Annotation

Анри Труайя – известный французский писатель и историк – за свою долгую творческую жизнь написал около сотни томов, и почти половина из них посвящена России. В его книге о царствовании Екатерины Великой описаны важнейшие политические и культурные события ее правления, а также наиболее яркие эпизоды бурной личной жизни.

Это правдивое и увлекательное повествование о страстной женщине и мудрой правительнице, к которой Вольтер обратился со словами: «… Вы не северное сияние, вы – самая блестящая звезда Севера, и никогда не было светила столь благодетельного!»

- Анри Труайя

- Глава I

- Глава II

- Глава III

- Глава IV

- Глава V

- Глава VI

- Глава VII

- Глава VIII

- Глава IХ

- Глава Х

- Глава XI

- Глава XII

- Глава ХIII

- Глава XIV

- Глава XV

- Глава XVI

- Глава XVII

- Глава XVIII

- Глава XIX

- Глава XX

- Глава XXI

- Глава XXII

- Глава XXIII

- Глава XXIV

- Глава XXV

- Глава XXVI

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

Анри Труайя

Екатерина Великая

Глава I

Фикхен

[1]

Ждали сына. Родилась дочь. Будущая императрица России Екатерина II появилась на свет 21 апреля 1729 года в Штеттине, главном городе герцогства Померания. Имя ей дали София Фредерика Августа.

Ее мамаша, юная Иоганна Елизавета, была очень расстроена, что родилась девочка, и редко склонялась над колыбелькой. И вообще считала, что с ее красотой и манерами она могла бы занять более высокое положение. Ведь она, урожденная Гольштейн-Готторп, принадлежит к герцогскому дому Гольштейн-Готторпскому, старшая ветвь которого может претендовать на шведскую корону.[2] Вместо блестящего взлета, о котором она так мечтала, приходилось довольствоваться весьма скромной партией. Не спросив ее мнения, семейство выдало Иоганну Елизавету за князя Христиана Августа Анхальт-Цербстского, который был старше ее на двадцать лет. Он и на самом деле невелика персона, один из бесчисленных малоизвестных и небогатых князьков, которых в расчлененной Германии XVIII века расплодилось великое множество. Генерал-майор прусской армии – славный малый, любитель порядка, экономии и молитвы, очень нежен с Иоганной, но ей этого мало. Она мечтает о светской жизни, придворных интригах и не может смириться с унизительным однообразием гарнизонного существования в захолустье. К счастью, вскоре после рождения Софии семья перебирается в замок Штеттина. Следующее радостное событие – через год у Иоганны родился мальчик. Бог услышал ее молитвы! На сына обрушивается вся материнская гордость и нежность, которых была лишена дочь. Еще крошечной девочкой София страдает от того, что младшему братику уделяется больше внимания, чем ей.[3]

Сперва детьми занимаются кормилицы, но вскоре их сменили гувернантки. В замке не хватает даже простыней, однако семейству удается в главном держаться на уровне своего статуса. Семью обслуживают наставники, учителя танцев и музыки, слуги с не вполне определенными функциями, фрейлины и камергеры. Поскольку Анхальт-Цербсты – князья, несмотря на бедность и невысокий ранг, необходимо, чтобы младшее поколение приучалось вести себя, как принято в европейских дворах. Как только дети начинают ходить, не путаясь в одежде, их учат раскланиваться и благоговейно лобызать полы одежды высокопоставленных особ. Иоганна очень рано вводит свою дочь в салоны. Возит ее с собой по балам, банкетам и маскарадам, которые устраивались в знатных домах округи. Несмотря на детский возраст, одевают ее, по обычаю того времени, в платья взрослого покроя, и Фикхен, как звали Софию в семье, скоро начинает удивлять окружающих живым умом и находчивыми ответами. В платье с фижмами и декольте на плоской груди, с угловатыми руками, торчащими из облака кружев, с напудренной головой она предстала однажды на приеме перед королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом I; нимало не смутившись, она отказывается приложиться губами к поле одеяния августейшей особы. «У него такой короткий камзол, что я не достаю до края!» – восклицает она в оправдание. Король с важностью делает замечание: «Девочка невоспитанна!» А ей от роду всего четыре года. Из этого эпизода Иоганна делает вывод, что дочь ее бунтарка, гордячка и никогда ничего не будет бояться. По ее мнению, с этой чертой характера ребенка надо бороться, ведь будущее девочки зависит от замужества, а в нем главное – послушание. Мамаша все более нетерпима по отношению к Фикхен и все нежнее относится к сыну. «Меня едва терпели, – напишет впоследствии Екатерина в своих „Мемуарах“, – очень часто сердито и даже зло отчитывали, причем не всегда заслуженно».[4] И далее: «Отца своего я видела редко, и он почитал меня за ангела; мать же мало занималась мною».

Холодность матери, отчужденность отца (он такой важный, строгий, вечно занятый!) пробуждают в ней потребность быть любимой. Эта жажда любви и обожания обостряется тем, что она считает себя дурнушкой. В раннем детстве она болела гнойничковым лишаем, и ей пришлось неоднократно состригать волосы, чтобы избавиться от коросты на голове.

В семь лет она чуть не умерла от воспаления легких. Когда выздоровела и смогла подниматься с постели, обнаружилось сильное искривление позвоночника. «Правое плечо у меня стало выше левого, позвоночник пошел зигзагом, а в левом боку образовался выем». Врачи объявили, что не могут исправить это загадочное искривление. Позвали костоправа. Им оказался не кто иной, как палач города Штеттина. Без колебаний сей ужасный человек приказывает, чтобы каждый день в шесть часов утра к больной приходила девственница и натощак своей слюной растирала бы ей плечо и спину. Затем он изготовил корсет, который Фикхен носит и днем и ночью и снимает лишь во время смены белья. Это мучение длится без малого четыре года. И вот к одиннадцати годам спина ее выпрямляется, здоровье улучшается, и она чувствует себя поздоровевшей и повеселевшей.

Однако, хотя фигура ее выпрямилась, лицо остается некрасивым. С длинным носом, заостренным подбородком, тощая, «как драная кошка», она понимает, что с такой внешностью ей трудно будет найти жениха. Вместе с тем замечает, что блеск глаз и острота ума привлекают ее собеседников, быть может, больше, чем красивое лицо с правильными чертами. Это подталкивает ее к чтению и усердной учебе. И тут огромное влияние на нее оказывает гувернантка Элизабет, она же Бабет Кардель. Эта француженка, дочь гугенота, укрывшегося в Германии после отмены Нантского эдикта, знала, по мнению девочки, «почти все, никогда и нигде не учившись». В своих «Мемуарах» София не скупится на похвалы в ее адрес: «Это был образец благочестия и мудрости, душа ее была возвышенна, природный ум образован, а сердце от рождения золотое; она была терпелива, добра, весела, справедлива и постоянна…» Восхищение Бабет сохранится у Фикхен на всю жизнь, и уже в старости она напишет Вольтеру, что гордится званием «ученицы мадемуазель Кардель».

Учеба проходила очень разнообразно. Так, в перерыве между двумя диктантами Бабет могла, например, провести беседу, в ходе которой дать Софии совет не вытягивать вперед подбородок. «Она с юмором говорила, что он у меня слишком заострен и что, вытягивая его вперед, я рискую уколоть им прохожего». Мадемуазель Кардель оттачивает ум своей ученицы в непринужденной форме, дает ей читать Корнеля, Расина, Мольера, Лафонтена. Изо дня в день прививает любовь к французскому языку, без знания которого в ту эпоху не мог обойтись ни один дворянин. Она развила в девочке резвость ума, непосредственную веселость, умение писать письма и беседовать в приподнятом духе. Влияние ее на Фикхен очень сильно. Возможно, из-за контраста девочка невзлюбила своего преподавателя немецкого языка, медлительного педанта Вагнера. Временами ей кажется, что ее родной язык – язык Парижа, а не Штеттина. Разумеется, у нее есть немало других наставников, в том числе лютеранский пастор Дове, приобщающий ее к религии и преподающий азы вероисповедания. Но вместо того чтобы просто-напросто заучить урок, девочка хочет все понять и задает преподавателю обескураживающие вопросы. Почему такие доблестные люди, как Тит или Марк Аврелий, были прокляты из-за того лишь, что не признали Божественное откровение? Как выглядел первоначальный хаос? Что имеется в виду под обрезанием? Как согласовать бесконечную благодать Господню и ужасные мучения Страшного суда? Пастор сердится, отказывается отвечать, грозит ученице розгами, и тут срочно вмешивается Бабет Кардель и разгоняет тучи. Больше всего пастора беспокоит стремление девочки найти разумное объяснение религиозным догмам. Он усматривает в этом признак гордыни. Но это единственный ее недостаток, в остальном его ученица скромна, прилежна, обладает отличной памятью и способна усваивать все знания подряд. Единственный из наставников, кто разочарован в Фикхен, это учитель музыки. У нее абсолютное отсутствие музыкального слуха и полное безразличие к самым прекрасным мелодиям. Эта обидная черта сохранится у нее на всю жизнь. «Для моих ушей, – скажет она впоследствии, – музыка почти всегда не более чем шум».

После усердных занятий с мадемуазель Кардель ей неудержимо хочется выпустить наружу накопившуюся энергию. В отличие от других девочек ее возраста она не любит играть в куклы. Ее раздражает сюсюканье над раскрашенной деревяшкой, изображающей ребенка, и вовсе не привлекает роль маменьки возле детской кроватки. Интересует же ее все, что связано с движением и активными действиями. Родители, хотя и княжеского рода, позволяют ей приглашать детей местных богатых горожан. И тогда двор сурового штеттинского замка оглашается детским криком и смехом. Порою вся ватага выбегает на улицу. Фикхен обожает игры, где надо применять силу. Ей даже случалось охотиться на птичек! Эта выдумщица, непоседа и мальчишница с удовольствием командует своим маленьким войском. И товарищи дружно признают в ней вожака.

Но еще больше, чем эти забавы, любит она путешествия. Матушке ее, мечтающей о светских развлечениях, так надоело сидеть в Штеттине, что она под любым предлогом готова поехать вместе с мужем и детьми куда угодно. Ведь в Германии столько семейств, находящихся в родстве с Анхальт-Цербстами и Гольштейн-Готторпами! Приглашения сыплются со всех сторон. И они посещают один замок за другим: Цербст, Гамбург, Брауншвейг, Ойтин, Киль и даже Берлин. Повсюду их благосклонно принимают родственники, повсюду – необходимый комфорт и привычная атмосфера придворных сплетен. Из обрывков бесед Фикхен узнает о генеалогии европейских королей и князей. У нее впечатление, что она входит в обширное братство, кровные узы которого не знают границ.

Эта маленькая германская принцесса чувствует себя ближе к какому-нибудь неведомому шведскому принцу, чем к немецкому простолюдину из соседнего дома. Еще до появления первых знаков судьбы она чувствует, что ей предстоит вращаться в мире тех, кто повелевает, а не тех, кто подчиняется. Призвание ее проявляется задолго до удобного случая. В 1739 году родители повезли ее в Киль, чтобы участвовать в празднике, который устраивал двоюродный брат ее матери, Адольф Фридрих Гольштейн-Готторпский.[5] Иоганна горда тем, что принадлежит к одной из знатных фамилий Германии, и каждый раз, когда оказывается среди своих, еще острее переживает посредственность своего супружеского союза. Поверхностная и напыщенная, она с бьющимся сердцем наблюдает, как десятилетняя дочь ее обменивается несколькими словами с юным Карлом Петром Ульрихом Гольштейнским, про которого говорят, что он один из возможных претендентов на трон Швеции или России.

А мальчик, на год старше Фикхен, – болезненный и уродливый замухрышка. Беседовать с ним неприятно. Он ничего не читал и интересуется только военными играми. Но он – внук Петра Великого. Это обстоятельство придает ему некий ореол. Во всяком случае, мамаши дочерей на выданье – и среди них Иоганна – поглядывают на него с почтительным вожделением. До Фикхен доносится заговорщический шепот: дамы потихоньку взвешивают шансы соединения двух детей. Ведь они родственники в третьем колене по линии Гольштейнов. И Фикхен начинает мечтать. Согласно фамильному правилу, ее ранг не позволяет мезальянс с каким-нибудь прекрасным юношей недворянского происхождения. А некрасивая внешность и бедность могут отвадить от нее приличных претендентов. Ведь в Европе принцесс пруд пруди. На все вкусы, на все политические направления. С холодным расчетом Фикхен понимает, что в этом подспудном соревновании у нее мало шансов. Но она верит в свою звезду. Когда есть сильный характер, считает она, достаточно очень захотеть чего-либо – и тогда в конце концов добьешься желаемого. Даже если речь идет о внешней красоте. Да, стоит сильно захотеть – и можно стать красавицей. Расставшись с Карлом Петром Ульрихом, она чувствует себя переродившейся. И действительно, в зеркале София видит с каждым месяцем все более привлекательную особу. Порою она находит себя красивой. «Та ужасная некрасивость, которой я была наделена, постепенно меня покидала», – писала она. Когда ей пошел тринадцатый год, это была стройная, складненькая девочка, блеск ее темно-голубых глаз заставляет собеседника забывать про длинный нос и заостренный подбородок. Однажды она услышала, как управляющий замком говорил отцу по поводу женитьбы принцессы Августы Саксен-Готской и принца Уэльского: «По правде говоря, эта принцесса намного хуже воспитана, чем наша; и красавицей ее не назовешь, и вот, пожалуйста, она станет королевой английской, так что еще не известно, что ждет нашу». Другой раз, в Брауншвейге, у вдовствующей герцогини некий каноник с пророческим даром утверждал: «На лбу вашей дочери я вижу по крайней мере три короны». Девочка очень серьезно отнеслась к этому предсказанию. «И хоть я была еще ребенком, – напишет она потом, – королевский титул ласкал мне ухо. С тех пор люди из моего окружения при мне подсмеивались над юным Карлом Петром Ульрихом Гольштейнским, и постепенно я привыкла к мысли, что он – мой суженый».

Шли месяцы, и мысли о России все чаще приходят на ум и дочери и матери. Они думают о родственных связях между домом Гольштейнским, к которому причисляет себя Иоганна, и императорской семьей в России. Старшая дочь Петра Великого, Анна, вышла замуж за герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского и родила от него сына, того самого Карла Петра Ульриха, которого Фикхен повстречала в Киле. Что касается второй дочери Петра Великого, Елизаветы, она была обручена с одним из братьев Иоганны, молодым и очаровательным Карлом Августом Гольштейн-Готторпским. Но вскоре после обручения он умирает от оспы. Говорят, что Елизавета безутешна. Если она и предается неуравновешенным любовным приключениям, то это исключительно чтобы забыться. Лишившись юного принца, которому она хотела посвятить всю свою жизнь, Елизавета не вышла замуж и продолжает поддерживать дружеские связи с семьей покойного.

Внезапно в результате очередного дворцового переворота (а их было много в России) 6 декабря 1741 года «безутешная» невеста Карла Августа лишает трона маленького Иоанна Брауншвейгского вместе с его матерью-регентшей. На российский престол вступает дочь Петра Великого Елизавета I. Иоганна с горечью констатирует, что, если бы не проклятая оспа, быть бы ей золовкой императрицы. Она тотчас пишет письмо царице с поздравлениями и заверениями в преданности. Получает благосклонный ответ. Через месяц – новая неожиданность: императрица вызывает из Киля юного Карла Петра Ульриха и провозглашает его своим наследником. Тем самым Россия и Штеттин сближаются как никогда. В этом триумфе есть заслуга и Гольштейнов, чья кровь течет в жилах матери Фикхен. Сама девочка горячо переживает эти события, хоть они и происходят так далеко. Порой ей кажется, что за спиной ее действуют тайные сверхъестественные силы.

Что это, простое совпадение или результат загадочных продвижений на шахматной доске европейской политики? В июле 1742 года король прусский Фридрих возводит отца Фикхен в ранг фельдмаршала. В сентябре мать Фикхен принимает из рук секретаря посольства России обрамленный бриллиантами портрет царицы. В конце того же года Фикхен приезжает с матерью в Берлин и там позирует для портрета отличному французскому художнику Антуану Пэну. Задание живописцу такое: придать портрету, кроме сходства, максимум грациозности. Вылизанный и слащавый портрет должен был донести до императрицы Елизаветы физические достоинства девушки. Портрет отправляется в Петербург, а сама модель – в Штеттин. Тем временем генерал Корф и еще один придворный вельможа из России, граф Сиверс, попросили показать им принцессу, дабы описать ее в высших кругах. В багаже своем они увозят еще один портрет. Вся эта суета вскружила голову Фикхен. Она все больше понимает, что становится разменной монетой в большой игре дипломатов: «Все это меня очень волновало, и в глубине души я готовила себя к союзу с ним (с Карлом Петром Ульрихом), потому что из всех предлагавшихся мне женихов он был наилучшей партией». Она набирается терпения, понимая, что у нее наверняка множество соперниц и что предприимчивые послы шлют в Санкт-Петербург портреты самых родовитых невест Европы. Ей виделась императрица с нахмуренными бровями, рассматривающая целую картинную галерею, где с полсотни красавиц, одна другой краше, улыбаются с холстов. Однако, в мечтах ее, предсказание монаха одерживает верх над противоположными мнениями. И словно в подтверждение ее оптимистических ожиданий, старшая ветвь Анхальтов отмирает и отец вместе с дядей становятся правящими князьями. Это усиливает положение семейства в борьбе за корону. О ней-то и думает Фикхен денно и нощно, хотя представления не имеет о том, что скрывается за этой борьбой. Ее не волнует, что Карл Петр Ульрих некрасив и глуп. В ее планах на будущее любовь никакой роли не играет. Ее интересует трон, а не постель.

Впрочем, уже в тринадцать лет она проявляет недюжинную чувственность. И хотя ни Бабет Кардель, ни мать и никто из окружения не рассказывал ей о тайнах интимных отношений между мужчиной и женщиной, ее часто охватывает внезапный огонь желания, нежность, тяга к чувственному прикосновению, причину которой она не может объяснить. Это крайнее возбуждение охватывает ее особенно по ночам. Тогда она садится верхом на подушку и, как она потом сама признается, «скачет галопом» в кровати «до полного изнеможения». Эти ночные скачки снимают возбуждение и успокаивают нервы. Напряжение проходит, она вновь становится рассудительной девочкой, думающей лишь о карьере, а не о любви. Она достигает в этом успеха: один из ее дядюшек, Георг Людвиг, соблазненный свежестью отроковицы, только что вышедшей из детского возраста, начинает ухаживать за ней. Он на десять лет ее старше, морочит ей голову страстными признаниями и уводит ее подальше от родителей, чтобы сорвать невинные поцелуи. Фикхен это льстит, и она не сопротивляется. Ведь это признак, что она может нравиться не только папочке, но и другим мужчинам. Может, и кузен Карл Петр Ульрих согласится на то, к чему стремится дядюшка Георг Людвиг? Но проходят недели, а русский двор хранит молчание. Доведенный до крайности сдержанностью девицы, Георг Людвиг с ходу предлагает ей выйти за него замуж. То, что они родственники, – не помеха. В европейских дворах такие браки нередки. Фикхен колеблется между мечтой о России и германской действительностью. «Папа и мама не позволят», – отвечает она. Потом Фикхен вроде соглашается «при условии, что отец и мама не помешают». Тут уж дядюшкины поцелуи становятся пламенными. «Однако, – утверждает она, – все ограничилось вполне невинными объятиями и поцелуями». Георг Людвиг сдерживается, надеясь, что время работает на него, а Фикхен снисходит до невинных игр в надежде, что они недолго продлятся и что с Севера раздастся наконец долгожданный призыв.

1 января 1744 года все семейство собралось в Цербсте за столом, весело празднуя начало Нового года, когда из Берлина прискакал гонец и передал князю Христиану Августу пакет с письмами. Князь разбирает почту и протягивает жене конверт с надписью: «Лично! Весьма срочно! Ее высокоблагородию принцессе Иоганне Элизабет Анхальт-Цербстской, в замке Цербст».

Иоганна взламывает печати, начинает читать, и радостное волнение охватывает ее. Письмо написано Брюммером, обер-гофмаршалом двора великого князя Карла Петра Ульриха в Санкт-Петербурге: «По срочному и особому повелению ее императорского величества императрицы Елизаветы Петровны оповещаю вас, мадам, что оная высочайшая повелительница желает, чтобы ваше высочество вместе с принцессой старшей дочерью немедленно приехали в Россию, в город, где императорский двор будет иметь место… Вашему высочеству должно быть понятно, в чем истинная причина нетерпения, с каким ее императорское величество желает видеть ее и принцессу старшую дочь, о которой рассказывают так много хорошего…»

Письмо очень длинное, в нем уточняется, что княгиню Иоганну не должен ни в коем случае сопровождать супруг, а свита ее должна включать в себя только одну статс-даму, двух горничных, одного офицера, кухарку и трех-четырех слуг. Ее просят, кроме того, сохранять в секрете место назначения. Разумеется, расходы по путешествию берет на себя императрица: к письму прилагается дорожный вексель на десять тысяч рублей в один из берлинских банков. Это немного, пишет Брюммер, но очень важно не придавать поездке излишний блеск, дабы не привлекать любопытство злоумышленников. Тотчас по приезде в Россию принцесса и ее дочь будут приняты со всем почетом, соответствующим ее титулу.

Волнение Иоганны при этом чтении так заметно, что Фикхен, сидящая рядом с ней, бросает вскользь взгляд на письмо. Ей бросаются в глаза слова: «вместе с принцессой старшей дочерью». Она тотчас понимает, что решается ее судьба. Однако Иоганна не намерена посвящать дочь в содержание письма. Она выходит из-за стола и уединяется с мужем для беседы за закрытыми дверями. Не проходит и двух часов, как в замок влетает другой гонец на взмыленной лошади, на этот раз с посланием от короля Пруссии Фридриха. Если Брюммер не уточнил мотивы приглашения императрицы, то Фридрих приоткрывает завесу тайны:

«Не скрою, что, испытывая особое уважение к вам и к принцессе – вашей дочери, я всегда хотел уготовить ей необычное счастье. А посему задаю себе вопрос, нельзя ли выдать ее замуж за кузена в третьем колене, великого князя России…»

Эту фразу Иоганна перечитывает десять раз, чтобы полностью проникнуться ее важностью. Сердце ее бьется от неимоверной гордости, вместе с тем она беспокоится. Ведь пока речь идет только о пожелании Фридриха. Императрица не говорит официально о замужестве, она просто приглашает приехать в гости. Фикхен приглашена ко двору России для испытания. Если она его не пройдет, ее вернут в Германию и позор от несостоявшейся помолвки ляжет на всю семью. Отец Фикхен в своих опасениях заходит еще дальше. Предположим, что Фикхен понравится, тогда, чтобы выйти за великого князя, ей придется креститься в православную русскую веру. А этого убежденный лютеранин Христиан Август не может допустить. И даже если, вопреки ожиданиям, она останется в своей вере, какая жизнь ожидает ее в далекой варварской стране? Как можно доверять императрице Елизавете, если она только что бросила в тюрьму германскую княгиню Анну Брауншвейгскую и ее сына, царевича Иоанна? Не подвергается ли риску Фикхен, не ждет ли ее трагическая участь, если она станет невесткой всемогущей правительницы, к тому же вспыльчивой и развратной? То, что рассказывают о нравах двора в России, говорит Христиан Август, может заставить отшатнуться в ужасе родителей, как бы им ни хотелось пристроить дочь. Иоганна согласна, что есть о чем подумать. Однако, возражает она, имеет ли право принцесса Анхальт-Цербстская отказываться от замужества, идущего на пользу ее страны? Если она станет тещей великого князя, она сможет действовать закулисно для сближения России и Пруссии. Благодаря хрупкой четырнадцатилетней девочке перед ней открывается политическое будущее. Наконец-то она, так долго терпевшая беспросветную жизнь в провинциальной дыре, сможет применить свой дипломатический ум! Король прусский Фридрих намекает на это в своем письме. Пишет-то он ей, а не Христиану Августу. Он рассматривает ее как истинную главу семьи. Раздираемые восторгом и страхом, родители Фикхен совещаются без конца, но все без толку. А девочка, отстраненная от этих бесед, догадывается, о чем идет речь, и сердится, что с ней не хотят советоваться, хотя дело касается прежде всего ее. Три дня наблюдает она эти треволнения, слышит шепот и вглядывается в лица, чтобы угадать, куда движется дело. Когда терпение ее иссякло, она идет к матери и говорит, что сохранять дальше секрет из известного письма абсурдно и что она догадывается, к чему все клонится. «Ну что ж, сударыня, – отвечает мать, – раз вы так умны, вам остается лишь угадать содержание делового письма на двенадцати страницах!» Во второй половине дня Фикхен вручает матери лист бумаги, на котором крупными буквами она написала:

Все говорит о том, что Петр III будет моим муженьком!

