занимался король во дворе замка? Training.[41] Таким образом я ответил на двадцать вопросов, не всегда таких тривиальных, которые вынуждали меня дважды или трижды заглядывать в печатный текст, прежде чем внести обдуманный вариант в список ответов. Нажав на клавишу, я скрестил пальцы.

Бинго. Теперь под заголовком «Welcome to the Worm Gate»[42] появились три фразы на современном английском. Привожу перевод:

ДОРОГА ДЛИННА И ТРУДНА. ОДНОЙ ЖИЗНИ ЧАСТО БЫВАЕТ МАЛО.

СПРОСИ У СВОЕЙ СОВЕСТИ. ГОРЕ ТОМУ, КТО ПРИБЛИЗИТСЯ С НЕЧИСТЫМИ НАМЕРЕНИЯМИ. ХОТЯ ОН НИКОГДА НЕ ПРОНИКНЕТ В СЕРДЦЕ ВОРМ, ЕМУ НЕ УЙТИ ОТ РАСПЛАТЫ.

СПРОСИ У СВОЕЙ СОВЕСТИ. ДА БЛАГОСЛОВЕН ТОТ, КТО ПРИБЛИЗИТСЯ С ЧИСТОЙ ДУШОЙ. ДАЖЕ ЕСЛИ ОН НЕ ПРОНИКНЕТ В СЕРДЦЕ ВОРМ, МЫ ВОЗЛЮБИМ ЕГО.

Иными словами: понятно, что ничего не понятно. Только одно это – связь с адресом mail@worm.com и кнопка First Contact.[43] Согласен, все это выглядело несколько по-детски, но внушало какие-то смутные предчувствия, и теперь у меня были причины считать, что угрозы не пустые. А, ладно – и я решительно нажал кнопку. К счастью, почтовый адрес, который я написал накануне – заполняя первый формуляр, чтобы добыть код доступа, – был хоть и фальшивым, но близким к действительному, потому что название и номер телефона, появившиеся, когда я закончил загрузку, отличались географической близостью к моим координатам.

Вильяс, 93 430 13 21

Конечно, я тут же подпрыгнул на стуле и ринулся на поиски бумажонки, на которой записал номера из памяти мобильника The First. Так: «Вильяс, 93 430 13 21».

Я вернулся к компьютеру. На экране, под этим номером, значилось: «Call this number amp; tell the Worm you are Molucas_worm».[44]

Слишком быстро. Слиш-ком быс-тро. Спокойствие и еще раз спокойствие. Сперва надо подумать. Я уже звонил по этому номеру: звонил, мне отвечали и тут же вешали трубку, я очень хорошо помню, я звонил два или три раза. Может быть, это потому, что я не назвал никакого пароля? Теперь он у меня есть. Но подойдет ли он?

Наконец я решил, что стоит подождать первого мнения о подлинности «Цитадели». Это заставило меня призадуматься над тем, что меньше чем через час мне придется быть готовым к общению с другим трио, весьма отличным от моих ангелов-хранителей: с мучимым похмельем ирландским метафизиком, немецким специалистом по взламываю компьютеров и китайским филологом, знатоком в области средневековой английской литературы.

Да, чтобы жить спокойно, надо сначала хорошенько покувыркаться.

Оберон в роще

Уснуть я так и не смог. В голове постоянно крутились разные мысли.

Когда я решил встать, оставалось еще порядочно времени до встречи в чате, а поскольку ожидание всегда было для меня невыносимо, я решил ускорить ход событий и позвонить Джону. Джон был мрачнее тучи. Примерный перевод:

– Можно узнать, что там у тебя, черт побери, происходит? Я говорил с Понтером минут пять назад. Он говорит, что ничего не может сделать из дома. Его наказали.

– Что-что?

– Наказали. Его отец запретил ему целую неделю забираться в Интернет. А что такого? Вас в Испании разве не наказывают, когда вы плохо себя ведете? То-то вы все считаете себя взрослыми.

– Сколько лет Понтеру?

– Гюнтеру? Тринадцать, дело в том, что…

Этого еще не хватало. В этом мире найдется, должно быть, тысяч сто совершеннолетних хакеров, а я, как назло, связался с каким-то подростком, да еще наказанным и без модема. К счастью, Джон считал, что еще не все потеряно: парнишка мог пойти в помещение, где репетируют «Stinkend Soft», чтобы подключиться к чату, и тогда он посмотрит, что тут можно сделать. Вполне вероятно, что к концу вечера он сообщит нам что-нибудь новенькое.

– Ты начал читать «Цитадель»?

– Брось занудствовать. Да, я ее сегодня все утро читал.

– Ладно. Слушай, тебе не трудно подключиться и перейти в чат? Иначе звонок в Дублин влетит мне в копеечку.

Скрепя сердце, он все же согласился. Я дал ему пять минут, чтобы подключиться, и сам тоже пошел к компьютеру. На нашей страничке Metaclub.net появились кое-какие дизайнерские изменения, которые мне хотелось бы просмотреть в спокойной обстановке, но я прямиком отправился в секцию чатов и залез в общий рум. В боксе уже значилось интернетовское прозвище Джона (Джн).

Примерный перевод нашей беседы:

Джон › Доволен? Целый день меня сношал. Надеюсь, объяснишь, что за заморочки?

Пабло › Так говоришь, что прочел «Цитадель»?

Джон › Ну, и в чем дело?

Пабло › Не заметил ничего странного?

Джон › А что я должен был заметить странного?

Пабло › Черт тебя возьми, Джон. Как по-твоему, сколько лет этому тексту?

Джон › Средневековый английский. Ну, скажем, век четырнадцатый. Может, раньше. Вуонг все скажет точно.

Пабло › Не прикидывайся, это невозможно.

Джон › Почему?

Пабло › Ты прочел всю поэму от начала до конца?

Джон › ДА-А-А-А-А-А-А!

Пабло › И тебя не удивило, что в тексте четырнадцатого века появляются фрейдистские ссылки?

Джон › Не наседай на меня, Пабло. Почему обязательно Фрейд? Почему этого не может просто быть в оригинале? Таких подробностей полным-полно в литературе всех времен и народов.

Пабло › А как насчет Рассела? В тексте полностью содержится теория лингво-портрета, а это чистой воды двадцатый век.

Джон › В тот день, когда я не смогу вспомнить, в каком веке писал Рассел, я подам в отставку.

Пабло › Я говорю серьезно: там излагается вся теория, почти слово в слово, в дюжине стихов ближе к концу.

Джон › Если мне не изменяет память, теория лингво-портрета предполагает буквальный изоморфизм между языком и реальностью. Есть ли в поэме хоть один стих, в котором бы об этом говорилось буквально так?

Пабло › Ты прекрасно знаешь, что это можно выразить и другими словами… Помнишь то место, когда Генри пытается нарисовать схему цитадели? Есть пара строф, где он выдвигает те же предположения, что и Рассел: изучать язык, чтобы понять структуру реальности, та же смесь озарения и слепоты. И Витгенштейн говорит в своем «Трактате», что язык можно воспринимать как «картину реальности»: в точности то же самое выражение употребляется в поэме. Ссылка совершенно недвусмысленная, надо только внимательно прочитать.

– Woung from Honk Kong is joining the chat at 17:01[45] (GTM+1).

Этой строчкой система давала нам понять, что в чате теперь и китаец.

Вуонг › Привет, Джон и компания.

Джон › Вуонг, хочу представить тебе моего приятеля из Барселоны, Пабло.

Вуонг › Очень рад, Пабло. Я много о тебе слышал.

Пабло › Привет, Вуонг, спасибо, что подключился.

– 121 from Berlin is j oining the chat at 17:02[46] (GTM+1).

Новый собеседник. Его интернетовское прозвище ничего мне не говорило.

Джон › Что скажешь нам о тексте, Вуонг? Пабло бредит какими-то анахронизмами о соответствии между формой и содержанием.

121 › Привет, Джон, это ты?

Вуонг › Видишь ли, я не успел прочесть поэму целиком, только несколько строф наугад. Любопытно.

– Puck from Norway is joining the chat at 17:04[47] (GTM+1)

Начиная с этого момента все несколько усложнилось. Поддерживать чат с тремя собеседниками и одним присоседившимся призраком – непросто.

Джон › Да, 121, это я. А ты – Гюнтер?

121 › Да. Гюнтер. Всем привет, по-английски я не слишком-то.

Джон › Позвольте представить вам Гюнтера. Он лучший хакер по эту сторону Миссисипи.

Пабло › Привет, 121.

Пабло › Вуонг, ты не мог бы хотя бы приблизительно установить возраст текста?

Пак › 121, ты правда хакер? Это ты запустил вирус в процессоры НАСА?

Вуонг › Можно определенно сказать, что это староанглийский – не раньше двенадцатого века.

Пабло › Вуонг, ты не мог бы сказать чуть поконкретнее? Меня прежде всего интересует верхний предел датировки?

Вуонг › остановить верхний предел сложно. По-моему, век четырнадцатый, но может быть, тринадцатый или далее пятнадцатый. Я не могу дать более точного определения, основываясь только на языке.

121 › пак, я не есть крекер который запускать вирус.

Джон › Пак, никогда не спрашивай хакера, не хакер ли он.

Вуонг › Точная датировка требует анализа содержания и тщательной работы с историческими документами. Обычно для этого организуют группы, куда входят специалисты разного профиля. А я даже не прочитал поэму целиком.

Пак › А почему не спросить?

121 › пак, я не любить крекеры, мне нравятся хакеры, классные ребята.

Пабло › Мне жаль, Вуонг, что во всем тексте нет ни единой развернутой исторической ссылки, я имею в виду – о сражениях, войнах, узнаваемых персонажах. Ты про это?

Джон › Потому, Пак, что настоящий хакер никогда не представится таковым. Это чувство собственного достоинства, которое остальные должны за ним признать.

Пабло › 121, Джон сказал тебе, что мне нужно?

Пак › Что такое крекер?

Пабло › 121, текст, про который мы говорим с Вуонгом, как-то связан с сайтом worm.com.

Вуонг › Не только точные исторические ссылки. Вся атмосфера: одежда, утварь, нравы… Они здорово помогают при определении точной даты.

121 › да пабло. Джон мне кое-что рассказал.

Пак › Может мне кто-нибудь объяснить, что такое крекер?

121 › крекер есть плохой киберпанк. хакер никогда zerstцrend,[48] хакер строить свободное будущее.

Джон › Пак, речь о том, что крекеры плохие и глупые, а хакеры хорошие и умные.

Пабло › Вуонг, сделай мне одолжение, напиши все, что можешь, о тех нескольких строфах, которые ты прочитал. Меня интересуют все твои соображения. Жду.

Пабло › 121, ты можешь раздобыть информацию, которая мне нужна?

121 › хакер добывать информацию для полной гармонии.

Джон › Хотя среди крекеров есть течения, которые обличают хакеров в лицемерии и предлагают очищение огнем, вроде революции.

Пак › 121, но ты все-таки забирался в компьютеры НАСА?

Пабло › Джон, уж если тебе так не хочется, можешь не помогать, только не мешай. Не заводи Пака.

Вуонг › На первый взгляд, мы имеем дело с поэмой из пятисот двенадцатисложных стихов с рифмовкой АБАБА, что часто встречается в двенадцатом веке.

121 › Пабло: да, я могу достать тебе информацию, но лучше если мне помогать.

Джон › Слушай, дерьмо поганое, ты вытащил меня из постели в девять утра, а теперь я не могу поговорить, с кем хочу, в собственном клубе? Если не хочешь читать то, что я пишу, то так и скажи и не морочь мне мозги.

121 › да я делать хакер в наса.

Вуонг › Лексика, скорей всего, соответствует концу тринадцатого века, таким образом, версификация – явно архаический пережиток.

Пабло › Как помогать, 121?

Пабло › Продолжай, Вуонг, я слушаю.

Пак › Ха-ха-ха.

Вуонг › Орфография тоже может относиться к тринадцатому веку, хотя больше тяготеет к четырнадцатому. Так или иначе думаю, что это было написано не позднее пятнадцатого.

Джон › Чего смеешься, Пак?

121 › пабло, друзья помогать мне.

Вуонг › Я продолжаю, просто не могу набирать быстрее.

Пак › Уж больно мне понравилось это «дерьмо поганое». Я-то думал, что у вас философский чат.

Пабло › Извини, Вуонг, спасибо большое за помощь. Продолжай в том же ритме.

121 › друзья помогать, можешь устроить? уже что-нибудь узнал?

Джон › Еще какой философский, Пак. Да, да, дерьмо поганое, ты прочел мои «Сентенции»?

Вуонг › Судя по тому немногому, что мне удалось прочесть, там появляются персонажи, характерные для quest:[49] Рыцарь, Король, Кудесник, Королева… Это заставляет вспомнить старинные talktales,[50] возможно, история происходит от какой-нибудь бретонской легенды, которая породила несколько следующих друг за другом письменных версий.

Пак › Пабло, у тебя проблемы?

121 › пробовал сатану, надежный, остается генератор кодов, пока везет, возможен троян. так важно войти.

Джон › ДЕРЬМО ПОГАНОЕ, СКАЖИ, ТЫ ЧИТАЛ МОИ «СЕНТЕНЦИИ»?

Пабло › Извини, Пак, но я что-то не настроен болтать. В другой раз.

Вуонг › Итак, готов поспорить, что текст четырнадцатого века, но доказать не могу. Это всегда сложно. Баллады о Робин Гуде изучались годами, но до сих пор никто так и не может сказать, относятся ли они к двенадцатому или к четырнадцатому веку.

Пабло › 121, что такое «сатана» и что такое «троян»?

ДЖОН, ПОШЕЛ В ЗАД СО СВОИМИ «СЕНТЕНЦИЯМИ».

Вуонг › Кроме того, очень часто то, что попадает нам в руки, является расширенными или интерпретированными фрагментами последовательных версий различных эпох.

Пабло › Вуонг, а не может ли этот текст быть апокрифом? Иными словами, возможно ли, что это написанная сегодня имитация под архаический стиль?

Пак › 121, так есть в НАСА информация об инопланетянах?

121 › «сатана» это security analyzer,[51] главный инструмент хакера, «троян» это программа которая входит в систему как троянский конь, программа-шпион.

Джон › Послушай, дерьмо поганое, единственная «задница» тут – это ты. И не забудь, что нам еще нужно кое-что сделать. И пусть я ответственный редактор, но если ты даже не удосужишься прочесть то, что я тебе отправил, то нам придется валандаться несколько лет, прежде чем выдать мало-мальски представительную теоретическую основу. Попомни мои слова.

Вуонг › Не согласен с тем, что текст – подделка. Такая возможность всегда существует, но в данном случае это крайне маловероятно. Если текст сочинил наш современник, то он не только блестяще эрудированный филолог, но и превосходный поэт. Если бы речь шла всего о нескольких строфах, но ведь тут более тысячи отличных стихов…

121 › в НАСА слишком много информация, забавно войти но слишком много информация смотреть и смотреть.

Пабло › (Джону) Я не смог прочесть их все, Джон, не будь козлом, мне жаль, но я тут вляпался – дальше некуда. Поговорим позже. Я пошлю тебе мейл или позвоню.

Пак › 121, научи меня, как забраться в НАСА. Вот уж есть где порезвиться.

Вуонг › Джон рассказывал мне, что ты нашел текст в Интернете. Меня удивляет, что я никогда не слышал о нем раньше. Не так уж много осталось написанного на староанглийском, к тому же я имею доступ к основным каталогам. Возможно, исследуя адрес, по которому ты его нашел, ты сможешь установить еще что-нибудь.

121 › как так порезвиться?

Джон › (Пабло) Буду ждать. Тебе еще придется расплачиваться за то, что погубил мне день.

Пабло › 121, «порезвиться» означает Schelmenstreich;[52] не обращай внимания на Пака: его настоящее имя «полтергейст». Слушай, ты абсолютно ничего не можешь мне сказать о сайте, который меня интересует? Знаю, Вуонг, именно этим я и занимаюсь, 121 исследует систему происхождения.

Пак › Никакой я не полтергейст, я – домовой.

Джон › Пак, какого дьявола ты влез в этот чат?

Вуонг › Если добудешь еще какую-нибудь информацию, перешли ее мне по адресу wuong@usa.net. Буду признателен. А я пока прочту всю поэму. Не оставишь мне свой элетронный адрес?

Джон › [Пабло] Я же тебе говорил, что Понтера надо немножко потормошить. Лентяй он. Опиши ему работу как разрешение какой-то великой тайны, если он не забудет про тебя, как только сойдет с сайта, и не займется чем-нибудь поинтереснее, чем твои параноидальные идеи.

121 › извини, пабло. пока ничего.

Джон › Пак, «полтергейст» по-немецки и значит «домовой». Теперь видишь, какой у нас серьезный чат? Мы даже говорим по-немецки.

Пак › Джон, нам, домовым, нравится забираться туда, куда нас не просят. Например, в НАСА.

Пабло › Вуонг: miralles@metaclub.net. Это мой адрес в Метафизическом клубе.

Пак › Что-то мне скучно стало. Джон, расскажи мне лучше про свои секреты, о чем вы там все время шепчетесь с Пабло?

Вуонг › Разумеется, Пабло и Джон, мне стало известно, что в Ричмонде живет студент, который интересуется и хотел бы написать диплом об идеях, которые вы проповедуете на этом сайте. Он старается, чтобы отделение современной философии дало ему разрешение, и, похоже, своего добьется. Я слышал несколько очень увлекательных трактовок этой вашей теории Изобретенной Реальности. Вы в моде на филфаках Восточного побережья, я был там этой зимой.

Джон › Понятия не имею, о чем ты, Пак. С тобой я ни о чем не хочу шептаться.

Пабло › Пак, в Испании мы в таких случаях говорим, чтоб ты катился подальше.

Джон › Если бы Пабло поменьше пил и побольше работал, то мы смогли бы опубликовать что-нибудь связное, но у нас нет даже строго сформулированной теории, это всего лишь ворох электронных посланий, рассеянных по Интернету. Хорошо, если б ты помог мне связаться со студентом, про которого говорил. Возможно, он помог бы нам сделать компиляцию. Нам как раз не хватает стипендиата.

Пак › Да вы еще и по-испански разговариваете… Скукота. Пойду еще куда-нибудь загляну: может, встречу Оберона в лесу.

– Puck left the chat at 17:26[53] (GTM+1).

Джон › Ну и придурок же этот домовой.

Пабло › (121 и Джону) Гюнтер, хочу тебе кое-что объяснить. Твоя помощь и помощь твоих друзей жизненно необходимы. Знаю, это покажется безумием, но, короче, мы пытаемся установить происхождение поэмы четырнадцатого века, которая (обрати внимание) содержит информацию о том, что произошло через шесть веков после того, как она была написана. Вуонг работает с нами, он специалист по средневековой английской литературе и только что подтвердил, что текст действительно старый. Мы знаем, что сайт worm.com связан с этой поэмой, и думаем, что, добравшись до исходной системы, подучим новые данные. Теперь ты понял, насколько важна ваша работа? К расследованию привлечены специалисты со всего света, но нам не хватает хорошей команды компьютерщиков. Подумай только, мы пытаемся получить ИНФОРМАЦИЮ О БУДУЩЕМ. Пожалуйста, отправь мне мейл, как только у тебя появятся новости. Я завишу от твоих сведений. И будь благоразумен: не стоит особо распространяться о том, что ты слышал, можешь рассказать об этом только ребятам, которые будут с тобой работать.

Признаю, я немного хватил через край, но хотелось бы верить, что мои слова возымеют эффект: для тринадцатилетнего паренька приключения еще возможны, какими бы шальными они ни казались. По крайней мере, Гюнтер обещал кое-что предпринять уже сегодня вечером и отправить мне сообщение, как только у него что-нибудь появится. Бестолковая перекрестная болтовня продолжалась еще несколько минут, но я, получив всю возможную информацию, отключился, как только минимальные приличия позволили мне это сделать. Как обычно, мои следственные усилия ни к чему не привели: с одной стороны, выяснилось, что «Цитадель» – подлинно старинный текст, но с другой – я уже не был очень уверен, что это так уж странно. Правду говорят, что вся история философии – это непрерывная смена формулировок и у любой претендующей на новизну идеи можно найти предшественников.

К этому моменту в голове у меня была уже приличная каша, надо было слегка проветриться, и учитывая, что дома делать было уже нечего, я решил нанести обещанный визит своим и заодно посмотреть, удалось ли папеньке разведать что-нибудь интересное о несчастном случае с Робельядесом-младшим.

Я уже был в дверях, когда зазвонил телефон.

– Приве-е-е-т, как дела?…

Этого только не хватало.

– Как видишь, разговариваю по телефону…

– И что скажешь?

– Ничего не скажу, Дюймовочка, абсолютно ничего. Мне просто интересно знать, за каким чертом ты звонишь.

Прежде чем узнать это, мне пришлось извиниться, что я такой злюка, и только тогда выяснилось, что Хосе Мария сегодня вернется с работы поздно и Дюймовочка хочет со мной повидаться; при условии, понятно, что я буду вести себя так, словно это она делает мне милость. Но на сегодняшний вечер у меня были другие планы.

– Не могу, Дюймовочка, если хочешь, можем договориться на завтра.

– Ясно… А можно узнать, почему ты не можешь?

Вот дерьмо: снова придется выдумывать что-то на ходу.

– Ну… У меня свидание.

– Свидание? У тебя? Опять с какой-нибудь прошмандовкой?

Я схватил подсказку на лету.

– Никакая она не прошмандовка.

– Так я и знала… То вдруг заявляешься в каком-то потрясном авто, расфуфыренный, как мальчик, швыряешься деньгами… Но это еще не самое страшное. Самое страшное, что ты совсем перестал корчить свои забавные рожи. Ты… как в тумаке.

– Вот видишь. А я-то уж думал, что в моем возрасте ничего подобного не бывает.

Я сказал это как только мог кротко, словно пристыженный.

– Хитрая бабенка… И кто же она такая, позвольте узнать?

– Мы с ней познакомились на ужине в день рождения мамы. Она дочь друзей нашей семьи. Я договорился поужинать с ней… выпить по рюмочке…

– Хватит… Последний раз в жизни с тобой говорю. Значит, бросаешь меня ради первой попавшейся промокашки?

– Детка, такова жизнь…

– Подонок, ты помнишь, что ты мне обещал? Обещал, что если когда-нибудь в кого-нибудь влюбишься, то только в меня.

– Не глупи, Дюймовочка. Это несерьезно.

– Сам ты несерьезный. И теперь он мне говорит: «Я по самые яйца встрескался в какую-то шлюху, подругу моих родителей…»

– Ничего я такого не говорил. И никакая она не шлюха.

– Ах, нет? Выходит, это она тебя соблазнила, как… какого-то сосунка… Представляю: ты петушишься, хорохоришься, выливаешь на себя ушат одеколона, а сам… будто ни при чем. Так как: уже успели трахнуться или приберегли это на сегодня?…

– Дюймовочка, пожалуйста…

– «Дюймовочка, пожалуйста…» Так вот, слушай: сегодня я пойду гулять одна. У меня тоже есть поклонники, чтоб ты знал.

Наконец-то.

Выйдя на улицу, я предупредил о своих перемещениях ангелов-хранителей, которые, сидя в «опеле», коротали время, перекидываясь в картишки. Мотоциклиста и след простыл. Скорей всего, видя, что я не собираюсь скрываться от наблюдения, папенька решил отказаться от его услуг. Идти пешком не хотелось, и я подумал про Багиру, но как раз в этот момент перед «опелем» проехало такси, и я почти инстинктивно остановил его. Я никогда так и не узнаю, навредило мне это такси или спасло мою шкуру, но теперь я могу об этом рассказать.

В холле у моих Досточтимых Родителей не было ни консьержа Мариано, ни жандарма в форме. Зато парад громил был впечатляющим: двое расхаживали по улице, еще двое – по вестибюлю, и двое сторожили наверху, у дверей квартиры; это не считая тех, кого я не видел. Похоже было, что все они поддерживают между собой радиотелефонную связь, по крайней мере у каждого из уха что-то свисало. Один из нижних попросил меня воспользоваться служебным лифтом. Не успел я показаться у центрального входа, как заверещала какая-то электронная штуковина, у меня было такое впечатление, будто развели подъемный мост. Из верхних громил тот, что помощнее, раз двадцать пять звонил в дверь, пока ее наконец не открыла маменька, – случай, безусловно, неслыханный. Однако внешний вид ее мало чем отличался от обычного: блуза, расшитая экзотическими узорами, макияж для просмотра телевизора и жемчуг для домашнего обихода. Мне даже показалось, что она не так нервничает, как можно было предположить. В чем дело? Валиум? Сауна? Заботливые лапы Гонсалито?

– А, Пабло Хосе, проходи, сынок. Это просто безумие. Мы остались без служанки (этот варвар, твой отец, выгнал ее сегодня утром, я потом расскажу), и я не понимаю, что происходит с Эусебией, почему она не открывает дверь? – Пройдя чуть дальше по служебному коридору, она возвысила голос: – Эусебия, ты что, не слышала?! – И снова переключилась на меня: – Тебе совсем не идут эти усы, Пабло Хосе. – Она подставила мне для поцелуя сначала одну щеку, потом другую. – С ними ты похож на футбольного судью, только очень толстого… Надо бы тебе позаниматься на тренажерах, сынок. И сбрей ты эти ужасные усы.

Тут послышался шум опорожняющегося бачка и водопроводного крана, доносившийся из служебного коридора. Вскоре вслед за этим показалась Беба, вытиравшая руки о подол.

– Ты что, не слышала звонка, Эусебия?

– Слышала, как не слышать, такой трезвон развели, но я в клозете сидела, писала…

– Я уже тебе говорила, что, когда ходишь в уборную, не обязательно рассказывать, что ты там делала. В прошлый раз ты выкинула такую же штуку в присутствии сеньоры Митжанс.

– Не хотите знать, так не спрашивайте… А то вишь ли, какая цаца. Что, эта Митжанс по-маленькому не ходит, что ли? Бо-о-о-же правый… чего только не бывает на свете!

Первый сеанс семейного общения взяла на себя маменька, которая, как только представилась возможность, увела меня в гостиную. Мы сели между двумя раскрашенными Вседержителями (в свое время ее никаким макаром было не убедить, что Вседержителей надо выставлять только поодиночке), и я расположился мирно выслушать рассказ маменьки о событиях дня. В результате выяснилось, что смиренная супруга и мать стала жертвой тройного заговора, в котором участвовали: нетерпимый и упрямый супруг, наглая и упрямая кухарка и бесчувственные и упрямые сыновья, особенно старший. The First, который наглядно проявил свою бесчувственность, упрямо не звоня ей по телефону. После того как маменька закончила свое красочное повествование, я решил, что пришло время кое-что разузнать самому.

– Мама, ты давно разговаривала с неким Робельядесом?

– М-м-м, да нет.

– Никто не звонил, не спрашивал Себастьяна?

– Не знаю… Твой отец-параноик часами сидит в библиотеке и сам отвечает на все звонки. Видишь огонек? И так весь день.

Она указала на стоявший на столике телефон, имея в виду лампочку, загоравшуюся при звонках, ну, скажем, по общественной линии.

– И ты никому не рассказывала про случай с Ибаррой, про который я упоминал?… Про того невоспитанного господина, по чьей вине все это творится?

– Никому. Только Гонсалито и госпоже Митжанс. Ну, может, еще кое-кому из подруг. Но твоему отцу я не сказала ни слова, поверь мне. А, да, теперь припоминаю, что звонил какой-то странный господин и спрашивал твоего брата…

– В каком смысле странный?

– Не знаю, сынок, странный, и все тут. Он все время повторял какое-то словечко… не помню точно, но это раздражало меня больше всего. Он спросил Хуана Себастьяна, и я ответила, что он в поездке, на севере.

– В поездке на севере, и больше ничего? Ты не упоминала про Ибарру?

– Про кого?

– Мама, пожалуйста, про Ибарру, этого невоспитанного господина?

– Как ты хочешь, чтобы я про него упоминала, если мне даже никак не запомнить его имя?

Так и есть. Теперь можно было не сомневаться, что та часть отчета Робельядеса, где говорилось про Ибарру, исходила от маменьки. Я предпочел оставить эту тему в покое, не хватало только вывести ее из себя, чтобы мне пришлось выдумывать новые небылицы.

Следующий сеанс семейного общения состоялся с Бебой на кухне. Не успел я войти, как она, обтерев руки о передник, влепила мне два поцелуя, чего обычно не осмеливается делать в присутствии маменьки. Она как раз собиралась делать пирожки из теста, которое стояло у нее на галерее.

– Чего ждешь, поди поговори с отцом. Ступай, ступай, дай мне заняться пирожками, а то мать будет сердиться. Она теперь от сырой рыбы да от травы морской нос воротит: «слюни», говорит… Сам посуди, кому охота есть слюни, когда есть пирожки? А без девчушки этой у меня на все рук не хватает…

Сполоснувшись, я стал помогать ей лепить маленькие округлые лепешки с начинкой из бешамеля и крошеной трески. Мне и в голову не приходило, что, возможно, я в последний раз в жизни леплю пирожки вместе с Бебой. Полазав по холодильнику, она вытащила оттуда несколько маленьких глиняных плошек с водорослями. Среди них я узнал те, что подавались к омару на ужине с семейством Бласко.

– Боже, ну и пакость. У меня в деревне даже свиньям такого свинства не давали. Нет, ты скажи, почему она не может есть, как все?… Слушай, а этим малым на лестнице надо чего готовить?

Она подразумевала стороживших у двери громил.

– Не бери в голову, у них работа сменная.

– А если они за свой перерыв поужинать не успеют?

– Брось ты, Беба, мы с отцом ими займемся.

И тут вдруг – не знаю, что на нее нашло, – она вдруг заохала и запричитала:

– Пресвятая Богородица, что за дом! Думаешь, в мои-то годы, когда уже на покой тянет… а тебя тут еще в наложницы возьмут.

– Успокойся, Беба.

– Наложницы мы… Спасибо еще, что паренек, что снаружи стоит, здоровый еще такой, красавчик, святой воды мне принес…

– Потерпи немножко, всего-то пару дней осталось.

Но мои минималистские увертки не убедили Бебу. Она поджала губы и, раскладывая водоросли кучками по круглому блюду, отрицательно помотала головой.

– Нет.

– Что «нет»?…

– Ой, кошки у меня на душе скребут. И такая тоска, бывает, накатит… Посуди сам, брат твой уже неделю как не приходит… не звонит… ни сном ни духом… как сквозь землю провалился. Говорю тебе, случилось с ним что…

И пошли слезы. На сей раз она даже не пыталась говорить, сжала губы в нитку и сделала вид, что старательно раскладывает кучки травы по блюду, пока по щекам у нее не покатились крупные, как горох, слезы. Я оставил пирожки, стряхнул с ладоней тесто и крепко обнял Бебу. Она не вырывалась, только продолжала тереть кулаком глаза, но уж слишком у нее накипело, и она разрыдалась в три ручья.

– Слушай, не плачь, будь умницей. Неужели не понимаешь – случись с ним что-нибудь, ты бы уже давно знала. И потом: что могло случиться с Себастьяном со всеми этими его дзюдо и тэквондо… Да если на него кто косо посмотрит, он его в порошок сотрет.

Все без толку. Мало того что она насквозь вымочила мне грудь рубашки, – по-настоящему Бебе сейчас нужно было внятное и утешительное объяснение того, где находится The First. И поскольку объяснение это Бебе сейчас было нужней всего, я ей его предоставил. К счастью, моя находчивость, не всегда блестящая, обычно в критических ситуациях меня не подводит.

– Послушай, Беба, только не пугайся. Понимаешь, Себастьян не может позвонить потому, что он в тюрьме… В камере предварительного заключения.

Я отпустил ее, и мало-помалу всплеск эмоций утих. Первым делом она отшатнулась, пристально посмотрела мне в глаза и крайне встревоженно спросила, что случилось. Пока я говорил, что ничего страшного не случилось, что его задержали по ошибке за сорок восемь часов и что он мог позвонить только один раз, у нее было время понять, что The First по крайней мере цел. Потом я рассказал ей, что его задержали в Бильбао, куда он поехал по делу Ибарры (в двух словах пояснив, кто такой Ибарра), что обвинили его в промышлекном шпионаже (это показалось Бебе чем-то некрасивым, но не таким серьезным, как убийство или грабеж), что обвинение безосновательное и адвокаты папеньки вытащат его оттуда через пару дней, воздействовав на следователя (?). Мне подумалось, что все это убедило Бебу, хотя помимо прочего мне пришлось заверить ее, что The First содержится в отдельной камере, где его хорошо кормят, где не холодно и не жарко, и что служащие держатся с ним более чем обходительно. Слезы по-прежнему комком стояли у нее в горле, но, по крайней мере, представить The First в симпатичной тюрьме типа тех, что показывают е сериалах, было уже не так трагично, сколь бы остро ни воспринимала Беба все происходящее с нами. Само собой, я предупредил ее, чтобы она держалась разумно, что мы не хотим ставить в известность маменьку, чтобы не причинять ей лишних неприятностей, и чтобы она не заговаривала об этом с папенькой, поскольку тогда он узнает, что я нарушил его запрет. И так далее.

Когда на кухне появилась маменька, Беба уже справилась с собой, утерла слезы, и мы снова лепили пирожки.

– Пабло Хосе, сынок, что ты здесь делаешь? Я думала, что ты в библиотеке, с отцом… Эусебия, ты приготовила салат из водорослей?

– Нет. И знаете, что я вам скажу: кому охота есть эти сопли, пусть сам их и готовит. Давайте, валяйте.

Последний сеанс состоялся у меня в библиотеке, с папенькой. Он был вполне в своей тарелке: белоснежная рубашка с засученными рукавами, небрежно повязанный галстук, во рту – наполовину выкуренная сигара, и никаких видимых следов гипса и костылей. Понемногу он становился таким, как всегда: трудновообразимым сочетанием Уинстона Черчилля и Хесуса Хиля. Он разговаривал по телефону, усевшись на своем пестро захламленном письменном столе. Тут были: семейные портреты, фотографии близких (в том числе и моя, на которой я, открыв рот, готовлюсь принять святое причастие со щепетильностью каннибала), набор письменных принадлежностей в чехле из синей кожи; счета, расписки, отчеты, каталоги, карточки… Никаких компьютеров, только пишущая машинка на колесиках – «Континенталь»: перламутровые клавиши, черный лакированный корпус с золоченым растительным орнаментом; если бы господин Майкрософт увидел такое, его наверняка хватил бы удар.

Телефон, правда, был ультрасовременный.

– …не торопись, Сантьяго, я понимаю… Нет, все равно… В любом случае скажи им, чтобы отнеслись к делу внимательно, я распоряжусь, чтобы мне его немедленно передали… Да… Слушай, я не могу больше говорить, ко мне гость.

Гостем, естественно, был я. Папенька жестом указал мне на одно из кресел, стоявших напротив его обитого кожей вращающегося стула, и я остался с ним лицом к лицу.

– Вот уже два часа бьюсь, чтобы мне предоставили контроль над всеми выезжающими из страны на автотранспорте, а теперь объявляется Сантьягито: он, видите ли, не может договориться с людьми в форме без какого-то предварительного заявления. Не знаю почему, но мне кажется, что эта птичка уже свое отпела. Короче… Хочу, чтобы ты через несколько дней сюда переехал. И Глория с детьми – тоже. Проще защищать один дом, чем три. Мы устроим здесь настоящий бункер.

Я не стал тратить сил на словесную перепалку. Если тебя не устраивает то, что он за тебя решил, любые споры тут бесполезны: война так уж война. Сегодня же, как мне показалось, он, и бровью не поведя, способен приказать своим громилам связать меня по рукам и ногам и держать в этом доме столько, сколько ему покажется нужным. Как только дипломатические ухищрения Черчилля терпят крах, папенька быстро преодолевает стадию Хиля, обретая несомненное типологическое сходство с Корлеоне.

– Ты что-нибудь узнал о несчастном случае с Робельядесом? – спросил я, не только чтобы отвлечь его внимание, но и потому, что меня интересовало, как продвигается дело.

– Это не обычный несчастный случай. Начать с того, что водитель не выпил ни капли алкоголя, и следов наркотиков в его крови при вскрытии также не обнаружено. Ехал он один, поэтому его не мог взволновать никакой спор, и он не старался произвести впечатление на друга… или подругу. Он никак не замешан в несчастных случаях последние пять лет и уж совсем не похож на человека, которому взбрело бы в голову устраивать ночные гонки.

– Это, пожалуй, да: в конце концов, он был частным детективом…

– Частные детективы не гонят машину под сто километров в час, скрываясь от преследования в самом центре квартала Ле-Кортс. Если кто кого и преследует, то это они. И при этом стараются вести себя благоразумно.

– Если только преследуемому не удается поменяться с ним ролями.

– Об этом и речь. Выглядит резонно, что он убегал от кого-то, кого до этого преследовал. И во время бегства-то он и свалился в котлован.

– Но другая машина стукнула его бампером, верно?

– А ты откуда знаешь?

– У меня свои источники.

– Его стукнула красная «ивиса» девяносто седьмого года выпуска, мы определили это по остаткам краски. Они ехали примерно на одной скорости. Вероятнее всего, это было случайное столкновение, когда обоих занесло на повороте. Возможно, люди из «ивисы» старались перекрыть ему дорогу или заставить остановиться, но вряд ли удар был рассчитан на то, чтобы он свалился. Допустим, что это нельзя назвать преднамеренным убийством, но уж убийством во всяком случае можно. Достаточно, чтобы угодить за решетку.

– А не может ли это быть та самая «ивиса», что сбила тебя?

Папенька согласился, но как-то неуверенно, и задумчиво уставился в потолок. В минуту слабости мне пришло в голову рассказать ему обо всем, связанном с домом по улице Гильямет, и посмотреть, как он отреагирует. Но я не собирался выбрасывать на свалку тридцать с лишним лет борьбы за независимость именно сейчас, когда страх сжал мне глотку. «С домом номер пятнадцать по улице Гильямет я уж сам как-нибудь разберусь, – подумал я, – в конце концов, мужчина я или нет?» Возможно, маменька была и права, и всю жизнь ее окружали упрямые ослы. Ну да ладно – плетью обуха не перешибешь, но бывает, что и коса на камень находит.

– Я сказал Эусебии, что Себастьян в тюрьме. Не оставалось ничего иного, как что-нибудь придумать… – сказал я наконец, чтобы не поддаться соблазну выложить все начистоту. Этого было достаточно, чтобы папенька перестал созерцать потолок и пробуравил меня взглядом.

– Но ведь матери ты говорил совсем другое.

– Да, но если они заговорят между собой на эту тему, то обе версии вполне совместимы. А Бебе мне пришлось рассказать кое-что подраматичнее, чем маме…

– Знаешь, Пабло, где тонко, там и рвется…

– А мне плевать, папа, ты им тоже врешь…

– Я им не вру, довольно и того, что держу в неведении. И сделай милость, следи за своими выражениями.

– Ладно, не будем спорить. Просто сказал, чтобы ты знал.

Мы помолчали.

– Хорошо, тебе что-нибудь нужно из дома? – спросил папенька.

– Что-нибудь для чего?…

– Я хочу, чтобы ты переехал сегодня же вечером. Может быть, тебе нужна смена белья или зубная щетка? Я могу кого-нибудь послать. Надеюсь, ты сможешь продержаться хотя бы один вечер не напившись, если нет, то в баре достаточно спиртного. Сожалею, но не могу предложить тебе никаких других наркотиков.

Не обратив никакого внимания на отцовскую отповедь, я продолжал гнуть свое.

– Я должен сам заехать домой. И мне понадобится на это минимум часа два.

– Два часа, чтобы забрать смену белья? Стоит мне снять трубку, и через десять минут у тебя будет здесь все, что нужно.

– Нет, я должен поехать сам.

– Ах вот как. Зачем?

Черт тебя побери, вечно приходится выдумывать предлоги.

– Папа, есть вещи, которые никто не может сделать за другого…

– Например, найти носки во втором ящике справа?

– Например, объяснить женщине, которая тебя ждет, что ты не сможешь увидеться с ней несколько дней, потому что будешь отсиживаться в бункере.

Снова пауза. Сомнение на лице. Неужели он догадывается, что я его обманываю?

– Что ж, ладно, только постарайся поменьше болтать: чем меньше она будет знать обо всем этом деле, тем лучше для нее.

– Не беспокойся, мы будем объясняться почти исключительно знаками.

– Слушай, Пабло, мне не нравятся эти шуточки, когда речь идет о даме, с которой у тебя связь. Даже в кабаке, не говоря уж о моем доме. Неужели ты потерял даже остатки хороших манер, которые мне удалось тебе вдолбить?

– Кое-что сохранилось.

– Будь это так, ты не путался бы с замужней женщиной при живом муже. И уж тем более – не появлялся бы с ней возле своего дома. Этим ты оказываешь неуважение ее мужу и самому себе. Так что постарайся уважать хотя бы ее, поэтому выбирай выражения, когда говоришь о ней, по крайней мере в моем присутствии.

Нехорошо так говорить, но вру я ангельски. Свидание, галантное обещание, данное даме, – одна из немногих вещей, из-за которых, по мнению Почетного Магистра, можно рискнуть жизнью: вопрос чести. Но мне повезло, потому что он принял простое упоминание о женщине за встречу с любовницами вроде Дюймовочки. Лопес, несомненно, проинформировал его о наших похождениях, а его воображение дорисовало все остальное. Короче, безупречный предлог, чтобы улизнуть, и надолго. А в случае необходимости этот предлог прикроет меня на всю оставшуюся ночь.

Я тут же ушел, даже не попрощавшись с маменькой и Бебой, поскольку предполагалось, что я вернусь через пару часов.

И снова взял такси. В последний момент я попросил водителя высадить меня на Травесере, рядом с частными садами. Ни Лопес, ни Антоньито не ожидали этой остановки, я заметил, что «опель» проехал далеко вперед и остановился за квартал, когда они сообразили, что я выхожу из такси. Я вернулся к арке, которая проходит через все здание и ведет во внутренние сады. И почти сразу узнал Нико, сидевшего в небольшой компании на одной из самых укромных скамеек.

Все попрятали руки по карманам и напустили на себя вид паинек, пока Нико не подал признаков, что знает меня, и каждый тут же вернулся к своему излюбленному наркотику.

– Чего приперся?

– Мне бы немного кокаинчику, если есть.

– Порядок, сколько тебе?

– А сколько есть?

– Ну, не знаю… Если спустишься со мной, отвалю, сколько захочешь. Граммчика четыре найдется.

– Идет, беру все.

Нико, наверное, показалось, что уж как-то подозрительно легко все получается, и он счел необходимым уточнить цену.

– Сорок штук, особая цена…

– Никаких проблем. И на десять штук травки, всего выйдет ровно пятьдесят.

– Ну, мужик, это ты круто… Взял банк?

– Выиграл конкурс красоты.

– Да, никогда не знаешь, чем придется зарабатывать на хлеб. Пошли, у меня это добро в паркинге.

Мы прошли по дорожке к лестницам, которые, казалось, ведут в какие-то катакомбы. Дойдя до конца, мы очутились перед стальной дверью. Нико вытащил из замка сложенный вдвое кусочек картона, дверь открылась, и мы попали на площадку, от которой ответвлялись внутренние лестницы. Спустившись еще на пол-этажа, мы прошли через другую дверь и оказались в огромном гараже. Подойдя к древней желтоватой «корсе», Нико на ощупь пошарил под плинтусом и вытащил четыре белых пакетика. Потом передал их мне с великими предосторожностями, которые здесь, внизу, не имели никакого смысла.

– Ты только глянь, твою мать, даже не разрезанные.

– И не надо: все сойдет, лишь бы не смертельно. А трава?

Нико пошарил в паре метров под тем же плинтусом и вытащил оковалок, по форме напоминавший каблук.

– На пять штук, больше нет.

Я достал пачку банкнот и дал ему пять из десяти. Нико полез было за сдачей, но я его остановил.

– Возьми на чай – чтобы был паинькой, когда у меня настанет черный день.

Возможно, знай я, что вижу Нико в последний раз, я отдал бы ему всю пачку. Но я не знал этого.

Я направился домой, выйдя через дверь гаража, которая вела в нижние сады, ее можно было открыть изнутри, и мне не пришлось делать крюк.

Едва я успел вынюхать первую дорожку, как раздался телефонный звонок. Это был Джон. Он даже не удосужился поздороваться и сразу начал дерзить.

Примерный перевод:

– Можно узнать, где тебя в жопу носит, ты, кусок дерьма? Я только сейчас говорил с Понтером, и он сказал, что они переформатируют все свои жесткие диски.

– И?…

– Что значит – и? Типы, адрес которых ты им дал, запустили им вирус.

– Что?

– Вирус, твою мать! Ты что, идиот или и вправду не знаешь, что такое вирус? Они попробовали подключиться к ним через FTP, чтобы поставить свой sniffer в их сервер, но все словно взбесилось, и в ответ они получили такую агрессивную штуку, которая их чуть живьем не сожрала. Как сказал Гюнтер, Scheusal:[54] огр, так они его окрестили. Он распространился по всему оборудованию, которое работало в местной сети, и они теперь все переформатируют.

– Но ведь это они сами спецы по вирусам, разве нет?

– Послушай, коллега, у них там просто конец света. Понимаешь, все принтеры вдруг включились одновременно и начали выдавать такое… Лист за листом с каким-то проклятием заглавными буквами. И по всем громкоговорителям – тоже: какой-то загробный голос… Гюнтер говорит, что они так перессали, что вырубили все электричество. И слава богу: когда аппаратуру запустили по новой, все стало функционировать нормально: никаких следов на дисках, никаких изменений в архивах. Ничего. Но теперь они никому не доверяют, эта штука может сработать снова и задать им такую трепку…

Казалось, сам Джон до глубины души взволнован сценой, которую даже не видел.

– Гюнтер не сказал, что за проклятие там было напечатано?

– Да, он мне отправил по мейлу. Могу зачитать: «Горе тому, кто приблизится с нечистыми намерениями. Хотя он никогда не проникнет в сердце Ворм, ему не уйти от расплаты».

– Мне это знакомо…

– Что значит «знакомо»? Мог бы и предупредить…

– Послушай, скажи Гюнтеру, что мне очень жаль, но я не думал, что с ним может случиться что-то плохое.

– Не знаю, как ему все это понравится. Они хотят законсервировать огра в одном из процессоров и попробуют изучить его. Похоже, они поймали в свою лампу джинна. Говорят, в нем есть что-то такое, что отличает его от прочих известных вирусов.

Нет худа без добра, подумал я. Но все эти новости отбили у меня охоту пичкать Джона новыми байками. Пришлось даже притвориться, что звонят в дверь, чтобы на минутку отойти от телефона, и, снова вернувшись, тут же повесить трубку, потому что якобы верхний сосед меня заливает. «Посмотрим, уж не огр ли это», – только и сказал Джон.