Пораженная, Иоганна смотрит на дочь со смешанным чувством восхищения и опасения, но для очистки совести говорит ей о безнравственности, которая царит в России. Там все ненадежно, любой вельможа рискует оказаться в тюрьме или в Сибири, в политике – переворот за переворотом, кровь течет рекою… Фикхен отвечает, не дрогнув, что хаос ее не пугает и что Господь наверняка поможет ей в ее возвышении. Когда что-нибудь втемяшится ей в голову, ни гром, ни молния ее не заставят отступить. «Сердце подсказывает мне, что все будет хорошо», – говорит она в заключение. И тут мамаша тихо говорит со смущением: «А что скажет брат мой Георг?» Оказывается, она в курсе идиллических отношений между Фикхен и дядюшкой! Дочери об этом она намекает впервые. Разоблаченная Фикхен краснеет, но отвечает: «Он может пожелать мне лишь счастья и богатства!» Ни на секунду не пришла ей в голову мысль сравнивать страждущего воздыхателя и великого князя Петра. Перспектива царствовать когда-нибудь над двадцатью миллионами подданных стоит того, чтобы пожертвовать детским увлечением. Девушка холодно говорит об этом матери, а та, ошеломленная, просит хранить разговор в секрете.

Остается уговорить Христиана Августа, упорно отвергающего даже мысль о переходе дочери в другую веру. Вести бой берется Иоганна. Она приводит такие убедительные аргументы, что муж в конце концов уступает, оговорив право дать Фикхен точные наставления о поведении в России, как при дворе, так и в религиозных делах. Добившись согласия мужа, Иоганна заставляет его тут же написать письмо по всей форме о согласии на брак и срочно посылает конверт с нарочным в Берлин. Затем приступает к приготовлениям. Для всех, и в замке и вне его, речь идет о простой развлекательной поездке. Однако зачастившие посланцы, озабоченные лица хозяев, размеры багажа – все вызывает любопытство прислуги. В воздухе пахнет согласием на замужество. Поедет ли в составе свиты дорогая мадемуазель Кардель? Нет. Она остается в Цербсте. Поедут только господин де Латторф, мадемуазель де Каин, четыре горничные, один камердинер, повар и несколько слуг. Бабет Кардель очень расстроена и умоляет ученицу сказать ей хотя бы цель поездки. И хотя нежно любимая гувернантка просит об этом со слезами на глазах, Фикхен неумолима. По-видимому, она считает, что будущая жена великого князя должна уметь держать язык за зубами при любых обстоятельствах. Храня молчание перед Бабет Кардель, она, как ей кажется, проходит школу умения хранить государственную тайну. Гувернантка, кончив плакать, сердито обвиняет ученицу в том, что та ей не доверяет и даже не любит ее больше, на что девушка с достоинством отвечает, что дала слово молчать и что принципы в ней всегда будут одерживать верх над чувствами.

10 января 1744 года, через девять дней после получения в замке приглашения, князь Христиан Август, Иоганна и Фикхен отправляются в путь. Отцовская гордость князя уязвлена тем, что он не приглашен в Россию.

Тем не менее он решил проводить жену и дочь до Берлина. Там, по требованию короля Пруссии, будет сделана краткая остановка. Фридрих II, как любитель организовывать брачные комбинации, хочет видеть будущую невесту великого князя, чтобы взвесить шансы на успех, и ее матушку, чтобы объяснить тайную роль, которую предстоит ей играть при дворе России. Красота и ловкость, по мнению мамаши, открывают перед ней перспективу взять в руки нити европейской политики, и это так привлекает ее, что Иоганна готова поверить, что она – главное лицо в трио замешанных в этом деле. Пока же ее волнует главным образом проблема гардероба. Христиан Август с обычной своей скупостью отказался тратиться на тряпки. К тому же и времени вряд ли хватит, чтобы приготовить приличный набор платьев для двух путешественниц. У Иоганны всего два платья для придворных выходов. Это просто смешно! А Фикхен отправляется навстречу судьбе без единого церемониального платья. «Два-три платья, дюжина сорочек, столько же пар чулок и платков» – вот и все, что везет будущая невеста великого князя. Правда, говорят, что императрица очень щедра. В Санкт-Петербурге и мать и дочь будут иметь все, что нужно. Но как явиться ко двору в Берлине? Христиан Август не участвует в этих заботах о нарядах и хранит мрачную мину на лице. Дочь его возносится к зениту славы, а он весь в опасениях и переживаниях по поводу своего унижения. Перед тем как сесть в экипаж, он торжественно вручает Фикхен трактат Хайнексиуса, где разоблачаются заблуждения греческой православной религии, и рукописную свою тетрадку «Pro memoria».[6] В наспех написанном тексте, предназначенном дочери, быть может, навсегда покидающей отчий дом, он задается вопросом: а не сумеет ли она «как-нибудь» стать супругой великого князя Петра, не отрекаясь от лютеранской веры? Кроме того, он рекомендует дочери быть почтительной и покорной с влиятельными особами в своей новой отчизне, никогда не противоречить воле супруга, великого князя, не доверяться «никому из дам» своего окружения, не вмешиваться в государственные дела, «дабы не восстановить против себя Сенат». Все эти наставления он уже не раз ей высказывал устно. И Фикхен тогда признавала их мудрыми. Но будет ли она придерживаться их на практике, когда окажется на месте? Она еще сама не знает и не хочет об этом думать. Все, что с ней происходит, фантастично. Втиснувшись в экипаж между мрачным отцом и возбужденной мамашей, она еще сама не верит, что на самом деле рассталась с детством, с Бабет Кардель, с тетрадками и подружками и катит в прыгающей на ухабах карете навстречу будущему, полному загадок, навстречу славе и власти, о которых так мечтала.

Глава II

В путь

Король Пруссии Фридрих II взошел на престол за четыре года до описываемых событий, после смерти отца своего, Фридриха Вильгельма I, грозного «короля-фельдфебеля», прозванного так за реорганизацию армии. Новый тридцатидвухлетний монарх быстро завоевал уважение германских князей благодаря просвещенному уму, высокой культуре, энергии и политической проницательности. Понимая опасность, исходящую для его страны от России на севере и от Австрии на востоке, он упорно добивается сближения с Россией. Однако находящаяся под влянием канцлера Бестужева императрица Елизавета поначалу была настроена в антипрусском духе. Когда пришло время подыскивать невесту для великого князя Петра, все окружение царицы пришло в движение. Клан Бестужева добивался, чтобы императрица выбрала саксонскую принцессу Марианну, вторую дочь короля Польши, что позволило бы объединить Россию, Саксонию, Австрию, Англию, Голландию – одним словом, три четверти Европы против Пруссии и Франции. Противостоящий французский клан, которым издали руководил Фридрих Прусский, сделал все, чтобы этот план провалился. Конечно, Фридрих II мог предложить собственную свою сестру, принцессу Ульрику, – вполне достойную партию. Но он не пожелал приносить такую жертву. «Это было бы совершенно противоестественно, – напишет он впоследствии, – если бы прусскую принцессу королевской крови использовали для того, чтобы оттеснить какую-то саксонку». Зато молоденькая принцесса София Анхальт-Цербстская – вполне подходящая кандидатура. Не слишком на виду и не слишком бесцветная. Родители – без лишних претензий… И он бросил ее на чашу весов. Наставник великого князя немец Брюммер и придворный медик француз Лесток начали расхваливать императрице преимущества такого решения.

Елизавета согласна, что София, вышедшая из второразрядного семейства, будет наверняка покладистее, чем высокорожденная принцесса. Портрет, выполненный Антуаном Пэном, свидетельствует, что у девушки и здоровье нормальное, и шарм есть. И потом, она из того гольштейнского рода, который особенно дорог царице с тех пор, как скончался ее жених Карл Август. Если бы не эта трагическая кончина, София стала бы ее племянницей. А Карл Петр Ульрих – ее племянник. Так что все свои. И она повелевает Брюммеру направить приглашение Иоганне и ее дочери. Первый тайм выиграл Фридрих II. Однако дело еще не улажено. Достойна ли малышка Софи, чтобы на нее делали ставку в Пруссии? Тотчас по приезде путников король хочет видеть девочку. Растерявшаяся Иоганна отвечает, что Софи нездорова. И на второй и на третий день ответ тот же. Нетерпеливый король не верит этой отговорке. Почему от него скрывают «его кандидатку»? Она уродлива? Идиотка? Под натиском вопросов Иоганна признается, что помеха для появления при дворе – отсутствие у девушки придворного туалета. Король тотчас приказывает послать ей платье одной из сестер. Дрожащая Фикхен надевает его и срочно едет во дворец, где все уже собрались в ожидании ее. Конечно, она привыкла появляться в салонах, но на этот раз ставка так велика, что она не может совладать с сильным сердцебиением. Фридрих II выходит к ней в приемную, и лицо его озаряется улыбкой при виде хрупкой девочки с изумленным взором, присевшей перед ним в реверансе. Она очень смущена, и это придает ей еще большее очарование. Обменявшись с ней несколькими фразами, Фридрих II приходит к выводу, что его расчет точен. Застолье длится очень долго. Когда все встают, брат королевы, принц Фердинанд Брауншвейгский, сообщает Софии, что она приглашена в тот же вечер на ужин за королевским столом. Она тотчас сообщает об этом матери, и та с досадой замечает: «Как странно, но я тоже приглашена к столу королевы!» Иоганна не понимает, что при сложившихся обстоятельствах, короля больше интересует ее дочь, а не она. Мамаша все еще полагает, что в конце концов голова – это она, а Фикхен всего лишь пешка. Каково же было ее удивление, когда она увидела, что Фикхен сидит не просто за королевским столом, но буквально рядом с самим его величеством. Сперва скованная этим августейшим соседством, Фикхен очень быстро осваивается и поддерживает беседу с тактом и живостью. Чтобы дать ей прийти в себя, Фридрих II задает ей много вопросов. «Он спрашивал меня обо всем, говорил об опере, комедии, поэзии, танцах – в общем, о тысяче вещей! Речь шла обо всем, о чем можно говорить с четырнадцатилетней девочкой… У окружающих глаза широко раскрылись при виде короля, беседующего с ребенком». С раскрасневшимися щеками, в красивом платье с чужого плеча, с бьющимся от волнения сердцем, Фикхен чувствует на себе взоры всех присутствующих. Как бы в подтверждение ее триумфа король просит ее передать тарелочку с вареньем некоему мужчине, стоящему за ней, и при этом нарочито громко говорит придворному: «Примите этот дар из рук воплощения Любви и Грации!» От этого комплимента, сказанного при всех королем Пруссии, Фикхен вне себя от радости. Она будет помнить его слово в слово и через тридцать лет. Поистине ей кажется, что она – Золушка, приехавшая из провинции прямо на ослепительный бал и покорившая все сердца, начиная с самого короля. Завтра надо будет отдавать платье. Но она уверена, что впереди, за рубежом, ее ждет еще большая роскошь.

Через несколько дней они покидают Берлин. В Шведте, на Одере, Фикхен расстается с отцом; не получив приглашения в Россию, он возвращается в Штеттин. Несмотря на возбуждение, вызванное поездкой, Фикхен тяжело переживает это расставание. Ей кажется, что она больше не увидит этого доброго и простодушного человека. И она не ошибается. А он, взволнованный до слез, повторяет одно и то же: «Будь верна твоей вере, дитя мое! Не забывай читать мои наставления!» Вся в слезах, она обещает ему все выполнять. Только у Иоганны сухие глаза и холодная голова.

Чтобы перехитрить интриганов противоположного лагеря в России, было решено, что обе принцессы поедут под вымышленными именами. На документе Иоганны значится: «Графиня Рейнбек». Как она полагает, эта тайна придает поездке остроту. Четыре тяжелые кареты, в которых едут мать, дочь, их свита и багаж, очень неудобны и плохо подвешены. Да и время года для путешествия – не лучшее. Снег еще не выпал, но очень холодно, и не спасают даже маленькие жаровни внутри карет. Закутанные в меха, с лицом, закрытым маской, чтобы уберечь нос и щеки, женщины едут в полузабытьи. Порою сильный толчок причиняет боль в пояснице. Слышатся вскрики. Карета опрокидывается в канаву. Кучер бранится. Приходится выходить на ледяной ветер. И снова в путь. Перегоны длинные, монотонные и утомительные. На прусских почтовых станциях еда невкусная, а покой ненадежный. Как напишет Иоганна: «Комнаты для проезжающих не отапливались, и нам приходилось ютиться в комнате самого станционного смотрителя, мало отличавшейся от свинарника: муж, жена, сторожевая собака, куры и дети спали бок о бок в колыбельках, кроватях, за печкой и на матрацах на полу». У Фикхен несварение желудка от большого количества выпитого пива. За Мемелем дорога становится еще хуже. Почтовые станции, хоть и ужасные, вообще пропали! Как их ругали, а сейчас и они бы пригодились. Приходится нанимать лошадей у крестьян. Чтобы запрячь весь обоз, нужно двадцать четыре лошади. Каждый раз споры, торг, все это раздражает Иоганну. В ожидании снега к каретам привязывают сани.

В Елгаве, куда наконец прибыли измученные путешественницы, стоит русский гарнизон. Начальник его, полковник Воейков, весьма учтиво представляется Иоганне, показывает ей город и сообщает, что ему поручено сопровождать ее до Риги. На следующий день, подъезжая к Риге, Фикхен и мамаша испуганно вздрагивают от множества выстрелов. Воейков объясняет, что эта пальба – салют местного гарнизона в их честь. Обоз останавливается. Князь Семен Кириллович Нарышкин, придворный церемониймейстер и бывший посол в Лондоне, с вице-губернатором князем Долгоруким с глубоким поклоном представляются немецким принцессам, передают им от имени императрицы собольи шубы и просят пересесть в парадные сани; в них они быстро едут в замок. Там лакеи в ливреях размеренным шагом проводят их в отведенные апартаменты.

Еще не придя в себя от неожиданной перемены обстановки, Иоганна и Фикхен быстро переодеваются и направляются в салоны, где их ожидает довольно пестрое общество. Видя склоненные перед ней головы, Иоганна чувствует себя на верху блаженства. После грубости почтовых станционных смотрителей эти почести ей как награда за все тяготы. Она напишет впоследствии: «Когда я направляюсь к столу, в доме слышится музыка, играют трубы, флейты и гобои, на улице бьют барабаны гвардейцев… Мне не верится, что все это из-за моей скромной персоны, ради которой в других местах едва ударят в барабан, а то и вовсе ничего не слышно». А Фикхен жадно вглядывается в этот новый мир. Вокруг все говорят по-французски и по-немецки, а ведь она в России! На родине Петра Великого и, может быть, в будущем ее родине. Наконец она там, куда стремилась. С этого дня каждый ее шаг имеет значение. Главное – не споткнуться, не ошибиться.

Осмотрев Ригу, путешественницы, под предводительством Нарышкина, вновь пускаются в дорогу. Едут прямо в Санкт-Петербург, где по приказу императрицы они отдохнут и пополнят свой гардероб, прежде чем предстанут перед двором, который находится в это время в Москве.

Организация поездки вполне устраивает Иоганну. Ее сопровождают несколько офицеров, шталмейстер, метрдотель, кондитер, несколько поваров, виночерпий с помощником, слуга, приготовляющий кофе, восемь лакеев, два гренадера и два каптенармуса. Впереди скачет эскадрон кирасиров. Вокруг главной кареты – отряд из всадников ливонского полка. Сани, предоставленные императрицей, очень просторны, изнутри обиты красным сукном с серебряной каймой, с пуховой периной, с подушками из муаровой ткани, одеялами из атласа и дорогих мехов. Снег, солнце, звон бубенцов – все способствует сказочно приятному ощущению.

Вскоре после отъезда из Риги пышный кортеж двух принцесс повстречал несколько бедных карет с задернутыми занавесками, окруженных солдатами. София спрашивает, кто эти невидимые путники. Нарышкин смущенно и уклончиво отвечает, что это, возможно, семейство герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. Позже София узнает, что свергнутый юный царь Иван VI и его мать, бывшая регентша Анна, именно в этот день были схвачены в Риге и отвезены в Ораниенбаум, где их заточили в крепость.

В то время как София мечтала о встрече с щедрой царицей, ожидавшей ее в Москве, чтобы построить, быть может, ее счастливое будущее, невинные жертвы этой самой женщины проехали в двух шагах от нее по заснеженной дороге в запертых санях и в окружении сурового конвоя. Так путь к славе пересекается с дорогой несчастья. Казалось, что судьба, играя, показала той, кого возвышают, трагедию тех, кого преследует злой рок.

3 февраля (теперь будем называть даты по юлианскому календарю, принятому тогда в России, а он отстает от общеевропейского на тринадцать дней) прибыли они в Санкт-Петербург, и сани остановились у крыльца Зимнего дворца.[7] Полдень. Мороз и солнце, все сверкает – от куполов церквей и до Невы, скованной льдом. Когда принцессы, добиравшиеся больше месяца, ступают на заснеженную землю, из-за реки, из Петропавловской крепости, доносятся залпы артиллерийского салюта. У лестницы толпятся придворные и дипломаты, не поехавшие с императрицей в Москву. К Софи подходят четыре фрейлины. «Когда я вошла в свои апартаменты, – напишет Иоганна мужу, – мне представили бесчисленное количество людей. А у меня язык присох от холода. Обедаю с дамами и кавалерами, приставленными ко мне ее императорским величеством. Меня обслуживают, как королеву».

Она тотчас и с наслаждением погружается в атмосферу придворных интриг. Оставшийся в Петербурге посол Франции маркиз де Ла Шетарди, бывший любовник императрицы, исподтишка руководит профранцузской партией и благоприятствует браку юной Софии Анхальт-Цербстской; он осыпает комплиментами Иоганну и уверяет, что она призвана сыграть выдающуюся роль в брачных союзах. Посол говорит о необходимости сломить ужасного Бестужева, фанатичного сторонника сближения с Австрией. Для этого надо срочно воспользоваться приездом в Россию будущей невесты наследника трона. 10 февраля – день рождения великого князя. Если быстро гнать лошадей, можно к этому дню добраться до Москвы. Императрице будет приятно такое усердие. Что делать, придется преодолеть усталость! Иоганна, возбужденная интригой, просит Нарышкина поспешить с отъездом. В этой авантюре она мало думает о Фикхен. Однако мужу своему она напишет на каком-то жаргоне – смеси немецкого с французским: «Figchen southeniert die fatige besser als ich» (Фикхен переносит усталость лучше меня). Королю Фридриху II: «Дочь моя отлично переносит усталость; как молодой солдат, она презирает опасность, поскольку не знает о ней, ее восхищает величие всего окружающего». Ее главная забота – чтобы Фикхен перенесла все испытания и не заболела, ибо малейшее недомогание невесты великого князя может быть использовано против нее противниками прусских интересов. Императрица не потерпит невестку со слабым здоровьем. Так что все надо делать быстро и при этом не болеть.

Перед тем как уложить багаж, Софи успевает со своими статс-дамами посмотреть город. Она оказалась в центре карнавала. Толпа неторопливо веселится на ярмарке. Но девушку привлекают не разноцветные качели и не дрессированные медведи. Самое сильное впечатление у нее осталось от вида гвардейских казарм, этого исторического места: три года тому назад, выйдя отсюда, Елизавета завоевала трон. Она видит суровых гренадеров Преображенского полка – это они сопровождали царицу в ночь с 5 на 6 декабря 1741 года. Попросила она показать путь, каким они прошли до Зимнего дворца с криками «Да здравствует матушка Елизавета!». Рассказ об этом перевороте преисполняет ее вещим возбуждением. К обязанностям текущего дня она возвращается нехотя. А мать торопится. Все готово к отъезду. Выезжают в ночь. На рассвете белая дорога сливается с белым небом. И опять София восхищается необъятными просторами русской равнины. Все грандиозно в этой стране: расстояния, холод, политические страсти. Иоганна тихо хнычет. Вот уже несколько минут ей кажется, что глаза ее замерзли, а в ноздрях образовались сосульки. К счастью, вид русского эскорта, скачущего по бокам саней, напоминает ей, что она мать будущей невесты великого князя, тетка наследника русского трона, тайный агент короля Пруссии Фридриха, доверенное лицо и союзница посла Франции…

Сани мчатся по девственно-белому снегу. Движение не прекращается ни днем, ни ночью. В семидесяти верстах от Москвы в сани двух принцесс запрягают шестнадцать лошадей. Проезжая на бешеной скорости какое-то селение, сани задевают угол здания. С крыши экипажа падает железная перекладина и ударяет по голове и по плечу Иоганну. Она громко вскрикивает, и первая мысль ее: задание срывается. Как бороться с Бестужевым, когда на голове шишка и бок болит? София ее успокаивает: ничего не видно, нет даже синяка. Зато два гренадера-преображенца остались на снегу с окровавленными головами. Они сидели на передке саней и приняли главный удар на себя. Вокруг остановившегося поезда собираются крестьяне, перешептываются: «Великому князю суженую везут». Воейков приказывает оказать помощь раненым.

И вот уже кучер вновь взмахивает кнутом, подстегивая лошадей.

9 февраля, около восьми часов вечера, кортеж из тридцати саней добирается до Москвы и останавливается в Кремле, перед деревянным крыльцом царских палат. С момента, когда Иоганна получила в Цербсте приглашение от Елизаветы Российской, прошло пятьдесят дней. И вот она сейчас встретит женщину, перед которой трепещет вся империя. На последней промежуточной станции они с Фикхен переоделись в придворные платья, подаренные им императрицей. В своих «Мемуарах» Екатерина напишет: «Помню, на мне было платье-камзол без фижм переливчатого розово-серебристого цвета». Принц Гессен-Гомбургский провел принцесс в их апартаменты, и едва они успели привести себя в порядок, как прибежал великий князь Карл Петр Ульрих. При виде его у Фикхен больно сжалось сердце. Длинное лицо, глаза навыкате, безвольный рот – все признаки вырождения. В ее воспоминаниях он не выглядел столь уродливым и болезненным. Неужели так изменился с той встречи? Или, сама того не понимая, она идеализировала его черты? Во всяком случае, он проявляет большую радость при виде тетушки и кузины. Поприветствовав с прибытием по-немецки, он приглашает их проследовать к ее императорскому величеству.

Процессия проходит по анфиладе залов, полных вельмож в золотых мундирах и придворных дам в платьях, по элегантности не уступающих Версалю, на зависть Иоганны.

Она шагает как по облакам, опираясь на руку великого князя Петра. За ними выступает Фикхен под руку с принцем Гессен-Гомбургским. Как только процессия входит в приемный зал императрицы, противоположная дверь распахивается и появляется Елизавета Российская. Это высокая, красивая женщина лет тридцати пяти, с румяным лицом, полная, крепкого сложения, затянутая в платье с фижмами холодно-серебристого цвета с золотой вышивкой. Говорят, она весьма кокетлива. В ее гардеробе – пятнадцать тысяч платьев во французском вкусе и пять тысяч пар туфель. Как запишет позже София: «На голове ее было черное перо сбоку, волосы на прямой пробор, без парика, в прическу вкраплено множество бриллиантов». Девушка собрала все силы, чтобы не упасть в обморок при виде сверхъестественного существа, украшенного, как реликвия в драгоценной оправе. Но ей удается быстро совладать с собой. Ей придает силы сознание своей роли. Она склоняется в весьма грациозном реверансе на французский манер. Рядом с ней сияющая Иоганна бормочет какой-то комплимент императрице, благодарит за благодеяния и целует ей руку. И хотя Елизавета привыкла к проявлениям почитания такого рода, она тоже явно взволнована. Вглядываясь в черты Иоганны, она находит в них сходство с лицом покойного жениха. Переведя взор на Софию, она приятно удивлена ее свежестью, покорностью и умным выражением лица. Первое впечатление: выбор отменный. Дурачок Петр получит королевский подарок в постель. Сумеет ли он сделать счастливой эту девочку? Неважно!

Во все время долгой встречи в приемном зале, а затем в покоях царицы Софи чувствует, что ее разглядывают, мысленно раздевают и ощупывают, как взвешивает и осматривает товар осторожный покупатель. Она ожидала этого. Это входит в обязанности принцессы на выданье. Вокруг придворные и дипломаты наблюдают всю эту сцену. Удовлетворение, написанное на высокомерном лице Елизаветы, придает оптимизма франко-прусскому клану во главе с послом Пруссии Мардефельдом, маркизом де Ла Шетарди и лекарем ее величества Лестоком. Зато на лице канцлера Бестужева, сторонника союза с Австрией, Англией и Саксонией, – деланая улыбка, за которой скрывается досада.