Я решил, что в подобной ситуации единственно разумным будет нюхнуть еще одну дорожку и свернуть косячок. Scheusal, вот это да. Я представил себе своего Неподражаемого Брата в подвешенной к потолку клетке и огромные сапоги усевшегося с ногами на стол типа с сумасшедшим блеском в глазах. Думается, именно в этот момент, стоя под душем, я и сообразил, что мне следует делать дальше. Двадцать второе июня, понедельник, полночь – эта дата и это время значились рядом с адресом Гильямет, обведенным карандашом. Что ж, рано или поздно придется вступить в смертельный круг.

Следующая четверть часа пролетела стремительно, как молния, возможно, виной тому была смесь кокаина, гашиша, четверти бутылки виски, недопитого Дюймовочкой, и нескольких дней, проведенных практически без сна. Голова у меня была совершенно ясной, я держался начеку, но жизнь казалась сном. Я пошел по Жауме Гильямет и встал за грузовиком, припаркованным перед ведущей в садик калиткой. В двенадцать (мне казалось, что было двенадцать) начался сбор. Подходил мужчина (или женщина, люди разной внешности и возраста, но всегда поодиночке), снимал с телефонного столба красную тряпицу, звонил в звонок, дверь открывалась, человек входил, через десять секунд лысый старикан в коричневом халате ненадолго выходил, чтобы привязать к столбу новую красную тряпицу; так повторялось четыре или пять раз с промежутком в пять минут.

Я был настолько зачарован увиденным, что не обратил внимания на двух типов, которые вышли из машины, остановившейся между грузовиком, служившим мне прикрытием, и фургончиком, таким образом преградив мне выход на мостовую. Машина, правда, была не красной «ивисой», а «пе-жо» цвета морской волны, но вид у типов был недвусмысленный: намечалась драка. Тот, что справа, перекрыл мне кратчайший путь к бегству по тротуару в сторону Травесеры, к залитому светом раю, где сновали машины и разгуливали прохожие, так что я выпрямился в полный рост и повернулся к нему, сунув руку в карман.

– Эй ты, подонок, либо ты меня добром пропустишь, либо придется тебе пару раз врезать.

Сначала я решил, что движение, которое он начал, было, чтобы посторониться, и на долю секунды подумал, что у него передо мной преимущество, ведь проходя мимо, я буду вынужден повернуться к нему спиной. Но я мог не волноваться, потому что движение, которое он начал, было не для того, чтобы посторониться: он отступил на шаг, чтобы превратить свою правую ногу в мощнейшую катапульту и залепить мне по физиономии подошвой мокасина сорок пятого размера.

Следующее, что я запомнил, это что люк на тротуаре по улице Жауме Гильямет имеет форму маргаритки с четырьмя лепестками. И что он забит пылью, пылью блестящей, как крохотные пурпурные крупинки.

Фарфоровая болонка

Подростком я читал рассказ Кортасара, который назывался «Ночь лежа на спине» (думаю, что и по сей день он называется так же). Речь там о типе, который предположительно бредит в жару на больничной койке, то просыпаясь, то засыпая, и во сне ему снится, что его схватило племя чунга, намереваясь принести в жертву своему божеству. Короче: после нескольких трюков, предназначенных, чтобы сбить читателя с толку (на такие штуки Кортасар был мастер), оказывается, что снилась-то ему на самом деле больница, а реальность, которую он видит, когда просыпается, – это жертвенник и племя чунга. Так вот, что-то вроде того случилось со мной той ночью. Когда ко мне возвращались остатки сознания, то я чувствовал, что меня куда-то волокут за руки и за ноги, кладут, потом волокут снова, а когда я опять терял его, мне снилось, что я лежу пьяный в своей кровати и она, как обычно, ходит подо мной ходуном. И то и другое было одинаково неприятно и связано с какими-то резкими болезненными ощущениями, тошнотой, головокружением, но, конечно, гораздо больше походило на сон, чем на реальность. Когда наконец меня бросили на что-то мягкое (в реальности, которую я считал сном), я почувствовал укол в руку, и скоро полный покой сменил все мои мучения. Вплоть до того момента, когда я проснулся с головой, набитой железными опилками.

Когда я открыл глаза и попытался приподняться, железные опилки моментально превратились в удар обухом по левой части головы. Я снова медленно лег, закрыл глаза, которые резал нестерпимо яркий свет, лицевые мышцы свело гримасой – настолько болезненны были глухие удары внутри черепа. Куда хуже, чем любое похмелье. Но мало-помалу свет превратился в простую желтоватую лампочку, зажженную над зеркалом на противоположной стене, и до меня дошло, что головная боль имеет самое непосредственное отношение к припухлости на левом виске. Прошло несколько минут, пока зрение не приспособилось к свету, и я смог выпрямиться на кровати. Я был одет, но кто-то снял с меня ботинки и расстегнул ремень и брюки, рубашка тоже была наполовину расстегнута. Физической боли я не испытывал, кроме той, источником которой был удар по голове; я осторожно ощупал все тело, но обнаружил только несколько легких ушибов и царапины на запястье.

Мне захотелось взглянуть на себя в зеркало и посмотреть, какой у меня вид, но я решил не торопиться. А пока, немного повернув голову, оглядел комнату. Ничего выдающегося: старая больничная койка, справа высокий столик, пара стульев с зеленой обивкой, кушетка, сложенная белая ширма, зеркало с полочкой и умывальником под ним и дверь с квадратным окошком на уровне глаз. На высоком столике лежал мой бумажник, ключи от дома и Багиры, сигареты, зажигалка, кучка денег, каблук и три белые бумажки, в которых, по всей видимости, было что-то завернуто. Где я уже видел этот каблук? Ну да, в гараже частных садов, в руках у Нико. Начиная с этого мгновения, я стал шажок за шажком восстанавливать события своего последнего сознательного часа, пока подошва чьего-то башмака не врезалась в мой левый глаз с реактивной скоростью. Сколько времени прошло с тех пор, я не знал. Воспоминание было как о чем-то, случившемся два или три дня назад, но это не могло быть так давно: я провел рукой по подбородку и по щетине определил примерный срок – сутки. Сознание я потерял в полночь понедельника, стало быть, сегодня вторник, предположительно утро.

Вторник, двадцать третье июня, канун дня святого Иоанна. Веселенькая ночка накануне такого праздника.

Я встал. Все онемело, страшно трещала башка, но передвигаться я мог. Эффект от удара ногой, увиденный в зеркале, был не таким впечатляющим, как можно было предположить, судя по боли: простая розовеющая шишка, от которой физиономию мою немного разнесло влево. Убедившись, что более или менее цел, я проявил интерес к окошку на двери, через которое, вероятно, можно было увидеть, что находится по другую сторону. Но нет: оно выходило в коридор без окон, протянувшийся направо и налево, так что я не мог охватить его взглядом. Замок не имел отверстия для ключа, и я попробовал повернуть щеколду; она подалась, но дверь была заперта снаружи. Я уже подумал было закричать, начать колошматить в дверь, надеясь привлечь внимание того, кто может услышать меня снаружи, но прежде решил пятнадцать секунд поразмышлять. Мой бумажник, а с ним и документы были при мне. В удостоверении личности, пусть и просроченном, значился адрес моих Досточтимых Родителей, а посему, если бы какой-нибудь честный человек нашел меня на улице Гильямет, я лежал бы сейчас в роскошной палате какой-нибудь крутой больницы, и маменька кормила бы меня конфетами с начинкой из водорослей. Возможность того, что я в общественной больнице, тоже исключалась: даже в государственных больницах обстановка не такая скудная, нет такой тишины и безлюдья, не говоря уж о том, что людей с сотрясением мозга не оставляют наедине с сигаретами и кокаином. Значит, попал в переплет. Но подумав еще немного, я понял, что ожидающая меня перспектива гораздо хуже. Если эти гиены вырубили меня на улице, чтобы отдать в руки какому-нибудь злодею, то почему Лопес не уведомил об этом папеньку? Было ясно, что он этого не сделал, так как в противном случае папенька позвонил бы по своему красному телефону, и команда морских пехотинцев уже прибыла бы, чтобы вызволить меня на истребителе Ф-15 со встроенным баром.

Я попытался вспомнить, когда в последний раз видел белый «опель» своих ангелов-хранителей. И тут же вспомнил: это было на Травесере, за квартал от того места, где остановилось мое такси, перед тем как я углубился в лабиринт подземного гаража с Нико. Там они потеряли мой след.

И теперь я один.

Из-за своей дурной головы.

И из-за этих двух придурков.

Каков дальнейший план действий?

Не оставалось ничего иного, как предпринять мозговой штурм, собрав воедино отрывки из фильмов-экшн, смутные воспоминания о приемах ведения боя, которым меня обучали на военной службе, и все штучки Багза Банни, которые мне удалось вспомнить. Через пять минут у меня уже был наготове бесподобный стратегический план. Первым делом надо было немного восстановить физическую и психологическую форму. Для начала я помочился, заметив не обнаруженные ранее из-за основной боли в башке острые болевые ощущения в области мочевого пузыря. Вместо унитаза я воспользовался умывальником, а когда закончил, окружающий мир показался чуть более сносным. Потом я напился мелкими глоточками и умылся, не жалея воды. Потом я испытал обезболивающее действие кокаина и вдохнул добрую понюшку, показавшуюся мне панацеей. Вслед за тем я постарался уничтожить все следы того, что я уже бодрствую и начеку: по возможности вытер умывальник, аккуратно повесил полотенце на прежнее место, положил пакетик с кокой туда же, где он лежал прежде… Стратегия состояла в том, что, если кто-нибудь войдет, я притворюсь, что все еще сплю, и у меня появится возможность застать его врасплох. Но потом мне пришло в голову, что, прежде чем это случится, я услышу шаги в коридоре, так что я позволил себе пока не ложиться и сделать небольшую зарядку, чтобы размять затекшие члены, упражнения, которые здоровые люди обычно делают в фильмах. Сначала я ограничился полумахами руками, исключив все, что предполагало резкие движения головой, но кока оказывала действие, и я отважился на более серьезные растяжки. Ботинки я не надел (я сделал бы это, но это тоже не укладывалось в план), и мне пришло в голову обследовать подошвы моих носков – не запачкались ли они от ходьбы босиком. Когда я лягу на кровать, мои подошвы будут хорошо видны любому вошедшему, и, увидев, что они грязные, он легко догадается о моих махинациях. Я подумал было надеть носки навыворот, пока буду делать упражнения, или перевернуть их так, чтобы пятка приходилась на подъем ноги (что давало преимущество – с максимальной скоростью привести их в исходное положение)… Но моментальный осмотр моих подошв показал, что это ни к чему. Я вечно ломаю себе голову над какими-нибудь наблюдениями, которые кажутся ценными, но потом все равно ни на что не годятся, но коли уж я решил зарядиться положительной энергией, то, мысленно похлопав себя по плечу, постарался, чтобы это мое внимание к деталям по крайней мере способствовало поднятию моего морального духа.

Когда до меня донеслись далекие шаги, звяканье ключей, голоса и я навзничь вытянулся на кровати, притворяясь спящим, состояние мое было уже вполне удовлетворительным. И только тогда до меня дошло, что, вместо того чтобы заниматься ерундистикой с носками, я мог бы использовать это время, чтобы измыслить и соорудить какое-нибудь внушительное оружие. К сожалению, у меня ментальность Магилы Гориллы, а не Терминатора.

Шаги остановились за дверью. Мне показалось, что я различил звуки, производимые по крайней мере тремя людьми.

– Редкий экземпляр, верно?

Произнесший это голос находился по ту сторону двери. Я представил себе, что он принадлежит человеку, заглядывающему в окошко.

– И не говори: пять человек не могли его перенести, пришлось волочь на одеяле.

– Вы хоть его усыпили?

– Да, впрыснули ему снотворное на улице, так он еще две минуты не мог утихомириться… Пришлось мне вмазать ему вторую дозу, чтобы он перестал рычать и махать руками.

– Ну, если он окажется такой же упрямый, как братец, задаст он нам жару… Вы с уколами не перебрали? Он уже двенадцать часов спит…

– Да нет, уже проснулся. Видишь, брюки расстегнул.

Мне пришлось мигом прекратить осыпать себя беззвучными проклятиями, потому что один из типов принялся изо всех сил колошматить в дверь.

– Эй, приятель, пора вставать! Давай, пошевеливайся!

Поднялся такой шум, что дальше притворяться, будто я ничего не слышу, было невозможно. Сначала я только чуть пошевелился, но субъект продолжал молотить в дверь, перемежая стук выкриками, так что мне пришлось притвориться, что я в испуге открываю глаза. Тут же я начал делать гримасы, как от боли, несколько напоминавшие те, взаправдашние, но только немного переигрывая.

– Медленно открывайте глаза. Вот так. Прикройте глаза рукой. Говорить можете?

Говорить я, вроде бы, мог, но мне показалось более уместным издавать только негромкие гортанные звуки. Наконец они отважились открыть дверь, и вошли двое говоривших – один лысый, другой тощий, – но на обоих были белые халаты, по крайней мере как у ветеринаров. Они не внушали особых опасений, но по другую сторону двери я разглядел еще двоих в синих комбинезонах, башмаках с высокими голенищами и подпоясанных широкими ремнями, на которых болтались дубинки и пистолеты, выглядевшие вполне реально. Я продолжал прикидываться, что умираю, и один из ветеринаров, лысый, налил в стоявший на полочке над умывальником стакан немного воды и протянул мне. Их очень интересовало, не хочу ли я еще пить, лучше ли мне, нет ли у меня аллергии на бог весть что… Писклявым, цыплячьим голосом я произнес несколько «да» и «нет» и разрешил, чтобы мне оказали помощь.

– Где я? – слабо поинтересовался я, как герой хичкоковского фильма.

– Успокойтесь, дышите глубже. Подождем несколько минут, и когда вам станет лучше и вы сможете идти, мы проведем вас в другое место, где вам все объяснят.

Очень важно было прикинуться, что я не могу нормально идти, и я изобразил сильную боль в лодыжке, которая мешала мне ступить на пол. Лысый снял с меня косок и прощупал стопу от подъема до передней части голени с тем важным видом, который обычно напускают на себя ветеринары.

– Так больно?

«Нет… Да… А-а-а, вот здесь». Я сделал поползновение надеть ботинки, но тип сказал, что лучше мне идти босиком, пока лодыжечная кость не встанет на место. Мне не хотелось бросать ботинки, но вряд ли было разумно настаивать, чтобы мне дали надеть их. С превеликим усилием я приподнял хромое копыто и водрузил семьдесят килограммов веса Пабло Хосе на тщедушного ветеринара. Один из вооруженных типов предпринял попытку войти в комнату – ни много ни мало чтобы надеть на меня наручники. «За что? Где я?» – протестующе залепетал я и сделал негодующее движение вырваться, как человек, обладающий дипломатической неприкосновенностью. Я сделал это с такой безупречно сымитированной неловкостью, что зацепил ширму и стал падать вместе с ней; к счастью, все трое подоспели и удержали меня.

– Оставьте его, не надо наручников. Заберите его. яичные вещи, – сказал лысый.

Вооруженный мужчина соорудил узелок из белой скатерки, которой был покрыт столик, где лежали мои вещи, и забрал ботинки. Когда мы вышли из комнаты, я, не переставая возлежать на плече тощего ветеринара, попытался рассмотреть, что представляет уходящий вправо и влево коридор. Направо был виден ряд дверей, заканчивающийся спускающимися вниз лестницами; налево, метров через двадцать, коридор прерывался решетчатой дверью, рядом с которой за письменным столом сидел еще один жандарм. К нему-то мы и направились, и, увидев, что мы подходим к двери, он поспешно отпер ее ключом, свисавшим на цепочке. Мы шли в следующем порядке: первыми следовали я и ветеринар, игравший роль моего костыля; вслед за нами жандарм нес белый узелок и мои ботинки; за ним шел лысый, а второй жандарм замыкал шествие.

Я понял, что мой момент настал, когда мы ступили за порог решетчатой двери. Трудно точно объяснить, что именно я тогда сделал. Едва переступив через порог, я пробормотал что-то и медленно повернулся, увлекая за собой поддерживающего меня ветеринара, как будто хотел спросить что-то у шедшего позади жандарма. Оказавшись с ним лицом к лицу, я напустил на себя такой перепуганный вид, что он, бедняга, испугался не меньше моего и вздрогнул всем телом. Дальше я действовал мгновенно: вытянув левую руку, я схватил узелок, а правой стал выкручивать шею ветеринару, и когда он согнулся, чтобы сохранить свою голову на тонкой шее, я со страшной силой толкнул его в сторону жандарма. Тот по инерции ударился о лысого ветеринара, шедшего за ним, остальное же мне остается только довоображать, потому что больше я ничего не видел: бросив их всех там и вопя во всю глотку, я кинулся бежать.

Свернув за угол, я продолжал бежать со всей скоростью, с какой человек может бежать в носках по шершавому полу из песчаника, промчался по коридору и оказался на темной лестничной площадке; выбрав уходящий вверх пролет, я понесся по нему, перепрыгивая через три ступеньки, и, пробежав два этажа, остановился, стараясь не дышать слишком громко. Жандармы добежали до низа лестницы («Наверх», – сказал один), но я уже успел запустить руку в узелок, пошарил там вслепую в поисках оковалка и, сначала откусив от него приличный кусок – не пропадать же добру, – с силой швырнул оставшееся вниз, в лестничный пролет.

Мне повезло: шум удара раздался на пару этажей ниже площадки, на которой находились жандармы: тут же я услышал, как и они громко топают вниз в погоне за призраком, а я продолжал бежать все наверх и наверх в темноте, успев подняться на шесть или семь этажей, не обращая внимания на двойные двери, то и дело попадавшиеся мне на пути, пока не добежал до последней площадки, где мне ничего не оставалось, как проникнуть за первую попавшуюся дверь, за которой царила такая тьма, что я мог только догадываться, где я; возможно, эхо производимых мной самим звуков указало, что я попал в какое-то огромное пустое пространство, по которому я стал продвигаться, прижавшись к стене.

Добравшись до прямого угла, который эта стена образовывала с другой, я без сил упал на пол, чтобы перевести дыхание. На несколько секунд весь я обратился в сердце и легкие, наперебой старавшиеся доказать, кто из них звучит громче. Потом я заметил, как едкий пот щиплет глаза, и снова почувствовал пульсирующую боль в голове. Кругом не было видно ни зги; пахло сыростью, картоном и чем-то еще; я бы сказал, что пахло чучелами животных, но не из-за сходства с некоторыми выделениями, связанными с набивкой чучел, а скорее из-за сходства со словами «чучела животных»; знаю, что это сравнение трудно понять, но ведь не менее трудно понять относительность времени, а все лопают ее за милую душу. Не было слышно ни сигналов тревоги, ни чего-либо подобного, и я проникся мыслью, что жандармы, вероятно, обыскивают этаж за этажом, пока не доберутся до верха, но так или иначе надо было встряхнуться и быть начеку. Достав изо рта кусок травы, который мне удалось отгрызть от оковалка Нико, я спрятал его в карман рубашки. Потом развязал узелок и разложил его содержимое у себя на коленях. Между делом нюхнул кокаина, сунув нос в пакетик, и намазал висок смесью порошка и слюны, надеясь, что зелье сработает как местная анестезия. Затем на всякий случай обвязан белую скатерку вокруг пояса и почувствовал себя одним из участников приключений Роджера Уилко, в которых никогда не знаешь, что, черт возьми, тебе может понадобиться в ближайшем будущем.

Метрах в десяти от меня по полу тянулся тонкий лучик света, какой мог бы пробиваться из-под закрытой двери. Чиркнув зажигалкой, я подобрался к нему чуть поближе. Действительно, это оказалась закрытая дверь. Особенно не задумываясь, я открыл ее: за дверью оказался маленький сортир, по-видимому уже долгие годы не использовавшийся, слабо освещенный мутным светом, падавшим через маленькое оконце. Я вышел обратно и, по-прежнему пользуясь зажигалкой, попытался исследовать помещение, в котором находился. Оно было большим и пустынным, как офис, только без столов с компьютерами: повсюду лежала одна пыль. На другой стене я нашел еще одну дверь – противопожарную. Я потянул железную задвижку, и дверь открылась. За ней, по другую сторону толстенной стены, я увидел при свете зажигалки еще одну комнату, тоже пустую, но гораздо меньших размеров. Она была оклеена английскими обоями; расположение розеток, характерные следы на полу, места, в которых обои слегка изменили тон, – все это наводило на мысль, что я в спальне. Из нее я вышел в коридор и вдруг понял, что нахожусь в старом заброшенном доме с замурованными окнами. Сомневаться не приходилось: это была уже часть другого здания.

Из второго я прошел в третье, а из третьего – в четвертое.

Короче: пытаться описать лабиринт – все равно что пытаться сфотографировать привидение. Да и настоящим лабиринтом это на самом деле не было, скорей уж запутанной цепью зданий, иногда соприкасавшихся; никто не планировал ее так, чтобы сбить с толку случайно забредшего сюда человека. Но и так в лабиринте скорее растеряешься не из-за его геометрической усложненности, а из-за ощущения, которое он внушает, а окружавшая меня нескончаемая тьма была идеальным гипнотизером. Только призвав на помощь все свое хладнокровие, я смог не поддаться ужасу и окончательно не сбиться с пути. Однако понятие о времени я уж точно потерял, так что не могу сказать, сколько продлились мои блуждания по комнатам, залам и лестницам, погруженным в вечную искусственную ночь. Запах чучел преследовал меня: это был запах заброшенности, запустения. То тут, то там я наталкивался только на останки полуразвалившейся мебели, сваленные посреди комнаты, да маленькие предметы, не менее пугающие, несмотря на свою обыденность: голубую фарфоровую болонку на пластмассовой этажерке, календарь за восемьдесят третий год со швейцарским пейзажем, ободранный постер Брюса Спрингстина в спальне, рулон туалетной бумаги и детскую зубную щетку в оплетенном паутиной туалете: забытые вещи, которые внушают это тоскливое чувство предметов, подобранных после давнего кораблекрушения. Вспомнив о своей роли искателя приключений, я подобрал фарфоровую болонку и зубную щетку; первой еще можно было зафитилить кому-нибудь по башке, к тому же, разбив ее, можно было воспользоваться острыми режущими кромками, а зубная щетка тоже представлялась непонятно каким, но полезным инструментом. За этими занятиями я и услышал шум, который прошил вибрацией застоявшийся воздух. Странно, однако я не испугался; напротив, я тут же понял, что это взрыв петарды, благословенной петарды, которая возвращала меня к реальности, к ощущению того, что где-то совсем близко за окружающими меня стенами есть место, где готовятся встретить праздник святого Иоанна, и что я, по крайней мере, еще в Барселоне.

Я решил больше не испытывать судьбу и вернуться в здание, откуда начал свой путь. Не только потому, что было маловероятно, что жандармы все еще ищут меня на том месте, откуда я от них сбежал, но и потому, что сортир того самого первого офиса был единственным помещением, куда проникал дневной свет. Вспомнил я и о том, что ветеринар упомянул моего Неподражаемого Брата. The First должен был находиться где-то неподалеку, ведь кто бы ни руководил этой операцией, ему не подобало так неблагоразумно рассеивать своих пленников по всему лабиринту; наверняка этаж, где я проснулся, представлял нечто вроде тюремных помещений этой организации, секты, – во что бы там ни объединились эти типы.