На следующий день, 10 (21) февраля, в день рождения великого князя, императрица предстает перед толпой придворных в коричневом платье, расшитом серебром, а на голове, шее и корсаже – созвездие драгоценностей. Обер-егермейстер граф Алексей Разумовский следует за ней, неся на золотом подносе орден Святой Екатерины. Вот уже несколько лет Разумовский – титулованный любовник императрицы. Его прозвали «ночным императором». «Это был один из красивейших мужчин, каких я когда-либо видела», – напишет Екатерина в своих «Мемуарах». А ведь этот красавец был сыном простого украинского крестьянина, он обладал великолепным голосом, и Елизавета взяла его в церковный хор дворцовой часовни, а затем уже привлекла в свою спальню. Ночные услуги певца принесли ему немало почетных титулов, в том числе графский. Некоторые даже поговаривают, что он тайно обвенчан с царицей. Как ни странно, он не использует свое влияние на императрицу в политических целях. Фикхен с почтительным любопытством разглядывает этого важного вельможу: мужчина зрелого возраста, с правильными чертами лица, с манящим взором, на голове – напудренный парик. Не зная точно, в чем состоят обязанности фаворита, она видит в нем загадочного слугу прихотей ее величества, что-то вроде огромной ходячей конфетки. Раз он нравится царице, значит, у него есть какие-то сверхъестественные, возвышенные качества. Она готова оправдать все в этом завораживающем ее дворце, и никаких критических замечаний у нее нет. Она хочет узнать как можно больше. По всему, в тот день у императрицы было отличное настроение. С величественной улыбкой подходит она к Фикхен и ее матери и вручает им орден Святой Екатерины. Чоглокова и Воронцова, «дамы с портретом» императрицы,[8] прикалывают орденские звезды на платья немецких принцесс. Все вокруг выглядят взволнованными. «Мы с дочкой живем по-королевски», – напишет Иоганна в письме к мужу. Мысленно она уже видит Фикхен женой великого князя, а себя – в роли советницы царицы на благо Пруссии. Бестужев же – с позором «свергнут».

Глава III

По ступеням, ведущим к трону

Императрица по-прежнему осыпает благодеяниями обеих принцесс. Иоганна не может прийти в себя от того, что к ней приставлены камергер, камеристка, пажи. Жизнь в Москве – сплошные празднества, балы, ужины; от всего этого великолепия у нее голова кругом идет. Зато София сохраняет полную ясность ума в этой карусели лиц и имен. Головокружение от успеха первых дней проходит быстро, и она наблюдает, узнает, старается понять всю подноготную каждого. Она понимает: чтобы свободно двигаться в этой блестящей и фальшивой среде, надо обязательно изучить все придворные секреты. Еще в Штеттине предавалась она мечтаниям, глядя на портрет императрицы, этой великолепной женщины в парадном наряде, с высокой грудью и темно-голубыми глазами. Чтобы подготовить дочь к возможной «русской судьбе», мать приучала ее почитать эту великодушную и могущественную правительницу. Но действительность оказалась совсем иной. София будет понимать это постепенно, случайно услышав сказанные шепотом признания то одного, то другого. Кто она на самом деле, русская императрица Елизавета? Красивая чревоугодница, чувственная и ленивая, в молодости она нежно любила своего жениха (брата Иоганны), а после его смерти предалась любовным авантюрам самого низкого пошиба. В постели ее один за другим побывало множество любовников. Придворные вельможи и послы, кучера и лакеи, гвардейские офицеры – все ей нравились. В 1730 году, после смерти Петра II, внука Петра Великого, ей предоставилась возможность взойти на трон, поскольку сестра ее, Анна, умерла и она осталась единственной прямой наследницей императора. Но, увлеченная своими любовными похождениями, Елизавета решила уступить место племяннице Петра Великого,[9] другой Анне, вдове герцога Курляндского. А поскольку детей у нее не было, эта Анна решила завести наследника в лице сына ее племянницы, третьей Анны, герцогини Мекленбургской. В 1740 году, после смерти императрицы Анны, «наследник» в возрасте нескольких месяцев был провозглашен императором Иваном VI, а его молодая мамаша, Анна Мекленбургская, окруженная советниками-немцами, стала регентшей. Сторонники русской партии при дворе, активно поддержанные Францией, возмущались, что империей правит внучатый племянник Петра Великого, а Елизавета, собственная дочь императора и Екатерины I, оказалась в тени, на втором плане. Посол Франции маркиз де Ла Шетарди и врач Лесток, числившиеся среди любовников Елизаветы, убедили ее, что, если не принять срочных мер, регентша Анна Мекленбургская прикажет ее арестовать и сослать в монастырь. Перепуганная Елизавета согласилась наконец действовать. Офицеры гвардейского Преображенского полка встали на ее сторону. Младенец царь Иван VI, Анна Мекленбургская и муж ее, герцог Брауншвейгский, были тут же схвачены и заключены в крепость.

Став императрицей, Елизавета явила в этой новой роли редкий пример сочетания лени и упрямства, кокетливости и жестокости, набожности и разврата. Беспутство, ночные оргии и маниакальное кокетство в одежде (она никогда не надевала два раза одно и то же платье) не мешали ей быть богобоязненной и почитать святые иконы. Она красила волосы и ресницы черным, ходила увешенная драгоценностями и не терпела, чтобы другие женщины блистали рядом с ней. Хотя она свободно говорила по-французски, по-итальянски и по-немецки, была она малообразованна и довольно плохо воспитана. Взойдя на престол, Елизавета, по доброте душевной, отменила смертную казнь, но многим вельможам устроила инсценировки казни, прежде чем отправить их в Сибирь, а в 1743 году приказала отрезать языки графиням Лопухиной и Бестужевой, замешанным в заговоре. «Ее величество явно неравнодушна к крепким напиткам, – напишет рыцарь Эонский, тайный агент Людовика XV. – Бывает, что напивается до беспамятства. Приходится разрезать на ней платье и корсет. Она колотит слуг и прислужниц». Тщеславная, обидчивая и злопамятная, она занималась государственными делами от случая к случаю, когда заблагорассудится. Но министры трепетали перед ней, ибо знали, что если она не в духе, то способна отправить прямиком из ее кабинета в крепость. За два года правления властный и непостоянный характер ее настолько окреп, что иностранные дипломаты почитали ее за человека, понять и обмануть которого невозможно. При всей легкомысленности интимного поведения она ни на секунду не сомневалась в почти божественной легитимности ее власти над русским народом. А посему она сочла необходимым обеспечить с самого начала преемственность трона. Детей у нее не было и быть не могло, поэтому подумала она о своем племяннике Карле Петре Ульрихе Гольштейнском, сыне покойной ее сестры Анны и внуке Петра Великого. Болезненный и умственно несколько отсталый мальчик жил в Киле, воспитанием его занимались гольштейнские сановники и офицеры. Он был выдрессирован по-военному, с семилетнего возраста упражнялся с ружьем и шпагой, сделанными по его росту, ходил в караул, проникался казарменным духом. Девяти лет стал сержантом. Однажды его поставили с ружьем на часах перед дверью зала, где отец его пировал с друзьями. Мимо него проносили столько аппетитных блюд, что ему стоило большого труда не заплакать от желания попробовать. Когда стали подавать второе, отец снял его с поста, публично присвоил ему звание лейтенанта и приказал сесть с гостями за стол. От неожиданного счастья ребенок потерял аппетит и не мог ничего есть. Впоследствии он признается, что это был самый счастливый день в его жизни. В 1739 году отец умер и главным его наставником стал старший гофмейстер герцогского двора Брюммер. Это был ограниченный маньяк, «дрессировщик коней». Не обращая внимания на слабое здоровье воспитанника, он наказывал его, лишая пищи и заставляя стоять на коленях на сушеном горохе. По признанию другого наставника, Штелина, «распухшие колени мальчика кровоточили». Однажды Штелину пришлось вмешаться, чтобы Брюммер не забил кулаками юного принца. Перепуганный Карл Петр Ульрих звал на помощь охрану. Порою издевательства Брюммера доводили его до рвоты желчью. От такого обхождения он стал пугливым, скрытным, изворотливым и хитрым. Когда в феврале 1742 года императрица Елизавета вызвала его в Москву, она была весьма огорчена, увидев представленного Брюммером четырнадцатилетнего подростка, уродливого и в физическом, и в нравственном отношении.

Она-то ведь любила здоровых мужчин и сильно сомневалась, сможет ли этот несчастный выродок усидеть на троне. Говорил он только по-немецки. Вероисповедания был лютеранского. Никаких способностей править страной у него не было. Тем хуже. Ничего другого под рукой не было. Главное – обеспечить преемственность династии Романовых. Его окрестили по православному обряду и дали имя Петр Федорович, после чего племянник императрицы был провозглашен великим князем и наследником русского престола. А он презирал новую религию, насмехался над священниками, отлынивал от занятий русским языком и тосковал по своей родине. Одним словом, устранив на своем пути мекленбургский двор, представлявший в глазах народа немецкое влияние, Елизавета неожиданно выбрала в наследники другого немца. И невестой ему предлагает немку!

Невеста эта – из молодых, да ранняя по уму. Великий князь Петр встретил ее радостно, и она, конечно, благодарна ему за это, но он кажется ей по-детски наивным в высказываниях и непонятно, любит ли он ее. Ему приятно, что наконец-то у него есть подружка его возраста, с кем можно поболтать. «Довольно быстро я поняла, – напишет Екатерина в своих „Мемуарах“, – что он не уважал народ, править которым был призван, цеплялся за лютеранство, не любил русское окружение и вообще был еще совсем ребенком».

Вежливый интерес, проявленный со стороны Софии к беседе с ним, пробудил в нем доверие, и он признается, что находит ее очень милой как родственницу, но любит другую, мадемуазель Лопухину, к сожалению, изгнанную со двора после того, как ее матери, заподозренной в заговоре, отрезали язык и сослали в Сибирь. Он наивно признается, что охотно женился бы на мадемуазель Лопухиной, но смирился с тем, что придется жениться на ней, на Софи, раз так хочет тетушка. «Краснея, слушала я его речи о породнении и благодарила за преждевременное доверие, – напишет Екатерина, – но в глубине души удивлялась его неосторожности и неразумным высказываниям обо многом». Вот она и осведомлена. С точки зрения сердечных чувств ничего хорошего ждать ей не приходится. Она предвидела это, когда еще собиралась в Россию. Это путешествие – не для встречи с большой любовью, а во исполнение политических целей. Ей нет еще и пятнадцати, но, в отличие от матери, она не участвует в светском порхании и интригах, она готовится к будущему основательно, упорно и без шума. Прежде всего София поняла: чтобы понравиться императрице, привлечь на свою сторону знать, завоевать симпатии чиновного и мелкого люда, она должна стать столь же русской, как если бы родилась на этой земле. Если ее дурак кузен, великий князь Петр, настраивает против себя все окружение, вечно демонстрируя немецкие замашки, она старательно и успешно изучает русский язык и православие. Религиозным образованием ее занимается Симон Тодорский, умный и культурный священник-богослов, настоятель Ипатьевского монатыря. Он свободно владеет немецким и объясняет Софии, что православие не так уж далеко от лютеранской веры и что она не нарушит обещания, данного отцу, перейдя из одной религии в другую. А девушке только этого и нужно. Она считает, что Бог не может обидеться на нее из-за перемены обряда, когда речь идет о такой ставке, как корона Российской империи. Чтобы подготовить почву, София пишет отцу, что не существует противоречия в учениях между этими двумя религиями. Различен только «внешний обряд». Этот «внешний обряд», конечно, обескураживает ее немного своей восточной пышностью. Воспитанная в лютеранской строгости, она видит в этом царстве позолоты, благовоний, икон, свечей, коленопреклонений и возвышенных песнопений некое зрелище, необходимое ввиду «грубости народа», как она выражается. Но главное – это порыв души, а не обрядовые детали, окружающие переживаемое чувство. Христиан Август удивлен такой быстрой переменой и пишет дочери, что ей следует «подойти к этому испытанию серьезно», но она уже решила для себя, к какому берегу пристать.

Желание ее «обрусеть» так велико, что учитель русского языка Ададуров не нахвалится старанием ученицы.

Она упрашивает его продлить уроки по истечении отведенного времени. Ради совершенствования в знании языка София встает по ночам и в ночной рубашке, босиком усаживается перед тетрадками, чтобы заучить наизусть целые списки слов. Результат – простуда. Сперва мать ругает ее: «Ты притворяешься больной», – и велит не показывать болезнь придворным, которые только и ждут, когда у невесты великого князя проявится слабинка. Дочь послушна, но жар усиливается, она падает в обморок, и врачи признают острое воспаление легких. Жизнь принцессы в опасности. Тотчас в антифранцузском клане Бестужева оживает надежда. Если София умрет, можно будет предложить другую кандидатуру, угодную австро-британской коалиции. Но императрица утверждает, что в любом случае она не желает саксонской принцессы. И Брюммер доверительно сообщает Ла Шетарди, что «в случае печального исхода, которого можно ожидать», он уже принял меры и имеет в виду принцессу Дармштадтскую, «с очаровательной внешностью», которую предложил король Пруссии на случай, если принцесса Цербстская не подойдет.

А пока ей подыскивают замену, София лежит в ознобе, клацая зубами, усиленно потеет, жалуется на боль в боку и слушает ругань матушки с врачами. Они хотят сделать больной кровопускание, но Иоганна возражает. Именно из-за кровопускания, говорит она, умер ее брат, жених императрицы. Решили доложить Елизавете. Она в это время отмаливает грехи в Троице-Сергиевой лавре. Через пять дней она приезжает вместе со своим доверенным лицом Лестоком. Одергивает Иоганну, посмевшую не повиноваться врачам, и приказывает пустить кровь. Как только начали кровопускание, София теряет сознание. Приходит в себя она на руках императрицы. Несмотря на крайнюю слабость, чувствует свое спасение. Теперь у нее есть мать. Это Елизавета Российская! Чтобы поощрить ее мужество, Елизавета дарит ей бриллиантовое колье и серьги. По оценке Иоганны – на двадцать тысяч рублей. Однако в своем желании скорее вылечить девушку императрица предписывает одно кровопускание за другим. За двадцать семь дней – шестнадцать кровопусканий. Иоганна возражает. Императрица приказывает изолировать гостью в отведенных ей покоях.

Тем временем все придворные узнают, что принцесса заболела потому, что по ночам учила русский язык. За несколько дней она становится любимицей всех, кого отталкивает манера великого князя Петра превозносить все немецкое. Видя, что состояние больной не улучшается, мать хочет позвать лютеранского пастора. Вся в жару, измученная кровопусканиями и голодом, Софи из последних сил говорит еле слышно, но с неожиданной решимостью: «Ни к чему. Лучше позовите отца Симона Тодорского. Я с ним хочу поговорить». И действительно, Симон Тодорский со своей православной религией сумел утешить лютеранку, такую юную и нежную невесту великого князя. Императрица тронута до слез. Слова Софии разносятся по всей столице.

В то время как София завоевывает сердца придворных, мать ее своими неумелыми действиями вызывает всеобщую неприязнь. Так, она потребовала, чтобы умирающая дочь вернула ей какой-то отрез светло-голубой ткани с серебряными цветами, подаренный ей дядюшкой Георгом Людвигом. Софи отдает его, хотя и с сожалением. Видя такую покорность, все возмущаются эгоизмом Иоганны. Чтобы утешить девушку, императрица посылает ей отрез несравненно более ценного материала. Эти признаки любви утверждают Софи в мысли, что, если она выздоровеет, ее не пошлют обратно в Цербст. Несмотря на крайнюю слабость, она продолжает обращать в свою пользу все, что видит и слышит. Часто, лежа с закрытыми глазами, она делает вид, что спит, а сама слушает, о чем говорят придворные дамы, которым императрица поручила присматривать за больной. «Меж собой они говорили обо всем, что у них на сердце, и так я узнавала массу вещей».

Мало-помалу, несмотря на кровопускания и микстуры, София поправляется. Наконец болезнь побеждена. Она может вернуться на боевой пост. 21 апреля 1744 года, в день своего рождения, она появляется на людях. «Была я худа, как скелет, – напишет она позже. – Выросла, лицо вытянулось, бледна как смерть, волосы выпадали. Самой себе я казалась уродиной-страшилищем и не узнавала себя. В тот день императрица прислала мне баночку румян и велела пользоваться ими».

Через несколько дней, продолжая упорно следовать по избранному ею пути, она пишет отцу, что намерена скоро принять православную веру:

«Поскольку я не вижу почти никакой разницы между православной и лютеранской религиями, я решила (еще раз перечитав ценные наставления вашего сиятельства) переменить вероисповедание и в первый же день вышлю Вам мое кредо. Надеюсь, что ваше сиятельство останется довольным».

Составляя эти церемонные фразы, она отлично понимает, что отец будет глубоко опечален, читая их. Но для нее теперь Цербст так далек, немецкое прошлое – как будто и не ее, она полностью повернута к новой семье, к новой стране. Лишь бы мамаша, интриганка и заговорщица, не испортила все дело! Иоганна принимает в своем салоне худших врагов вице-канцлера Бестужева: Лестока, Ла Шетарди, Мардефельда, Брюммера… Никогда еще не была она так взвинчена и так болтлива. Воображает, что у нее голова политического деятеля. И не замечает, что с некоторых пор императрица весьма холодна с ней.

В мае 1744 года Елизавета и ее двор вновь отправляются на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Софи, Иоганна и великий князь получают приказ следовать за ее величеством. Тотчас по прибытии императрица приглашает Иоганну в свои покои. С ними Лесток. Пока все втроем совещаются за закрытыми дверями, Софи и Петр весело беседуют, сидя на подоконнике локтем к локтю и болтая ногами. Повзрослевшая за время болезни, Софи чувствует себя ближе к миру взрослых людей, чем к детским играм кузена, любителя оловянных солдатиков и сплетен. Дурно воспитанный мальчик, никем не любимый, грубиян, относится к ней не как к невесте и даже не как к девушке. Никакого почтения к ней он не испытывает. Но притом ищет встречи с ней. И вот в момент, когда она смеялась какой-то глупости, сказанной им, дверь в комнату отворилась и вбежал Лесток, врач и советник императрицы. С мрачным выражением лица он грубо обращается к Софии: «Чему радуетесь? Сейчас же перестаньте! Собирайте лучше багаж! Уезжайте, возвращайтесь к себе!» От столь непочтительных слов Софи лишилась дара речи, а великий князь попросил объяснений. «Потом все узнаете!» – сказал Лесток и ушел с важным видом. Тут же Софи догадалась, что мать сделала какую-то глупость. «Но если ваша мать в чем-то виновата, вы же не отвечаете за это», – говорит великий князь. «Мой долг – следовать за матерью и выполнять ее волю», – отвечает Софи. В глубине души она надеется, что великий князь будет умолять ее остаться. Но ему это и в голову не приходит. Она ли, другая ли… «Мне стало ясно, что он расстанется со мной без сожаленья», – напишет она в своих «Мемуарах». «Видя такое отношение, я почувствовала, что он мне безразличен, но мечту о короне Российской империи мне терять не хотелось». Неужели ее надежды рухнули? Неужели придется вернуться в Цербст с поникшей головой? Терзаемая опасениями, Софи чувствует, что в эту минуту там, за закрытой дверью, где императрица разговаривает с матерью, решается ее будущее. Наконец выходит царица, лицо ее пылает гневом, взгляд злой и мстительный. За ней семенит Иоганна, на ней лица нет, красные глаза набухли от слез. Инстинктивно молодые люди спрыгнули с подоконника. Похоже, что их поспешная реакция смягчает гнев императрицы. Улыбнувшись, она целует обоих. От сердца Софии отлегло, и надежда воскресает. Значит, не все потеряно, если Елизавета подчеркивает разницу между провинившейся матерью и невиновной дочерью.

Когда царица уходит, София узнает наконец от зареванной матери причины скандала. Пока Иоганна с друзьями Франции и Пруссии предавалась интригам с целью свержения вице-канцлера Бестужева, тот перехватывал и расшифровывал секретную почту Ла Шетарди, который, хотя и был официально в отпуске, пользовался прерогативами посла. В своих письмах француз весьма непочтительно отзывался об императрице, подчеркивая ее лень, легкомыслие, ненасытную страсть к нарядам, в подтверждение чего цитировал высказывания Иоганны и представлял ее как агента на службе у короля Пруссии Фридриха II. Собрав достаточное количество компрометирующих материалов против своих противников, Бестужев принес их и положил перед царицей. Разъяренная Елизавета приказывает, чтобы Ла Шетарди в двадцать четыре часа покинул пределы России. Затем вызывает к себе Иоганну и обрушивает на нее поток брани. Так принцесса Анхальт-Цербстская лишается доверия при дворе. Страсть к интригам погубила ее. Она тотчас ощущает пустоту, изоляцию вокруг себя. Уже никто не осмеливается посещать ее салон. Однако за пределы страны Иоганну не выставляют. Из уважения к дочери ей позволено обитать в своих покоях. Она злится, победил ее враг Бестужев, которого тут же из вице-канцлеров назначили канцлером. С обиды и печали она набрасывается на Софи, чья выдержка и уравновешенность характера бесят ее. Мать саркастически издевается над ней и обвиняет дочь во всех их бедах. Софи стоически берется исправить все, что оказалось нарушено из-за оплошности матери.

Она восстанавливает связи, исправляет ошибки Иоганны, вновь завоевывает симпатии. Предоставленная сама себе при этом иностранном дворе, в стране, нравов которой она не знает, а язык понимает с трудом, с тщеславной и злобной матерью, без друзей, без советчиков, опасаясь ловушек, она твердо следует избранному пути. Ее задача: расположить к себе императрицу, раз уж невозможно обольстить Петра, смягчить ужасного Бестужева, раз невозможно его устранить. После короткого периода панической растерянности ей кажется, что она с успехом выбирается из кризиса, погубившего Иоганну. Словно в противовес лицемерным ухищрениям матери честность дочери представлялась в глазах царицы особенно трогательной. Чувствуя, что на этот раз все обошлось, Софи с удвоенной энергией изучает русский язык и догматы православной веры. Гроза миновала. Вновь заговорили о крещении и об обручении. Даты приближены. София старается быть нежной с жалким Петром, при всем его косоглазии, бледности и худосочности. Возникнет ли чувство между ними? Нет, великий князь относится к женитьбе с таким же безразличием, как если бы речь шла о новом платье. «Ничего хорошего сердце мне не предвещало, – напишет Екатерина в своих „Мемуарах“. – Двигало мной только честолюбие. В душе моей что-то говорило без тени сомнения, что я сама добьюсь своего и стану русской императрицей».

Глава IV

Обручение

Наконец указом императрицы назначен день крещения Софии в православную веру – 28 июня 1744 года. А в день Петра и Павла состоится обручение новообращенной с великим князем Петром. По мере приближения этих событий Софию все сильнее охватывает смешанное чувство восторга и тревоги. Когда желания ее вот-вот должны исполниться, у нее вдруг возникает сомнение: а не ошиблась ли она, выбирая этот путь? Однако внешне не выдает своего смятения. «Она крепко спала всю ночь, – пишет ее мать, – что свидетельствует о душевном ее спокойствии».

В императорской придворной церкви толпится много народу; вот появляется Софи в платье, напоминающем одеяния императрицы, из плотной ткани из Тура, красного цвета, с серебряной вышивкой; в волосы, не тронутые пудрой, вплетена белая лента. «Должна сказать, она мне показалась красивой», – замечает ее мать. Все присутствующие восхищаются элегантностью этой темноволосой девушки невысокого роста, с бледным лицом, голубыми глазами, с благородными и скромными манерами. Она читает по-русски с сильным немецким акцентом «пятьдесят страниц в четвертую долю листа» и твердым голосом, без запинки произносит наизусть Символ веры. У императрицы от волнения слезы на глазах; придворные, разумеется, стараются не отстать и тоже слезоточат. Среди всеобщего умиления Софии хочется выглядеть счастливой, спокойной и сильной: «Я держалась хорошо, и меня за это хвалили». В тот день она меняет имя. Конечно, она могла бы креститься под именем София, распространенным в этой стране. Но императрица возражала: ей неприятно воспоминание о своей тетке, сводной сестре Петра Великого и грозной регентше Софии, которую за необузданное властолюбие пришлось заточить в монастырь. А вот Екатерина – имя матери императрицы. Чем плох выбор? В России у каждого, кроме своего имени, есть отчество. Но отца новой Екатерины зовут Христиан Август. Екатерина Христиановна или Екатерина Августовна звучало бы не очень по-русски и неприятно напоминало бы регентшу Анну Леопольдовну, мать младенца Ивана VI, которого Елизавета лишила трона. И решили: будущую невесту великого князя величать Екатерина Алексеевна, что должно понравиться славянской душе. Так что отец Софии, которого даже не пригласили на церемонию, не оставит следа в дальнейшей жизни дочери. С новой верой, новым именем, оторванная от своих корней и пересаженная на русскую почву, она «меняет кожу». Во всяком случае, внешне. На самом же деле она отлично понимает, что между вчерашней Софией и сегодняшней Екатериной нет существенной разницы. Просто она прошла еще один этап на намеченном ею пути. При выходе из церкви она получает от императрицы бриллиантовые колье и брошку. Утомленная церемонией, она просит разрешения не присутствовать на обеде. Ей необходимо сохранить силы перед предстоящими празднествами.

Утром следующего дня, дня обручения, едва она проснулась, ей принесли два миниатюрных портрета в бриллиантовом обрамлении: императрицы и великого князя. Одевшись, она направляется к Елизавете, и та принимает ее с короной на голове и в императорской мантии на плечах. Выстраивается кортеж. Впереди выступает императрица под массивным серебряным балдахином, который несут восемь генералов. Сразу за ней – Екатерина и великий князь. За ними – Иоганна, принцесса Гомбургская и придворные дамы, каждая «в соответствии со своим рангом». Процессия медленно спускается по парадной лестнице дворца, именуемой «Красное крыльцо», проходит перед выстроенными в два ряда гвардейскими полками, пересекает площадь и входит в кафедральный собор, где бородатые священники в золоченых рясах почтительнейше встречают государыню. Елизавета проводит молодых на обтянутое бархатом возвышение посреди церкви. Архиепископ Амвросий Новгородский совершает обряд обручения. Он длится четыре часа, и все стоят. Ноги Екатерины затекают. От усталости ее качает. Наконец молодые обмениваются кольцами. «То, что он мне дал, стоило двенадцать тысяч рублей, – напишет потом Екатерина, – а то, что я ему дала, – четырнадцать тысяч». Слышится артиллерийский салют. Колокола всех церквей Москвы трезвонят вовсю. Юная принцесса Анхальт-Цербстская стала великой княжной России, Ее императорским высочеством. Со спокойной улыбкой, скромно и с достоинством встречает она это возвышение. А вот Иоганна вся издергалась. Ей все время кажется, что недостаточно воздают почестей матери «наследницы» трона. Во время обеда после обручения она требует, чтобы ее посадили вместе с великокняжеской четой и рядом с императрицей. Ее место, заявляет она, не среди придворных дам. Императрицу эти претензии раздражают, Екатерина молчит, но ей стыдно за новую выходку матери, церемониймейстер не знает, как выйти из положения. Наконец для Иоганны накрывают отдельный стол – в застекленной ложе на хорах напротив трона. Она обедает там «как бы инкогнито».

Зато вечером, на балу, она возьмет реванш. Ей разрешено танцевать менуэт перед троном на ковре, на который могут ступать только императрица, Екатерина и принцесса Гессенская. А кавалеры этих дам – великий князь Петр, послы Англии, Гольштейна, Дании и принц Гессенский. Остальные танцуют вне этого ковра. Бал проходит в Грановитой палате. Гигантский центральный столп поддерживает низкий потолок. У дверей – лакеи в ливреях, в напудренных париках и белых чулках на французский манер. Музыка играет оглушительно. Все чаще становятся поклоны и целованье рук. Иоганна отмечает, что к концу бала на правой руке у нее «красное пятно размером с германский флорин» от поцелуев. А Екатерина напишет: «Все задыхались от жары и тесноты».

После празднеств благодеяния императрицы продолжаются с удвоенной силой. Подарки: украшения, драгоценные ткани, тридцать тысяч рублей на мелкие расходы новой великой княжны.[10] Такая сумма ошеломляет Екатерину. У нее никогда не было никаких карманных денег. Она тут же посылает часть денег отцу, чтобы он мог подлечить своего младшего брата. Теперь у нее есть свой двор, тщательно подобранный императрицей для ее развлечения: камергеры, придворные дамы и фрейлины, – все молодые и веселого нрава. Среди них никого из бывшего окружения Иоганны. Больше того – среди них сын канцлера Бестужева. Теперь, если принцессе Анхальт-Цербстской хочется увидеть дочь, она должна ждать, когда о ней доложат. Часто при встречах присутствует кто-нибудь из камергеров. Согласно этикету, Иоганна обязана с почтением относиться к той, кому еще вчера спокойно могла отвесить пощечину «за дурное поведение». Чувствуя себя униженной таким поворотом в иерархии, она жалуется на все и на всех, особенно на «фривольный дворик», окружающий Екатерину, где, по ее мнению, слишком много смеются. В покоях великого князя и великой княжны развлекаются, как могут, играют в жмурки, бегают, прыгают, пляшут и даже разобрали клавесин, чтобы из крышки его сделать горку для катания-скольжения. Предаваясь детским забавам, Екатерина старается завоевать расположение того, кто скоро станет ее мужем. Императрица отлично это понимает и поощряет девушку в ее стремлении покорить жениха. Но наставник великого князя Брюммер другого мнения. Он просит Екатерину помочь ему «исправить» нрав своего ученика. Она отказывается. «Я ему сказала, что не могу этого сделать, иначе я стану жениху так же противна, как и все его окружение в прошлом». Инстинктивно она поняла, что для завоевания сердца Петра она должна противопоставить себя его воспитателям. Если вместо подруги он почувствует в ней гувернантку – все погибло. Пока она старается построить свое счастье, не очень-то веря в него, неутомимая Иоганна окружает себя новыми друзьями. И опять она подбирает их неудачно. Императрице не нравятся люди, окружающие Иоганну. Влюбившись в графа Ивана Бецкого, которого Иоганна давно знает, она всюду появляется вместе с ним, так что злые языки стали поговаривать, что между ними роман. Екатерине об этом известно. Но она не может образумить Иоганну, которая считает, что скромность и сдержанность недостойны знатной дамы.

Вдоволь натешившись на балах, праздниках и банкетах, императрица готовится поехать на богомолье в святой град Киев. Благочестивая набожность всегда уживалась в ней с языческой тягой к увеселениям. Наслаждения приводят ее к молитвам, а молитвы сменяются наслаждениями. Разумеется, великий князь, великая княгиня и Иоганна примут участие в поездке. Екатерина, с одной стороны, рада предстоящему путешествию, а с другой – опасается, как бы очередная оплошность мамаши не повредила отношениям с царицей.

От Москвы до Киева примерно тысяча верст. Огромный караван из карет для путешественников и телег для багажа тянется по сухим июльским дорогам. Проходят дни, сменяются деревня за деревней, бесконечный горизонт все отступает вдаль, а кругом все та же Русь. Можно подумать, что империя Елизаветы безгранична. Сидя в одной карете с матерью и женихом, Екатерина через окошко жадно всматривается в пейзаж и проникается чувством беспредельной силы. Нет, наверное, в мире страны больше этой, ставшей ее отечеством. Императрица следует за караваном с интервалом в несколько дней. Говорят, она не в духе и отправила в ссылку несколько человек из своего окружения. На каждой станции прибытия каравана ожидают восемьсот перекладных лошадей. В Козельце, «чтобы меня рассмешить», как напишет Екатерина, великий князь Петр прыгал тут и там и нечаянно сломал крышку шкатулки Иоганны. Та обзывает его «невоспитанным мальчишкой». В ответ он говорит, что она ведет себя, как «фурия». Екатерина старается успокоить мать, но получает от нее такую взбучку, что не выдерживает и заливается слезами. «С тех пор, – напишет она, – великий князь невзлюбил мою мать и никогда не забывал эту ссору; матушка тоже со своей стороны сохранила зуб на него… Как я ни старалась их примирить, очень редко мне это удавалось, оба всегда были готовы саркастически пикироваться; из-за этого мое положение становилось все более затруднительным». Хотя к жениху у Екатерины интерес был невелик, все же чувствует она себя ближе к нему, чем к матери. В конце концов ее будущее – это он и бескрайняя Россия, а не Иоганна и крохотное Анхальт-Цербстское княжество.

Наконец и сама императрица прибывает в Козелец и празднества возобновляются. Танцы до упаду и бесконечные карточные игры. В некоторые вечера ставки достигают пятидесяти тысяч рублей. Дамы соперничают в пышности нарядов, но спать ложатся в ужасной тесноте. Екатерина с матерью спит в одной спальне, а их свита – в прихожей, вперемешку.

Но вот весь двор торжественным поездом въезжает в Киев. Здесь пышная красота церковной службы поражает Екатерину еще больше, чем в Москве. Так же, как и преданность простого люда, чьи земные поклоны сопровождают их по пути следования кортежа. Золото окладов на иконах и драгоценности на облачениях священников контрастируют с унылыми лохмотьями крестьян, юродивых, странников-богомольцев и нищих, распевающих молитвы. Контраст между богатством церкви и бедностью прихожан удивляет юную принцессу, привыкшую к суровой простоте лютеранских храмов. Неведомый мир, мир бездонных глубин открывается перед ней. Внезапно она осознает, что за двойным величием креста и трона лежит потрясающая нищета порабощенного и темного народа и несть ему числа… Медленно выступая рядом с великим князем, следуя за святыми хоругвями, она искоса бросает проницательные взгляды на толпу и всем существом чувствует ужасное противоречие между великолепием и нищетой. Пока это не более чем любопытное наблюдение, вроде того, что мы испытываем при виде диких животных. Но к этому любопытству примешивается неприятное ощущение. Сама того не понимая, именно в Киеве она получает настоящий урок русского. Но придворная жизнь вновь вовлекает ее в свой вихрь. Когда двери салонов закрываются, ей кажется, что она только что погружалась во сне в темную глубину этой страны. И вдруг, после большого бала в честь ее именин, императрицу снова тянет к перемене мест. Все ей наскучило. Надо менять обстановку. Хватит Киева, с его церквами, монастырями, пещерами и священниками. Ее величество желает вернуться в Москву, ей кажется, что этим паломничеством она достаточно очистила душу.

В Москве Екатерина вновь попадает в атмосферу злословия, местничества, интриг, легкомыслия, обмана и ловушек. «Меня почитали за ребенка, – напишет она в своих „Мемуарах“. – Я очень боялась не угодить и делала все, чтобы расположить к себе тех, с кем мне предстояло жить. Мое уважение и благодарность к императрице были безграничны, я почитала ее как божество, лишенное недостатков; потому она и говорила, что любит меня почти что больше, чем великого князя». И действительно, императрица ценит в великой княжне смесь серьезности и веселья, воли и покорности. В ту пору Екатерина, овладевая искусством государственного деятеля, обожает танцы. Каждый день в семь часов утра к ней приходит учитель танцев, француз Ландэ, со своей скрипочкой и обучает ее па, только что вошедшим в моду во Франции. В четыре часа пополудни он вновь приходит. А по вечерам, на балах и маскарадах, Екатерина приводит двор в восторг грациозностью своих движений.

Кстати, некоторые маскарады были сомнительного вкуса. Так, императрица повелела, чтобы по вторникам мужчины переодевались в женские одежды, а женщины – в мужские. Неуклюжие до смешного, в огромных платьях с фижмами, мужчины проклинали про себя причуды государыни, а женщины были в отчаянии, что очень невыгодно смотрятся в тесных мужских одеяниях. Зато ее величество в восторге: она знает, что переодевание ей очень идет. «Только сама императрица смотрелась превосходно, – напишет Екатерина. – Ей мужской костюм очень идет, она была прелестна в мужском наряде». На самом же деле маскарады – лишь повод для кривляния и толчеи. Танцующие, путаясь в несвойственной им одежде, падают сами и валят с ног других. Однажды вечером Екатерину во время танца свалил с ног камергер Сиверс и она оказалась на полу под его платьем с фижмами; ее детский смех потешил всех присутствующих.

Но через несколько дней после этого она внезапно почувствовала холодок и неприязнь императрицы. В театре, во время антракта, Елизавета беседует со своим советником Лестоком и все время упорно и гневно посматривает на ложу, где сидят Екатерина, Иоганна и великий князь. Вскоре Лесток подходит к Екатерине и сухо сообщает ей, что императрица гневается на нее, так как она многим задолжала. В бытность принцессой Ее величество была более экономной, «так как знала, что никто за нее платить не будет», уточнил посланец желчным тоном. От неожиданности Екатерина не может сдержать слезы. Вместо того чтобы утешить ее, Петр оправдывает царицу, а Иоганна восклицает, что все это – результат излишней свободы, предоставленной девчонке.

На следующий день Екатерина попросила показать ей счета и увидела, что она задолжала семнадцать тысяч рублей. По наивности она сочла, что дару, когда-то сделанному ей императрицей, нет предела. Она, конечно, легкомысленно поступила, но могла ли она сделать иначе? Когда она приехала в Россию, в ее сундуке было всего четыре платья, а при дворе меняют платья по три раза на дню. В первое время она безропотно обходилась постельным бельем, привезенным матерью. Но как только у нее появилась возможность, она решила завести свое хозяйство. Кроме того, она скоро поняла, что в этой чужой и враждебной стране мелкие подарки помогут завоевать ей дружбу влиятельных людей. Поэтому она засыпала подарками людей из своего окружения. И не забывала при этом свою матушку, чтобы утихомирить ее сварливый нрав! Не забывала и великого князя, чтобы надежнее привязать его к себе! Она усматривает в этом упреке в расточительстве происки непримиримого Бестужева, который только и думает, как бы унизить Екатерину в глазах Ее величества. Еще вчера она думала, что она – «любимица» Елизаветы, в некоем роде ее духовная дочь, и вот она получает от своей покровительницы упрек, очень болезненный для своей чести и опасный для будущего. По наивности Екатерина удивлена, что столь великой государыне доставляет удовольствие унижать ее. Этот случай открыл ей двуличие императрицы, которая то чарует, то пугает; Екатерине становится понятен страх министров и придворных, чья судьба зависит от высочайшего каприза. День за днем лаской и дипломатичностью старается она вернуть себе расположение царицы. А та, после приступа гнева, смягчается и даже забывает о случившемся.

А тут еще великий князь подхватил корь. «После этой болезни, – напишет Екатерина, – он вырос телом, но умом остался ребенком». Когда выздоравливал, забавлялся тем, что заставлял лакеев, карликов и даже Екатерину заниматься строевой подготовкой перед его кроватью. Невесте он даже присвоил воинское звание в своей персональной «армии». Наставники бранят его за эти причуды, а он только ругается да гонит их прочь. Характер Петра становится все более сварливым. Понимая, что его ранг и возраст (ему уже шестнадцать лет!) предполагают какие-то прерогативы, он больше не желает, чтобы им командовали. «Я пользовалась его доверием и знала о его ребячестве, – пишет Екатерина, – поэтому делать ему замечания я не могла; я не реагировала на его поступки и слова». Ее исключительная мягкость обезоруживает Петра. Он не испытывает к ней никаких чувств, просто ему хорошо в ее обществе. Видимо, только с ней он может говорить свободно. Со своей стороны и она, хотя и судит о нем с беспощадной откровенностью, признает, что с ним она чувствует себя более уверенно в этом чужом дворце. Как много между ними общего! Они ровесники, оба говорят по-немецки, оба попали в эту чужую страну, которую знают плохо и где оба должны обучаться искусству управлять под высочайшей сенью императрицы.

Как только великий князь выздоравливает, двор переезжает из Москвы в Санкт-Петербург. Очень холодная погода. Выпало много снега. Едут в санях. На станции Хотилово[11] великого князя начало трясти. Жар усиливается. На лице выступают пятна. Брюммер запрещает принцессам входить в его комнату, так как у больного все признаки оспы. В ту пору это был бич. От нее умер и брат Иоганны, незабвенный жених царицы. Чтобы уберечь Екатерину от заразы, мать ее решает продолжать поездку с ней, оставив великого князя на попечение его собственного двора. Одновременно посылает курьера к императрице, уже доехавшей до Петербурга. Узнав новость, та срочно едет обратно в Хотилово. Принцессы повстречали ее сани ночью на заснеженном поле. Расспросив о своем племяннике, Елизавета продолжает свой путь без остановок. Эта женщина, столько раз проявлявшая легкомыслие, эгоизм и даже жестокость, в данном случае смело рискует жизнью из чувства долга. Приехав в Хотилово, она садится у изголовья больного и хочет сама ухаживать за ним. Уговоры ее окружения не действуют на нее. Уж как она ценит свою красу и гордится ею, но даже опасность оказаться с изрытым оспинами лицом не уменьшает ее решимости, и она остается у постели Петра. Его трясет, он весь в поту. Шесть недель провела она рядом с больным.

Слушая, что говорят о смелости императрицы, Екатерина жалеет, что согласилась, из дочернего послушания, ехать с матерью, вместо того чтобы остаться в Хотилове. Ей уже кажется, что в Санкт-Петербурге, предвидя смерть великого князя, некоторые придворные отворачиваются от нее. И действительно, если Петр умрет, она никому здесь не нужна. Судьба ее решается вдали от нее, в душной комнатушке, среди пузырьков с лекарствами. Не в состоянии повлиять на ход событий, ей остается лишь молить Бога и посылать императрице почтительные письма, полные нежности, чтобы узнавать о здоровье ее жениха. Письма свои она пишет по-русски, вернее, переписывает напыщенный текст, составленный для нее преподавателем русского языка Ададуровым. Конечно, императрица понимает эту хитрость, но ее трогает внимательность девицы, так старающейся забыть свое немецкое прошлое.

Придворные, вернувшиеся в Петербург без царицы, гудят, как встревоженный улей, интриги и заговоры плетутся без конца. Иоганна, предчувствуя крах своих ожиданий, по каждому поводу придирается к дочери. В ожидании событий Екатерина успокаивает ее опасения тем, что следует мудрым советам графа Гилленборга, официального посланника двора Швеции.[12] Она уже встречалась с ним в Гамбурге, и молодой дипломат (ему всего тридцать два года) за несколько минут был тогда очарован умом этой девочки. Теперь он упрекает ее за любовь к роскоши и развлечениям. «Вы только и думаете что о нарядах, – говорит он ей. – Вернитесь в естественное состояние вашей души. Вы рождены для великих деяний, а здесь ведете себя, как ребенок. Готов держать пари, что с тех пор, как вы в России, вы не держали книгу в руках!» И он уговаривает ее срочно прочесть «Жизнь Цицерона» и «Размышления о причинах величия и падения римлян» Монтескье. Она набрасывается на эти серьезнейшие книги; вкусив общения с великими умами, решает сама написать литературное эссе под названием «Портрет пятнадцатилетнего философа». Ознакомившись с этим текстом, граф Гилленборг восхищен, он возвращает его автору, приложив двенадцать страниц замечаний с комментариями, коими хотел еще больше возвысить и укрепить дух девушки.[13] Одинокая и опечаленная, она счастлива, что нашелся такой добрый учитель. Она читает и перечитывает его рекомендации, проникается ими, как когда-то поступала с заветами своего отца. И даже не будучи уверена, что великий князь переборет болезнь, она мечтает удивить свет своей культурой и благородством.

А великий князь выздоравливает. Елизавета пишет Екатерине по-русски: «Ваше высочество, дорогая моя племянница, я бесконечно признательна Вашему высочеству за такие приятные послания. Я долго на них не отвечала, так как не была уверена в состоянии здоровья его высочества, великого князя. Но сегодня я могу заверить вас, что он, слава Богу, к великой нашей радости, с нами».

В конце января 1745 года императрица покидает Хотилово вместе с племянником и едет в Санкт-Петербург. Отсутствие, разлука и беспокойство за него прибавили облику Петра, в памяти Екатерины, много хорошего. Конечно, он тщедушен, угловат, у него тяжелые веки, а улыбка – то лицемерная, то глуповатая, но такой, какой он есть, он ей мил и она с нетерпением ждет его. Как только путники прибыли в Зимний дворец, между четырьмя и пятью часами пополудни, Екатерину ввели в большой зал, где ее ожидал жених. В полутьме она с ужасом видит перед собой что-то вроде пугала. Петр очень вытянулся, а лицо его изрыто оспинами. С глазами, глубоко впавшими в орбиты, он походил на мертвеца. «Черты лица его разрослись, – напишет Екатерина, – а голова вся вспухла; видно было, что он останется таким; волосы ему состригли, и парик был велик, отчего он был еще безобразнее. Подойдя ко мне, он спросил, узнаю ли я его. Я пролепетала поздравление с выздоровлением, но факт тот, что он стал ужасно некрасив».

Потрясенная этим коротким свиданием, Екатерина возвращается бегом в свои покои и там, в объятиях матери, лишается чувств.

10 февраля, в день рождения великого князя (ему исполнилось шестнадцать лет), императрица решает не показывать Петра двору, настолько обезобразила его оспа; она приглашает Екатерину отужинать с ней наедине «на троне». Опасаясь, что девушка отвергнет столь обезображенного жениха и расторгнет обручение из-за невольного отвращения, царица удваивает нежность к ней. Она восхищена письмами, написанными ей Екатериной по-русски, заставляет ее говорить на этом языке, хвалит за произношение, восхищается ее красотой, расцветшей, по ее мнению, за эти несколько недель. Придворные, слегка отдалившиеся за последнее время от Екатерины, замечают потепление отношений между великой княжной и царицей и тотчас начинают петь в унисон. И опять вокруг Екатерины слышны возгласы восхищения и умиления. Она вполне счастлива. И то сказать, она ни на секунду не подумала отказываться от слова, данного при обручении, хотя жених и вызывает отвращение. Ведь выходит замуж она не за человека с лицом, оспою изрытым, а за того, кто страною владеть будет. «Принципом моим было нравиться людям, с которыми мне предстояло жить, – напишет она в своих „Мемуарах“. – Я усваивала их манеру поступать и вести себя; я хотела быть русской, чтобы русские меня полюбили». И далее: «Я не показывала никакого сближения с кем-либо, ни во что не вмешивалась, у меня всегда было ясное лицо, всегда я была предупредительна и внимательна ко всем, со всеми вежлива… К матери своей относилась с уважением, к императрице проявляла безграничную покорность, к великому князю – несомненное уважение и очень старалась делать все, чтобы завоевать любовь народа».

Тем временем великий князь страдает от того, что из-за болезни упал в глазах невесты. И чем красивее, милее, веселее, непосредственнее она, тем глубже он погружается в осознание своего уродства. Временами он испытывает чувство извращенной радости от того, что внушает ей отвращение. Та дружба, которую она проявляет по отношению к нему, кажется ему просто вежливостью или даже продуманным притворством. Он завидует, что она расцветает и становится все женственнее, тогда как он так слабо чувствует себя мужчиной рядом с ней. Если она усердно учит русский язык, ходит в православную церковь, старается забыть свои немецкие корни, то он упрямо хочет остаться немцем и лютеранином. Хорошо себя Петр чувствует только среди слуг, говорящих с ним в грубой манере. Бывший шведский драгун Ромберг поучает его, что в семье жена должна молчать и трепетать, ожидая решения мужа. Как пишет Екатерина, великий князь «деликатен не более, чем пушечный выстрел»; он передает невесте слова драгуна. Заодно дает ей понять, что со временем будет командовать ею. Она не удивляется и не обижается. Пусть говорит. Ее увлечение – верховая езда, она обучается этому искусству в манеже Измайловского полка. А для укрепления организма, по совету врачей, пьет по утрам молоко и сельтерскую воду.

Воспользовавшись переменой резиденции (императрица с племянником переехала в Летний дворец), Петр передает Екатерине через слугу, что теперь он живет от нее далеко и не сможет часто навещать ее. «На этом закончились ухаживания великого князя за мной, – напишет она. – Я отлично поняла, как мало он стремится ко мне и что я вовсе не любима; самолюбие мое и тщеславие были ущемлены, но я была слишком горда, чтобы показать это и жаловаться; я была бы унижена, если бы кто-нибудь проявил участие во мне, что можно было бы расценить как жалость. Но, оставшись одна, я давала волю слезам, потом утирала их и шла резвиться в женской компании».

Подозревая, что между обрученными усиливается неприязнь, императрица хочет ускорить женитьбу. Для нее главное – обеспечить преемственность трона. Придворные врачи деликатно советуют ей не спешить. По их мнению, великий князь недостаточно возмужал, чтобы вступать в связь с женщиной; в том состоянии, в каком он находится, он не может продлить род; надо дать ему время, чтобы он стал мужчиной в полном смысле этого слова. Императрица не прислушивается к советам. Петр равнодушен к прелестям невесты потому, считает она, что слишком много пьет. Если лишить его спиртного, он станет настоящим петухом. Медики склоняются перед компетенцией императрицы в этих вопросах. Взяв в руки календарь, начинают отсчитывать наилучшую дату свадьбы.