Едва зайдя в сортир, я выглянул в окошко. Внизу темнело не различимое до дна вентиляционное отверстие. Сверху, сквозь слуховое оконце, пробивался свет и виднелось небо. Кроме агорафобии, мизантропии и отвращения к курам я страдаю также сильными приступами головокружения, но необходимость выбраться наружу была в тот момент столь сильна, что я вознамерился добраться до этого сине-зеленого света. Однако вентиляционное отверстие, вероятно, проходило рядом с камерами (назовем их так), достаточно было представить себе схему моего бегства, чтобы убедиться в этом. Допустив это, возможно, было разумнее не пытаться подняться по вентиляции на крышу, а спуститься по ней до соответствующего этажа и попробовать найти The First. В конце концов, мой случай можно было рассматривать не только как бегство, но и как выкуп. Кроме того, при спуске я мог опираться на толстую трубу из уралита – преимущество, которого не давал подъем. Было немыслимо спуститься по ней на шесть этажей вниз, но, возможно, мне удастся сэкономить часть пути, спускаясь по лестнице, и преодолеть последний (или даже два) по трубе. Теперь вопрос сводился к тому, сколько этажей подо мной пустует, а следовательно, до какого из них я смогу добраться так, чтобы меня никто не увидел.

Ответить на этот вопрос можно было одним-единственным образом: попробовать спуститься. Сначала, соблюдая тысячу предосторожностей, я приблизился к лестничной клетке, по которой поднялся, убегая от жандармов. Полная тишина. И темнота – тоже. Высунувшись в главный пролет, я увидел на нижнем этаже электрический свет. Рискнул спуститься на один этаж; при этом продолжал внимательно следить за пролетом; приложил ухо к ведущей на этаж двойной двери и ничего не услышал; приоткрыл щелку и заглянул: такая же темень, как и наверху. Это воодушевило меня, и я спустился еще на один этаж. Потом еще и еще: и так до того этажа, где находилась решетчатая дверь, выходившая в коридор с расположенными вдоль него камерами. Все по-прежнему было тихо, слышалось только гудение ламп дневного света. На этот раз с удвоенной осторожностью я открыл дверь помещения, находившегося прямо над камерами.

При свете зажигалки я не увидел ровным счетом ничего нового. Разве что пол здесь был паркетный и рядом со входом громоздились отключенный холодильник, пара пыльных стульев да вешалка, на которой ничего не висело, в остальном все было точно так же, как и на чердаке, грязное и заброшенное, хотя сильный запах лабиринта здесь почти не чувствовался, как будто близость обитаемой зоны растворила его в себе. Я прямиком прошел в уборную, открыл окошко и удостоверился, что пропасть заканчивается этажом ниже. Тогда я начал с трудом протискиваться в окошко. Это было тяжелее всего. Потом я спрыгнул и вполне нормально приземлился, но было довольно-таки противно ступать босыми ногами по загаженному вентиляционному отверстию, так что я постарался как можно скорее пролезть в окошко нижнего этажа. На этот раз я приземлился в сортире, куда труба спускалась вертикально. Я почувствовал это только потому, что из карманов у меня выпали все мои причиндалы: четвертушка кокаина рассыпалась по полу, у фарфоровой зверюшки отлетела голова. Кстати, эту болонку мне удалось склеить несколько дней спустя суперклеем, и теперь она смотрит на меня, пока я пишу эти строки. Но вылизывать пол сортира показалось мне слишком даже для Роджера Уилко, и четверть кокаина пропала навсегда.

Хорошо. Итак, я находился в туалете на интересующем меня этаже, возможно, метрах в двадцати от охранника. И что дальше?

Я услышал кашель. Тот самый бронхиальный кашель, который роднит нас, курильщиков.

Я мог укрыться в туалете, дождаться, пока типу припрет, и вмазать ему хорошенько остатками болонки, как только он переступит порог. Конечно, возможно, что тип заявится не сразу или что охранники справляют нужду в другом месте, а может, правила вообще ни под каким предлогом не позволяют им покидать пост. С другой стороны, у меня нет навыка нокаутировать людей одним ударом, и в данный момент я был не в состоянии хорошенько взвесить свои силы, так что мог в равной степени прикончить типа с первой попытки и промахнуться, дав ему время среагировать.

Я решил краешком глаза выглянуть за дверь – посмотреть, есть ли у меня какая-нибудь альтернатива смертоубийству. Приступы кашля повторялись по нарастающей, бедняга старался отхаркнуть глубоко засевшую слизь. Я воспользовался одним из них, чтобы еще немного приоткрыть дверь на случай, если она скрипнет. Мне стал виден участок спускающейся лестницы, которую я заприметил, еще когда выходил из комнаты в сопровождении жандармов: она находилась всего в паре метров от меня. Когда тип снова закашлялся, я открыл дверь еще шире и высунулся в коридор. Выступ стены частично скрывал стол охранника, и сам он был виден мне только наполовину. Облокотившись о стол, он заткнул руками уши, как будто зубрил что-то к экзамену. Сидел он метрах в тридцати слева от меня.

Разумнее всего было спуститься по правой лестнице и проверить, что там внизу, положившись на то, что там нет другого охранника. Оставалось решить только, выбираться ли из сортира ползком или подождать нового приступа кашля и прокрасться на цыпочках. Лично мне ползти, что называется, по-пластунски не очень-то нравится, в лучшем случае у меня это выйдет как у улитки, поэтому предпочтительнее было пробираться на цыпочках. Но я никак не мог решиться покинуть свое убежище. Приступы кашля прекратились, и я занервничал. Снова высунулся посмотреть, что, черт возьми, происходит. Тип наклонился вправо, и до меня донеслись скрипучие звуки выдвигаемых ящиков… Я не стал упускать момент и, стараясь не дышать, вышел из сортира и не спеша, но большими шагами направился в сторону лестницы. Только дойдя до первой ступеньки, я ускорил шаг и стремглав скатился до половины пролета. Там я на мгновение задержался, присев на корточки и стараясь разглядеть, что представляет собой этаж, куда я спускаюсь. Спуск выводил на площадку примерно в двадцать квадратных метров, которая начиналась непосредственно с последней ступеньки, что создавало впечатление камеры, встроенной в массивную конструкцию. Плюх, плюх – капля падала на ровную поверхность воды… Несмотря на сливной люк посередине, на цементном полу стояла большая лужа. На противоположной стене я увидел кран с надетым на него шлангом. Из шланга-то и сочилась вода – плюх, плюх – капля за каплей, падая в приделанную снизу раковину. Не считая белых плиток, которыми были облицованы понизу стены, преобладал бетонно-серый цвет, еще более мрачный в отражавшемся в разлитой по полу воде свете флуоресцентной лампы. Запах сырости здесь стоял пронзительный, и если что-либо из виденного раньше смахивало на тюрьму, то прежде всего это место: оно напоминало средневековую камеру пыток в интерпретации Ле Корбюзье. Но самое интересное во всем этом было то, что на всех четырех стенах были двери, расположенные одна напротив другой: металлические, тоже серые двери с задвижками и окошечками наподобие дверного глазка, но эти глазки были гораздо уже, чем наверху, и напоминали смотровую щель танка.

Выпрямившись в полный рост, я спустился по лестнице до конца, чувствуя, как влага пропитывает мои носки. Подойдя к первой двери налево, я посмотрел в щель. Деревянный стул, поролоновый тюфяк на полу, пластиковая шторка, отделявшая четвертую часть камеры, – вот почти и все. Я обратил внимание на пятна на стенах, как и везде, до половины облицованных белой плиткой: местами это были капли, брызги, местами потеки, иногда оставленные дрожащей рукой параллельные полосы.

Я постарался не давать воли чувствам и посмотрел в глазок двери напротив. В этот раз у меня не было времени сосредоточиться на обстановке и стенах, так как первое, что бросилось мне в глаза, был крупный мужчина в нижнем белье. Он сидел ко мне лицом, опустив голову, на таком же стуле, как и в другой комнате, с заведенными за спину руками. Казалось, он дремлет, дыхание равномерно вздымало грудь. Но, внимательно посмотрев на его лицо, даже в том положении, когда оно было от меня полускрыто, я понял, что кто-то пытался произвести ему пластическую операцию методом мордобоя.

Работа этого сукина сына не помешала мне узнать своего брата, Себастьяна.

К тому моменту, когда я справился с задвижкой, сидящий Христос уже поднял лицо в направлении нежданного гостя и пытался открыть глаза.

– Как дела, дружок? – сказал я, не столько чтобы побеспокоить его, сколько чтобы ему было проще узнать меня сквозь веки, похожие на спелые финики.

– Что… какого черта ты здесь делаешь, дурень?

Узнаю The First.

– Да понимаешь, проходил мимо и подумал: а не вытащить ли мне из этой каталажки своего дерьмового братца?

– Ах вот оно что… Только кто теперь тебя отсюда вытащит, клоун?

Не говоря уже о посиневших и вздутых веках, превративших глаза в щелки, у него явно был сломан нос. Кровь пятнами растеклась по подбородку и груди, но это, должно быть, случилось несколько дней назад, потому что кровь уже успела запечься тонкой коростой. Он коротко, прерывисто дышал, отчего во рту у него пересохло, и он мог говорить только гнусавым шепотом, почти невнятным из-за разбитой, вздутой нижней губы. Остальное тело тоже было в кровоподтеках, отчасти скрытых пятнами крови, стекавшей с лица, но, глядя невооруженным глазом, тело пострадало меньше, чем физия.

– У тебя руки не слишком дрожат, сможешь меня развязать?

– А я вот думаю: не врезать ли тебе еще пару раз?

Ладно, пусть шутит, у него и так на лице места живого не осталось. Обойдя стул, я принялся развязывать веревку, которой его запястья были привязаны к спинке. Безымянный и мизинец правой руки были покалечены; я постарался не дотрагиваться до них, чтобы Себастьян не стал брыкаться. Когда я распустил узел, он медленно вытянул руки вперед, покряхтывая от боли, которая казалась особенно острой в ребрах. Оставив его на минутку в таком положении, я пошел в камеру с раковиной. Открыв кран, сделал глоток воды, текшей из шланга. Первостатейный вкус хлорки показался мне признаком того, что вода вполне пригодна для питья. Вымыв как можно лучше и промыв изнутри обезглавленное тело болонки, я наполнил его водой. Вернувшись, я поднес его к губам The First, прикрыв острый фарфоровый край пальцем, и еще раза три-четыре повторил операцию, пока он не смог высунуть влажный язык и нежно облизать губы, после чего к нему вернулся дар речи.

– Как Глория и дети?

– Хорошо. Окопались в доме с папой, мамой и Бебой. А твоя секретарша?

– Она с ними.

– С «ними»?

– Долгая история.

Я смирился с тем, что всего сразу не понять.

– Что у тебе болит больше всего?

Он отрицательно помотал головой.

– Какая-то во всем теле… ломота. Каждый раз, когда они приходят меня мордовать, раны безумно болят, но потом я разогреваюсь и перестаю замечать их. Тогда они оставляют меня в покое до тех пор, пока я снова не окоченею.

Я подумал было дать ему немного кокаина, но одна ноздря была у него практически перекрыта сломанной перепонкой, а другая забита сгустком крови.

– Послушай, ты этого не заслуживаешь, но я собираюсь утереть тебе сопли. Доверься мне и не дергайся. Потом посмотрим, можешь ли ты идти, я не собираюсь вытаскивать тебя отсюда на закорках.

Себастьян молча согласился. Тогда я заметил, что он весь дрожит от холода, и решил прежде всего согреть его. Сняв рубашку, я набросил ему ее на плечи, и, благодарный внезапному теплу, которое передалось от ткани, он потянул ее за полы и закутался весь. Я хотел уступить ему и свои носки, но промочил их насквозь, пока бегал туда-обратно к раковине, и поэтому решил, что лучше не рисковать. Правда, я пододвинул засаленный матрас, валявшийся на полу, чтобы Себастьян поставил на него ноги, и когда мне показалось, что он немного согрелся, попросил запрокинуть голову, чтобы я мог разглядеть его лицо при свете. Я предпочел не трогать левую ноздрю, где застрял обломок перегородки, но соскреб пальцем кровавую коросту и попытался засунуть ноготь в правую и вытащить черноватый сгусток, закупоривший проход. Это было непросто, и пациент застонал, когда я попытался расширить отверстие, чуть-чуть приподняв крыло носа. Мне нужен был какой-то тонкий инструмент, и я решил использовать с этой целью штырек ременной пряжки. Медленно, терпеливо я вытянул не успевший затвердеть сгусток, за которым вышла темная макаронина толщиной с карандаш, заканчивавшаяся длинной прозрачной соплей с блестящими красными прожилками. «А-а-ах», которое издал The First, свидетельствовало об облегчении, которое он испытал, избавившись от постоянного источника беспокойства, но внутри все еще что-то хрипело. Осторожно нажав, я полностью закрыл ему левую ноздрю и сказал, чтобы он сделал сильный выдох. Это окончательно освободило дыхательный канал от запекшейся крови и соплей, и я услышал, как дыхание The First сразу изменилось. По крайней мере, теперь дышала хотя бы одна ноздря.

– Как выглядит мой нос? – спросил он, уже не гнусавя.

– Как баклажан… в профиль.

Он поднес руку к лицу.

– Вправь мне его.

– Что-о-о?

– Выпрями. Тебе это будет легче, чем мне, но если тебе противно, то скажи, и я управлюсь сам. У меня уже два дня как смещена кость. Если она начнет неправильно срастаться, у меня будут серьезные проблемы.

– Но тебе будет больно…

– Знаю.

В конце концов, после его мужественного вызова мне не хотелось показаться какой-то кисейной барышней, но меня до сих пор пробирает дрожь, когда я слышу это похрустывание сломанных косточек. Дело не в том, что операция оказалась технически такой уж сложной: достаточно было взяться обеими руками за кончик, поднять как можно выше всю поврежденную перегородку и чуть-чуть подправить переносицу, помогая себе рукояткой зубной щетки, которую я, по указанию самого The First, целиком запихнул в ноздрю наподобие сапожной колодки. Пока длилась эта ринопластика в полевых условиях, каждая мышца моего тела – от пальцев ног до волосатой груди – была напряжена до предела. The First только стиснул зубы (он не разжимал их, даже когда пару раз, видя, что я колеблюсь, меня подбадривал), да слеза появлялась и застывала на его распухших фиолетовых веках, как бриллиант на бархатном лоскуте.

По окончании тяжких трудов нос все еще выглядел припухшими и слегка свернутым влево, но вид уже был совсем другой, и когда сам The First попробовал высморкаться, то оказалось, что воздушный ток полностью восстановился. Настал момент прибегнуть к целебным свойствам кокаина. Я скрутил из банкноты трубочку, развернул одну из бумажек и сказал ему, чтобы он вдохнул.

– Что это?

– Половина питьевой соды, сорок процентов барбитуратов, поступающих в свободную продажу, и чуточку кокаина высшего качества. Действует.

– Насколько я помню, ты был только алкоголиком и курил гашиш…

– И еще баловался кока-колой… Не надо тыкать меня мордой в грязь, Себастьян. Ты ведь не возражал бы против чашечки кофе? Так вот, это очень похоже на кофеин. Вдохни хоть чуточку этого порошка, и тебе покажется, что ты выпил четверть литра эспрессо, сразу станет лучше. Тебе понравится, вот увидишь.

– Благодарю, но я не нуждаюсь в том, чтобы какой бы то ни было политоксикоман читал мне лекции по фармакологии.

– Верно, прежде всего тебе сейчас нужны уроки вежливости. Во-первых, надо держаться любезно с тем, кто только что подправил тебе клювик.

– Ошибаешься. Во-первых, надо позволить сломать себе клювик, чтобы защитить такого безмозглого дурня, как твой младший брат. Тебе не приходило в голову, почему меня так разукрасили?

– Дай-ка подумать. Это как-то связано с твоими манерами крутого всезнайки?

– Это связано с тобой, сопляк. Я позволяю избивать себя до полусмерти, чтобы не выдать твое имя, а ты в одиночку лезешь в пасть ко льву.

– Слушай, говнюк, если кто и полез в пасть ко льву, так это ты. Я преспокойненько полиинтоксифицировался, когда ты втянул меня в эту передрягу. Меня и всю нашу семью.

– А разве я не говорил тебе, чтобы ты забыл про дом на улице Гильямет? Говорил или нет?

Мы практически орали друг на друга, только шепотом. Однако стоило ему упомянуть о злосчастном доме, как я на мгновение позабыл о нашей перебранке.

– Так мы в доме на Гильямет?

– Тебе лучше знать… Откуда ты вошел?

– Не знаю, я был без сознания.

– Храбрый спаситель…

– Послушай, дон Добродетель, хочешь бежать вместе или предпочитаешь, чтобы тебя снова привязали к стулу, а я боролся за жизнь один? Предупреждаю, что сегодня ты воняешь похуже меня, так что нет у меня охоты с тобой спорить.

Воцарилось молчание. От Себастьяна действительно воняло – смесью пота и мочи. Помимо крови, на его когда-то белых трусах от Келвина Кляйна проступило несколько желтоватых кругов. Наверное, его держали привязанным много дней подряд. Любой сломался бы от накопившегося страха и унижения, но The First на то и The First, надо признать, что он мужик с яйцами – обоссанными, но яйцами. Правда, видно, и у него силы были на исходе, и он согласился на мой ультиматум. Я сменил маску рассвирепевшего Балу на более добродушную и протянул Себастьяну пакетик и банкноту. Он больше не спорил и втянул по понюшке каждой ноздрей. И я бы не сказал, что сделал он это как новичок.

– Помоги мне встать, хочу еще попить.

Я поддержал его, и он поднялся. Не считая кровоподтека на передней части голени, ноги у него были в довольно приличном состоянии, хотя и ослабленные долгой неподвижностью. Хуже всего была боль в боку, но последние несколько шагов до раковины он сделал сам. Я сказал ему, чтобы он не умывался, что лучше будет ему выглядеть более или менее как прежде, и он ответил, что и не думал мыться. Стараясь не терять времени даром, я стал задавать ему вопросы, пока он хлебал воду из шланга.

– Так говоришь, они периодически приходят и бьют тебя?

Он утвердительно кивнул.

– Сколько их?

Он поднял два пальца.

– С оружием?

Снова утвердительный кивок и жест, изображающий пистолет.

– Ладно, там, наверху, только один охранник, но до него тридцать метров просматриваемого коридора, так что он не сможет нас не заметить. Лучше попробовать напасть врасплох на тех двоих, что приходят в твою камеру. – Я так и сказал: «твою камеру». – Вмажем им пару раз, отнимем пистолеты и поднимемся уже во всеоружии. Умеешь пользоваться пистолетом?

Брат знаками показал, что да. Я подумал про себя, откуда у него такие навыки, и тут же вспомнил, что он был Неподражаемым Младшим Лейтенантом; я словно въяве увидел его в ладно сидящей форме и черном берете с вышитой на нем шестиконечной звездой (ничего общего с Че).

Наконец он напился.

– А ты умеешь обращаться с пистолетом?

– Нет, но я много раз видел в кино.

– Слушай, как ты пробрался сюда незамеченным? Мы бы не могли отсюда выбраться, проделав путь в обратном порядке?

– Я спустился на восемь этажей по вентиляционной трубе из туалета. – Небольшое преувеличение показалось мне уместным. – Чтобы проделать обратный путь, нам придется подняться по первому пролету лестницы, и охранник может в два счета увидеть нас. Кроме того, ты не в таком состоянии, чтобы карабкаться по трубам, да и я, пожалуй, тоже. По-моему, проще устроить засаду и приготовиться хорошенько встретить гостей. В лучшем случае мы не только отберем оружие, но и переоденемся. Как тебе кажется?

– Не хватает одной малости.

– Какой малости?

– Скажу, когда разберемся с двумя первыми.

Ох уж этот The First со своими загадками, терпеть не могу.

Мы вернулись в камеру, он шел медленно, но уже чуть получше. Войдя, он не стал садиться и начал делать движения, смутно напоминающие китайскую гимнастику: это было не тайчи, но сильно смахивало.

– А те, кто тебя бьет, тоже охранники, ну, эти, в синих комбинезонах и высоких ботинках?

– Нет. Они в штатском. Работают и за пределами дома.

– А мы с ними справимся? То есть, я хочу сказать, они ведь, наверное, здоровяки и всякое прочее?

– Они в форме, крепкие ребята и драться умеют.

«Гориллы против гиен», – подумал я.

– Да, один из них мне это продемонстрировал. – Я указал на висок.

– Ударился о фонарь?

– Об ногу.

– Неплохо…

– Если будет возможность, поздравлю автора.

– Не очаровывайся: вывести тебя из игры – невелика заслуга. Ты как морж: большая малоподвижная туша.

– Ах так?… Ладно, но знай, что у этого моржа тоже есть свои средства.

– Какие: споить противника?… Слушай, может, вместо того чтобы терять время на обмен любезностями, сосредоточимся и выработаем хотя бы какую-нибудь стратегию?

– Отлично: ты врежешь первому, кто к тебе приблизится, и тут я выйду из-за занавески и тряхану другого.

– А кто может гарантировать, что не он тебя тряханет? Нужны крепкие нервы, чтобы свалить такого типа, прежде чем он успеет вытащить пистолет.

– Ты занимайся своим. Притворись, что еле можешь говорить, и пусть он к тебе нагнется. Когда он будет в пределах досягаемости, ты ему врежешь, а я мигом выскочу из-за занавески и примусь за второго. Надеюсь, у тебя нет стокгольмского синдрома…

– Брось свои глупости и постарайся, чтобы тебя не ударили первым. Прикрывай хотя бы голову и гениталии… вот так, понял? Не дай вывести себя из равновесия; встань боком, широко расставь ноги и слегка покачивайся… Ну-ка, – он ткнул меня указательным пальцем в пупок, – если они попадут тебе сюда, то отскочат, как мячики, вот только не знаю, какой силы удар ты можешь выдержать.

– А ты не волнуйся, я из молодых да ранний. Хуже то, что из-за драки переполошится вся охрана.

– Они привыкли к тому, что здесь, внизу, бывает шумно… Попробуй-ка встань за занавеску, посмотрим, видно тебя или нет.

Я попробовал. За занавеской из серого пластика был унитаз, до краев полный человеческим дерьмом, скопившимся за многие поколения. The First, делавший теперь короткие выпады, сообщил, что у меня слишком торчат ноги. Я изменил позу, он дал добро, и я поскорее вышел: этот уголок вонял вряд ли меньше моего Неподражаемого Брата.

– Как думаешь, сколько их еще ждать?

– В последнее время они заглядывают сюда два-три раза в день. Последний раз – три-четыре часа назад, я немного потерял ощущение времени, вздремнул.

– А откуда ты знаешь, что это было утром?

– По утрам от них пахнет кофе с молоком. Вечерами – пивом.

– В самый раз, чтобы расквасить человеку нос…

Братец продолжал прыгать.

– Теперь они меня почти не бьют. Так, зададут нехотя пару вопросов, дадут чего-нибудь поесть, глотнуть воды и уходят.

– И какого черта они хотят, чтобы ты им сказал?

– Помимо прочего, твое имя. Они знали, что я поручил кому-то проверить дом на Жауме Гильямет, но не знали кому. Теперь знают…

– Скажи-ка, это ты звонил жене, чтобы она положила кое-какие бумаги в пакет?

– В пакет?

– И написал «Пабло» в списке, в котором значился адрес: улица Гильямет, дом пятнадцать?

– Насколько помню, нет. Не пойму, о чем ты толкуешь.

– Значит, твоя Неподражаемая Супруга решила меня разыграть?

– Не вини ее. Наверное, на то были свои причины. Давно ты уже здесь?

– Со вчерашней ночи. Слушай, почему ты говоришь, что теперь они знают, что дело Гильямет ты поручил мне? Ведь ты им ничего не говорил, и я тоже…

– Точно, знают. И теперь им не терпится допросить тебя, так что, если нас прищучат, учти.