Екатерина с ужасом думает о приближающемся событии, к которому так стремилась. Вот уже полтора года, как она приехала в Россию. «Чем ближе был срок свадьбы, – напишет она потом, – тем грустнее становилась я и часто плакала, сама не зная почему». Ее пугает мысль, что всю жизнь придется прожить с этим дылдой, столь же некрасивым, сколь и глупым. Она с отвращением думает о ночных его прикосновениях, о вольностях, которым она должна покоряться во исполнение союза, освященного церковью. Она настолько невинна, что еще накануне свадьбы не знает точно, в чем состоит разница между мужчиной и женщиной и какую таинственную задачу должен решить мужчина, оказавшись в одной постели с женщиной. Обеспокоенная, она расспрашивает фрейлин. И хотя те отлично были в курсе любовных интрижек при дворе, они не смогли просветить великую княжну о самом физическом акте, которому, как говорят, предшествуют душевные порывы. Возбужденные и вместе с тем наивные, девушки спорят у постели Екатерины, каждая выдвигает свою гипотезу, предлагает свое объяснение, и с раскрасневшимися щеками повторяют они «признания старшей сестры». Видя такое несовпадение мнений, Екатерина решается расспросить свою матушку, чтобы потом и девушкам рассказать. Но Иоганна при первом же вопросе оскорбляется, отказывается отвечать и бранит дочь за неуместное и нескромное любопытство.

Великий князь со своей стороны тоже пытается просветиться насчет того, что надо делать, когда женишься. Слуги, его обычные советники, описывают в крепких выражениях механизм телесного соединения. Они говорят с ним, как с прожженным пройдохой. А он всего лишь отсталый в развитии ребенок. От их рассказов, вместо того чтобы взбодриться, он совсем расслабляется. Хихикает и пугается.

Вокруг этих двух растерянных людей весь двор лихорадочно готовится к свадьбе. Разочарованная из-за колкости, непоследовательности и нервозности своей матери, Екатерина надеется, совершенно беспочвенно, что на свадьбу пригласят отца. Может, хоть он, человек простой и прямой, сумеет дать ей совет и поддержит ее. Вот уже несколько месяцев, как он просит в каждом письме, чтобы она добилась от императрицы вполне заслуженного его приглашения. Но императрица боится, что этот ограниченный лютеранин возмутится роскошным зрелищем православной свадьбы, и предпочитает, чтобы он оставался в стороне. Принц Христиан Август останется в Цербсте. Тем более что Иоганну, навлекшую на себя гнев государыни, с трудом терпят в окружении ее дочери. Хорошо хоть не выгоняют прочь до торжественного дня, как какую-нибудь наглую служанку!

Впервые готовится Елизавета к церемонии такого рода. Не имея примера в прошлом и желая придать свадьбе племянника международный размах, императрица приказывает разузнать все подробности при французском дворе, где недавно имела место свадьба наследника престола, а также в Дрездене, где недавно женился Август III Саксонский, сын короля Польши. Специалисты по церемониям стараются вовсю. Отовсюду в Санкт-Петербург поступают доклады из посольств с подробнейшими описаниями и образцами бархата и галунов и даже с чертежами, иллюстрирующими детали французских и саксонских торжеств. Елизавета все это просматривает, взвешивает, рассчитывает, подражая и внося новшества. Она хочет превзойти все страны-конкуренты тонкостью этикета и богатством одеяний. Как только на Неве сходит лед, в Санкт-Петербург прибывают английские, немецкие, французские корабли с каретами, тканями, мебелью, ливреями, драгоценной посудой, заказанными по всей Европе. И хотя его не пригласили на свадьбу дочери, Христиан Август присылает драгоценные ткани из Цербста. Англия отличилась, прислав любимые Елизаветою шелковые муаровые ткани: золотое и серебряное шитье на светлом фоне.

После неоднократных переносов день свадьбы наконец назначается на 21 августа 1745 года. С 15 по 18 августа глашатаи в кольчугах, сопровождаемые отрядом конных гвардейцев и драгунов, разъезжают по улицам и площадям и под грохот литавр объявляют день свадьбы. На Адмиралтейской площади толпа теснится, чтобы увидеть, как будут устанавливать бочки с вином, столы и скамейки для всенародного гульбища, а в церкви Казанской Божией Матери сотни художников и мастеровых работают над внутренним украшением храма. 19 августа перед Зимним дворцом бросает якорь целая эскадра галер. 20 августа город сотрясают залпы артиллерийского салюта и перезвон церковных колоколов. В этот вечер неожиданно Иоганну охватывает тревога и угрызения совести. Она идет к Екатерине, говорит ей намеками о предстоящем испытании, о ее «обязанностях в будущем» и, не договорив до конца, разражается рыданиями. Но о чем она, собственно, плачет? О провале своих дипломатических амбиций при русском дворе или о судьбе дочери, которую ждут и величайшие почести, и великие беды? «Мы немножко поплакали, – напишет Екатерина в „Мемуарах“, – и нежно расстались».

Глава V

Женитьба

В шесть часов утра 21 августа 1745 года к Екатерине во время утренней ванны приходит императрица: она хочет увидеть девушку обнаженной и без прикрас, ибо отныне она будет воплощением надежд русского двора. Осмотр дал положительный результат. Признанная годной для пользования, Екатерина поступает в распоряжение горничных. Пока ее облачают с торжественной неторопливостью, между императрицей и парикмахером происходит спор: Елизавета считает нужным сделать невесте на макушке плоский пучок, а парикмахер – сторонник завитого хохолка. В конце концов соглашаются на завитой хохолок в надежде, что он не нарушит равновесия короны. Платье для церемонии – из серебристой парчи с широкой юбкой, с затянутым корсажем и короткими рукавами; по швам, по краям и вдоль шлейфа – вышитые серебром розочки; к плечам прикреплена накидка из серебряных кружев; все одеяние такое тяжелое, что Екатерина в нем движется с трудом.

Перед ней разложены все драгоценности императорской сокровищницы. По приказу царицы она надевает браслеты, сережки, броши, кольца и другие украшения, чтобы произвести ослепительное впечатление на толпу. Увидев себя в зеркале, она понимает, что выглядит как живое созвездие. Сердце сжимается от предчувствия. Бледность усиливается, и ей румянят щеки. Как пишет ее мать, «цвет лица ее прекрасней, чем когда-либо. Волосы темные, их блеск говорит о молодости и к прелестям брюнетки добавляет нежность, свойственную блондинкам». И наконец императрица надевает на темные, слегка волнистые волосы великокняжескую корону. Она очень тяжелая. Стремление не сгибать голову стоит Екатерине постоянных усилий. В полдень прибывает великий князь, на нем тоже серебристая одежда, и весь он сверкает от драгоценностей. Увы, пышное одеяние лишь подчеркивает его сходство с обезьяной.

В три часа кортеж из ста двадцати карет трогается в направлении церкви Казанской Божией Матери. Все прохожие опускаются на колени при виде восьмерки белых коней и сказочно красивого экипажа с позолотой и скульптурными украшениями, а в нем восседает императрица и молодые. Лошадей ведут под уздцы пажи. Впереди, в открытых колясках, едут главный церемониймейстер и обер-маршал двора, а вокруг – высшие сановники верхом. «Ничего более величественного и великолепного нельзя себе представить», – пишет поверенный в делах Франции д'Алльон.

Во время проповеди, предшествующей венчанию, одна из придворных дам, графиня Чернышева, стоящая за молодыми, шепчет на ухо великому князю, чтобы он ни в коем случае не отворачивался от священника, ибо, согласно поверью, тот из молодых, кто первым отвернется, первым и умрет. Петр пожимает плечами и ворчит: «Пошла вон! Глупости!» И пересказывает Екатерине совет фрейлины. А та не обращает внимания, у нее одна забота – сохранить равновесие и не упасть: в голове туман, в глазах рябит от блеска свечей и позолоты убранства и мундиров, выстроившихся рядами вокруг.

После церковной церемонии, длившейся несколько часов, – ужин и бал. Екатерина изнемогает от усталости. Корона давит на лоб. Она просит разрешения снять ее хотя бы на минутку. Ей отвечают, что это было бы дурным предзнаменованием. Наконец императрица позволяет ей на время снять тяжелую корону. Но почти сразу же она должна ее вновь надеть, чтобы танцевать полонез. К счастью, царица неожиданно принимает решение укоротить бал, желая поскорее уложить молодых в постель.

В девять часов императрица Елизавета в окружении высших сановников двора, фрейлин и придворных дам, а также Иоганны и нескольких приближенных провожает Екатерину и Петра в их свадебные покои. Там супруги расходятся, Петр уходит в соседнюю комнату для переодевания, а женщины помогают невесте раздеться. Царица снимает с нее корону, принцесса Гессенская надевает на нее рубашку, старшая из придворных дам подает ей халат. «За исключением этой церемонии, – пишет Иоганна, – можно сказать, что здесь гораздо меньше людей присутствует при переодевании молодоженов, чем у нас. После того как супруг вошел к себе для переодевания, никто из мужчин не смеет к нему войти. Никаких танцев с гирляндами, никаких подношений в виде подвязки». Отдыхая от тяжелых украшений, освобожденная в движениях, но с замирающим сердцем, Екатерина осматривает парадную опочивальню, где должно свершиться жертвоприношение. Стены обтянуты пунцовым бархатом с серебристыми узорами. В изголовье – изображение короны, а сама кровать обтянута красным бархатом с золотой вышивкой. Спальня освещена канделябрами. Екатерина чувствует себя мишенью в пересечении десятков взоров – любопытных, смешливых, порочных, насмешливых, сочувственных. Наконец все уходят, она остается одна в постели, с тревогой в сердце. Оставили ее, как козу, привязанную к колышку, приманкой для волка. Мать ее в последний момент кое о чем ее предупредила в общих чертах. В розовой сорочке, специально заказанной в Париже, ждет она шока, напора, боли, откровения. Глаз не спускает с двери, откуда должно появиться существо грозное и неумолимое: муж. Но время идет, а дверь не открывается. Часа через два беспокойство овладевает ею. В своих «Мемуарах» Екатерина так опишет переживания: «Может быть, надо встать? Или оставаться в постели? Не знаю». Около полуночи приходит мадам Кроузе, новая горничная, «весьма навеселе» и объявляет, что великий князь заказал себе ужин. Значит, пока она лежит и считает минуты в ожидании супруга, он пирует с приближенными и слугами. И вот наконец, наевшись, напившись, является «под мухой» с ворчливой ухмылкой и заявляет: «Мой слуга хотел бы посмотреть на нас в постели». После чего ложится и тут же засыпает крепким сном рядом с молодой женой, а та, пялясь глазами в темноту, не знает, радоваться ей или печалиться, что ею не заинтересовались.

И в следующие ночи никаких неожиданностей для Екатерины, смирившейся с судьбой девственницы под боком у безразличного и необученного мужа. Невзирая на интимную неудачу, императрица устраивает грандиозное официальное празднество. Балам, маскарадам, фейерверкам и спектаклям нет конца в разукрашенной столице.

30 августа Елизавета отправляется в Александро-Невскую лавру, где хранится ботик Петра Великого, построенный руками молодого царя, знаменитый «дедушка русского флота». Челн с прогнившими боками, пропускающими воду, водружают на баркас. К мачте прикрепляют портрет императора, творца новой России. На борт подымается Елизавета в мундире морского офицера (любила же она переодеваться в мужское!) и под грохот артиллерийского салюта целует портрет отца. Процессия пускается в путь по Неве. За «пращуром русского флота» движется вереница роскошно убранных судов с придворными. Оглушительно ревут трубы, грохочут барабаны, у всех взъерошены волосы: парики ветром посрывало. Так Петр Великий с любимой дочерью в очередной раз объезжает город, построенный по воле монарха среди болот. Город новый, молодой, то ли на земле, то ли на воде, весь изрытый каналами, с берегами, укрепленными рядами свай, с немногочисленными каменными домами, остальные – деревянные, город, где всего несколько улиц мощеных, зато множество незастроенных пустырей. Только на улицах Миллионная и Луговая, да на Английской набережной были каменные строения, они и создавали как бы забор, за которым скрывались неприглядные бревенчатые домишки. «Лишь у принцессы Гессенской, – пишет Екатерина, – комнаты были обиты муаровой тканью; в остальных домах стены или оштукатурены известкой, или обклеены бумажными обоями да разрисованной тканью». Все равно Елизавета гордится своей столицей. И этой речной прогулкой под покровительством Петра Великого она как бы подтверждает, что именно она – наследница великих достоинств ее отца. Если Иоганна в восторге от богатства и организации кортежа (она подробно опишет все это в письмах), то Екатерине начинают приедаться бесконечные празднества. Особенно ее разочаровывают балы, где почти не видно молодежи. Ей приходится танцевать одни и те же кадрили с кавалерами за шестьдесят лет, «большинство из них – подагрики, хромые или вовсе развалины». Хотелось бы ей сблизиться с великим князем, но, как она пишет, «мой дорогой супруг совсем мною не интересовался и вечно терся среди слуг, заставлял их выполнять военные упражнения, играл в солдатики, да переодевался по двадцать раз на дню в мундиры разных полков. А я скучала, зевала и не с кем было словом обменяться, одни представления». Новая камер-дама госпожа Кроузе терроризирует молоденьких горничных, чья болтовня развлекала прежде Екатерину. Им запрещается отныне шушукаться с великой княгиней, «скакать и прыгать» с нею.

Окончание празднеств означает также конец пребыванию Иоганны в России. За двадцать месяцев она успела выдать дочь замуж и потерять репутацию в глазах императрицы. Ее политические интриги, а затем и любовная связь с графом Иваном Бецким были сурово осуждены при дворе. Шепотом передают, что она беременна от этого вельможи и что у великой княгини скоро будет еще один братик или сестричка. Екатерина, конечно же, в курсе этих слухов. Честь ее страдает. Осуждая легкомыслие мамаши, она не осуждает, а жалеет ее, видя, как грубо с ней обращаются и как ее унижают. Императрица решила выдворить интриганку, но хочет выглядеть при этом великодушной и выделяет ей шестьдесят тысяч рублей, чтобы рассчитаться с долгами. Однако, выплатив эту сумму кредиторам, Иоганна обнаруживает, что должна еще семьдесят тысяч рублей. Екатерина в ужасе от такой огромной задолженности, но обещает постепенно выплатить долги матери, экономя на личном содержании в тридцать тысяч рублей в год.

Собрав багаж, Иоганна просит аудиенции у императрицы, падает перед ней на колени и просит простить за доставленные огорчения. Это раскаяние не тронуло Елизавету, и она отвечает, что поздно говорить об этом и что «если бы княгиня всегда была так же скромна, как сейчас, было бы лучше для всех». Пересказывая сцену расставания, Иоганна подчеркивает «любезность» императрицы. Это сообщение, адресованное Христиану Августу, с трудом скрывает всю глубину ее падения. Французский поверенный в делах, господин д'Алльон, отмечает, что для нее это был удар, поскольку она продолжала секретную переписку с Фридрихом II и письма ее постоянно «перлюстрировались», то есть расшифровывались тайной канцелярией.

Чтобы не причинять острой боли дочери, Иоганна уезжает из Царского Села на рассвете, не попрощавшись. По прибытии в Берлин она получает послание от Елизаветы, предписывающей ей просить Фридриха II отозвать своего посла Мардефельда как персону нон грата при дворе России. Таким образом, несчастной Иоганне поручалось самой признаться прусскому королю, что порученные ей секретные переговоры она провалила.

А в Царском Селе, увидев пустые комнаты матери, Екатерина заливается слезами. Как она ни осуждала эту женщину, теперь ей вдруг стало ее не хватать. При всех своих недостатках она была лучшим другом. Без нее стало труднее дышать в затхлой придворной атмосфере. Никогда Екатерина не чувствовала себя такой одинокой. С тех пор как он получил право на сближение, Петр избегает любой возможности остаться с ней один на один. Он боится ее? Находит некрасивой? Она ничего не понимает. «Я бы полюбила супруга, хотя он и не хотел быть любимым или не мог быть им, – напишет она в „Мемуарах“. – Но в первые же дни после свадьбы пришла мне в голову жестокая мысль: „Если полюбишь этого человека, будешь несчастнейшим существом на земле; по твоему характеру ты захочешь вернуться вспять; этот мужчина на тебя почти не смотрит, говорит только о солдатской службе, но при этом заглядывается на любую женщину, кроме тебя; ты слишком горда, чтобы поднимать из-за этого шум; так что по части ласки к этому господину воздержитесь, мадам; но думайте лучше о себе“. В моем нежном сердце этот отпечаток надолго сохранился, и рассужденье это меня никогда не покидало».

Недоразумение между Екатериной и Петром быстро разрастается. Ночью он ее огорчает, днем приводит в отчаяние. Физически недоразвитый из-за многочисленных болезней, перенесенных в детстве, великий князь морально страдает от того, что не может удовлетворить свою молодую супругу, и, чтобы самоутвердиться, делает вид, что его привлекают другие женщины. По своей полнейшей наивности Екатерина полагает, что муж находит на стороне удовольствия, которые она не способна ему дать, и из гордости делает вид, что презирает великокняжескую неверность. Видя ее безразличие, он становится еще циничнее. А она, уязвленная такой грубостью, все более отдаляется от мужчины, который, по ее мнению, предпочитает любую женщину своей собственной жене. Знала ли она, что при этом он так и оставался девственником?

Эта чета молодоженов сперва умиляла императрицу, но с некоторых пор стала действовать ей на нервы. Она очень спешила поженить их, чтобы обеспечить будущее династии, а теперь, когда они утвердились в правах наследников трона, она относится к ним с недоверием и почти с враждебностью. Ей, до мозга костей пропитанной властолюбием, трудно постоянно видеть перед собой «наследника», она не допускает мысли, что народ может почитать кого-то после нее. В Петре и Екатерине думала она видеть собственных детей, а теперь ей стало казаться, что они – ее соперники и что их происков надо опасаться. Вдруг они со своими друзьями начнут плести заговор против нее, чтоб раньше времени захватить власть? Всякое проявление почтения к великому князю и великой княгине рассматривается ею как неуважение к царице. И она решает подчинить себе молодежь. На смену комплиментам приходят грубость и одергивания. Для начала императрица изгоняет со двора горничную Екатерины Марию Жукову, вся вина которой заключалась лишь в абсолютной преданности хозяйке. Затем Захар Чернышев, первый камергер Екатерины, вынужден покинуть ее и уехать в Регенсбург с дипломатической миссией. Причина: «Как бы не влюбился в великую княгиню. Только на нее и смотрит». И другие придворные, замеченные в благосклонности к Екатерине, под разными предлогами отстраняются. Императрица хочет, чтобы только надежные, преданные ей люди окружали великокняжескую чету. Как напишет Екатерина, «это был чистой воды каприз, желание причинить зло просто так, без малейшей причины». Невзирая на возросшую строгость по отношению к ней, Екатерина продолжает вести себя как истинная великая княгиня, усердно изучает русский язык, исполняет обряды православной церкви. С первых дней пребывания в России она поняла, что единственное спасение для нее – постоянный труд по акклиматизации, политическому и религиозному отождествлению с этим народом. Она выбрала для себя линию поведения, и ничто не заставит ее отступить от нее. Великий князь подсмеивается над ее религиозностью. Почему, говорит Петр, не занимает она стороннюю позицию, как он, по отношению ко всем этим мистическим ужимкам и комедиям? Вот он, например, увлекся сейчас кукольным театром. Для своей забавы приказал построить балаганчик в комнате по соседству с покоями императрицы. Однажды, услышав шум за стенкой, он взял сверло и проделал в забитой двери несколько дырок. Заглянув в одну из них, он увидел личную столовую Елизаветы. Императрица – за столом со своим официальным любовником Разумовским, одетым в парчовый халат. Вокруг – дюжина приближенных. Очень довольный, что увидел тетушку в компании ухажеров, Петр созывает своих дружков, устанавливает у дырок скамьи и стулья и бежит к Екатерине, чтобы позвать и ее насладиться зрелищем. Перепуганная его нескромностью, Екатерина кричит, что он с ума сошел, «посвятив в секрет два десятка друзей», и что это ребячество ему может дорого обойтись. Сконфуженный Петр не возражает и возвращается к своим марионеткам.

Вскоре, как и следовало ожидать, императрица узнает об этой проделке, обнаруживает просверленные дырки в двери, врывается к Екатерине, вызывает племянника, и тот является в халате и с ночным колпаком в руке. Вся трясясь от возмущения, Елизавета обрушивается на дурачка. Кричит, что он, неблагодарный, забыл, «чем ей обязан», что отец ее, Петр Великий, неблагодарного сына своего Алексея наказал, «лишив его наследства», что сама она при императрице Анне никогда не позволяла себе «неуважительного отношения к коронованной особе», что в другое время за такое преступление против августейшей персоны в крепость бы заточили! Самыми грозными из этих слов для молодых людей было упоминание о царевиче Алексее, которого Петр Великий не просто «лишил наследства», а подверг пыткам, от которых он и умер. Великий князь пытается оправдаться, но Елизавета приказала ему замолчать и «наговорила уйму оскорблений и недопустимых слов, проявив презрение и гнев свой». При виде такого Екатерина не может сдержать слез. Императрица ее успокаивает. «То, что я узнала, к вам не относится, – проговорила она. – Я знаю, что вы не участвовали в его проделке, не подсматривали и не хотели смотреть через дырки в двери».

Тем не менее через некоторое время именно на Екатерину обрушилась гроза. После свадьбы прошло девять месяцев, а она все еще не беременна. Императрица усматривает в этом личное оскорбление. И виновата в этом, по ее мнению, только великая княгиня, не сумевшая вызвать желание у своего супруга. Она вызывает к себе Екатерину и грубо бросает ей в лицо это обвинение. «Она сказала, что это по моей вине брак не дал плодов». Екатерина наивно возражает, что женщина не может нести ответственность за такую неудачу. Императрица затыкает ей рот, утверждая, что может. На ее стороне опыт! Повышает тон и продолжает допрос. «Она сказала, что не ее вина, если я не люблю великого князя, что поженила меня она не против моей воли, что ей хорошо известно, что я любила другого, – одним словом, тысячу ужасных вещей, которые я и не упомню». В гневе переходит она от обвинений в супружеских грехах к политическим. С первых же слов Екатерина понимает, что под влиянием канцлера Бестужева, злейшего врага франко-прусского лагеря, царица подозревает, что дочь разделяет идеи своей матери. Это глупо: ведь с момента прибытия ко двору девушка взяла за правило не вмешиваться в государственные дела. В ее переписке, вскрываемой тайной канцелярией, нет ничего, что оправдывало бы эти упреки. Но царицу это не интересует. Все, что касается Иоганны, для нее крамола. Выпроводив матушку, она взялась за дочь. «Она обрушилась на меня с бранью, – напишет потом Екатерина, – говорила, что я предала ее королю Пруссии, что я получила от матери инструкции, как вести себя, что ей все известно о моих лицемерных намерениях…»

На этот раз слезы Екатерины не смогли успокоить императрицу-жандарма. С багровыми щеками и горящими от гнева глазами Елизавета кричит, топает ногами, размахивает кулаками. «Казалось, вот-вот она меня поколотит… я знала, что в гневе она бивала служанок, фрейлин и даже кавалеров их; убежать мне было невозможно: она загораживала выход».

Неожиданное появление великого князя вносит разрядку. Елизавета, стиснув зубы, отворачивается. Полуживая от страха, Екатерина уходит в свои покои, просит сделать ей кровопускание, ложится в постель и плачет весь остаток дня.

По совету Бестужева императрица с этого дня устраивает молодым невыносимую жизнь. Она решает их приструнить, изолировать и политически нейтрализовать. От имени царицы Бестужев лично составляет инструкцию для «высокопоставленных особ», коим поручается выполнять функции придворного наставника и наставницы при их императорских высочествах. «Высокопоставленная особа» при великом князе, гласит этот документ, будет делать все, чтобы «исправить некоторые неуместные привычки его императорского высочества, такие, например, как выливать, сидя за столом, содержимое стакана на голову слуг, грубо окликать тех, кто имеет честь находиться поблизости, и проделывать с ними неприличные шутки, гримасничать и корчить рожи прилюдно, постоянно дергаясь руками и ногами». «Высокопоставленная особа» при великой княгине должна будет поощрять ее в отправлении православного культа, препятствовать ее вмешательству в дела империи и запрещать любую фамильярность с молодыми дворянами, камергерами, пажами и слугами. С другой стороны, новая дуэнья будет поощрять великую княжну в проявлениях супружеской ласки и любви. «Ее императорское высочество была избрана, чтобы стать достойной супругой нашего любимого племянника, великого князя и наследника империи, ее единственной целью и намерением должно быть: своим разумным поведением, умом и достоинствами вызвать у его императорского высочества (великого князя) искреннюю любовь, привлечь к себе его сердце, отчего столь ожидаемый империей наследник и потомок высочайшей династии мог бы родиться».[14] И последний пункт: отныне Екатерине запрещается писать кому бы то ни было, минуя коллегию иностранных дел. Так что письма, кои она пожелает послать отцу или матери, должны быть переписаны ею с образца, установленного канцелярией. Она даже не имеет права сказать писарю, о чем она хочет написать родителям, ибо коллегия иностранных дел знает это лучше ее. Постепенно дворец превращается для нее в тюрьму. Хотя заточена она не буквально, но почти никакой свободы ей не оставлено.

А ей как никогда хочется развлечений. Среди приближенных великого князя есть три красивых молодых человека, элегантных и веселых: два брата и их кузен – Чернышевы. Старший, Андрей, любимец Петра, скоро становится любимцем и Екатерины. Еще когда она была невестой, у нее с этим юношей завязалось нечто вроде любовного фехтования, забавлявшего их обоих. Петр любит двусмысленности и поощряет свою невесту на эти игривые игры. Разговаривая с Андреем о Екатерине, он в шутку называет ее «ваша суженая». После женитьбы великая княгиня называет своего ухажера русским словом «сынок», а он ее величает «матушкой». Эта дружба, слегка окрашенная кокетством, не остается незамеченной другими придворными. Опасаясь скандала, верный слуга Екатерины Тимофей Евреинов умоляет ее быть осторожнее. Она невинно возражает и говорит о доброй и чистой дружбе, на что тот отвечает: «То, что вы называете доброй и чистой дружбой с человеком, вам преданным и услужливым, другие называют любовью!».[15] Пораженная таким суждением, она со страхом и радостью понимает, что помимо ее воли в ней родилось нежное чувство. Чтобы не скомпрометировать великую княгиню, Андрей Чернышев объявляет себя заболевшим и просит дать ему отпуск. Через несколько недель, в апреле 1746 года, он вновь появляется при дворе. Во время концерта в Летнем дворце музыка наскучила Екатерине, она покидает кресло и удаляется на цыпочках. Никто за ней не следит. Муж ее в оркестре играет на скрипке. Императрица отсутствует. Придворные дамы чем-то заняты. Она укрывается в своей спальне. Из этой спальни есть выход в большую залу, где маляры на лесах красят потолок. Вдруг сердце Екатерины замирает. В глубине залы она видит Андрея Чернышева. Не в силах сдержаться, она делает ему знак приблизиться. Он умоляет ее разрешить войти в спальню. Хотя ей очень хочется уступить ему, она не разрешает и продолжает шепотом говорить с ним через приоткрытую дверь. В разгар беседы она слышит шорох, оборачивается и видит в другой двери комнаты камергера графа Дивьера, следящего за ней. «Великий князь просит вас к себе, мадам», – говорит он с поклоном.

На следующий же день все трое Чернышевых отправлены лейтенантами в отдаленные гарнизоны Оренбургских степей. А во второй половине того же дня «высокопоставленная особа», обязанная следить за поведением Екатерины, по приказу Бестужева приступает к исполнению своих обязанностей. Это Мария Семеновна Чоглокова, двоюродная сестра императрицы. Ей двадцать четыре года, у нее красивое лицо и туповатый ум, она безукоризненна, добродетельна и до мозга костей пронизана чувством долга. Она обожает мужа (в данный момент он находится с миссией в Вене), у нее есть дети, она набожна, преклоняется перед Бестужевым и императрицей – одним словом, полагают, что она будет живым примером для великой княгини, столь нуждающейся в руководителе. Екатерина со страхом открывает дверь этой шпионке с холодными как лед глазами, находит, что она «чрезвычайно глупа, злобна, капризна и жадна». Услышав малейшую шутку, Чоглокова восклицает: «Такие слова не понравились бы ее величеству!» или «Такое императрица бы не одобрила!»

У великого князя также сменилось все окружение. Воспитателем ему назначен князь Василий Репнин. И наконец, молодым супругам приказано исповедоваться у архимандрита Симона Тодорского. Он их расспрашивает поодиночке об их отношениях с Чернышевыми. Услышав от них клятвы в целомудрии, священник восклицает: «Так почему же императрица убеждена в противоположном?» И хотя архимандрит, в нарушение тайны исповеди, докладывает обо всем услышанном ее величеству в положительном духе, наблюдение за Екатериной и Петром продолжается. Каждый день их подвергают новым унижениям. Временами Екатерине кажется, что, сама не зная как и почему, она стала заклятым врагом императрицы.

Глава VI

Супруга-девственница

Подобно тому как за идеализированным обликом великодушной царицы постепенно открывается истинное зловещее лицо Елизаветы, так день за днем познает Екатерина за цивилизованной внешностью придворной жизни истинную Россию, темную, нищую и полную жестокости. Все здесь – обман. Усилия Петра Великого «европеизировать» свою страну не смогли глубоко изменить ее. Согласно указам «Основателя», бород дворяне больше не носят, на голову напяливают парики, одеваются на французский манер, нюхают табак и танцуют, как в Вене или в Версале, и тем не менее эти мужчины и женщины, называющие себя сторонниками передовых идей, ничего не знают о подлинной западной культуре. Запретив старорусские традиции, древние формы святости и строгую патриархальную мораль, император сбил с толку аристократов. Придворным вменялось в обязанность подражать Западной Европе, а они ударились в распутство. Свобода нравов в окружении Елизаветы – лишь отражение любовных похождений самой царицы. В отличие от других европейских дворов, этот разврат не сопровождается хотя бы минимальной умственной утонченностью. Здесь придворные дамы соперничают в элегантности нарядов, но большинство из них не умеют читать. Их занимают одни лишь интриги, танцы и флирт. Они грубы со слугами и сюсюкают со своими кавалерами. Мужчины, офицеры-гвардейцы или сановники, тоже не сильно тянутся к чтению. Любимое их времяпрепровождение – ухаживание за дамами, карты и пьянство. Мужчина самоутверждается за бутылкой и у зеленого сукна, а отнюдь не за письменным столом и не за чтением. Несмотря на открытость страны для западных влияний, в Санкт-Петербурге трудно найти книги на французском или немецком языках. А на русском языке книг практически вообще не существует. Национальная литература – в зачаточном состоянии. Никого это не интересует, несмотря на робкие поощрения со стороны Академии изящных искусств. К тому же дворяне, окружающие Елизавету, в большинстве своем – выходцы из простонародья. Петр I поставил заслуги дворян выше их происхождения. Нет больше бояр, а есть чиновники. Отныне «Табель о рангах» закрепляет за каждым его чин в безбрежном океане российской администрации. Титулы графа, барона и даже князя раздаются за самые большие заслуги перед империей. Граф Алексей Разумовский всего лишь украинский крестьянин, бывший конюх Бирон стал герцогом Курляндским. Древние роды подлинной аристократии: Трубецкие, Волконские, Репнины, Голицыны, Оболенские, Долгорукие – с презрением относятся к этим новым задиристым богатеям. Екатерина, воспитанная в традициях старой германской аристократии, была шокирована неотесанностью людей, окружающих императрицу. Под внешним лоском нет ни выучки, ни настоящего воспитания. «Впечатление такое, что перед вами два общества, две различные нации на одной земле, – пишет проницательный наблюдатель рыцарь де Корберон. – Вы одновременно как бы и в XIV и в XVIII веках. Но и „цивилизованная“ часть общества лишь внешне цивилизованна. Это – дикари, одетые в современные одежды, люди… с красивыми манжетами, но без рубашек, они напоминают несозревшие плоды, начавшие гнить, потому что их слишком рано сорвали. Форма повсюду преобладает над содержанием: ценится кажущееся, а о сути не задумываются». И действительно, если грандиозность и пышность – правило дворцовых приемов, если у Елизаветы самая блестящая и многочисленная свита в Европе, если парадные залы поражают зарубежных гостей изобилием зеркал, позолоты и настенных фресок, то комнаты для жилья лишены каких бы то ни было удобств. В наспех построенных дворцах двери плохо закрываются, ветер дует сквозь щели в окнах, лестницы качаются, стены сырые, печи дымят и зимой нечем дышать от едкого запаха дыма. Из-за неисправности печей опасность пожара постоянная. А так как большинство домов деревянные, огонь пожирает их в считанные часы. Русские к таким бедствиям привыкли. Для них всякое жилище – временное. После пожара золу раскидают и строят снова на этом же месте. Так, дворец Елизаветы в Москве сгорел за три часа. Она приказывает, чтобы за полтора месяца его восстановили. Пока идут работы, Екатерина временно живет в доме архимандрита, в нем тоже трижды возникает пожар. Вот что она пишет: «Тот год был особенно богат на пожары. Мне доводилось видеть одновременно два, три, четыре и даже пять пожаров в разных местах Москвы». Редко ей удается чувствовать себя удобно в отводимых ей апартаментах. В Санкт-Петербурге, в Летнем дворце, окна ее покоев выходят, с одной стороны, на Фонтанку, в то время представлявшую собой грязную зловонную лужу, а с другой стороны – на крохотный дворик. В Москве полно насекомых, а сквозь лепнину на потолке течет вода. Все семнадцать дам и фрейлин великой княгини спят в одной комнате, которая к тому же служит ей туалетом и расположена рядом со спальней Екатерины. Во время поездок, поскольку почтовые станции занимает императрица, Екатерина часто ночует в службах или в палатке. «Помню, – пишет она, – однажды я одевалась перед печкой, в которой только что пекли хлеб, а в другой раз в палатке, где мне постелили кровать, было по щиколотку воды». Мебель – вещь редкая и не предназначалась для какого-то постоянного помещения, поэтому ее брали с собой во время переездов двора. Тогда все возили с собой, как кочевники, меняющие стоянку. Ковры, зеркала, кровати, столы, стулья, кресла, посуда – все ехало в телегах за императрицей из Зимнего дворца в Летний, из Петергофа в Москву и т. д. «Многое билось и ломалось в дороге, – напишет позже Екатерина, – и получали мы все это в пользование именно в таком виде, так что и пользоваться-то этим было невозможно». Драгоценные изделия французских краснодеревщиков, побывав под дождем, из-за плохого обращения приходили в негодность, ломались и сваливались в кучу в огромных неотапливаемых дворах как никому не нужный хлам. Изможденные поездкой придворные напяливают на себя парадные одежды и идут обедать на золотых блюдах в огромных залах, где колченогие столы подперты поленьями. На них парики, все надушены, напудрены, у дам на лице нарисована обязательно мушка «смерть мужчинам», но ночью все они будут спать на чем попало, так как постельных принадлежностей не хватает.

Это сочетание роскоши с убожеством представляется Екатерине наиболее характерной чертой русского общества. «Нередко можно видеть, – напишет она, – как из огромного двора, наподобие тех, что окружают прогнившие деревянные халупы и полны всяческой грязи и нечистот, выезжает в великолепной карете дама, изумительно красиво одетая, усыпанная бриллиантами и прочими драгоценностями, но карету тянет шестерка кляч с отвратительной упряжью, а растрепанные лакеи своей неуклюжестью лишь позорят отличную ливрею, мешком сидящую на них… Более чем где бы то ни было на земле, там культивируется предрасположенность к тирании, причем с самого раннего детства, когда ребенок видит, как расправляются его родители со слугами, ибо практически нет дома, где бы не было кнутов, цепей и тому подобных орудий наказания за малейший проступок тех, кто имел несчастие родиться в классе униженных и кто, лишь нарушив закон, может сбросить с себя эти оковы». Екатерина плохо знает этот угнетенный народ города и деревни, но догадывается о его несчастном существовании. Это его она столько раз видела распростертым на земле по обе стороны дороги, где проезжал кортеж императрицы. Она знает, что за несколько веков ничто не изменилось для этих людей. Больше того, положение крепостных крестьян ухудшилось со времени реформ Петра Великого. Все держится на этих людях, живой силе страны, ничего нельзя сделать без привлечения их труда, и тем не менее они не властны ни над своей судьбой, ни даже над самими собой. Они составляют богатство своего господина, а он обращается с ними в лучшем случае, как со скотом. И ни у кого это не вызывает удивления. Сколько их? Невозможно счесть, как муравьев в муравейнике. Считают, что крестьяне составляют 95 процентов всего населения. Можно сказать, что народная масса – понятие исконно русское. Екатерина понимает наконец, что вопреки показной стороне дела она все же находится в Азии, а не в Европе, причем отдалившись на два века назад. Ее охватила паника, и она уже жалеет, что покинула Штеттин, свою немецкую семью, друзей и Бабет Кардель.

В таком состоянии находилась она, когда пришла весть о смерти ее отца в Цербсте. Никогда не проклинала она так решение императрицы, лишившей ее возможности свободно переписываться с родителями. Как ей хотелось бы излить свою скорбь в личном письме теплыми словами, а она вынуждена переписывать официальные формулировки соболезнования, разработанные в недрах канцелярии. Потрясенная горем, она запирается в своей комнате и плачет день и ночь. Через неделю является госпожа Чоглокова и заявляет от имени императрицы, что достаточно плакать, так как отец ее – «не королевской крови». «Я ответила ей, что действительно он не король, но он мой отец. На что она сказала, что великой княгине не подобает так долго оплакивать отца, раз он не был королем».[16] В конце концов императрица разрешила Екатерине, в виде милости, носить траур полтора месяца.

После чего придворная жизнь, монотонная и бессмысленная, продолжается – с поездками, банкетами, маскарадами, морскими парадами, церковными службами. Чтобы забыться, Екатерина играет по-крупному в «фараона», чтобы угодить императрице, заказывает молебны, ездит верхом, читает, болтает о том о сем, жалуется на скуку светских собраний. «Бал не интересен, плохо организован, мужчины измотаны и в дурном настроении», – напишет она. И еще: «При дворе… не было никаких бесед, все друг друга смертельно ненавидят, вместо остроумия – злословие, а любое деловое высказывание рассматривалось как преступление против Ее величества. Старались не говорить об искусстве и науках, так как все были неучами. Можно было поспорить, что половина придворных не умели читать, а писать, возможно, умели не более одной трети из них».

Порою какая-нибудь фантазия императрицы вносила разнообразие в жизнь этих тщеславных пресмыкающихся. То вдруг она решит отправиться в вояж, от которого всем одно беспокойство, от последнего слуги до высшего сановника; то вдруг переменит часы приема пищи, а то, страдая от бессонницы, заставит людей из ближайшего окружения, шатаясь от усталости, составлять ей компанию всю ночь.

В 1747 году, зимой, царица приказывает, чтобы все придворные дамы сбрили волосы на голове, и раздает им «черные взлохмаченные парики», чтобы носили их, пока не отрастут свои. И молодые и старухи жертвуют своими гривами, чтобы выполнить волю императрицы. Во всех покоях – стон и рыдания, а парикмахеры приступают к стрижке. Что касается городских дам, то им можно сохранить волосы, но вменяется в обязанность носить такие же черные парики поверх своих волос. Эта двухэтажная прическа придает им вид «еще более уродливый, чем у придворных дам». Причина нового волосяного установления – императрица не смогла удалить пудру со своих волос и решила их выкрасить в черный цвет; но краска тоже не захотела сойти, и царица была вынуждена состричь волосы. Может ли она после этого терпеть, чтобы у других дам оставались вызывающе буйные шевелюры? Нет, истинно верноподданные обязаны во всем подражать монархине. Елизавета делает исключение лишь для Екатерины, у которой недавно выпали волосы из-за болезни и она как раз начинает отращивать новые. Но не всегда ее величество так великодушна. Несколько месяцев спустя, в день Святого Александра Невского, Екатерина явилась при дворе в белом платье, «по всем швам которого виднелась золотая вышивка испанским стежком». Увидев это, императрица передает ей, чтобы она немедленно сняла платье, ибо оно слишком напоминает одеяние кавалеров ордена Святого Александра Невского. На самом деле никакого сходства нет. «Возможно, – напишет Екатерина, – что императрица нашла мое платье красивее ее и только поэтому повелела мне сменить одежду. Моя милая тетушка очень часто проявляла такую мелочную зависть не только по отношению ко мне, но и к другим дамам, особенно к молодым, им вечно приходилось сталкиваться с этой ревностью». В пример приводится случай с красавицей Нарышкиной, чья элегантность и величественный вид так досаждают императрице, что однажды на приеме она кинулась на несчастную и отрезала ей ножницами «украшение из прелестных лент» на голове. В другой раз она набросилась на двух своих фрейлин, по ее мнению, слишком красивых, и жестоко расправилась с их завитыми прическами. «Эти барышни уверяли, – напишет Екатерина, – что Ее величество вместе с волосами оттяпала у них куски кожи».

Выполняя свой план, императрица продолжает удалять от Екатерины и Петра всех тех, чья дружба может облегчить им одиночество. Три пажа, которых великий князь очень любит, арестованы и упрятаны в крепость. Его дядюшку, епископа Любекского, выпроваживают на родину. Все гольштейнские дворяне из его окружения также удалены. Его управитель Крамер, «человек очень добрый и порядочный, привязанный к великому князю со дня его рождения», лишен своей должности. Другой слуга, Ромбах, брошен в тюрьму. Со своей стороны и Екатерина по приказу императрицы вынуждена расстаться с маленьким калмычонком, ею любимым и завивающим ее каждое утро, а также с несколькими прислугами и с преданным ей Евреиновым. Все эти бесчисленные удары дают основание Екатерине написать впоследствии, что «от такой жизни десять других сошли бы с ума, а двадцать умерли бы с тоски».

И в самом деле, великоцарские преследования сближают в горе молодых супругов. Любитель поболтать, Петр знает, что Екатерине можно говорить что угодно и это не дойдет до императрицы. И вот он говорит, говорит, и все о пустяках. А она слушает его со смешанным чувством подавленности и жалости. «Часто мне надоедали его визиты, длившиеся часами, – напишет она, – и я сильно уставала, потому что он никогда не садился и я должна была расхаживать вместе с ним по комнате… А ходил он быстро, большими шагами, и было нелегким делом поспевать за ним и поддерживать беседу о малейших деталях военного искусства, о котором он очень любил говорить и, раз начав, не мог остановиться». У этих двух существ, связанных одной цепью, нет ничего общего. «Никогда не было двух умов, более отличающихся друг от друга», – заметит Екатерина. Если она начинает говорить с ним о прочитанных ею книгах, он широко раскрывает глаза. Единственные книги, его интересующие, – это «приключения разбойников с большой дороги». «Однако были минуты, когда он слушал меня, – добавляет Екатерина, – но это были минуты уныния и подавленности, ибо был он очень пуглив и голову имел слабую». Да, когда беспокойство овладевало им, Петр прислушивался к советам Екатерины. Он панически боится своей тетки, по ночам ему снится крепость, он не может забыть царевича Алексея, замученного своим отцом, и малолетнего царя Ивана VI, заточенного в тюрьму Елизаветой, ему чудятся повсюду заговоры, воображение его рисует картины пыток, ему мерещится кровь под ногами, он весь дрожит, и Екатерина старается его успокоить. Преодолевая страх, она уверяет его, что императрица не чудовище, хотя нрав ее неуравновешен, что никогда у нее не поднимется рука на своего племянника, что самое большее, на что она способна, – это гневные речи. Великий князь так же быстро успокаивается, как и приходит в панику, и вновь обращается к детским своим забавам. В восемнадцать лет он не испытывает влечения к плотским удовольствиям и, как маленький, играет с деревянными солдатиками, пушками и макетами крепостей. Госпожа Краузе, первая камер-дама, поставляет их ему в большом количестве потихоньку от госпожи Чоглоковой. Днем все эти армии прячутся под кровать, а после ужина, когда молодая чета отходит ко сну, госпожа Краузе запирает спальню и праздник начинается. Расположившись в кровати возле молодой жены в ночном одеянии, такой свежей, улыбающейся и все еще невинной, Петр с горящими глазами, раскрасневшимися щеками командует своими деревянными солдатами, марширующими поверх одеяла, изображает канонаду, выкрикивает приказы, привлекает Екатерину к участию в баталиях. Игры эти длятся порой до двух часов ночи. «Часто я смеялась, но еще чаще это меня утомляло и просто мешало спать, – напишет Екатерина, – ведь вся постель наполнена и покрыта куклами и игрушками, порою довольно тяжелыми». Однажды ночью мадам Чоглокова, встревоженная возней и шумом, слышными издалека, стучит в дверь спальни. Прежде чем открыть ей, Петр и Екатерина срочно запихивают игрушки под одеяло. Дуэнья входит, внимательно осматривает комнату и заявляет, что Ее величество будет недовольна, узнав, что молодые еще не спят, после чего удаляется. «После ее ухода, – напишет Екатерина, – великий князь продолжал игру, пока не захотел спать».

Наверно, ей нелегко примириться с тем, что в постели она для молодого супруга менее привлекательна, чем деревянные солдаты. Однако она не проявляет своих чувств. Невинность ей еще не надоела. А Петр знал, что небольшой физический недостаток мешает ему выполнить роль супруга. Впрочем, достаточно несложной хирургической операции, чтобы устранить его. Но он боится хирургов. Петр предпочитает оставаться ребенком, в стороне от прочего мира, среди игрушек и мечтаний. Как писал в 1758 году Шамно в своей памятной записке для Версаля, великий князь считал себя неспособным иметь потомство из-за препятствия, которое восточные народы устраняют путем обрезания, но которое он считал непреодолимым. А Кастера, другой дипломат, сообщает со своей стороны: «Великий князь так стыдился своего несовершенства, что даже не осмелился сказать о нем принцессе, а та уже не испытывала отвращения от его ласк, но была так же неопытна, как и он, и не пыталась ни утешить его, ни найти способ привлечь его в свои объятия».

Петром овладела новая страсть: он хочет дрессировать спаниелей для охоты. Скоро в его комнате собралось с десяток собак. Они живут в загончике из досок. Вечный лай и неприятный запах раздражают Екатерину. «И в этом зловонии мы оба спали», – скажет она. Невзирая на ее протесты, великий князь отказывается расстаться со своей сворой. Его пьянит безраздельная власть над собаками. Под предлогом, что они должны ему подчиняться, он кричит на них, бьет плеткой и палкой. Однажды великая княгина застала такую сцену: слуга держит поднятую за хвост крошечную собачонку, а Петр избивает ее палкой изо всех сил. Екатерина в слезах умоляет его прекратить истязание, «но он лишь усилил удары». «Вообще, – замечает она, – слезы и крики вызывают не жалость у великого князя, а гнев; для его сердца жалость – чувство слишком сложное и даже невыносимое». Насладившись мучением собак, он хватает скрипку и начинает оглушительно и бесконечно царапать струны смычком. «Он не знал нот, – пишет Екатерина, – но слух у него был хороший, и он считал главным достоинством музыки громкость и грубость звуков, извлекаемых им из инструмента». И все же она предпочитает скрип и скрежет скрипки, чем те ругательства, которые изрыгает великий князь, напившись со своими слугами. Через несколько лет она напишет: «От него почти постоянно пахло вином и табаком, и эта смесь запахов была невыносима для всех, кто приближался к нему». Всю зиму Петр говорит с Екатериной о новой своей выдумке: построить дом развлечений, внешне напоминающий монастырь капуцинов, одеть слуг монахами, дать каждому по ослице и пусть они ими занимаются. И Петр хохочет до изнеможения, излагая детали своего проекта. Чтобы ему понравиться, жена должна сотни раз рисовать план его воображаемого заведения. Она уже не в силах это делать. «Когда он выходил, – напишет она, – самая скучная книга превращалась для меня в восхитительное развлечение».

Хотя муж ею пренебрег, она не потеряла надежду, что может нравиться. Ей восемнадцать лет. В зеркале Екатерина все чаще видит вполне симпатичное лицо. «Я хорошела на глазах, – напишет она. – Роста высокого,[17] фигуру я имела отличную; немного худощава, но пополнять всегда можно. Предпочитала не пудриться, волосы красивого шатенового оттенка и очень густые». Кстати, многие придворные мужчины не скрывали своего внимания к ней. Кирилл Разумовский, брат фаворита императрицы, шепчет ей на ухо комплименты, но она не решается понимать их как признание в любви. Посол Швеции находит ее красавицей и поручает госпоже Лесток сказать ей об этом. Екатерина польщена, но «то ли от скромности, то ли из кокетства смущается» каждый раз, когда встречается с этим дипломатом.