– Меня? Какого дьявола? Я ничего не знаю…

– Возможно, но они этого тоже не знают.

– Позволь спросить, кто же это «они», или это одна из твоих загадочек?

– Видишь? Человек до конца остается любопытным. Это-то их и беспокоит. На самом деле чем меньше ты знаешь, тем лучше. А теперь, если ты не против, мне нужно сосредоточиться, чтобы немножко восстановить гибкость. Жаль, что кончился твой заменитель кокаина, неплохо бы сейчас принять еще дозу.

Я вытащил из кармана еще один пакетик и свернутую банкноту и положил их на стул.

– У нас осталось два грамма. Если, конечно, сеньор не против травить себя всякой гадостью.

– Я не травлю себя, а лечусь. Большая разница.

Он нюхнул, но для этого сел в шпагат, растягивая мышцы бедра. Потом уперся ногой в стену выше уровня головы и стал тянуть отводящие мышцы, обхватив себя за икру и дотянувшись кончиком носа до передней части голени. Впрочем, это так же трудно описать, как и понять. Но, покончив с этим балетом, он не успокоился и приступил к упражнениям руками типа фу-фу – нечто вроде быстрых и отрывистых ударов, каждый из которых сопровождался резким выдохом «фуу, фуу», причем руки его, крепко сжатые в кулаки, ходили взад-вперед, как поршни. Через несколько минут подобного напряжения он начал согреваться и скинул мою рубашку. Уже много лет, как я не видел The First в трусах; за два десятилетия он почти не изменился, явный случай подавленного развития; все его тело – ноги, грудная клетка, руки, спина – могло бы служить для рекламы виртуального майонеза и печенюшек «Утешение желудка». Тяжелый случай.

– Смотри, Брюс Ли, не заработай себе грыжу, а то нам крышка…

– На себя посмотри, боров.

– А вы – вяленая вобла, уважаемый коллега.

Так продолжалось, наверное, около часа: The First с головой ушел в свои пируэты, я же, валяясь на матрасе, внимательно разглядывал потолок. Хотел было вздремнуть немного, но не смог, этот заменитель кокаина поддерживал человека в форме, не давая ему уснуть, так что нам не оставалось ничего иного, кроме как терпеть друг друга по мере сил. Однако, несмотря на все это, в промежутках между бранью мы успели окончательно отрежиссировать предстоящую сцену и достичь определенного соглашения относительно ведения атакующих действий. Поэтому, как только мы заслышали голоса наверху, нам не потребовалось и пяти секунд, чтобы занять исходные позиции: The First рухнул на стул, спрятав якобы связанные руки за спиной, а я скрылся за занавеской, встав на цыпочки и стараясь дышать как можно тише.

Едва спрятавшись, я психологически подготовился к тому, чтобы раскроить череп кому угодно, но только не к тому, чтобы снова увидеть обезображенное лицо The First, который внезапно, нарушая все планы, вскочил со стула, отдернул занавеску и сказал мне тоном упрека:

– Задвижка!

– Что задвижка?

– Задвижка на двери, болван! Как только они спустятся, то сразу поймут, что дверь не заперта.

Вот черт. Верно.

– Выйди и запри ее до того, как они начнут спускаться. Спрячься в другой камере и сразу беги сюда, как только я закричу.

Вот тебе и планы…

Я стремглав выбежал наружу, прикрыл за собой дверь, умоляя, чтобы спускающиеся не услышали легкого скрипа, забрался в камеру напротив и затворил дверь.

Шаги – вниз по лестнице; и внезапно – лязг отодвигаемой задвижки на двери камеры The First. Глядя через глазок, я увидел со спины двух типов, одетых в форму агентов службы безопасности. Один из них уже переступил порог камеры The First и протягивал ему металлический поднос; другой застыл, прислонившись к косяку. Первый что-то говорил моему Неподражаемому Брату, слов я не разобрал, но по тону это было что-то шутливое. Прошло несколько секунд, на протяжении которых The First должен был разыгрывать роль умирающего, и тип слегка наклонился к нему. Спина второго охранника мешала мне видеть, что именно происходит, но я услышал пронзительный вопль The First, следом за ним – приглушенный стон и увидел пролетевший по воздуху металлический поднос. Дольше ждать я не стал и, настежь распахнув дверь, стремглав ринулся вперед с душераздирающим криком. Тип у косяка уже максимально изготовился встретить неожиданно воскресшего The First, но по моему визгу понял, что враг приближается и с тыла, и попытался обернуться, судорожно ища что-то у себя под мышкой. Я не дал ему времени найти то, что он искал: туша борова весом сто двадцать килограммов, помноженных на полдюжины метров пробега, помешала ему сделать это. Столкновение было чудовищное. Я ударился боком, защищаясь выставленной вперед напряженной рукой, и мог пожаловаться только на то, что пребольно стукнулся головой о его подбородок. Мой противник, наоборот, никак не ожидал оказаться в роли жертвы дикого вепря: на мгновение он отступил с выражением паники на лице и в считанные секунды, совершив четырехметровый холостой полет, оказался размазанным по противоположной стороне камеры. Большая часть моей кинетической энергии сообщилась телу несчастного, но мне еще хватило инерции, чтобы потерять равновесие, грохнуться и сбить стул (к счастью. The First уже не сидел на нем). Я несколько раз перекувырнулся, и мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем я остановился, особенно потому, что меня подстегивала мысль как можно скорее вернуться в исходное положение, не дав типу возможности воспользоваться пистолетом. Во время второго кульбита я потерял ориентацию, но почувствовал, как моя рука ткнулась во что-то мягкое, и понял, что это тип, который, должно быть, отлип от стены и свалился на пол. Хорошенько не видя, что делаю, я ощупал его пиджак в поисках кобуры. Сунув руку под одежду, я вытащил пистолет. Только тогда я со всей проворностью вскочил на ноги и понял, что тип хотя и шевелится, стараясь поднять голову, но уже вне игры.

Однако это была только половина работы, которую мне предстояло проделать. Пока я разбирался со своим противником, The First вел схватку с его товарищем и, по всей видимости, пока не совсем удачно. Когда я повернулся к ним, они кружили по камере, принимая различные позы. Мой Неподражаемый Брат был вылитый богомол в разгар брачного танца, ему невольно хотелось вытатуировать дракона на спине; но гиена в костюме тоже, должно быть, знала парочку трюков и так просто не давалась. После нескольких па тип молниеносно повернулся вокруг своей оси на триста шестьдесят градусов. Цель заключалась в том, чтобы в нужный момент выбросить вперед ногу и поразить все, что находилось в убойном секторе, конкретно – голову моего Неподражаемого Брата, который в последний момент успел перекатиться через больной бок и избежать удара. У меня в руках был пистолет, но я не знал, что с ним делать: одна из идей была использовать его как метательное орудие, но я боялся, что он выстрелит, а это было чревато. Времени для размышлений не было: удар, нанесенный The First, дал гиене возможность сунуть руку в кобуру и вытащить свой ствол, и похоже, уж он-то знал, что с ним делать. К счастью, The First мгновенно обрел равновесие и, изящно лягнувшись, выбил пистолет из руки противника. Несмотря на это, дело его было плохо: двигался он с трудом, и гиена знала все его уязвимые точки. Самое скверное, что танец все усложнялся, и я не знал, как мне, черт побери, в него войти, появилось чувство, что я могу только помешать, так что я не отваживался вмешиваться, пока гиена не угодила кулаком прямо в больной бок The First. Удар парализовал его, о чем можно было догадаться по крику, на сей раз отнюдь не воинственному, которым адресат засвидетельствовал точное попадание. Вот тогда-то я сгреб пистолет в кулак, чтобы случайно не нажать на курок, и снова бросил в бой свои килограммы, сопровождая таранную мощь свирепым рыком. На сей раз мне не так повезло: тип краем глаза заметил меня и успел немного отстраниться, так что мы оба примерно с равной силой шмякнулись о дверь, я – лицом, он – спиной. Врезавшись в стену коленом, которое моментально перестало что-либо чувствовать, я брякнулся об пол, да так там и остался. Типу тоже досталось при столкновении, но отдача оказалась для него благоприятной, и, пошатываясь, он сделал несколько шагов вперед. Но тут-то его и поджидал The First, который нанес блистательное двойное фу-фу в солнечное сплетение, а когда доблестный агент скрючился от боли, последовал точный удар по затылку, заставивший типа растянуться ничком на полу, неподвижно, как раздавленная жаба.

Братья Миральес – сборная гиен: два – ноль.

На самом деле особых поводов ликовать не было. The First, похоже, хорошенько досталось по ребрам, а я окончательно перестал чувствовать свое колено: голень и бедро были на месте, но между ними оставалось пустое пространство, по которому бегали мурашки.

Первым делом надо было связать гиен и заткнуть им пасти кляпом. К счастью, The First знал неподражаемую дьявольскую китайскую уловку: сдавив гиенам глотки большим и указательным пальцами, он полностью отключал их, пока мы их раздевали, вставляли кляпы и связывали веревкой, которой мой Неподражаемый Врат был привязан к стулу и которую мы расплели, чтобы хватило на двоих. Мне показалось, что я узнал одного из типов, а именно того, которого я припечатал к стенке, и первое впечатление подтвердилось, когда я увидел на нем черные мокасины. Не плюй в колодец… Я снял с него носки и засунул ему в рот, стараясь не прикасаться к влажной части ткани, и завершил дело, обвязав ему вокруг головы его собственные трусы, постаравшись, чтобы коричневая каемка, оставленная его задницей, пришлась ему прямо под нос.

– Позволь узнать, что ты делаешь, псих ненормальный?

– Пусть скажет спасибо, что я не использовал чужое исподнее.

Обездвижив и обеззвучив гиен, мы принялись оценивать добычу. Два костюма с маркой «Корте Инглес», две рубашки, два галстука, два ремня и две пары ботинок, одна на шнурках. Далее: два кожаных бумажника с пятнадцатью штуками в общей сложности (больше в бумажниках ничего не было), ключи от «пежо», мелочь, пачка «Кэмела», дешевая, почти не использованная зажигалка и, самое главное, два пистолета с полными обоймами. Кажется, The First вполне подошла одежда одного из типов, включая ботинки. Я попробовал было надеть мокасины, но, не говоря уж о том, что мне это было противно, они на меня не лезли. The First отправился умываться к раковине, а я тем временем соорудил из лишних брюк нечто вроде баула, связав штанины узлом и продев ремень, как застежку. Туда я сложил отборную часть нашей добычи.

Когда я вышел ему навстречу, видок у моего Неподражаемого Брата был еще тот, но без кровавых пятен и в костюме от «Корте Инглес» он выглядел все же несколько получше.

– Не допросить ли нам этих двоих? Не знаю почему, но мне кажется, что нам будет тяжеленько отыскать выход, – сказал я.

– Сейчас займемся. У тебя далеко щетка, которой ты выпрямлял мне нос? Хочу попугать их немного.

– А может, лучше попугать чем-нибудь другим? У нас два пистолета в боевой готовности.

– У меня к этой щетке нежные чувства.

Вернувшись в камеру, мы заперли дверь. Гиены расползлись поближе к стенам, где вода на полу не образовывала лужи. The First наклонился к тому, который ударил его по больным ребрам, и дружески проговорил:

– Я тут с братом поспорил… По-моему, ручка этой зубной щетки залезет тебе в нос по самую щетину. Видишь? Она очень тонкая. А брат говорит – нет. Что ты скажешь?

Тип ничего не сказал, ему мешал кляп, но и очень испуганным он тоже не выглядел.

– Сделаем вот что. Я вытащу это у тебя изо рта, а потом задам пару вопросов: если расскажешь что-нибудь интересное, возможно, мы забудем про спор. Ну, как тебе?

Тип держался совершенно невозмутимо, пока The First развязывал нижнюю рубашку, которой я заткнул ему пасть. Потом еще долго отплевывался клочками мокрой шерсти.

– Итак, внимание, вопрос первый. Видишь ли, мы не здешние и ищем выход. Можешь показать, куда нам идти?

– К чертовой матери, – отвечал опрашиваемый.

Не теряя спокойствия, The First засунул кончик щетки ему в ноздрю. Тип нахмурился.

– Думаю, войдет целиком. В конце концов, мозг – он ведь такой мягкий…

– Больше чем наполовину не влезет, – сказал я с видом знатока, – наткнешься на кость.

The First задвинул щетку еще немного дальше в ноздрю.

– Наполовину? Да ты посмотри: уже на четверть вошла, а я даже не надавил. Верно, кость там есть, но если я надавлю да еще проверну… Попробовать?

Вопрос был адресован гиене. Мне показалось, что ей уже достаточно больно, чтобы она могла свободно говорить; The First это понял и немножко вытянул щетку назад.

– Вам отсюда не выйти. И вы еще дорого заплатите за то, что со мной сделали, – сказал тип, на кончике носа которого теперь повисла слезинка, впрочем, все тем же нагло-развязным тоном. The First, напротив, держался по-джентльменски.

– Я тебя не о том спрашивал. Все последующие вопросы будут строиться вокруг трудностей, которые нам предстоит преодолеть, чтобы выйти отсюда, и пока мы еще только начали. Так напомнить вопрос: где выход? Вы-ход?

– Mo… может, тебе еще план нарисовать? Все равно не поможет.

Для связанного по рукам и ногам человека, которому угрожают детской зубной щеткой, тип держался неплохо. И The First начал терять очки: нельзя было не заметить, что он перешел ко второму вопросу, так и не получив ответа на первый.

– Охрана на месте?

– А где ж ей быть?

– Сколько их?

– Откуда мне знать… Много. И не только охрана, агенты тоже.

– Пардон, – сказал я, поднимая указательный палец, – может, кто-нибудь мне объяснит, кто такие «агенты»?

– Ну, я агент, балбес, – ответил тип.

Я нагнулся в поисках какой-нибудь ложки или тарелки, которые разлетелись по камере.

– Так что будем делать, – притворным голосом спросил я у The First, – скормим ему дерьмо ложечками или сунем башкой в унитаз, пусть сам себя обслуживает?

– Делай что хочешь, балбес, – снова ответила гиена, – если оставишь меня в живых, я про тебя не забуду. А если нет, другие вспомнят.

С этими людьми трудно найти общий язык.

– Слушай, козел, не выпендривайся, а не то я так тебе врежу, что все зубы у меня проглотишь, договорились?

The First уже отказался от номера с зубной щеткой и двинулся к двери.

– Брось его, не стоит руки марать.

– Возможно. Но придется ему до этого съесть свои носки.

– Нет времени. Пошли, – сказал The First, снова засовывая кляп. – В любой момент могут вернуться охранники сверху, эти уже так давно внизу – может, кто-нибудь по ним соскучился.

И то сказать: потянуть время – вот что надо было этому ублюдку, а парень он был достаточно крепкий, чтобы снести любой мордобой, не пикнув. С другой стороны, мало радости бить человека, который валяется на полу, как мешок, связанный по рукам и ногам, в общем…

Мы вышли и снова остановились у раковины.

– Ладно, так что будем делать? Может, прямо подняться и наставить стволы на охранника, – посмотрим, что он сделает? – спросил я, уже войдя в роль.

– Помнишь, я тебе сказал, что в твоем плане не хватает одной малости?

О Боже.

– Дай-ка угадаю… Мы в подводной лодке и не можем выбраться, пока она не всплывет в порту Макао? Горячо?

– Холодно.

– Подскажи, или хочешь посадить меня в лужу?

– У них твоя подружка. Она на верхнем этаже. Они ей ничего не сделали, но постоянно присматривают, чтобы не кричала.

– Ах вот что?… Мне уже и подружку подыскали, только чтобы ее похитить… Она что, из хорошей семьи?

– Не валяй дурака, они взяли девчонку, с которой ты путаешься, некую Хосефину.

– Бывшую Бонапарт?

– Тебе лучше знать. Они видели, как ты раскатывал с ней на моей машине.

Бог ты мой: Фина, Дюймовочка. Я был настолько потрясен, что какое-то время не мог произнести ни слова.

– Но она тут совершенно ни при чем.

– Да, но они это поняли, только когда привезли ее сюда. Это было проще, чем взять тебя. У нее ведь не было охраны.

– Что же ты мне сразу не сказал?

– А зачем? Зачем было нервировать тебя раньше времени?

– Так знай, что мне нравится нервничать заранее. И меня уже достала эта твоя мания скрывать информацию, понял? Какой же будет следующий сюрприз? У тебя случайно нет с собой взрывного устройства?

– Ты можешь хоть раз в жизни повести себя как взрослый, ответственный человек? Надо придумать, как нам всем троим отсюда выбраться.

Мы снова переругивались шепотом.

– Раз ты у нас такой умный, вот ты и придумай.

И надо же – он придумал.

– Значит, так, слушай: я поднимусь и подойду к охраннику, притворяясь одним из этих головорезов. Мы с ним примерно одного роста, и волосы почти такого же цвета. Даже прическа похожа, если я сделаю пробор, и потом, я знаю несколько словечек, которые он постоянно повторяет. Я могу прикрыться, притворившись, что заключенный ранил меня в лицо. Понятно? Ты останешься на лестнице и в случае чего прикроешь меня пистолетом. А свой я спрячу и наведу на охранника. Преимущество будет на моей стороне: я могу попасть человеку в руку с двадцати метров.

– Дело хозяйское…

На самом деле у меня не шла из головы история с Дюймовочкой, но времени решать головоломки не было. Зубная щетка снова пригодилась, чтобы причесать The First, a так как зеркала не было, мне пришлось выступить в роли парикмахера и даже помочь ему завязать галстук. Он, в обмен на мои услуги toilette и coiffure,[55] попытался посвятить меня в то, как управляться с пистолетом. Ничего сложного: достаточно было снять оружие с предохранителя, по форме напоминавшего куколку бабочки, и в нужный момент нажать на спусковой крючок, предварительно удостоверившись, что дуло направлено вперед.

The First держался отлично, я бы с трудом узнал его: полагаю, мои лицедейские гены исходят от маменьки (папенька в подобных делах младенчески наивен). И пока я сидел, скорчившись, на ступенях, он быстро поднялся, прикрывая лицо белой салфеткой и бормоча проклятия. Впервые я услышал из уст The First такие выражения, как «сукин сын» и «я тебе в жопу открывашку засуну», которые он умело перемежал кашлем и хрипами. «Этот козел вонючий расквасил мне нос ногой», – было последнее, что я услышал перед тем, как он скрылся на верхней лестнице. Потом я перестал разбирать слова, но услышал, как охранник сказал что-то в ответ, отодвинул стул и, возможно, пошел навстречу притворно покалеченной гиене. Полагаю, что, подойдя достаточно близко, он разгадал подвох, потому что, как мне показалось, я различил возглас «стой, руки вверх!» и последовавшие за ним шум борьбы, стоны и топот. Тогда я, добравшись до верха лестницы, высунул голову и заглянул в коридор.

В конце его The First держал безвольно валявшегося на полу охранника.

– Уже? Черт подери, ну ты даешь!..

– Брось глупости и поторопись, надо связать его и сунуть ему кляп.

– Не надо на меня орать, у меня сразу же начинается стресс. Я уже по горло сыт твоим гнусным характером.

– Что ж, если тебе не нравится, как я действую, следующего охранника предлагаю убрать тебе, мешок с дерьмом.

– Вы только послушайте этого гуру… А кто тебя первый освободил, а? Не вмешайся этот мешок с дерьмом, из тебя бы живьем отбивную сделали.

– Тоже мне вмешался – камикадзе. Чудо, что у тебя еще зубы целы.

– Между прочим, даже без зубов я все равно буду симпатичнее, чем вы, дон Крутой.

Несмотря на перебранку, нам удалось намертво связать охранника, прежде чем он пришел в себя. На этот раз мы использовали его собственный ремень, чтобы связать руки, разодранную рубашку для ног, другую – для кляпа и добавили к нашей добыче дубинку и пистолет, не считая того, по чему я уже так давно тосковал: пару ботинок моего размера. Не очень приятно ходить в чужой обуви, но это лучше, чем шлепать в носках и скользить на каждом шагу.

– Так где Дюймовочка?

– Не знаю, в одной из комнат. Сходи поищи, а я пока спрячу этого и пороюсь в аптечке.

По всей видимости, здесь была аптечка, и, похоже, в первой же из комнат, потому что именно туда пошел The First. Я двинулся вдоль по коридору, заглядывая в глазки всех дверей. Вот комната, где сидел я, ширма все еще валялась на полу. Третью занимала Спящая Красавица, лицо которой было мне знакомо. На ней был белый халат, который придавал ей несколько похотливый вид, как девицам, переодетым медсестрами, которые рекламируют секс по телефону.

Я вошел в комнату, сел на кровать рядом с Дюймовочкой и осторожно потормошил ее.

– Дюймовочка, это я, Пабло, слышишь?

Ока улыбнулась сквозь сон.

– Приве-е-ет, как дела?… А ты что?… Что ты здесь?…

Впервые в жизни я отбросил все свои дурные буржуазные привычки и ударил женщину, влепив ей две хорошие пощечины. Она обиженно посмотрела на меня. «Я понесу тебя, – сказал я, – постарайся мне помочь». Я взвалил ее на плечо, как Тарзан, но Дюймовочка весит столько, сколько две Джейн и одна Чита вместе взятые, и мне стоило немалых трудов пронести ее по коридору с вышедшим из строя коленом, выполнявшим исключительно роль шарнира. Дойдя до стола охранника, я усадил на него Спящую Красавицу и прислонил к стене.

В этот момент появился The First. Мне очень не понравился взгляд, который он бросил на Дюймовочку.

– Я нашел спирт, вату, снотворное, обезболивающее, шприцы, ножницы, скальпель… Даже кетгут и стерилизованные иглы…

Я подумал, что мой Неподражаемый Брат тоже, наверное, видел фильмы с Роджером Уилко.

– Слушай, не знаю, как ты, но я собираюсь убраться отсюда поскорее и напиться по дороге к травматологу, так что я не понимаю, зачем нам все это.

– Убраться отсюда?

– Да, убраться, go out…

– Понятно.

– Что случилось, опять загадки? Но ведь как-то же отсюда можно выбраться? У нас три пистолета, дубинка и фарфоровая собачка. Если со всем этим мы не прорвемся…

– Куда прорвемся? С тех пор как ты удрал, по всей Цитадели рыщет маленькое войско, а когда они получат подкрепление, то узнают, что сбежали и я, и твоя девица.

– Цитадель? Ты сказал «Цитадель»?

– Да, именно. Надо спрятаться где-нибудь в надежном месте, чтобы разработать план побега. Ты почти не можешь идти, я не могу драться, а твоя девица вообще как колода.

– Это не моя девица, это приятельница stricto sensu,[56] договорились? И не надо на меня пялиться. Ты не знаешь какого-нибудь китайского приема, чтобы разбудить человека?

The First снова исчез в аптечной комнате и вышел с белым пузырьком. От пузырька воняло нашатырным спиртом. The First поднес его к носу Дюймовочки.

– Пабло…

– Не волнуйся, это от снотворного. Все моментально пройдет, надо только немного постараться.

– Но ты?… Ты что здесь делаешь?

– Черт подери, Дюймовочка, разве не понятно? Я пришел тебя спасти.

– Разбивая стены коленями, – вставил мой Неподражаемый Брат, который, по всей видимости, пребывал в прекрасном настроении и хотел как можно скорее выплеснуть его излишки на нас.

До Дюймовочки наконец дошло, что мы заодно, и она прикрыла рот рукой, видя, как умело потрудились над лицом The First.

Только такому слюнтяю, как он, могло прийти в голову взять ее другую руку и поцеловать ее.

– Очень рад познакомиться. Меня зовут Себастьян, Себастьян Миральес. Брат Пабло.