Салонная галантность не в состоянии заглушить ее недюжинный темперамент. Екатерина старается успокоить нервы физическими упражнениями. Летом она встает на заре, надевает мужской костюм и в сопровождении старого слуги отправляется стрелять уток в камышах на берегу моря, по обе стороны канала в Ораниенбауме. Верховая езда позволяет ей забыть свое печальное существование еще лучше, чем охота. В скачке галопом она познает радость покоренной скорости и свободного порыва. Иногда она по тринадцать часов в день не слезает с седла. «И чем труднее была скачка, тем больше удовольствия я получала, и, если лошадь убегала, я бежала за ней и приводила ее обратно», – напишет она впоследствии. Екатерина предпочитает ездить в кавалерийском седле. Императрица видит в этом возможную причину бездетности великой княгини. Тогда Екатерина потихоньку заказывает седла, которые можно изменить из дамского в кавалерийское, а стремя перекидывать по своему желанию. Благодаря этому хитроумному устройству великая княгиня ездила перед Елизаветой в дамском седле, а когда оставалась одна – верхом по-мужски. Юбка была разделена надвое вдоль всей длины, что и позволяло менять позу. Обучает ее немецкий берейтор, преподаватель кадетского корпуса, и ее успехи скоро приносят ей награду – «почетные стремена» из чистого серебра. Другая победа – на танцевальном поприще: однажды на балу она поспорила с мадам Арнхейм, женой министра из Саксонии, кто дольше сможет кружиться, не теряя дыхания. Екатерина выиграла и очень этим гордилась. Во время другого приема недавно прибывший в Санкт-Петербург рыцарь Сакрозомо подошел к ней и, целуя руку, прошептал: «Это от вашей матушки», – и вложил ей в руку записку. Перепуганная, что кто-то мог увидеть его уловку, Екатерина прячет записку в перчатку. Позже, уединившись в своей комнате, она читает послание от матери словно из другого мира, перечитывает, плачет от волнения и решает ответить ей тем же путем, рискуя быть разоблаченной. По совету Сакрозомо она должна передать письмо через виолончелиста во время ближайшего концерта. В назначенный день она обходит оркестр, видит нужного ей мужчину и останавливается за его стулом. Он тотчас делает вид, что ищет носовой платок, и при этом широко раскрывает карман фрака. Она опускает туда бумажку. Никто не заметил. Она с облегчением вздыхает. Сколько лет еще она должна будет дрожать от страха перед шпионами императрицы? Как ни старалась она угодить этой женщине, от нее исходит только ненависть, презрение и подозрительность. Импульсивная и непоследовательная, Елизавета вполне может в любой момент выслать ее обратно в Германию, аннулировав брак, не давший плодов. Должна ли Екатерина опасаться или желать такого решительного конца? Она и сама точно не знает. Камергер Афзин отводит ее в сторону и передает ей мнение, только что высказанное императрицей за столом, а именно: великая княгиня «погрязла в долгах», все, что она делает, «отличается глупостью», она воображает, что умна, но «никого не обманет», «за ней нужен глаз да глаз», она опасна… И он добавляет, что ему поручено повторить это высказывание слово в слово той, кого это касается. Екатерина проглатывает пилюлю, ей стыдно, но она решает дождаться следующего удара.

Когда-то Гилленборг привил ей вкус к чтению. И вот теперь в книгах ищет она утешение и познание. Начинает с романов Ла Кальпренеда, мадемуазель де Скюдери, с «Астреи» Оноре д'Юрфе, «Кловис» Демаре. Но эти идеализированные приторные истории ей скучны. Она обращается к произведениям Брантома и находит их забавными, хотя и легкомысленными. Но особенно ей нравятся письма мадам де Севинье. Ей хотелось бы научиться писать таким же острым пером, сочетая наблюдательность с иронией, ум с грациозностью. Всю жизнь, садясь перед чистым листом бумаги, Екатерина будет вспоминать этот несравненный образец. Она читает с похвальным старанием «Общую историю Германии» П. Барра, проглатывая том за томом, и «Историю Генриха Великого» П. Перефикса. Благородный образ Генриха IV вызывает в ней восхищение. Вот кого она будет брать в пример, если ей придется когда-нибудь царствовать. Но, по правде говоря, ей все меньше и меньше верится в такую возможность. Несколько позже она открывает для себя Вольтера и без ума от него. Затем погружается в четырехтомный «Словарь» Бейля и глотает без разбору либеральные мысли этого предшественника энциклопедистов.

После такой волшебной прогулки по саду великих умов наступало жестокое пробуждение в мире, где властвуют императрица, Петр и чета Чоглоковых. Великолепный князь Репнин освобожден от обязанностей надзирателя за великим князем, и его место занял муж мадам Чоглоковой, которая остается надзирательницей великой княгини. По-прежнему уверенная в том, что Чоглоковы – примерная пара, императрица рассчитывает, что они окажут благотворное влияние на молодую чету и те полюбят друг друга и заведут детей. С самого начала Екатерина невзлюбила Чоглокова. «Он был толстым светловолосым фатом, так же туп умом, как и упитан телом, – напишет она. – Его все не любили, как не любят жабу, и сам он был отнюдь не любезен; зависть, ревность и злобность его жены тоже были опасны, особенно для меня, не имевшей в мире иной опоры, как себя и своих добродетелей, если они были». И вот этот надутый дурак, почитаемый за зерцало супружеской добродетели, в несколько дней соблазняет мадемуазель Кошелеву, фрейлину императрицы, и та беременна от него. Царица в гневе, она готова выгнать из дворца соблазнителя. Жена его в слезах, она осуждает поведение мужа, но согласна все забыть. Оба идут к Елизавете и на коленях умоляют ее, во имя их шестерых детей, не клеймить их бесчестьем, изгоняя со двора. Удивительное решение ее величества: Чоглоковы останутся выполнять свои обязанности при великом князе и княгине, а изгнана будет фрейлина. Но после этого случая оба надзирателя не так важничают, как прежде. Чоглоков до того расчувствовался, что осмеливается строить глазки Екатерине. Он надеется, что она поддастся, как мадемуазель Кошелева. Ее оскорбляют эти притязания, но она старается не доводить дело до публичного скандала. Госпожа Чоглокова замечает галантные маневры неверного супруга и благодарна Екатерине, что она дает отпор с такой скромностью. Впрочем, скоро она сама отплатит мужу, изменяя ему за милую душу.

В этом хитросплетении скандалов Екатерина старается не терять равновесия и ясности ума. Она знает: то, что дозволено другим, будет сурово осуждено по отношению к ней, поддайся она слабости и уступи хоть чуть-чуть. При этом дворе, похоже, у всех есть внебрачные грешки. Кроме нее. Императрица со своими узаконенными любовниками подает пример разврата, но строго следит за поведением великой княгини. Когда Екатерина в конце концов привыкла к своей первой горничной госпоже Краузе, ее вдруг удаляют и назначают вместо нее Прасковью Владиславову. На этот раз Екатерине повезло от замены. Госпожа Краузе – немка, а госпожа Владиславова – русская, причем горячая патриотка. Умная, веселая, образованная, она – ходячая энциклопедия былых времен. Знает все о знатных семьях, окружающих трон: родственные связи, женитьбы, состояния, историю, пристрастия, тайные грехи. Слушая ее, Екатерина словно проникает в самые потаенные места чужих домов. Но госпожа Владиславова очень набожна, и великий князь не может ей этого простить. Он насмехается над ней за то, что она чтит иконы. Со временем он все больше и больше отвергает все славянское. Ностальгия по родному краю так в нем сильна, что он не скрывает, что отдал бы всю Российскую Империю за один город Киль. Вопреки стараниям царицы, Бестужева и некоторых иностранных дипломатов он отказывается сменить крошечное княжество, полученное им в наследство от отца, на графства Ольденбургское и Дальменхорстское. Гольштейн – неотделимая часть его самого. Он не может уподобиться Екатерине и русифицироваться, как она. Его идол – Фридрих II Прусский, которого он никогда не видел, но которого считал воплощением благородства, учености и свойственной немцам строгости. Он страдает, видя, что Елизавета и Бестужев считают этого великого монарха своим врагом. Будь он на их месте, он согласился бы со всеми требованиями Пруссии. И он заявляет об этом во всеуслышание.

Со своей стороны Екатерина тоже не забывает, чем она обязана Фридриху II. С волнением вспоминает она их встречу в Берлине. Но ни в коем случае не хочет выдать свои чувства, опасаясь последствий. 11 ноября 1748 года в покоях императрицы, где шла карточная игра по-крупному, она оказалась рядом с Лестоком, личным советником и лекарем ее величества, человеком хитрым и изворотливым, неоднократно проявлявшим неуважение к Екатерине. Как только она обратилась к нему, он дико пугается и бормочет: «Не подходите… Оставьте меня в покое!» Она решила, что он пьян, и отошла в сторону. Через день Екатерина узнает, что Лесток заточен в крепость. Его обвиняют в переписке зашифрованными посланиями, наносящими вред России. Дело Лестока рассматривает специальная комиссия, состоящая из самого Бестужева, генерала Апраксина и графа Александра Шувалова. Шепотом передают, что в некоторых письмах говорится о пропрусских настроениях великой княгини. Под пытками Лесток ни в чем не сознается, никого не выдает и мужественно готов быть невинно осужденным на ссылку с конфискацией имущества. «Императрица не могла осудить невиновного, – напишет впоследствии Екатерина. – Боялась отмщения осужденных, вот почему при ее царствовании никто не выходил из крепости на волю, самое малое, что их ожидало, – ссылка».

Екатерина не была напрямую замешана в этом деле государственной измены. Но на нее повеяло холодком тюремных застенков. С тех пор она живет в страхе оказаться замешанной в заговоре, который лишил бы ее последних остатков свободы.

В следующем, 1749 году – новая тревога: в разгар карнавала у императрицы произошел острый «приступ запора». Страдания так велики, что опасаются за ее жизнь. Екатерина и Петр тут же отправлены в свои покои, им запрещено выходить без разрешения; через слуг и госпожу Владиславову они узнают, что граф Бестужев, Апраксин и некоторые другие сановники, враждебно настроенные к великой княжеской чете, часто «проводят совершенно секретные совещания за закрытой дверью». Быть может, в преддверии смерти императрицы они готовят переворот, чтобы устранить Петра и призвать на трон свергнутого царя Ивана VI, томящегося в Шлиссельбургской крепости? От страха перед ссылкой и тюрьмой великий князь обливается холодным потом, Екатерина тоже очень встревожена, но старается успокоить его, говоря, что в таком случае она организует ему побег: «Окна наших апартаментов на первом этаже невысоко расположены, можно в случае необходимости выпрыгнуть на улицу».[18]

Императрица выздоравливает, но великого князя продолжает преследовать страх перед дворцовым переворотом. Во время охоты лейтенант Бутырского полка Батурин, воспользовавшись моментом, когда он оказался наедине с Петром, слезает с коня, встает на колени перед ним и клянется, что не признает над собой другого повелителя, кроме великого князя, и что готов на все ради него. Перепугавшись от этой клятвы, великий князь дает шпоры коню и, бросив на поляне своего распростертого поклонника, скачет спросить совета у Екатерины. Через некоторое время Батурина арестовывают, подвергают пытке в Тайной канцелярии, где он признается, что замышлял «убить императрицу, сжечь дворец и в этой заварухе посадить на трон великого князя».[19] Сам же великий князь, оправившись после сильного испуга, успокаивается, видя, что Тайная канцелярия не требует от него даже свидетельских показаний в этом деле. Екатерина подозревает, что в глубине души он польщен, что в армии у него есть такие верные сторонники, как Батурин. Петр слишком труслив, чтобы взять на себя ответственность и стать во главе заговора, но ему все же приятно, что вокруг его имени есть сочувствующие. «С этого момента, – запишет Екатерина, – я заметила, что у великого князя все больше растет жажда власти; он изо всех сил стремился к ней, но стать достойным ее не мог». По малейшему поводу он старается доказать свою независимость. Однажды, это было в 1750 году по окончании карнавала, когда Екатерина готовилась пойти в баню, госпожа Чоглокова явилась к великому князю и передала ему повеление императрицы, чтобы и он пошел в баню. Изо всех русских обычаев как раз баню он ненавидит больше всего. Вечно отказывался от парилки, заявляя, что это «противно его природе». Вот и теперь он кричит, что не желает «умирать», угождая фантазиям тетушки, что «жизнь ему дороже» и что он вообще не боится наказания. «Посмотрим, что она мне сделает, – говорит он. – Я не младенец!» Госпожа Чоглокова грозит ему крепостью за неповиновение. Он плачет, топает ногами, но не подчиняется. Мадам Чоглокова возвращается с другим распоряжением: дело не в бане, а в потомстве. Как она говорит, императрица очень гневается, что у великокняжеской четы нет ребенка, и она хочет узнать, «кто виноват в этом». А посему направит акушерку к Екатерине и доктора к Петру. Великий князь возмущается, Екатерина низко опускает голову, госпожа Чоглокова удаляется, а царица забывает о своем намерении. По-прежнему Петр оказывается в постели Екатерины лишь для игры в солдатики да для того, чтобы спать. И по-прежнему, чтобы скрыть свою неполноценность, он похваляется перед женой своим мнимым успехом у других женщин. «Якобы он ухаживал за всеми женщинами, – напишет Екатерина. – И только собственная его жена была лишена его внимания».

На самом деле он порхает от одной женщины к другой, не доставляя им ни малейшего беспокойства. Бесполый соблазнитель двадцати трех лет довольствуется намеками на победу. Но при этом называет имена, приводит подробности. И гордость Екатерины страдает от этого. В ее же сердце в это время царит покой. Конечно, она порой думает о красавце Андрее Чернышеве, удаленном от двора. Он переписывается с ней через «девушку-чухонку из гардеробной». Эта девушка может свободно говорить с великой княгиней только тогда, когда та сидит на стульчаке. Екатерина прячет письма от возлюбленного в карман, в чулок или за пояс. Секретно отвечает ему, пользуясь редкими минутами, когда остается одна. Это не более чем нежные дружеские послания. Пишет их она специально приобретенным серебряным пером.

Впоследствии ее покой слегка возмутит другой Чернышев. Граф Захар Чернышев, также сосланный за симпатию к великой княжне, вновь появляется при дворе в 1751 году. Увидев Екатерину, он ошеломлен тем, как она изменилась. Расстался с шестнадцатилетней угловатой девочкой, а видит молодую цветущую женщину двадцати одного года. Покоренный ее видом, он осмеливается шепнуть Екатерине, что находит ее «очень похорошевшей». «Впервые в жизни мне сказали эти слова, – запишет она. – Я находила, что он недурен. Больше того, я простодушно поверила, что он сказал правду». На каждом балу Захар и Екатерина теперь обмениваются «девизами», небольшими бумажными полосками, на которых напечатаны элегические стишки, плод фантазии какого-нибудь кондитера. За готовыми «девизами» следуют нежные письма, написанные от руки. Тайный обмен ими происходит между двумя менуэтами. Екатерина в восторге от этой любовной переписки, но Захару этого мало. Во время одного из маскарадов он умоляет ее дать ему «аудиенцию» в ее спальне. В крайнем случае он может переодеться слугой, чтобы проникнуть к ней! Она тронута его настойчивостью, но тем не менее отказывает в этой авантюре. С сожалением молодые люди возвращаются к письменным признаниям. A когда карнавал кончается, Захар Чернышев возвращается в полк.

«Надо признать, что ухаживания в ту пору при дворе были делом привычным», – напишет позже Екатерина. Чудом императрица не заметила или не захотела замечать симпатию великой княгини к возвращенному ею счастливчику. Временами она проявляет даже снисходительность к этой молодой женщине, главным недостатком которой является, в ее глазах, тот факт, что она до сих пор не может подарить наследника трона. На одном из тех самых балов, где мужчины одевались женщинами, а женщины – мужчинами, Екатерина из вежливости говорит царице комплимент за то, как та свободно носит мужской костюм, и уверяет, что, если бы ее величество была действительно человеком другого пола, она бы вскружила голову многим женщинам. Елизавета польщена. Она отвечает, что, если бы была другого пола, она «отдала бы яблоко» Екатерине. «Я наклонилась и поцеловала ей руку за такой неожиданный комплимент», – пишет Екатерина.

На другом балу она задумала удивить придворных дам, которые, конечно же, будут блистать своими нарядами, и решила явиться в скромненьком белом платьице «с очень маленькими фижмами». «Талия у меня была тогда очень тонкая, – вспоминает она. – В волосах, завязанных как лисий хвост, одна-единственная нераскрывшаяся роза с листочками, так похожая на живую, что нельзя было отличить». На корсаже – другая роза. Вокруг шеи – шарф из белого газа. Рукава и легкий передничек – из такой же кисеи. Увидев ее, императрица воскликнула: «Боже, какая простота! Как, у нее нет даже мушки?» Проворным жестом достает коробочку и приклеивает ей на лицо мушку «средней величины».

Екатерина с гордостью показывает мушку императрицы всем придворным, тут же ее обступившим. «За всю жизнь не услышала я столько похвал от окружающих, как в тот день. Все говорили, что я прекрасна, как Божий день, и свечусь необычным сиянием. По правде говоря, я никогда не считала себя очень красивой, но я нравилась многим, и думаю, что в этом была моя сила».[20]

Глава VII

Любовь и материнство

Был он «прекрасен, как заря, и, конечно же, равного ему не было ни при дворе императрицы, ни в нашем, великокняжеском обществе. И умом-то его Бог наградил, и тем умением показать свои знания, теми манерами и поведением, которые вырабатываются в высшем свете, особенно – при дворе. Ему двадцать шесть лет; и по рождению своему, и по многим личным качествам это был выдающийся кавалер; недостатки свои он умело скрывал, а главным из них было интриганство и беспринципность; но в ту пору я сама еще не умела их разглядеть».

Так уже в зрелом возрасте описывает Екатерина того, кто сумел столь глубоко ее взволновать в молодости. Имя его – Сергей Салтыков. И он, и брат его Петр были камергерами великокняжеского двора. Салтыковы – один из древних знатных родов России. Отец Сергея – адъютант императрицы, а мать, урожденная княжна Голицына, известна своим легким нравом. Как пишет принцесса Анхальтская, «ее любовниками были все триста гренадеров Ее величества Елизаветы».[21] Когда в 1752 году Екатерина обратила на Сергея внимание, он уже два года как был женат на фрейлине императрицы, Матрене Павловне Бальк, в которую влюбился, увидев ее на качелях. Но, едва вспыхнув, эта страсть угасла, и Сергей Салтыков обратился к другим дамам. Он не так уж красив и элегантен, как описывает его Екатерина, но есть в нем шарм, веселый характер, да и язык хорошо подвешен. Темноволосый, среднего роста, ловкий и ладно скроенный, он нравится женщинам и знает об этом. Его любимое занятие – покорять сердца, осаждать крепости и добиваться полной победы над целомудрием. Видя, что Екатериной пренебрегли, он осмеливается пойти на сближение. А то, что за ней пристально следят, только разжигает его страсть. «Интрижки могли стоить ему ссылки в Сибирь», – сообщает в Париж господин де Шампо-сын. Первым делом Сергей Салтыков старается обезоружить бдительность церберов. Завоевав симпатию семьи Чоглоковых, он приходит к ним со своим дружком, придворным шутом Львом Нарышкиным, по прозвищу Врожденный Арлекин. Встречает там Екатерину с подругой, княжной Гагариной. В ту пору мадам Чоглокова была «беременна и часто недомогала», а потому была менее бдительна, чем обычно. К тому же после семейных передряг у нее поубавилось высокомерия и она испытывает в некотором роде признательность великой княгине за проявленное ею благородство. Что касается Чоглокова, неравнодушного к Екатерине, тут молодые люди быстро находят способ его изолировать. Сергей Салтыков внушает ему, что у него огромный дар поэта, и заставляет его писать, подсказывая темы для песен, и вот старик уже удаляется в восторге «к камельку», чтобы предаться сочинительству. Как только он что-нибудь закончит, вступает в дело второй затейник, Лев Нарышкин: он хватает рукопись, начинает сочинять музыку и вдвоем с автором распевает новорожденный опус. «А тем временем, – пишет Екатерина, – в соседней комнате мы беседовали, и речь шла обо всем, о чем хотели». Во время одной из таких музыкальных интермедий Сергей осмеливается наконец шепнуть Екатерине, что он безумно влюблен. Она взволнована и не хочет отваживать его, он настаивает, и тогда она шепчет: «А что скажет обо всем этом ваша жена, ведь вы женились по любви всего два года тому назад и, кажется, любите ее?» Бурное опровержение с его стороны. Он уже не любит жену. Для него она не существует. И добавляет: «Не все то золото, что блестит» и что «он дорого оплатил свое минутное увлечение».[22] Екатерине очень хочется верить, она начинает жалеть этого молодого красавца, неудачно женившегося, а теперь воздыхающего перед неприступной великой княгиней. Она видит его «почти каждый день» и выслушивает его речи с все возрастающим удовольствием. Однако временами она пытается совладать с охватившим ее чувством. И невинно восклицает: «Откуда вы знаете? Быть может, сердце мое стремится к другому?» Эта фраза неопытной девочки отнюдь не охлаждает, а еще больше побуждает его воспользоваться своим положением. Ни он, ни она и не думают о великом князе, чье равнодушие известно всем. Как хороший стратег, Сергей терпеливо ждет случая для развязки.

Однажды во время охоты, устроенной Чоглоковым на островах, Сергей отстает от остальных и увлекает Екатерину в сторону, вновь говорит ей о страстной любви, о небывалом счастье, их ожидающем, если она уступит, умоляет ее признаться, что он – ее любимый. Она смеется, пытаясь скрыть свою слабость, и после полутора часов нежной беседы приказывает ему удалиться, чтобы не компрометировать ее. Он отказывается расстаться, пока она не скажет немедленно, что он ей нравится. «Да, да, – говорит она, – только уходите!» Он вскакивает в седло, пришпоривает коня. И когда удаляется, она кричит ему играя: «Нет! Нет!» – «Да! Да!» – отвечает он и пускает лошадь галопом.

В тот же вечер вся компания собирается в доме Чоглоковых на островах. Во время ужина поднялся ветер с залива и воды Невы быстро поднялись, затопив подъезд. Волны бьются о стены дома. О возвращении на лодках не может быть и речи: река в этом месте очень широка и волнение большое. Когда ураган вот-вот сорвет крышу, не до этикета. Гости сбились в кучу, кругом смех, толчея, полутьма из-за слабого света нескольких свечей в канделябрах. Екатерина оказывается рядом со своим кавалером. «Сергей Салтыков говорит мне, что само небо ему благоприятствует в этот день, никогда он не видел меня так долго, и тому подобные вещи».[23] Ее пугает и буря, и этот человек. Он становится все настойчивее, а она защищается все слабее. Она «ужас как недовольна собою». «Я думала, что сумею удержаться и пожурю и его и себя, но поняла, что и то и другое очень трудно, чтобы не сказать – невозможно». В три часа утра ветер наконец стихает, волны ослабевают и гости, продрогшие и закоченевшие, в беспорядке отплывают. Екатерина себя не узнает. Если она еще не сдалась, то готова к этому. Очень скоро это случится.

Ей двадцать три года. После восьми лет целомудрия в супружеской жизни она с восторгом познает радость плотской любви. Первый ее любовник щедр на ласку. В его объятиях она не чувствует никаких угрызений совести. По сравнению с жалким великим князем на его стороне – все преимущества: сила, смелость, изящество. Но она боится, что их секрет раскроют. Брессан, француз-лакей великого князя, передает Сергею тревожные слова его высочества: «Сергей Салтыков и моя жена обманывают Чоглоковых, дурачат их и над ними же потешаются». В этих словах нет ни грамма ревности. Петр не принимает всерьез увлечение Екатерины Сергеем Салтыковым. Думает, что это – обычная светская шалость. Разве сам он не заявляет, что без ума от Марфы Шафировой, фрейлины великой княгини, хотя ничего особого между ними нет: лукавые улыбки да двусмысленные словечки? Однако Сергей, этот «демон в делах интриг», по выражению Екатерины, отлично предвидит опасность, ему угрожающую: быть любовником женщины, муж которой девственник, и об этом все знают. Если она забеременеет, на кого падет подозрение? Чтобы устранить эту опасность, юный камергер осмеливается рассказать императрице о физической помехе, мешающей великому князю «познать радость любви». Он берется уговорить его высочество согласиться на операцию. Царицу все это очень забавляет, она благосклонно относится к этому предложению и даже поощряет Салтыкова. Однажды во время веселого ужина товарищи великого князя, много выпившего и много смеявшегося в тот вечер, заводят речь о любовных утехах. Как пишет дипломат Ж. Кастера, «великий князь высказал сожаление, что не может познать эту радость. Тогда все гости бросились на колени и стали его умолять послушаться совета Салтыкова. Великий князь выглядел колеблющимся. Что-то пробормотал, и все восприняли его слова как согласие. Все было подготовлено. Позвали знаменитого врача Боэрхаве и умелого хирурга. Отказываться стало невозможно, и операция прошла вполне успешно».[24]

Чтобы убедиться, что после операции великий князь стал годен к продолжению потомства, императрица поручила мадам Чоглоковой подобрать для него «учительницу». Мадам Чоглоковой стоило «больших трудов» выполнить приказ Ее величества, в конце концов, с помощью того же лакея Брессана она нашла некую мадам Гроот, «красотку, вдову художника», согласившуюся сделать юношу мужчиной. «Она (госпожа Чоглокова) надеялась получить солидное вознаграждение за свои хлопоты, но на этот раз ошиблась, и ей ничего не досталось; по ее мнению, империя осталась перед ней в долгу».[25]

Итак, Петр освободился от помехи. Когда к Екатерине явился торжествующий супруг, она пожалела о тех временах, когда ей не приходилось опасаться его притязаний. Влюбленная в другого, она должна принимать ласки от постылого, чтобы прикрыть связь с любимым. По сравнению с упоением, что дает ей Сергей, первые контакты с мужем – жалкая гимнастика. К тому же он не любит и не желает ее, ложась рядом в постель, он лишь выполняет долг. На следующий день после запоздавшей брачной ночи он, по совету Сергея Салтыкова, отсылает императрице опечатанную шкатулку с доказательством якобы невинности великой княгини. «По-видимому, Елизавета поверила в подлинность свидетельства, – пишет Ж. Кастера. – Наверное, несколько посвященных посмеялись про себя, но все поспешили поздравить князя с его победой и счастьем».