– Правильнее сказать, сын тех же родителей, – уточнил я.

– Очень приятно. Хосефина. Я много про тебя слышала.

– Много? Кто это тебе про него рассказывал? Уж только не я…

– Слушай, на твое лицо прямо больно смотреть…

– Пустяки, всего лишь небольшие спецэффекты. Меня привязали к стулу и допрашивали.

– …не помню, чтобы я хоть раз тебе о нем говорил… слышишь?

– Тебе, наверное, очень больно?…

– Да нет, все дело в самоконтроле. Тренированный ум может даже боль воспринимать как нечто иное.

– Дюймовочка-а-а, эй, ты меня слышишь?

– Да-а-а, отстань, зануда, не видишь разве, что я говорю с твоим братом?… Конечно, я на тебя зла. Как ты мог бросить меня одну ночью? А потом из машины выскочили двое каких-то типов и заткнули мне рот платком…

– Так он тебя бросил?

– Сам слышал.

– Ладно, не обращай внимания, он ведь выпивает.

– Выпивает? Да я своими глазами видела, как он выхлестал бутылку водки за два часа.

– Но теперь все в порядке, верно? – пришлось вмешаться мне. – Не время заниматься семейными дрязгами.

The First сказал, что пойдет доупаковывать наши причиндалы, и я на минутку остался наедине со спасенной принцессой.

– Ты мне не говорил, что у тебя такой милый брат.

«Милый», она сказала «милый». Не «симпатяга», не «клевый», не «очаровашка». Она сказала «милый» – точь-в-точь как в телесериалах.

– Дюймовочка, умоляю, у него не лицо, а географическая карта.

– Да, но у него хорошая фигура, такой стройный. И потом, видно, что в нормальном состоянии он просто очаровашка. Теперь, когда у тебя есть компания… не бойся, дурашка, я все помню… И потом, у него такие голубые глаза, по-моему очень сексуальные.

– Выпитый я.

– Не придирайся. Потом, тебе не мешало бы сбросить килограммчиков сорок. – Вдруг она напустила на себя такой вид, какой напускают современные люди, когда им приходится затрагивать неприличные темы, и при этом они не хотят показать себя старомодными: – Слушай, мне нужна одна вещь… Тут нет каких-нибудь прокладок или тампонов?… Кажется, у меня начинаются месячные.

Ни у принцессы Органы, ни у леди Марион, ни у Прекрасной Елены никогда не начинались месячные в самый разгар операции по их спасению, а вот у Дюймовочки – да, у Дюймовочки месячные тут как тут.

– Лихо: тебе нравятся глаза мистера Секси, а прокладки ты просишь у толстяка…

Дюймовочка наградила меня быстрыми лукавыми поцелуями, и я отправился туда, где The First заканчивал укладывать наши пожитки. Я сразу понял, что в аптечке нет ничего похожего на прокладки или тампоны, но в одном из шкафов наткнулся на кучу наволочек и подумал, что в конечном счете и они сойдут. После чего вернулся к Дюймовочке.

– И что, по-твоему, можно сделать из наволочки? Ку-клукс-клановский капюшон?

– Черт возьми, не знаю… Обходились ведь женщины тряпками, когда не было никаких «тампаксов»? Сама придумай…

Короче, когда мы наконец приготовились выступить в поход, прошло, должно быть, уже немало времени. Нам не только пришлось дождаться, пока Дюймовочка приведет себя в «должный вид», как она сама выразилась, но и пока она – так ей, видите ли, захотелось – пройдет начальный курс обращения с оружием, – задача, которую я возложил на Неподражаемого Инструктора The First. Ученица, щеголяя способностью к абстрактному мышлению, не свойственному ее полу, казалось, прекрасно усвоила теорию (откуда вылетают пули и прочее), но, когда дело дошло до практики, она взяла пистолет так, будто держала в руках осиное гнездо. Это надо было видеть. Но так или иначе экстравагантный отряд, состоящий из статного и подтянутого герильеро с двумя наволочками вместо дорожных сум, Дорис Дей с пистолетом за поясом халата и Магилы Гориллы, прихрамывающей и нагруженной связкой запасных гигиенических салфеток, выступил наконец из решетчатых дверей навстречу потемкам нелепого сооружения.

– Куда направимся? – не утерпел я.

– Исследовать лабиринт, – ответил The First.

Славное приключение. Не хватало только Дарта Вейдера, который, впрочем, не замедлил объявиться.

Учитывая, что мы углубились не в настоящий лабиринт, достаточно было следовать вдоль участков, освещенных аварийными лампочками, чтобы выйти в нечто вроде подземного туннеля, как бы выполнявшего роль спинного хребта всего сооружения. Он, несомненно, куда-то вел, потому что сбоку стояли припаркованный грузовик и экскаватор. Иными словами, туннель был здоровенный.

– Ну и труба! – сказал я, давая предварительную оценку.

The First, как всегда в привычной для него роли героя, прямиком направился обследовать груду балок и других строительных материалов, сваленных за экскаватором и занимавших столько же места, сколько еще один грузовик. Когда он вернулся, у него был характерный вид «все под контролем», который особенно меня бесит.

– Лучше всего пойти по следам покрышек грузовика. Где-то же он должен выгружать землю.

– Ты что, думаешь, что кто-то мог вывезти всю землю на этом грузовичке?

– У них было время. Пошли, возможно, нам предстоит неблизкий путь.

Итак, Капитан Гром, не удовольствовавшись загадочными высказываниями, решил, что настало время отдавать приказы. В конце концов я в очередной раз предоставил ему право возглавлять наш кортеж, а сам поплелся в хвосте, позади Дюймовочки. Довольно долго мы шли по туннелю, держась стены без лампочек, почти в темноте, но не настолько, чтобы не видеть, куда ступаем. Мы словно шли на поиски Проклятого Храма, вот только приключение наше было малобюджетным – без боа-констрикторов и подземных водопадов. Чем дальше, тем больше нам приходилось ступать по лужам, скопившимся от стекавшей со стены воды, так что стало почти зябко и с тоской думалось о демисезонном пальто.

Вдруг, пройдя два или три подземных квартала, мы очутились в очередном участке туннеля, где он внезапно расширялся, нарушая монотонность маршрута. Сначала я не узнал места, и меня единственно удивил ряд приземистых арок, за которыми можно было различить аккуратную свалку человеческих отбросов. Банки из-под кока-колы (классика всех помоек), использованные презервативы, остовы зонтиков, журналы с выдранными страницами… Но когда я узнал на одной из вырванных страниц пару огромных титек, которые какая-то кубинка давала ласкать пареньку-мулату, то сообразил, где мы находимся. Это были развалины порнушной лавчонки, поверх которых в восьмидесятые годы разбили парк. Так что, вполне вероятно, мы находились под улицей Нумансия и, несомненно, на достаточной глубине.

Я сказал об этом The First. И хотя не думаю, чтобы мой Неподражаемый Брат когда-нибудь дрочил в старой порнушке, распаляя себя крадеными журналами, ему удалось определить место.

– Мы знаем, что в доме номер пятнадцать по улице Жауме Гильямет есть выход, а это в двух кварталах от того места, где мы находимся сейчас. Возможно, лучше будет свернуть в ближайший проход к зданиям и попытать счастья.

Но времени на то, чтобы обсудить такую возможность, нам не дали. Дюймовочка предупредила нас криком: «Там кто-то идет», – и, обернувшись к нам, указала в ту сторону, куда мы двигались. Тут я услышал, как кто-то издалека крикнул: «Стой!» The First заставил меня обнять себя за шею, чтобы мне было легче идти, и приказал Дюймовочке бежать, бежать как можно скорее и спрятаться в последнем выходе из туннеля, который мы уже давно прошли. Я немного отстранился от своего помощника, чтобы прыгать быстрее; Дюймовочка уже добралась до выхода и, высовываясь из-за угла, подбадривала нас. Мы тоже добрались до цели, прежде чем кто-либо из преследователей мог нас догнать, и оказались в подземном гараже такого же безумного вида, как и остальное, и я увидел, что Дюймовочка бежит к тому, что издали напоминало двери лифта, и отчаянно жмет на кнопку. The First высвободился из моих объятий и сказал, чтобы дальше я шел один. Когда я полуобернулся посмотреть, куда, черт возьми, он пошел, то увидел выбегавшего из туннеля охранника в синем комбинезоне, который приостановился, заметив, что один из беглецов изменил курс и направляется прямехонько к нему. Жестом метателя копья тип занес дубинку, собираясь обрушить ее на The First, но тут мой Неподражаемый Брат сделал нечто такое, что, к сожалению, я не мог записать на видео. Мгновенное движение, достойное фокусника, и охранник получил удар коленом в пах, после чего мой Неподражаемый Брат, целый и невредимый, перехватил у него дубинку левой рукой. Еще миг – и дубинка была уже в его правой, и он вполне мог раскроить череп своему противнику задолго до того, как бедняга протяжно выдохнул «у-у-у-у-х», тем самым выражая свое удивление от неожиданного удара. The First ограничился толчком, после которого тип, корчась, рухнул на пол, но тут на арену выбежал второй охранник. Этого и пальцем не пришлось тронуть: при виде судьбы, постигшей его напарника, и моего Неподражаемого Брата, вращавшего дубинку на манер жезла в руках предводителя праздничного шествия, он развернулся и исчез там, откуда возник.

Воспользовавшись передышкой, The First пружинистым шагом подбежал к лифту, где дожидались его мы с Дюймовочкой, готовые нажать на кнопку самого верхнего этажа.

– Извините, можно попросить у вас автограф? – спросил я, изображая комическое облегчение.

– Прекрати дурачиться. У второго была рация. Теперь проблем не оберешься.

Колымага на полной скорости несла нас вверх, на пульте одна за другой вспыхивали лампочки, продвигаясь к шестому этажу. Всего их было четырнадцать, но, начиная с шестого и выше, требовался ключ, чтобы снова включить подъемник. Похоже, мы попали в какое-то крутое здание.

– Не доставайте пистолеты. Если они увидят, что мы вооружены, то могут занервничать и изрешетить нас. Хосефина, спрячь пистолет в карман.

Изумленная Дюймовочка подчинилась. Тут вдруг раздалось нечто вроде сигнала тревоги на подводной лодке. Чертовски неприятная штука. Полуобезумев, мы добрались до шестого этажа. Дверцы разъехались автоматически, и на мгновение мы прижались к стенкам лифта. Тревога продолжалась. The First первым высунул башку, но я уже понял, что там кто-то есть: в глубине сквозь просвечивавшую застекленную дверь я увидел нечто, напоминавшее приемную изысканного кабинета, и девушку, которая встала со стула, пытаясь разглядеть, откуда такой переполох.

– Выходите из лифта! – скомандовал The First, обращаясь ко мне и к Дюймовочке.

Не успели мы выйти, как мой Неподражаемый Брат принялся рукоятью пистолета крушить пульт с кнопками. Он не успокоился, пока не показались разноцветные проводки, которые он вырвал один за другим. Потом оглянулся, ища непонятно что, пока не остановил свой выбор на безобидном горшке с гортензией. Вырвав растение с корнем, он грохнул горшок об пол и засунул один из осколков в дверцу другого лифта, стоявшего на том же этаже. Все это происходило в слишком быстром для меня темпе: любое решение, которое нельзя принять, одновременно потягивая пиво, кажется мне поспешным. Поэтому я предоставил The First, более привычному к стрессам, принять на себя сиюминутное командование, а сам сосредоточился на огромном окне, расположенном за стеклянными дверями, рядом с диваном и секретаршей и выходившем на задний фасад здания напротив. Смеркалось, и взрывы петард были ясно слышны сквозь сигналы боевой тревоги. Это только половина видимой и слышимой жизни, и мне хотелось лишь одного: выглянуть в это окно и убедиться, что мир по-прежнему таков, каким мы его оставили. Выведя из строя оба лифта, The First тоже подошел поближе. Девушка, придя в ужас при виде молодчика с лицом, разукрашенным, как альпийский луг, пятясь, пряталась за все, что попадалось ей на пути.

– Не бойся, мы не собираемся причинить тебе вред, – сказал ей The First, стараясь, впрочем безуспешно, убедить девицу отложить свой скрепкосшиватель. Гораздо более эффективным оказалось обращение Дюймовочки: «Да успокойся ты, мы друзья». Учитывая сложившиеся обстоятельства, фраза была нелепой, но уже одно то, что ее произнесла женщина, и само присутствие женщины в компании двух типчиков, выглядевших, как хотели бы выглядеть многие Ангелы Ада, внушало секретарше больше уверенности.

– Не беспокойся, – повторила Дюймовочка, – мы только хотим бежать. Нас преследуют.

The First подошел к окну, и я последовал за ним, пока не уткнулся носом в стекло. Внутренний дворик был еле различим, и на узкой полоске неба – праздничного неба в Иоаннову ночь – ярко вспыхнула пущенная в воздух ракета. Верещание сирены вдруг оборвалось, и мы услышали тяжелый топот шагов со стороны лифтов.

– Всем укрыться! – крикнул The First, никак не поясняя свои слова.

Никто никогда не отдавал мне подобных приказов, но в контексте вселенной, в которую мы угодили, я понял, что речь не о том, чтобы укрыться от летнего дождичка, а чтобы соорудить между нами и остальным миром какую-нибудь преграду от пуль. Я подумал, правильно ли истолковала его слова Дюймовочка или она станет искать непромокаемый плащ. Я попытался выяснить это, но в первый момент нигде ее не заметил. Только потом я увидел, что она крадется на четвереньках под стойкой, следуя за секретаршей, и что обе собираются скрыться за двойной дверью, по всему смахивавшей на вход в кабинет. Учитывая передвижение девушек, я решил, следуя примеру своего Неподражаемого Врата, спрятаться за диваном. Послужит ли диван достаточной преградой для пули? – задался я риторическим вопросом. Это был диван типа «честертон» с обивкой трудноопределимого оттенка, хотя не думаю, что оттенок обивки мог быть напрямую связан с эффективностью дивана как укрытия. Между тем The First, по всей видимости, думал в несколько ином направлении.

– Ни с места, мы вооружены! – крикнул он, снова хватаясь за пистолет, но уже не как за молоток для разбивания пультов, а по-боевому.

Чтобы подкрепить угрозу, он выстрелил в потолок. Выстрел прозвучал хлопком детского пистолета – ничего похожего на петарды праздника, начинавшегося за окном, – но полагаю, что кусок лепнины, упавший с потолка и разбившийся вдребезги, послужил достаточной рекомендацией.

– Разве ты сам не приказал нам спрятать пистолеты? – спросил я. С моим братом никогда не знаешь, чего ждать.

– Только не сейчас, идиот.

– Слушай, ты, дерьмо на палочке…

– Заткнись хоть на минутку, я пытаюсь предотвратить вооруженное нападение.

– Можешь не стараться, ты и так по природе достаточно отвратителен.

На всякий случай я пошарил в карманах, пока не наткнулся на пистолет, и вытащил его вместе с кучей десятитысячных банкнот, рассыпавшихся по полу. Если бы за мной оставили выбор оружия, то я предпочел бы сражаться с помощью фарфоровых болонок, но мне не хотелось, чтобы, когда начнется перестрелка, меня уложили с пистолетом в кармане. Я вспомнил основное предостережение: держать дуло направленным вперед – и попытался представить, что сделал бы в подобном случае Джон Уэйн. Но едва я успел выпалить, как нас оглушил громовой голос, раздавшийся откуда-то из вестибюля, рядом с лифтами. Было похоже, как будто включили машину для предвыборной пропаганды. Говорили в мегафон.

– Сдайте оружие. Повторяю, сдайте оружие и выходите с поднятыми руками, или мы приступим к применению газа.

По моему мнению, человека, который не только применяет газ, но хотя бы угрожает приступить к его применению, надо воспринимать вполне всерьез. Не знаю, каким именно типом газа нам угрожали, но уверен, что очень ядовитым.

– Что будем делать? У меня от газов синусит, я не переношу даже сосновых освежителей воздуха.

– А что еще делать? Сдаваться.

Так-то лучше, по крайней мере, люди из «Гринпис» нас бы одобрили. К счастью, The First занялся также формальностями, связанными с перемирием: для меня протоколы хуже смерти. Он попросил у меня пистолет и, держа в руках оба, крикнул, что ладно, мы согласны, сдаемся и вот оружие. Он швырнул пистолеты по полу под диваном и поднял руки над спинкой, толкнув меня локтем, чтобы я следовал его примеру. Мне было несколько труднее подняться, так как онемевшее колено затрудняло движения, но в конце концов мне это удалось.

– Где женщина? Повторяю: где женщина? – снова раздалось через мегафон.

– Внутри, – ответил я, – она тоже сдается. А если кто станет ее лапать, набью морду, так что полегче. Дюй-мо-воч-ка, ты меня слышишь?

– Да-а-а. Что мне делать?…

– Хосефина, выбрось пистолет по полу и выходи из комнаты с поднятыми руками, – вмешался мой Неподражаемый Брат.

По-видимому, типу с мегафоном не понравилось, что мы перехватываем инициативу.

– Соблюдайте молчание и держите руки поднятыми. Повторяю: соблюдайте молчание. Приказы здесь отдаем мы.

Как только тип замолк, Дюймовочка высунулась с поднятыми руками и перепуганным лицом. Вслед за ней показалась девушка со скрепкосшивателем.

– Мне тоже сдаваться? – спросила она, обращаясь не совсем понятно к кому – ко мне или к The First.

– Да, веди себя тихо, и ничего не случится.

– Отставить разговоры. Повторяю: отставить разговоры, – произнес тип с мегафоном, которому все больше докучало, что никто его ни во что не ставит.

Когда первый охранник в каске и противогазе подобрал с пола три пистолета, стали видны и другие, тоже в синих комбинезонах и противогазах, целившиеся в нас из винтовок (или автоматов, Бог его разберет). Как я и думал, они собрались надеть наручники на каждого из нас (кроме девушки со скрепкосшивателем, которую проверили, и она тут же поскорее смылась), но перед этим поставили нас к стене, как делают легавые, когда хотят тебя обшмонать. Тип с мегафоном, похоже, руководил облавой, потому что говорил без умолку через свой уоки-токи, отдавая приказы направо и налево. Какой-то недоумок попробовал пощупать Дюймовочку, но не успел он и глазом моргнуть, как оскорбленная влепила ему такую оплеуху, что с него слетел висевший на шее противогаз. Я стоял к ним спиной, но услышал звучное «плюх» и увидел, как противогаз мелькнул в воздухе. Таким образом ей удалось освободиться от наручников, и охранники ограничились тем, что поставили ее между The First и мной, выстроив из нас короткую цепочку. Нас загнали в лифт, вытащив из дверного механизма вставленный туда осколок горшка, а потом долго вели по все новым и новым коридорам между зданиями, некоторые из которых были жилыми. То тут, то там на нашем пути появлялись сидевшие за столами охранники, люди в черных комбинезонах, как тот, что был на девушке со скрепкосшивателем, включая парочку тех гиен, которые носят грязное белье под костюмами от «Корте Инглес». Самое скверное, что один из охранников подгонял меня ударами приклада в спину, и это меня все больше злило. После энного толчка я остановился как вкопанный, чтобы тип налетел на меня, и в ярости повернулся к нему.

– Слушай, как бы ты не заехал себе прикладом по яйцам. Ты что, не видишь, что у меня с ногой?

Все, чего я добился, был дополнительный удар по подбородку и еще один – в живот. Живот – ерунда, но удар по липу окончательно вывел меня из себя, и я попытался пнуть охранника хромой ногой. Это было глупо с моей стороны: со скованными руками я не удержал равновесия и неуклюже рухнул на пол, предоставив шедшим сзади охранникам возможность пинками поднять меня на ноги. Увидев происходящее, Дюймовочка кинулась на первого подвернувшегося ей под руку и дернула его за волосы, оставив даровую тонзуру. К счастью, вмешался The First, крича, чтобы мы успокоились. Так или иначе, моя выходка ничего не дала, и я по-прежнему чувствовал удары прикладом в спину, пока нас не привели в изысканно обставленный вестибюль и не посадили в лифт. Пока мы поднимались, я призадумался над тем, что будет, если меня станут допрашивать так же, как это делали с моим Неподражаемым Братом. И дал себе слово терпеть, пока мне не достанется по крайней мере чуть больше, чем ему. Я дорожу своей милой мордашкой, но раны, нанесенные чести, зарубцовываются хуже, чем телесные. Если даже на меня станут мочиться, то я привык, что от меня частенько попахивает, так что не особо тревожился.

Но этот этаж не был похож на камеру пыток, и кабинет, куда нас втолкнули, тоже.

И вот тут, сидя за столом в живописном кресле с высокой спинкой, перед нами предстал Дарт Вейдер.

Конец дармовщине

На первый взгляд сидящая за столом на троне личность напомнила мне Варгаса Льосу, только не такого зубастого. Полагаю, это тоже можно отнести к сюрпризам, но я был уже настолько сыт этими самыми сюрпризами, что даже не удивился. Мало того, рядом с ним стояла женщина: элегантная дамочка лет тридцати с лишним, довольно коротко подстриженная, красивая, и глаза – сторожевые драконы.

Однако, если я чему-то действительно удивился, так это взгляду, которым обменялись The First и моя зеленоглазая Беатрис.

– Так, так… Братья Миральес снова вместе. И с очаровательной сеньоритой, – произнес Экзорцист.

– Сеньорой, – поправила его Дюймовочка, очень чувствительная к любому обращению, да к тому же не в духе после недавнего инцидента с охраной. Тип встал из-за стола, не отрывая от нее взгляда, и, спорю на порцию «Куба либре», был на грани того, чтобы поцеловать ей руку. И я выиграл.

– Извините, сеньора.

Дюймовочка оттаяла и даже, словно устыдившись беспорядка в своей внешности, поспешила стряхнуть с только что поцелованной руки несколько волосков охранника, запутавшихся у нее между пальцев.

Экзорцист сделал вид, что ничего не замечает, и потихоньку продолжал приветствовать всех по очереди. Теперь он протягивал руку моему Неподражаемому Брату, на что The First, естественно, не мог ему ответить.

– Ах… Извини, я не сообразил, что ты в наручниках.

– Не спеши, я могу обойтись и без рукопожатий.

Отлично сказано, сукин сын: было ясно, что тип во всей этой истории за главного, достаточно посмотреть на кабинет. Но он лишь с улыбкой воспринял дерзкую выходку The First и в последнюю очередь обратился ко мне.

– Мы ведь знакомы, не так ли? Надеюсь, ужин с Глорией доставил вам удовольствие. Куропатки в луковом соусе, если не ошибаюсь… Полагаю также, что вы знакомы с моей дочерью Эулалией.

Итак, моя Беатрис начинала раздваиваться на секретаршу из конторы и внучатую племянницу нунция – все в одном флаконе. Я постарался скрыть свое удивление.

– Да, мы знакомы. Божественная комедия, Беатрис, поздравляю.

– Спасибо, ты тоже неплох…

Она сказала это, даже не взглянув в мою сторону. Взгляд ее был неотрывно устремлен на моего Неподражаемого Брата. Подойдя, она поцеловала его в губы. The First не противился, вид у него был очень серьезный. Нехорошо, подумал я: имей вот так любовницу да еще плати ей за это как секретарше.

– Компания очень теплая, но вынуждена вас покинуть, – сказала Беатрис и, напоследок проведя тыльной стороной ладони по щеке The First, вышла из комнаты.

– Вы уж простите мою дочь. Сегодня у нас так много встреч, на которые надо успеть. Сожалею, что испортил тебе праздник, Пабло… Можно мне называть тебя Пабло?

– Сколько угодно, но, по-моему, я не давал вам права мне тыкать, – сказал я, чтобы он увидел, что я могу быть таким же ершистым, как мой Неподражаемый Брат. Экзорцист натянуто рассмеялся.

– Всегда с высоко поднятой головой, во всеоружии, хе-хе… Нет, нет, это не упрек. Уверяю вас, что в конце концов мы придем к взаимопониманию. Охрана, снимите, пожалуйста, наручники с задержанных. Они ведь больше не понадобятся? – добавил он, обращаясь к нам.

– Что касается меня – да, – ответил я, – как только у меня будут свободны руки, я намерен вцепиться вам в глотку.

– Благодарю за предупреждение. Весьма любезно с вашей стороны. Однако не советую вам объявлять шах, по крайней мере одним ходом. Как вы скоро убедитесь сами, ладьи у меня расположены хорошо.

Жестом он приказал охраннику освободить нас. Я обратил внимание на парочку гиен, стоявших по сторонам стола. Вид у них был запоминающийся, настолько запоминающийся, что я их узнал: это были те же огромные церберы, что следили за входом в ресторан. Кроме них в комнате было трое доставивших нас охранников и крикливый тип с мегафоном. Дюймовочка, видя, что обстановка приобретает более или менее цивилизованный характер, рискнула спросить, нет ли здесь где-нибудь дамской комнаты, после чего Экзорцист дал указание мегафоннику отпустить охрану и добавил, чтобы он послал «женщину-офицера сопровождать сеньору». Потом нажал на расположенную под столом кнопку селектора и попросил кого-то войти.

Несколько мгновений были слышны только взрывы праздничных петард, на этот раз так отчетливо, как они слышны в любом из городских зданий. «Иоаннова ночь – волшебная ночь», – сказал наконец наш радушный хозяин, тем самым разрушив все волшебство ночи. Я учуял неминуемое лирическое отступление о похищении Персефоны; кроме того, мне хотелось есть, пить и покончить со всем этим как можно скорее. Краем глаза взглянув на The First, я понял по застывшей на его лице гримасе, что хоть раз в жизни нашлось нечто, что было в равной степени по душе нам обоим. Дюймовочка, напротив, казалась очарованной словами о «волшебстве ночи». Но, прервав лирическое отступление, в комнату вошли две женщины: одна в костюме охранника, другая – в черном комбинезоне. Похоже, черные комбинезоны были здесь, внутри, последним писком моды; большая часть замеченных мной по пути личностей носила именно их. Говоря начистоту, они напоминали персонажей научно-фантастического фильма с Флориндой Чико и Антонио Гариса.

Когда Дюймовочка вышла в сопровождении охранницы («Извините, я на минутку», – сказала она, окончательно оттаяв от такого деликатного обращения), Экзорцист спросил The First и меня, не нужно ли нам чего-нибудь. Что до меня, то помимо голода и жажды мне страшно хотелось глотнуть кофе и выкурить косячок. Косячок мог бы свернуть и я сам, если бы мне вернули содержимое моих карманов, и так я без обиняков и сказал. The First попросил только воды, но его аскетичность была чистым притворством, поскольку он не удержался, чтобы не бросить на меня один из тех долгих неодобрительных взглядов, которые так часто доставляли ему удовольствие. Экзорцист произнес «пожалуйста», обращенное к девице в черном комбинезоне, давая ей понять, чтобы она отправилась на поиски требуемого, после чего предложил нам сесть.

The First и я приняли предложение и с облегчением опустились в стоявшие напротив стола кресла.

Экзорцист снова занял свое место на черном кожаном троне.

– Известно ли вам, что праздник святого Иоанна, по всей вероятности, халдейского происхождения? Некоторые антропологи связывают его с древним культом Ваала. Возможно, в те давние времена уже было принято есть в память о нем круглый пирог, пирог с отверстием посередине, символизировавшим солнечный диск…

Меньше всего мне сейчас хотелось присутствовать на научной конференции, но я решил не противоречить, по крайней мере пока мне не подадут кофе. Мой Неподражаемый Брат, напротив, не мог сдержаться.

– Слушай, Игнасио, все это, конечно, очень интересно, но, если ты не против, я предпочел бы поскорее вернуться в свою тюрьму.

Экзорцист улыбнулся своей неповторимой улыбкой во всю пасть.

– Ах… совсем я заболтался. Вы ведь, наверное, устали, для вас выдался тяжелый день. Жаль, потому что эта ночь предназначена для задушевных бесед… Послушайте, город бурлит.

Говоря это, он шарил рукой под столом, приводя в действие некое устройство, приглушавшее свет в кабинете. Почти одновременно мы услышали механическое гудение, заставившее нас обернуться. Стена за нами во всю свою ширину представляла собой металлический занавес, который теперь поднялся, открыв огромную застекленную панораму: перед нами появилась Барселона в ночном убранстве, как дива в своем лучшем платье, расшитом блестками. Если Экзорцист хотел произвести на нас впечатление, то он избрал верный путь, но в данный момент я не столько упивался пиротехническим буйством, сколько старался определить наше местонахождение. Мы находились в очень высоком здании, слишком высоком, чтобы различить улицу, над которой оно вздымалось, но мне было достаточно бросить взгляд на крыши, чтобы понять, что мы на улице Жауме Гильямет, точно рядом с домом номер пятнадцать. Было часов одиннадцать, и весь город, должно быть, жевал коку, запивая ее тем дешевым шампанским, которое зарегистрированные юзеры называют «кава». Как раз об этом я думал, когда вновь появилась девица в черном, толкавшая перед собой тележку, на которой помимо того, что просили мы с братом, красовались ореховый пирог и вышеупомянутая темно-зеленая бутылка, впрочем не из дешевых. Более внимательный осмотр тележки показал, что на ней находится также моя пачка курительной бумаги и остатки оковалка – и то и другое на маленьком серебряном подносе.

Кайф.

– Я подумал было, что нам следует отметить праздник comme il faut,[57] – сказал Экзорцист. – Бокал шампанского? Это великолепное брют. Разумеется, вкусовые органы требуют к сладкому другого напитка, но народные традиции теряют свое очарование, если не соблюдать их по всей форме. Как вам кажется. Пабло?

– Пф… у меня вошло в привычку соблюдать только общеобязательные народные традиции.

– М-м… Например?

– Например, дышать.

Экзорцист не попался на мою удочку, только снова обнажил полный набор своих зубов, как комплект спортивного снаряжения. The First, явно не прислушивавшийся к нашей словесной перепалке, налил в стакан воды и выпил. Я сделал то же, пока дон Игнасио, воспользовавшись паузой между сетами, откупорил свою Неподражаемую Бутылку. Он все еще наливал себе шампанское в высокий бокал, когда The First, который, должно быть, знал подоплеку дела, решил не давать ему передышки.

– Ладно, Игнасио, если хочешь перейти к сути и сказать нам то, что собирался…

Тип снова уселся на свой трон с полным бокалом в руках, сделал глоточек и на мгновение по-театральному прикрыл глаза, словно наслаждаясь этой газированной водичкой, которой всегда в результате оказывается шампанское. Теперь нас в комнате оставалось всего четверо (и две вооруженные супергиены, впрочем выступавшие скорее в роли мебели), и, говоря откровенно, сам воздух кабинета, полнившегося кипением праздничного торжества, стал приобретать нечто очень кинематографическое. Казалось, что за окном вспыхивает реклама «репсоля», и думаю, что, окажись у меня под рукой лира, я стал бы возносить оду городу, охваченному пламенем.

Но мне пришлось оторваться от зрелища, потому что Экзорцист стал проявлять признаки недовольства и снова заговорил. И на сей раз, следуя просьбе The First, он постарался говорить без обиняков.

– Я думал было сделать вам некое предложение, но полагаю, будет лучше начать с ряда вопросов. Должно быть, вы немного смущены… Прежде всего вы, Пабло. И чем лучше вы поймете ситуацию, в которой оказались, тем лучше сможете оценить предложение, которое я намереваюсь вам сделать.

Он закончил, обращаясь ко мне, но ответил ему The First, причем вид у него был скептический, как у журналиста, который обращается с конкретным вопросом к политику.

– Отлично, начнем с вопросов: когда ты собираешься выпустить нас отсюда?

– Допустим, это зависит от соглашения, к которому мы придем.

– Что ж, по рукам. Чего ты от нас хочешь?

– Полного соблюдения тайны.

– О'кей, мы будем блюсти тайну. Можно идти?

– Боюсь, мне необходимы некоторые гарантии.

– Гарантия – наше слово.

– Этого недостаточно. Пойми меня: лично я против вас ничего не имею, но я человек зависимый, ты же знаешь.

Хотя в тот момент я проводил языком по липкому краю бумажки, мне не хотелось полностью оставаться вне игры.

– Прошу прощения, может быть, кто-нибудь объяснит мне, о чем речь?

Экзорцист мгновенно отбросил осмотрительность, с какой он общался с The First, и обратился ко мне с самой напыщенной помпезностью, на которую был способен:

– Вы вступили в Цитадель, господин Миральес. Вы преступили границу мира, где правят иные законы, и это – редкая привилегия, за которую люди, как правило, должны платить определенную цену.

Прекрасно, почти афоризм, но мое терпение понемногу истощилось.

– Послушайте, дон Игнасио, извините за прямоту, но больше всего на свете я не выношу загадок.

Учитывая, что я ни хрена не понимаю, про какую Цитадель вы здесь толкуете, можете вы мне внятно объяснить, зачем вы нас здесь держите?

Экзорцист порылся в памяти и наконец нашел самый расхожий ответ.

– Допустим, потому что вы слишком много знаете. Это достаточно внятно?

– Да так, помаленьку понимаю. Но если вас волнует именно это, то знайте, что я ничегошеньки не знаю. Вот уже целую неделю я не в курсе событий.

– Позвольте с вами не согласиться, но вы знаете гораздо больше, чем думаете. Вы знаете о существовании Worm, можете связать его с конкретным адресом в конкретном городе, и вам известны по крайней мере двое Врат Цитадели в Барселоне. Кроме того, вы можете опознать некоторых внешних членов организации, в том числе и меня, хотя я не являюсь в строгом смысле слова «внешним», однако тем, кто по значимости занимаемого им поста может оказать определенное содействие Worm. Всей этой информации достаточно, чтобы поставить под угрозу восьмисотлетнее тайное существование. Полагаю, вы знаете, о чем я говорю: мы получили вашу анкету через Интернет. Вполне уверен также, что вашим немецким друзьям не доставит особых неприятностей защитный вирус, который мы им отправили. Наши техники имеют указание действовать со всей решительностью в случае информационной атаки.

Оснащенная до зубов банда психов. Но опережавший меня The First хотел любой ценой ускорить течение беседы.

– Согласен, ты сказал, что хочешь сделать нам предложение. Делай.

Экзорцист поудобнее расположился в кресле, переводя взгляд с одного из нас на другого, и когда мы уже перестали обращать на него внимание, сказал:

– Кто-то из вас троих должен остаться с нами. И этот кто-то – Пабло.

Я чуть было не поперхнулся затяжкой, так что мой Неподражаемый Брат первым выразил свое несогласие.

– И речи быть не может… Почему он?

Экзорцист ответил ему с показным терпением:

– Себастьян, пожалуйста, будь благоразумен. Ты женат, у тебя двое детей и дело, которое ты ведешь, куча людей каждую минуту может заметить твое отсутствие; отец твой – человек влиятельный, у него прекрасные связи, он может сильно осложнить нам жизнь. Не думаю также, чтобы ты предпочел оставить у нас вашу подругу, кроме того, она нам тоже не подходит… Пабло – единственный, кто может исчезнуть, никого этим особенно не удивив: он делал это и раньше, достаточно будет время от времени посылать открытку с заграничным штемпелем, чтобы твой отец не волновался.

– Простите, но мне и так хорошо на своем месте, и я не думаю его покидать, так что придумайте что-нибудь другое, – вмешался я.

Тип взглянул на меня с выражением, мне до сих пор незнакомым.

– Полагаю, вам следует попробовать, Пабло… Оставайтесь с нами, нам нужны такие люди, как вы.

Впервые человек, не являющийся владельцем гостиницы, сказал мне подобное, и должен признать, что мне это польстило, но я продолжал сопротивляться изо всех сил.

– Предупреждаю, что я отнюдь не расположен вступать в какую бы то ни было секту. Не люблю сковывать себя обязательствами.

– Секта? – улыбнулся Экзорцист. – Вот уж никогда не думал о Worm, как о секте. – Он снова откинулся на своем троне. – Если память мне не изменяет, так называемые «секты» отвечают определенным требованиям, не имеющим ничего общего с нашим случаем. Мы никоим образом не превозносим наш образ жизни, по крайней мере не заявляем, что мы лучше других. Можно было бы даже сказать, что мы чураемся всякой рекламы. Нас интересуют очень немногие, и тем немногим, что нас интересуют, мы в значительной степени затрудняем доступ к нам. Вы – исключение, вы преодолели искус. Нет у нас и харизматического лидера. Так, например, я занимаю высокий пост, но моя власть не личностная, я был избран советом, который, в свою очередь, постоянно обновляется. И, разумеется, высокий пост влечет за собой определенные привилегии, вроде этого великолепного шампанского, но то же самое происходит с руководящим лицом любой многонациональной корпорации. С другой стороны, все наши экономические ресурсы поступают из-за границы, от дел, которые не имеют ничего общего с ядром организации. Наши внутренние члены, местные уроженцы, обязаны всего лишь соблюдать дисциплину и заниматься своими делами, если же нам приходится нанимать служащих извне, то мы щедро оплачиваем их услуги. – Он кивнул в сторону двух супергиен, державшихся по-прежнему бесстрастно. – Так что решительно заявляю, что мы не секта, во всяком случае не в большей степени, чем футбольный клуб «Барселона», хотя, как и они, мы представляем собой нечто большее, чем просто клуб. Я бы даже сказал, что мы – мир в себе. И этому, другому плану реальности мыслители нужны не меньше, чем они нужны тому миру, который вы знали раньше, друг мой Пабло.

– Что ж, тогда знайте, что я стараюсь мыслить как можно меньше и почти всегда скрепя сердце.

Экзорцист рассмеялся и напустил на себя понимающий вид.

– Не скромничайте… В последние дни мы с большим вниманием следили за вашей теорией Вымышленной Реальности, и она произвела на нас самое благоприятное впечатление. Думаю, что если во всей этой заварушке был хоть какой-то толк, так это то, что мы вышли на вас. Как правило, мы пользуемся Интернетом для внутреннего сообщения, но, исходя из связи, которую вы установили с нами под ложным именем, нам показалось целесообразным отследить вас. Мы не только сразу же поняли, что именно вы – тот человек, которому Себастьян поручил отыскать наши Врата, но и почти случайно попали в Метафизический клуб, по-моему, он так называется? Сначала мы и поверить не могли, что написавший те слова никак не связан с нами. Ведь это были те же выводы, почти буквально те же слова, которые привели Джеффри де Вруна к созданию Цитадели, после чего он покинул этот мир весной 1254 года. Разница, пожалуй, в том, что вы опираетесь на опыт восьми прошедших столетий, а нашему основателю пришлось проделать весь этот путь в одиночку. Но даже в таком случае совпадение более чем примечательное. Полагаю, что вы можете быть счастливы с нами и, конечно, очень полезны для организации. Мы в состоянии обеспечить вам любые условия, чтобы вы могли продолжать свою работу.

– Сомневаюсь, – сказал я. Теперь уже The First почти не прислушивался к разговору.

– Почему? Стоит только попросить…

– Послушайте, не стоит. Для начала, мне нечего продолжать. Учтите, что у нас, метафизиков, дел не так уж много; поэтому мне и понравилось это занятие: никто тебе не платит, но и работы почти никакой, а если и есть, то не срочная. С другой стороны, я вам уже говорил, что не люблю сковывать себя обязательствами, от кого бы они ни исходили – от ван Гааля или от Мальтийского ордена. Если вы читали мои выступления в Метафизическом клубе, то знаете, что в стороне от восьмивековой истории глупости я обзавелся привычкой делать исключительно то, что мне нравится, – ни больше, ни меньше. Скажем, что по духу я – медведь, если вы меня понимаете.

– Даже когда у вас кончается кредитная карточка? Простите, но, уж конечно, мы не ограничились слежкой за вами в Интернете… Представьте хоть на секунду место, где вы могли бы делать все, что вам ни заблагорассудится, не задумываясь о деньгах. Здесь деньги не в ходу, в Цитадели их не существует.

– Уж коли вы так хорошо информированы, то должны знать, что половина денег моего отца – это куда больше, чем мне нужно, чтобы не просыхать ближайшие пятьсот лет. А там посмотрим.

– Вы знакомы с завещанием своего отца? Вполне вероятно, что после всего (кучившегося он не захочет делить свое состояние поровну.

– Все равно. Того, что мне причитается по закону, достаточно.

На мгновение тип притворно нахмурился.

– Стало быть, насколько я понимаю, вы отвергаете мое предложение?

The First не дал мне ответить.

– Естественно, не принимает.

– Ладно. В таком случае мне не остается ничего иного, кроме как задержать всех троих, – сказал Экзорцист, делая вид, что ему очень не по душе такие меры.

The First мигом пресек его лицедейство.

– Не прикидывайся, Игнасио, это нелепо. Ты сам сказал, что про нас не забудут. Отец перевернет небо и землю, чтобы найти нас, и рано или поздно столкнется с вашей шайкой, сам знаешь.

– У нас всегда наготове парочка трупов, которые можно оплакивать. Точнее, три: двух любимых наследников и подружки одного из них. Прискорбный несчастный случай: трое пассажиров, набившихся в двухместный «лотус», высокое содержание алкоголя в крови, орущая музыка…

Я вспомнил о перевернутой «корсе» на дне котлована.

– Сыну Робельядеса не исполнилось и двадцати пяти, вы просто скотина, сеньор.

– Кто такой Робельядес? – спросил The First, но ни у Экзорциста, ни у меня не было охоты вводить его в курс предшествующих событий.

– Прежде чем хамить, знайте, что произошедшее с Робельядесом действительно было несчастным случаем, и я сожалею о нем не меньше вас. Я говорю совершенно искренне, поверьте мне: он зашел слишком далеко, и мы хотели действовать соответственно, но у нас на уме было другое. Мы не убийцы.

– А то, что вы привязали этого человека к стулу и задали ему трепку, это что – тоже нечаянно? Или его комары так искусали?

– С вашим братом нам пришлось зайти гораздо дальше, чем мы привыкли. Он человек упрямый, но мы не представляли, что до такой степени. Однако мы постарались не причинить ему никакого вреда, который не исцелила была пара недель, проведенных в покое. Подумайте, прежде чем судить нас так строго, ведь в данном случае на карту поставлено наше существование, и вспомните, как вы сами пытались запугать одного из наших служащих, угрожая засунуть ему в нос некий колющий предмет. Э-э… зубную щетку, если меня правильно информировали. – Он прочитал это по бумажке, лежавшей у него на столе.

– Мы только хотели припугнуть его, – ответил The First.

– Ты хочешь сказать, что психологическая пытка – уже не пытка? Это уж не говоря о переломанных вами костях и об охраннике, который лежит в лазарете с разбитой мошонкой. Тебе нет прощения, Себастьян, так же как и нам, и ты это прекрасно знаешь. Все мы старались избежать опасности, угрожавшей нашему дальнейшему существованию. Ничего бы этого не произошло, не сунься ты в наши дела. Тебе известно, что Лали с нами по собственной воле, точно так же как Глория – против, и ты не имеешь никакого права вмешиваться. Твоя ошибка заключалась в том, что ты захотел спасти того, кто в твоем спасении вовсе не нуждался. И теперь я не угрожаю вам, а всего лишь предлагаю единственную возможность спастись. Примите ее как знак доброй воли: ты знаешь, что я люблю твою жену как дочь, а я знаю, что ты любишь мою дочь как женщину.

Когда Экзорцист закончил свой монолог этой скороговоркой, я подумал, что, пожалуй, он прав, обвиняя The First в том, что тот везде сует свой нос, узнаю его манеру. С другой стороны, этот тип прекрасно мог удержать меня силой и отпустить The First и Дюймовочку, пригрозив свернуть мне шею, если они проболтаются. Иначе говоря, практически не имело никакого значения, согласимся мы с его идеей или нет: все нити были в его руках.

Я промолчал, потому что высказывать подобную мысль в данный момент показалось мне неуместным, но в крайнем случае я предпочел бы согласиться с Экзорцистом, чем окончить свои дни в его лабиринте. И, учитывая подобную точку зрения, лучше было сразу согласиться с предложением остаться; вероятно, это позволило бы поторговаться насчет условий.

– Хорошо, предположим на минутку, что я соглашусь остаться у вас в качестве заложника, – начал было я.

– Даже и не заикайся, – оборвал меня The First.

– Слушай, помолчи немного, я разговариваю с твоим другом.

– Хорошо, предположим, – сказал Экзорцист. – Но давайте с самого начала формулировать все правильно: не заложника, а гостя.

– Отлично. Предположим, я остаюсь как гость. Как конкретно это будет выглядеть?

– Как вам будет угодно. Я уже говорил, что мы можем предоставить вам практически все, что вы пожелаете. Что может вам понадобиться, чтобы вы чувствовали себя комфортно?

Подумав немного, я постарался составить перечень своего bare necessities.[58]

– Комфортно, так сказать, в своей тарелке… Ну, не знаю… Полноценное питание… Литр водки в день или его слабоалкогольный эквивалент… Десять граммов гашиша в неделю… Время от времени – женское общество (само собой, исключительно в сексуальных целях)… Возможность подключаться к Интернету… Ну и наконец… никакого предустановленного расписания, у меня аллергия на будильники.

Похоже, Экзорцисту пришлись по душе мои требования.

– Позвольте сказать, вы – человек незаурядный. Мне доставило бы огромное удовольствие поболтать с вами на досуге о том, о сем. Но в данный момент могу сказать лишь, что я расположен принять ваши условия, с одной маленькой поправкой. Я могу предоставить вам практически любой вид наркотиков, включая алкоголь, но женское общество вам придется искать самому, хотя вы сами убедитесь, что в Цитадели найти его несложно. Женская часть населения нашего анклава состоит почти из двух тысяч местных уроженок, и я не сомневаюсь, что большинство из них заинтересуется вами. Что касается связи с Интернетом, то у нас здесь это редкая привилегия, но, учитывая ваши особые обстоятельства, думаю, мы без проблем обеспечим вас ею. Разумеется, всегда под известным контролем, поймите, что мы не можем позволить вам неосмотрительное общение. Осмелюсь предупредить, что вы сможете получить доступ к любой интересующей вас информации, но с соблюдением всех правил безопасности: ваши сообщения должны будут проходить цензуру. Думаю, технически это вполне возможно. Кроме того, разумеется, вам предоставят соответствующие условия для поддержания личной гигиены и физической формы, а также отдельную площадь, достаточно просторную, чтобы вам было удобно работать и отдыхать. Так как вам кажется? Может быть, что-нибудь еще?

Я изо всех сил сосредоточился, стараясь не упустить чего-нибудь действительно значимого.

– А телевизор будет?

Мой собеседник снова улыбнулся. Черт его дери, что ему так нравилось?

– К сожалению, этого я вам предоставить не могу. По крайней мере пока вы не научитесь ловить телепрограммы через Интернет.

The First смотрел на меня с выражением «куда лезешь, дурень», но лично мне это место стало казаться все более лакомым кусочком. Вряд ли я сам смог бы выдумать Рай, который пришелся бы мне больше по вкусу: в Эдемском саду была всего одна женщина, ни капли алкоголя и даже ни одного завалящего транзистора; я уж не говорю про Иегову, который, наверное, напоминал папеньку, только много хуже, и ко всему прочему был всеведущ. Меня единственно беспокоили «условия для поддержания личной гигиены» (уж не хотят ли они заставить меня каждый день принимать душ?), но прежде всего доступность женского общества там, где нет денег. Внимательный читатель уже знает, насколько я не доверяю женщинам, которые не берут денег за трах. Какого дьявола бабы из Цитадели вдруг заинтересуются мной? Разве что какой-нибудь гадостью.

Тут вернулась из уборной Дюймовочка в сопровождении женщины-офицера, которая только на минутку заглянула в дверь. Она сменила халат на черный комбинезон и теперь была похожа на «ангела Чарли».

– Я что-нибудь пропустила?

– Да, бокал шампанского. Желаете? – ответил Экзорцист.

– Если холодное…

– И кусочек пирога?

– Фруктового?

– Орехового.

– Да, но только кусочек: от выпечки безумно толстеешь. Вижу, вы тут празднуете. – Она посмотрела на открытое окно. – Ой, как красиво. На Монтжуик зажгли подсветку.

Экзорцист налил Дюймовочке шампанского и поднял бокал, собираясь произнести тост.

– За ваше здоровье, Пабло, и за то, чтобы союз, который мы заключили, оказался в равной степени благотворным для нас и для вас.

The First тоже встал.

– Прости, Игнасио, но пока мы не заключили никакого союза. И если ты не против, я хотел бы пару минут переговорить с братом, по возможности наедине.

– Разумеется. Понимаю: вам нужно уладить кое-какие личные дела. Могу предложить свой конференц-зал. А пока, надеюсь, ваша очаровательная подруга не откажется допить свой бокал и поболтать со мной.

Экзорцист подал знак, и стоявшая слева супергиена открыла раздвижную дверь, незаметную на фоне деревянной обшивки. The First решительно подошел к порогу и кивнул мне, чтобы я за ним следовал.

Обстановка зала, куда мы вошли, состояла из овального стола и примерно двух десятков стульев. За другим окном во всю стену, сквозь металлические жалюзи виднелись огни города.

– Ты что, спятил? – сказал The First.

– Естественно, – ответил я.

– Пойми, кретин, тебе предлагают не отпуск в монастыре Поблет, тебе предлагают провести остаток жизни здесь, внутри. Ты хоть понимаешь, что это значит?

– А что? Если я не соглашусь, то все равно буду осужден провести остаток жизни – только не внутри, а снаружи.

– Будь добр, перестань нести бред… и прекрати курить эту пакость, а не то заработаешь размягчение мозга. Хватит тянуть: выйдем и скажем Игнасио, что не согласны.

– Значит, по-твоему, лучше, чтобы нас всех троих шлепнули в твоей машине?

– Пусть только попробуют. Уверяю тебя, прежде мы устроим им настоящую войну.

– Война уже давно идет. Ты что, не слышал, что сказал Свен Ужасный? А Дюймовочка: хочешь, чтобы она тоже погибла с высоко поднятой головой? А твои дети? Как они смогут стать такими же крутыми, как ты, если ты их не выдрессируешь?

Он на мгновение заколебался, и я воспользовался передышкой, чтобы привести новые аргументы.

– Подумай немного: если мы откажемся сотрудничать, нам и чудом отсюда не выбраться. Все, чего мы добьемся, это разозлим их, и они нас убьют. И наоборот, если согласимся, то выиграем время, а там, на воле, ты, может, придумаешь, как помочь мне бежать отсюда. Тебе не кажется, что легче устроить побег одному из нас, спокойно все обдумав и рассчитывая на внешнюю помощь?

– Отлично, тогда останусь я, а ты уйдешь с Хосефиной.

– Ты же слышал, что сказал твой друг: они согласны только на меня.

– Посмотрим.

Я решил сменить тактику.

– Себастьян, ты что не видишь, у меня слюнки текут?

Это его окончательно взбесило.

– Слюнки, говоришь? Хочешь, чтоб тебя засунули в какую-нибудь дыру?

– Ладно, хватит… Всю эту чертову жизнь ты обращался со мной как с нищим. Так вот, заруби себе на носу, что мне моя нищета очень даже нравится.

– Ты просто больной.

– Пусть, но лечиться я не желаю.

– Порешь чушь, и большее ничего.

– Отлично, но выслушай хоть раз в жизни эту чушь до конца, я повторяться не буду. Ни твой мир, ни твое окружение меня не интересуют. Бывает, иногда проникнешься к кому-нибудь симпатией, но почти всегда это то же самое, что проникнуться симпатией к морской черепахе: ты можешь наблюдать за ней, сидя на солнышке на террасе, но она не составит тебе компании, понимаешь? Мне никто не нужен; а тебе – да: тебе нужна публика, которая бы тобой восхищалась, этакие зеркальца, в которых отражались бы разные грани твоего величия: жена, дети, любовница, родители, друзья, клиенты, служащие, путешествия первым классом, призы на всех состязаниях, тебе нужно играть Дебюсси, водить «лотус», быть прекрасным любовником. Мне – нет. И знаешь почему? Потому что единственная форма восхищения, доступная большинству людей, это замаскированная зависть, а я не хочу, чтобы мне завидовали: мне это противно, стыдно, у меня от этого все внутри переворачивается, понятно? И вот что я еще скажу: возможно, какое-то время я действительно был болен, болен одиночеством, как Гадкий Утенок, как неандерталец, вдруг распрямившийся и утративший волосяной покров в мире кроманьонцев; так болен, что даже объехал весь свет, пытаясь догнать улетевших лебедей. Потом я обнаружил, что лебедей нет, разве что один или два на сотню уток – что здесь, что в Джакарте, – и мне было больно согласиться с этим, но кончилось тем, что я выработал собственный образ мыслей. С тех пор я предпочитаю ограждать себя от этого мира, который вы так скверно придумали. Что ты мне предлагаешь? Променять пиво на спортзал, Метафизический клуб на роскошную тачку, шлюх – на жену, которая будет видеть во мне только производителя, и любовницу, которая в качестве компенсации будет пару раз в месяц делать мне отсос? Спасибо, но я уже скроил себя по своей мерке, радуюсь жизни на свой лад, а такое про себя не всякий скажет.

Кажется, мой пыл возымел гипнотическое действие на The First, не привыкшего, чтобы я говорил в таком тоне. Сказал ли я то, что думал на самом деле? Хоть единожды объяснился начистоту со своим Неподражаемым Братом? Кто знает: так называемая правда – это всего лишь еще одна ложь, только лучше разрекламированная. Допустим, я сказал то, что мне показалось уместным сказать в тот момент The First, и я еще долго продолжал в том же духе, пока мне не показалось, что он начал кое-что понимать.

К концу моего маленького монолога The First окончательно посуровел. Отодвинув стул, он сел, положив руки на стол, и примерно с минуту молчал, глядя на свои сцепленные пальцы. Я повернулся к столу и сел напротив него в той же позе, давая ему возможность дозреть в тишине.

– Ты уверен? – спросил он наконец, поднимая голову и глядя мне в глаза.

– По-моему, я очень подробно все объяснил.

– Ладно, тогда будь добр, сделай мне одолжение.

– Давай, валяй.

– Я собираюсь предложить Игнасио свой вариант соглашения. Я хочу, чтобы через год мы могли снова встретиться и поговорить с тобой наедине. Если к тому времени ты передумаешь, то я проведу следующий год на твоем месте.

– Идея, достойная Пилота Гав-Гав.

– Что?

– Ничего… Договорились: если он согласится, я тоже.

– А что мы скажем твоей подружке?

– Пока скажем, что нас похитили ради выкупа и что папа его заплатил. Полагаю, Экзорцист догадается, в чем тут дело. А насчет того, что я не пойду с вами, можем сказать, что я остаюсь, пока не заплатят вторую половину. Потом пошлю ей открытку с соответствующим штемпелем, где напишу, что уехал на поиски… ну, чего-нибудь этакого. Хотя она решит, что я ее обманываю, она слишком мало знает меня, чтобы в это поверить.

– А как быть с родителями?

– Маме пока скажем, что ты вызвал меня в Бильбао для расследования.

– В Бильбао?

– Она думает, что ты в Бильбао.

– Ах вот как?… И что же, она думает, я там делаю?

– Это долгая история. А вот придумать что-нибудь для папы будет посложнее. Он уже несколько дней следит за каждым моим шагом. Но что бы он ни услышал от тебя, поверит во все, кроме марсиан. Что касается твоей жены, придется тебе улаживать дело самому, потому что я даже не уверен, насколько она осведомлена. Так или иначе забавно, что у твоей жены и секретарши одинаковая вторая фамилия.

– Я уже просил тебя не судить Глорию.

– У нее, бесспорно, талант. Мы наняли детектива, и ей удалось притвориться, что она притворяется сестрой человека, чьей сестрой она была… И еще одно. Прости, но я всегда плохо слежу за сюжетом: если твоя секретарша – сводная сестра твоей жены, дочь того, кто руководит всем этим, то почему ее похитили вместе с тобой?

– Ее не похищали. Она просто исчезла одновременно со мной на случай, если в дело вмешается полиция. А так выходило похоже на побег с любовницей.

– Но Глория это знала…

– Но Лали ее сестра, а Глория даже не знала своего отца, поэтому Игнасио воспитывал ее после смерти матери.

– Черт побери, оказывается, я попал в картину Альмодовара… Но я ужинал с твоей женой в «Руне», и мне не показалось, что между ней и Игнасио родственные отношения.

– Думаю, она постаралась, чтобы ты этого не заметил.

– Допустим, но все равно ты ее муж, и, как бы дико это ни звучало, я бы сказал, что она тебя любит…

– Поэтому-то она и постаралась, чтобы они поскорее нашли того, кого действительно ищут.

Она знала, что рано или поздно они до тебя доберутся, и хотела избавить меня от лишних мучений.

– А папа? Его-то они зачем сбили?…

– Чтобы надавить на меня. Но сразу же поняли, что с ним шутки плохи.

– Почему они не оставили тебя в покое, когда узнали, что это я разнюхиваю про дом на Гильямет? Похоже, они уже несколько дней это знали.

– Потому что я все время направлял их по ложному следу. И мне это так хорошо удавалось, что, когда они узнали, что ты замешан, подумали, что ты не один и кроме моего брата охраняют еще кого-то. Полагаю, что подозрение пало на Хосефину. Так что ее просто запихнули в машину и привезли сюда.

– Прямо голова кругом идет…

– Ладно, брось и вернемся к делу. Надо подумать и что мы скажем Бебе.

– Я говорил ей, что ты в тюрьме, все там же, в Бильбао, так что нетрудно будет увязать ее версию с версией мамы.

– Ты сказал Бебе, что я в тюрьме? Ты это сделал?…

– Слушай, Себас, хотел бы я видеть тебя на моем месте, когда приходилось выдумывать небылицы, чтобы оправдать весь тот бедлам, в который превратилась наша жизнь.

– Для специалиста по небылицам эта кажется мне грубоватой. Пил бы поменьше, так и врал бы по лучшее…

– По-моему, эта небылица кажется тебе грубоватой только потому, что ты – сраный сноб, гуля.

– Если ты еще раз назовешь меня гулей, я запущу в тебя вот этой пепельницей. И сделай милость, сосредоточься на том, о чем мы говорим, и прекрати свои глупости…

Тут-то, несмотря на праздник, началась длинная-предлинная ночь; впрочем, думаю, остальное вы легко вообразите сами. Так настал конец дармовщине.

Эпилог

Известно, что конец одной истории – это только начало другой, новой.

Сегодня двадцать третье июня, так что прошел почти ровно год после тех давних событий, о которых я повествую на протяжении стольких страниц. Иначе говоря, сегодня я должен увидеться со своим Неподражаемым Братом, хотя в конце концов мы с Игнасио пришли к соглашению, еще более выгодному для меня: сегодня ночью мне разрешено покинуть пределы Цитадели, и на это время The First займет мое место. Я должен вернуться до зари, вроде Золушки, но большего мне и не надо. Рано или поздно начинаешь скучать по своим морским черепахам, и меня даже тянет заглянуть в бар Луиджи и пропустить пару рюмок, но я знаю, что наутро мне захочется обратно.

Я продолжаю получать почту Метафизического клуба, у меня предостаточно времени, чтобы изучать «Сентенции» Джона, и вот уже несколько месяцев мы даже работаем с ним на пару, как два стипендиата. Высокая философия – это всегда салонная игра досужих аристократов, роскошь и безделица, так что здесь – идеальное место, чтобы заниматься Бытием и Небытием; гораздо лучше, чем университетские апартаменты, где Джон отбывает свои похмелья, и мне даже не приходится талдычить о Хайдеггере шайке угреватых оболтусов. На самом деле я посвятил большую часть этого года сочинению современной версии «Цитадели», к которой Игнасио проявляет большой интерес. Не знаю, как случилось, что в конце концов я оказался в жалкой роли писаря, но это так. Похоже, уже давно Всемирный Совет Worm ищет текст, способный унаследовать дух старой «Цитадели», не привлекая такого скандального внимания, как оригинал, а Игнасио взбрело в голову, что именно мне уготована роль переложить ее на новый лад. Не знаю… он без конца твердит, что я нечто вроде реинкарнации Джеффри де Вруна; он роняет эти замечания на ходу, шутливым тоном, но иногда глаза его вспыхивают таким блеском, от которого бросает в дрожь. Со своей стороны, не считая того, что мне не хочется быть чьей бы то ни было реинкарнацией, я пытался убедить его, что писать – не мое дело, но он был так настойчив, что в конце концов я вошел во вкус. Дело в том, что мы отослали окончательную редакцию уже недели две назад, и Совет ее одобрил. Полагаю, что членам «Метафизического клуба» она понравится.

Дюймовочка регулярно получает от меня открытки из Дэвилз-Лейк (Северная Дакота), где, как она думает, я преподаю испанский язык и живу с той паршивкой, которая меня соблазнила и которая, само собой, оказалась американкой. Читая первые ее ответные письма на сорока страницах, неизменно вложенные в надушенные сиреневые конверты, я чуть не выл. Но, как можно было понять из последнего (забавная деталь: намного более короткого и в небесно-голубом конверте), добряк Хосе Мария наконец-то взялся за дело всерьез, так что, похоже, у них скоро появятся детеныши. Сможет ли Дюймовочка произвести на свет нечто столь сложное? Я уже молился Пресвятой Богоматери Майкрософтской, чтобы она ничего не напутала с ДНК, и надеюсь, что какой-нибудь специалист по генетике из страховой компании подробненько растолкует ей, что нужно делать. Верно, что женщины обычно требуют всего внимания, какое человек способен им уделить, но большинство их коренным образом меняется, как только им удается исполнить свою главную, воспроизводящую функцию: дайте им детеныша, и они на многие годы утратят интерес ко всему остальному, включая мужа.

Моя семья, разумеется, тоже считает, что я в Янкиландии, в наши планы не входило выдумывать противоречащие друг другу истории. Для папеньки мы сочинили хитрую байку о похищении его Неподражаемого Сына, которое обошлось ему в сто миллионов (злоупотреблять его щедростью мы не хотели). И подозреваю, что сообразительный The First быстренько их оприходовал: не сомневаюсь, что он купил на них цистерну дорогого одеколона, флакончиков, которые продаются в парфюмерных лавках, ему хватает на раз. С маменькой я изредка разговариваю по телефону, и естественно, ее интересует исключительно моя американская невеста. Беба, напротив, учуяла, что происходит нечто странное, и мне пришлось объяснить ей, как выглядит квартира, в которой я живу, чем меня кормят и что языковая академия, где я работаю, вовсе не походит на лачугу из фильма с Сидни Пуатье; это не считая того, что мне стоило немалых усилий объяснить ей, что кто-то платит мне за такие пустяки, как научиться испанскому.

В остальном здесь неплохо. Я имею в виду, что всегда можно пропустить рюмочку на крыше у «Женни Г.» или пообедать в «Руне» – ссылаюсь только на два места, известных читателю. А если так уж тянет пообщаться с людьми из внешнего мира, то можно погонять в футбол с типами, которые зарабатывают себе целое состояние, занимаясь тем же самым на стадионе по воскресеньям, и даже присутствовать на занятиях по технике, которые дает голландский тренер, бросивший курить. Для тех, кто не испытывал особой тяги к спорту, сюда наезжал малый, который чуть что впадал в транс, а иногда и важная в прошлом полицейская шишка и расфранченные остряки. Разумеется, гуртом валили убийцы Кеннеди и разная кликушествующая публика, вилявшая бедрами, как домохозяйки – всяк на свой лад (и это когда не заявлялся унылый-преунылый тип – если его спровадить за ширевом, он становился бодренький, как огурчик). Но люди солидные вели себя разумно, умеренно. Однако самые захватывающие визитеры читали нам лекции о Числе Зверя, под которые мы глушили текилу, которой хватило бы, чтобы воскресить какого-нибудь тореро.

Но есть и еще развлечения. Догадываетесь, кто скрашивает мои вечера игрой на рояле? По правде говоря, к роялю мы в последнее время обращаемся редко: в конце концов и это может навязнуть в зубах. Скверно то, что она все чаще заговаривает о детенышах – для представительницы богемы лет ей уже многовато, – а так как живорождение по-прежнему кажется мне атавизмом, то я напрочь отказываюсь покинуть ряды сторонников добрых старых презервативов. Но у этой хитрюги свои уловки, так что, помяните мое слово, в один прекрасный день она устроит мне подлянку.

Само собой, большинству из бесконечного потока приходящих и уходящих известна только часть целого, я же – внутренний житель и, равно как и аборигены, обречен всегда находиться здесь, так что эти записанные украдкой строки, должно быть, продиктовала мне не до конца изжитая тоска по утраченному. Поэтому меня радует возможность выходить отсюда хотя бы раз в год, в ту самую ночь, когда весь цвет мирян спешит провести праздник здесь. Они начинают появляться в полночь с красными тряпицами в руках. Порой мне трудно поверить, что все осталось как было там, снаружи, за самыми обычными стенами, огораживающими часть нашего анклава, и мне приходится взглянуть на террасу или прислушаться к доносящимся извне взрывам петард, дабы убедиться, что я по-прежнему в Барселоне. Естественно, я понимаю, что сейчас самый подходящий момент, чтобы объяснить, кто такие «аборигены», «внутренние жители» и все остальное, но The First был прав в одном: именно любопытство, которое вызывает Цитадель, и есть величайшая опасность для любого, кто к ней приближается. Чем больше мы знаем, тем больше хотим знать, а пытаться что-либо разнюхать я бы вам не советовал: теперь вы и сами знаете, в какой переплет можно из-за этого попасть.

Но праздник все более властно увлекает меня, так что я потрачу, пожалуй, еще минутку, не более, чтобы наконец объяснить, что все написанное от начала до конца – выдумка, иными словами, правда («Наденьте на человека маску, и он скажет вам правду»). И поэтому сегодня ночью я тайком вынесу с собой дискету с этим текстом. Несмотря на мои предосторожности, на то, что я изменил имена действующих лиц и названия мест, я знаю, что, попроси я разрешения у Игнасио, он бы мне отказал, так что ничего не буду ему говорить. Что до читателя, то какая ему разница, как на самом деле звали Дюймовочку, ведь такой наивной могла быть только она, и какой именно марки была машина моего Неподражаемого Брата – «лотус» или «мазерати»; или если бы вместо Неподражаемого Брата у меня была Неподражаемая Сестра; или если бы я был не Пабло, а Джоном, или даже оказался Lady First, которая наконец завязала с бутылкой и написала историю о сумасшедших, в которую впутались ее муж Себастьян и ее балбес шурин. Хотя, когда я сейчас об этом думаю, у меня все отчетливее возникает ощущение, что Игнасио готовит очередной фокус-покус: я даже пришел к мысли, что все это мог бы написать и он. В таком случае было бы непростительной дерзостью на протяжении стольких страниц утаивать имя президента Всемирного Совета Worm – великого Пабло Миральеса, достойнейшего преемника Джеффри де Бруна.

Так или иначе, вы уже знаете, с каким трудом мне удается следить за сюжетами кинофильмов, поэтому, если я где что напутал и что-то осталось не до конца понятным, обращайтесь с вопросами по адресу: pablomiralles@hotmail.com.

Почту я просматриваю ежедневно.

notes

Примечания

1

Пер. с англ. С. Сухарева

2

Первого (англ.).

3

Популярный латиноамериканский танец.

4

«За последние дни я написал несколько „Начальных Сентенций", некоторые из них посылаю» (англ.).

5

Здесь: стрип-баре (англ.).

6

Здесь: метко (фр)

7

Дом, милый дом (англ.).

8

Здесь: наставник (англ.).

9

Начали (англ.).

10

Игра закончена, опустите монеты (англ.).

11

Трансвеститы (англ.).

12

Не мытьем, так катаньем (англ.).

13

Оральный секс (англ.).

14

Черная Бестия (фр.).

15

Без проблем (англ.).

16

Ах, если бы она знала, что, когда она проходит мимо, / Душа исполняется благодатью / И становится прекрасной силой любви (порт.).

17

Тотальное расследование (англ.).

18

Основное, главенствующее течение (англ.).

19

Внешний вид (англ.).

20

«От этого парня я без ума» (англ.).

21

«Бриолин» (англ.).

22

Дальше (англ.).

23

Скажите Worm, что вы pmolucas_worm (англ.).

24

«Прочтите „Цитадель" и повторите попытку» (англ.).

25

«Загрузите „Цитадель"» (англ.).

26

Я знаю это, следовательно, это существует (англ.).

27

С луком-резанцем (фр.).

28

«В поисках The First» (англ.).

29

Авианосец (англ., воен. жарг.).

30

Перезагрузку (англ.).

31

«Помечтай немного обо мне» (англ.).

32

Национальное географическое общество (англ.).

33

Правительство (катал.).

34

Трансвеститы (англ.).

35

Ну что, Пау, как жизнь? (катал, разг.)

36

Честная игра (англ.).

37

По-звериному (лат.).

38

Слушайте, оставьте меня в покое, пожалуйста. Я подыхаю с похмелья и не позволю всякой жопе… (англ.)

39

«Вонючие программы» (нем.)

40

Красный платок (англ.).

41

Упражнялся в фехтовании (англ.).

42

Добро пожаловать во Врата Ворма (англ.).

43

Первый контакт (англ.).

44

Позвоните по этому номеру и скажите Ворму, что Вы Molucas_worm (англ.).

45

Вуонг из Гонконга присоединяется к чату в 17.01 (англ.).

46

121 из Берлина присоединяется к чату в 17.02 (англ.).

47

Пак из Норвегии присоединяется к чату в 17.04 (англ.).

48

Разрушающий (нем.).

49

Поиски приключений (в рыцарском романе) (англ.).

50

Устные предания (англ.).

51

Анализатор безопасности (англ.).

52

Проделка (нем.).

53

Пак покинул чат в 17.26 (англ.).

54

Чудовище (нем.).

55

Парикмахерские (фр.)

56

В строгом смысле слова (лат.).

57

Как подобает (фр.).

58

Самого необходимого (англ.).

Table of Contents

Пабло Туссет Лучшее, что может случиться с круассаном

Братство света

«Не стой под стрелой»

Паштет из оленины

Вероника и чудовища

Морская ракушка

Черная бестия

Монах Робин Гуда

Тончайшая пыльца

Брат Бермехо

Челюстно-лицевая патология

Непорочная рука Святой Цецилии

Ресничные клещи

Добро пожаловать, господин консул

Хорошая встряска

Оберон в роще

Фарфоровая болонка

Конец дармовщине

Эпилог

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58