А у Сергея Салтыкова – гора с плеч. К тому времени Екатерина уже была беременна от него. Пора было мужу покрыть грех и взять на себя отцовство над младенцем. Но ее не столько страшат предстоящие роды, сколько странное поведение Сергея по отношению к ней. Они еще встречаются, пользуясь охотой в окрестностях Петергофа. Все выглядит нереальным, вплоть до костюмов: Елизавета повелела всем носить одинаковые охотничьи костюмы – «верх серый, остальное – синее, ворот из черного бархата». Так парочкам удается уединяться, причем издали невозможно опознать, кто с кем. Эти очаровательные свидания – последние минуты уходящего счастья.

То ли из осторожности, то ли Екатерина успела ему надоесть, но Сергей все менее стремится к ней. «Он стал рассеян, порою самодоволен и даже чванлив, что меня огорчало», – напишет позже Екатерина. Неожиданно Сергей и его друг Лев Нарышкин решили уехать в деревню. Эта разлука необходима, объясняет Сергей, чтобы развеять подозрения. А может быть, он просто хочет отделаться на время от навязчивой любовницы? Она в отчаянии. Двор собирается ехать в Москву, а Сергей все не возвращается. 14 декабря 1752 года великокняжеская чета пускается в путь. Во время переезда у Екатерины начались сильные схватки. Выкидыш. Слава Богу! Освободившись от бремени, она с нетерпением ждет, когда Сергей вернется из добровольного изгнания.

Ее волнение при встрече так велико, что она признается, что готова на все, лишь бы сохранить их близость. А он все более и более сдержан и явно отдаляется от нее. Как Сергей объясняет Екатерине, он опасается, что шпионы донесут императрице об их отношениях. Тогда она решается предпринять демарш и завоевать расположение или хотя бы нейтралитет злейшего своего врага, Бестужева. Некий Бремсе, вхожий в великокняжеское общество, а также в дом канцлера, является к нему и от имени Екатерины заявляет, что она «менее удалена от него, чем прежде». Канцлер в восторге от этого свидетельства преданности, он не сомневается, что теперь все карты в его руках. На следующий же день он принимает Сергея Салтыкова в самом дружеском тоне. «Он говорил с ним обо мне и о моем положении, как если бы жил в моей спальне», – напишет Екатерина. И она понимает: раз Бестужев не возмущается ее адюльтером, все подробности которого ему, по-видимому, известны, значит, он благосклонно относится к ее любви с Сергеем. В порыве благодушия канцлер даже воскликнул при посетителе: «Она (Екатерина) увидит, что я вовсе не Змей Горыныч, каким ей меня описывают!» Сергей повторяет эти слова Екатерине, и та радуется, что у нее появился могучий союзник, причем «никто об этом не пронюхал». Однако ей еще не ясны причины, почему этот человек, так старательно следивший за моралью великой княгини с помощью приставленных к ней церберов, вдруг теперь поощряет ее любовника и дает ему «советы столь же мудрые, сколь и полезные».

Через несколько дней и самих Чоглоковых вдруг как будто подменили. Из сторожей они превращаются в сводников. Как пишет Екатерина, госпожа Чоглокова, «чье любимое занятие было следить за появлением потомства», начинает с великой княгиней странную беседу. С важным выражением на лице она объясняет ей вполголоса, что обычно женщина обязана соблюдать супружескую верность, но бывают случаи, когда государственные интересы позволяют отклонения в поведении, в частности, когда речь идет о наследнике династии. Сначала ошеломленная Екатерина слушает ее не перебивая и «не понимает, куда та клонит, западню ли она мне подстраивает или говорит искренне». Действительно, одно из двух, либо Бестужев и императрица настолько обеспокоены бесплодием великого князя, что подыскивают человека для скорейшей подмены его в этом деле, либо они решили разоблачить Екатерину и предать огласке ее неверность. Из осторожности Екатерина делает вид, что не понимает, о чем ей нашептывает госпожа Чоглокова с таким таинственным видом. Тогда та, переводя разговор на другую тему, заявляет: «Вы увидите, как я люблю отечество и насколько я искренна. Я не думаю, что вы ни на кого еще не взглянули благосклонно. Позволяю вам выбор: Сергей Салтыков или Лев Нарышкин. Если не ошибаюсь, второй вам больше по душе». – «Нет, нет, вовсе нет!» – восклицает Екатерина. Тогда госпожа Чоглокова замечает: «Ну что ж, если не он, значит, наверняка первый из них». И добавляет: «Вы скоро увидите, что я не буду чинить вам помех». «Я притворилась дурочкой, – пишет Екатерина, – да так умело, что та бранила меня не раз, и в городе и за городом».[26] Со своей стороны и Бестужев читает наставления Сергею Салтыкову. А тот уже готов расстаться с великой княгиней. Он посматривает в другую сторону. Неумело она упрекает его в непостоянстве. Тот оправдывается, приводя фальшивые доводы. С грустью она признается: «Он выдвигал такие веские причины, что, стоило мне его увидеть и заговорить с ним, все мои рассуждения на эту тему улетучивались». Теперь она пускает в ход все кокетство, на какое была способна, чтобы завлечь его, хотя бы изредка, в свою постель. Конечно, при этом она ищет только удовлетворения страсти, тогда как госпожа Чоглокова, Бестужев, а за их спиной императрица надеются, что любимый избранник сделает ей ребенка.

В мае 1753 года она констатирует «новые признаки беременности». Преодолевая трудности, она едет со всеми придворными в путешествие, участвует в охоте с повозки, в прогулках, спит в палатке. По возвращении в Москву, после бала и ужина, у нее вторично происходит выкидыш, причем очень тяжелый. «Тринадцать дней я была в критическом положении, подозревали, что часть последа не вышла, а осталась во мне… Наконец на тринадцатый день он сам вышел… Из-за этого случая мне пришлось полтора месяца просидеть в комнате, а жара в ту пору стояла нестерпимая».

Императрица приходит ее навестить и выглядит «очень расстроенной». Еще бы! Она так надеялась, что вся эта интрига создаст видимость законности для незаконнорожденного! Из-за этого невезения продлена своеобразная миссия Сергея Салтыкова и он вынужден будет оставаться при женщине, которую больше не любит. Пока он не выполнит свою работу, его не отпустят в свободное плаванье. А великий князь? Поверил ли он, что чуть не стал отцом? Можно усомниться. Мало того что редкие моменты его интимной близости с супругой заканчивались жалким образом, он также отлично знает, что она влюблена в Сергея Салтыкова, и подозревает, что именно от него и забеременела. Обреченный на роль услужливого мужа, он страдает от унижения, и некому пожаловаться: ведь прикрывает этот обман сама императрица. Хирургическая операция ему помогла, мадам Гроот его лишила невинности, но он все еще остается ребенком. Жену свою ненавидит, и ему плевать, что она неверна. Он злится и зубоскалит одновременно. Он бы с удовольствием вырвался из этого мира взрослых и по привычке находит забвение в играх и в вине. Его любимый слуга, украинец, достает ему крепкие напитки. Он напивается, слуги – тоже, а когда они забывают, что должны быть почтительными с великим князем, он бьет их палкой или шпагой плашмя. Однажды, войдя в его спальню, Екатерина видит повешенную огромную крысу и «все, что связано с пыткой». Когда она спросила о причинах этой смертной казни, великий князь ответил, что сия крыса осуждена по законам военного времени, так как сожрала двух солдатиков из сладкого крахмала, и повешена после того, как собака перекусила ей позвоночник, и висеть «будет публично три дня, в назидание другим». Решив, что он шутит, Екатерина рассмеялась, а Петр нахмурился. Если собственная жена не способна участвовать в его играх, зачем она еще нужна?

Случай с повешенной крысой произвел на Екатерину сильное впечатление. Когда она вспоминает о тех далеких днях, на память ей приходит множество других крыс. Например, те, которых она увидела во время пожара в Москве, во дворце, в начале зимы. «Странное явление увидела я в ту пору, – пишет она. – По лестнице спускались цепочкой, не торопясь, крысы и мыши в неимоверном количестве». Сгорели все четыре тысячи платьев императрицы! Чудом уцелели книги Екатерины. Для нее это было огромной радостью, так как в России они представляли ценность большую, чем гардероб. Великокняжеская чета осталась без крова, и им пришлось поселиться в доме Чоглоковых. «Ветер там гулял во всех направлениях, окна и двери – полусгнившие, щели между половицами – в три-четыре пальца, к тому же насекомые заполонили комнаты».

В феврале 1754 года, через семь месяцев после второго выкидыша, Екатерина замечает, что она вновь беременна. На этот раз императрица надеется, что все завершится благополучно. И Сергей Салтыков тоже на это надеется, ведь он – любитель легких авантюр, а эта затянувшаяся, почти официальная связь гнетет его. Екатерина читает его мысли и грустит. «Тоска, мое физическое недомогание и моральная подавленность привели к ипохондрическому синдрому», – пишет она. В чоглоковском доме она замерзает от сквозняков и живет в ожидании визитов своего любовника, а тот веселится на стороне. Перед ней сидит госпожа Чоглокова и тоже жалуется, что муж ее ужинает где-то с друзьями. «Вот так мы оказались брошенными!» – вздыхает она. И Екатерине приходится признать, что обе они несчастны. «Настроение у меня было собачье», – напишет она. Вскоре, правда, та же госпожа Чоглокова, так огорчавшаяся из-за загулов своего мужа, влюбляется в князя Репнина и показывает Екатерине пламенные послания от него. Вот тогда-то Чоглоков и помер «от сухих колик». Полагая, что вдова не может прилично выглядеть в свете, императрица тотчас освободила ее от обязанностей при великой княгине. Екатерина огорчена: госпожа Чоглокова, бывший ее враг, последнее время была ее сообщницей. Огорчение переходит в ужас, когда она узнает, что отныне следить за ней будет граф Александр Шувалов, дядюшка нового фаворита Елизаветы, он же – глава государственной инквизиции, то есть тайной полиции. Этот опасный человек страдает «конвульсивным тиком», время от времени вся правая сторона его лица дергается, от глаза до подбородка. «Удивительно, – пишет Екатерина, – почему выбрали именно этого человека, с таким неприятным недостатком, для постоянного лицезрения молодой будущей матери; думаю, если бы я родила ребенка с таким же противным тиком, императрица была бы очень недовольна».

Наконец в начале мая 1754 года весь двор готовится ехать из Москвы в Санкт-Петербург. Предстоят двадцать девять дней пути. Екатерина, как она вспоминает, «до смерти боялась», что Сергей Салтыков не поедет со всеми. Ведь теперь, когда он стал отцом ее ребенка, особы, стоящие у трона, им более не интересуются. Но нет, императрица подумала обо всем. Видимо, чтобы сберечь нервы будущей мамаши, любовник ее включен в состав свиты. Правда, приближаться к ней он больше не может и из-за запрета, и из-за постоянного присутствия супругов Шуваловых! «Собачья тоска грызла меня, и всю дорогу я проплакала в карете», – пишет Екатерина.

В Санкт-Петербурге великокняжеская чета вновь располагается в Летнем дворце. Петр организует там концерт и умудряется сам играть на скрипке в оркестре. Екатерина пользуется этими музыкальными занятиями супруга, чтобы удалиться из салона и обменяться на ходу парой нежных фраз с любовником. По мере приближения родов она убеждается, что в высших сферах плетут заговор против ее счастья. «У меня все время глаза были на мокром месте, а в голове рождались бесчисленные подозрения; одним словом, из головы не выходила мысль, что скоро разлучат меня с Сергеем Салтыковым». Таким образом, перед тем как стать матерью, мысли ее идут не к ребенку, в ней живущему, а к мужчине, обучившему ее счастью любви. Когда Александр Шувалов показал ей покои, специально приготовленные для родов рядом со спальней Ее величества, она испытывает «удар почти смертельный». Живя в непосредственной близости от императрицы, она не сможет принимать Сергея так, как ей хотелось бы. Она будет изолирована ото всех, «несчастнейшая на свете». В подавленном состоянии осматривает она две комнаты, обтянутые муаровой дамасской тканью красного цвета и кое-как обставленные, место, где должен родиться наследник российского престола. А если родится не сын, а дочь? Как отнесется императрица к такому возможному разочарованию? Захочет отомстить, окончательно удалив Сергея от двора, или оставит его для новой попытки?

В ночь с 19 на 20 сентября 1754 года, через девять лет после замужества, у Екатерины начались сильные схватки. Повивальная бабка оповестила об этом великого князя, графа Александра Шувалова и императрицу. Все они сбежались, чтобы присутствовать при родах. 20 сентября, в полдень, в окровавленных руках повивальной бабки появился кричащий комочек живой плоти: мальчик, Павел Петрович. Императрица ликует. Как только новорожденного обмыли, запеленали, а священник окрестил его малым крещением, повивальная бабка по приказу царицы относит ребенка в особые покои. Там он пробудет под присмотром Елизаветы столько времени, сколько она сочтет нужным. Родив ребенка, Екатерина тут же лишилась всех прав на него. Она – всего лишь женщина, разрешившаяся от бремени. Никого она больше не интересует. Тут же все разошлись кто куда. Кровать роженицы стоит между дверью и двумя плохо закрывающимися окнами. По комнате гуляет холодный ветер.

«Я сильно потела, просила госпожу Владиславову сменить мне белье и поменять постель, но та отвечала, что не смеет это сделать. Несколько раз посылала за акушеркой, но та не приходила. Я просила дать попить, но ответ был тот же. Наконец через три часа пришла графиня Шувалова, нарядившаяся по-праздничному. Увидев меня лежащей на том же месте, где я рожала, закричала, что меня убить мало. Это очень ободряюще на меня подействовало: ведь я лежала вся в слезах после трудных и болезненных родов, брошенная всеми, в неудобном месте и никто не решался меня перенести в мою кровать в двух шагах от места, где рожала, а у меня сил не было самой встать и перейти. Госпожа Шувалова тут же ушла, по-видимому за акушеркой, но та явилась через полчаса и сказала, что императрица так была занята младенцем, что не отпускала ее ни на минуту. А обо мне уже и не думали… Все это время я изнывала от усталости и жажды. Наконец меня уложили в мою кровать, и больше я никого не видела весь день, никого даже не присылали спросить обо мне. Великий князь только и делал, что пил со всеми, кто попадался на глаза, а императрица занималась ребенком».[27]

Почти никто из современников не считал новорожденного сыном Петра, хотя был он так же некрасив. Однако, сравнивая их портреты во взрослом состоянии, разница бросается в глаза. Лицо Павла, сморщенное, как у бульдога, не имеет ничего общего с длинным лицом мужа Екатерины. Что касается их характеров, то оба непостоянны, жестоки и пугливы, но эти общие черты могут объясняться воспитанием, полученным ими обоими под угнетающей сенью Елизаветы. К тому же Екатерина в своих «Мемуарах» ясно дает понять, что отцом ребенка был Сергей Салтыков. А поведение императрицы, отобравшей у матери дитя с момента рождения и занявшейся наблюдением за ним, доказывает, что никакого уважения к матери, да и к отцу она не испытывала. Внимание Елизаветы к ребенку так велико, что некоторые из ее окружения заходят слишком далеко в своих предположениях. Она велела поставить кроватку Павла в своей спальне. «При первом же его крике она сама вскакивала, бежала к нему, и проявлялось столько забот, что младенца чуть не задушили». Французский дипломат маркиз де Л'Oпиталь отмечал в своих донесениях в Париж странные слухи, ходившие на этот счет по Санкт-Петербургу: «Говорят, что ребенка родила сама императрица и выдала его за сына великой княгини». Конечно, это не более чем салонная сплетня, но она убедительно доказывает, что происхождение новорожденного Павла Петровича было весьма сомнительным.[28]

Забытая всеми в своей кровати, вся в жару, снедаемая отчаянием, Екатерина тем не менее не жалуется. «Я была слишком горда, и сама мысль быть несчастной мне казалась невыносимой». По этой же причине она не задает вопросов о сыне, которого не видела с момента его появления на свет. Вопросы могли быть истолкованы как сомнение в той заботе, которой императрица окружила младенца, что «могло вызвать недовольство», пишет она. Странная щепетильность со стороны юной роженицы, грубо разлученной с существом, которому она только что дала жизнь. Может ли забота об этикете до такой степени заглушить инстинкт материнства? На самом деле Екатерину больше беспокоит ее будущее при дворе, чем будущее ребенка. Но вскоре она видит его, буквально минутку, и обеспокоена тем, что «его держали в неимоверно душной комнате, укутанного во фланелевые пеленки, в колыбельке, обложенной мехом чернобурой лисы; при этом покрыт он был атласным ватным одеялом, а поверх – другое одеяло, розового бархата, на меху тех же чернобурок. Таким я видела его неоднократно, лицо и все тело его были залиты потом, отчего, когда он подрос, малейший ветерок вызывал переохлаждение и заболевание. Кроме того, вокруг него постоянно толпилось множество старух, очень старательных, но выживших из ума, и от них было несравненно больше вреда, физического и морального, чем пользы».

В день крещения, после совершения таинства, императрица принесла Екатерине на золотом подносе ордер на выдачу ста тысяч рублей и несколько украшений в ларчике. Это плата за материнство. Деньги были очень кстати, ибо, по собственному ее признанию, Екатерина сидела «без гроша», «в долгу, как в шелку». Но украшения ничего, кроме разочарования, не вызвали. Как она пишет, «это было жалкое ожерелье с сережками и два несчастных колечка, какие я постыдилась бы дарить даже горничной. Во всем ларце не было ни одного камушка дороже ста рублей». Через пять дней, пока она раздумывает, как лучше употребить деньги, приходит секретарь канцелярии императрицы барон Черкасов и умоляет ее отказаться от этой суммы, ибо казна Ее величества пуста. Екатерина возвращает деньги (через три месяца они к ней все же попадут), а вскоре узнает, что эти сто тысяч рублей были вручены ее мужу. Действительно, Петр потребовал подарка не меньше, чем был дан ей, в связи с рождением, к которому он, по-видимому, не был причастен. Наверное, он хотел получить вознаграждение за свою супружескую невезучесть, ставшую всем известной?!

Из своей спальни Екатерина слышит отзвуки праздников, балов, банкетов и фейерверков – словом, всенародного ликования. Через семнадцать дней после родов ее постиг удар в самое сердце: императрица посылает Сергея Салтыкова доставить шведскому королю весть о рождении Павла Петровича. Тот, кого все считают незаконным отцом младенца, примет поздравления, полагающиеся законному отцу. Такая миссия выглядит как разжалование. Он сознает комичность своего положения и покидает Екатерину в горести. «Я жаловалась на усиление боли в ноге, что мешало мне встать. На самом деле не хотела никого видеть, так велико было мое горе».[29]

На сороковой день, в честь празднования выздоровления после родов, императрица разрешает ей наконец увидеть свое дитя. «Я нашла его красивым, и это меня немного обрадовало», – пишет она. Ей показали младенца издалека, пока шел молебен, и тотчас после этого унесли.

1 ноября 1754 года – аврал: слуги наспех устанавливают красивую мебель в комнате по соседству с ее спальней. Моментально это унылое помещение освещается и согревается. Все было как в театре за пять минут до представления. Когда декорация установлена, госпожа Владиславова усаживает великую княгиню на кровати, покрытой розовым бархатом, расшитым серебром, и перед ней проходят все придворные, поздравляя ее. После этого мебель уносят и героиня праздника вновь остается одна в своем углу.

Утешение она находит в чтении. С жадностью набрасывается на «Анналы» Тацита, «совершившие небывалую революцию в моей голове», на «Эссе о нравах и духе наций» Вольтера, на книгу Монтескье «О духе законов». У Монтескье она учится либерализму, ее пугают излишества личной власти, она мечтает о режиме, где царит доброта, равенство и разум. Вольтер учит ее благотворному влиянию ума в ведении общественных дел, когда и деспотизм имеет шансы на успех, лишь бы он был «просвещенным». А Тацит приучает ее анализировать исторические события с точки зрения хладнокровного и беспощадного наблюдателя. Читает она также все русские книги, какие может найти. Не столько в поисках мыслей, способных обогатить ее ум, сколько для изучения языка этой страны. Ибо, несмотря на унижения, на одиночество и страх перед будущим, она по-прежнему верит в свою судьбу на этой негостеприимной земле. Путь возвращения в Германию для нее закрыт. Что бы ни случилось, она должна идти вперед.

В ее небольшой спальне, выходящей окнами на Неву, холодно и сыро. По соседству она слышит, как великий князь и его друзья день и ночь пьют, спорят, смеются и «шумят, как в караульном помещении». Из Швеции до нее доходят через множество уст редкие и тревожные вести. Говорят, императрица уже решила судьбу Сергея Салтыкова. Сразу по возвращении из Стокгольма она пошлет его послом России с резиденцией в Гамбурге. И это будет окончательной разлукой. В конце празднеств он появляется в Санкт-Петербурге, и, дрожа от нетерпения, Екатерина назначает ему свидание в своей спальне. Ждет его до трех часов ночи «в страшных переживаниях». Напрасно. На следующий день через своего приятеля Льва Нарышкина Сергей сообщает ей, что его задержали в масонской ложе до утра. Но Екатерина не так наивна: «Мне стало ясно, как день, что он не пришел, так как не питал ко мне ни уважения, ни любви, хотя я так давно страдала без него, любя его бескорыстно… Признаюсь, мне было очень обидно».

Она пишет ему письмо, полное упреков, и в этот раз он приходит. Встретившись с его пылающим взором, Екатерина мгновенно тает, как в первые дни их романа. «Ему было очень легко утешить меня, ибо я вся стремилась к этому», – пишет она с нежной наивностью. Но очень скоро она догадывается, что Сергей приходит к ней только из чувства жалости. Он уже не говорит ей о своей любви, а лишь советует развлечься, выходить в свет – одним словом, забыть его. Яснее не скажешь: это – тихий разрыв. Сперва она растерянна, затем гордость заставляет ее овладеть собой. Этот удар не обескураживает Екатерину, а, наоборот, придает ей сил. Она решила не страдать более из-за мужчины, даже из-за такого привлекательного, как Сергей. «Я приняла решение давать понять тем, кто причинял мне столько горя, что лишь от меня зависит, будут ли обиды безнаказанными», – пишет она. Первое проявление этого юного бунтарства: она решает явиться при дворе 10 февраля не как жертва, а как победительница, заказывает себе к этому дню великолепное платье из голубого бархата, вышитого золотом. Ее появление в салонах вызывает восхищение и удивление. Материнство украсило Екатерину. Она догадывается, что кое-где есть у нее недоброжелатели, но это лишь прибавляет ей упорства и сарказма в суждениях. Ее любимая мишень – Шуваловы. Ее остроты повторяют, комментируют. Все удивлены. Где та наивная и податливая великая княгиня последних лет, над любовью которой столько потешались? Родилась новая Екатерина. Возможно, случилось это одновременно с рождением сына. Это была недоверчивая, решительная и твердая Екатерина. «Я держалась очень прямо, – пишет она, – ходила с высоко поднятой головой, напоминая скорее лидера многочисленных заговорщиков, чем униженного и подавленного человека». И добавляет, что, увидев такое превращение, «Александр Шувалов и его друзья какое-то время не знали, как им поступить».[30]

Но тут она ошибается, это была лишь иллюзия. Хотя Екатерина и держится высокомерно, придворных хищников она еще не смирила. Может быть, некоторые из них понимают, что их высочество набирает очки и что теперь с ней надо считаться для сохранения равновесия в политических комбинациях. Весною 1755 года Сергей Салтыков отбывает на свою должность в Гамбург. Его отсутствие создает ужасную пустоту в жизни Екатерины. Но она из гордости запрещает себе жалеть об этом мужчине, который пресытился ею. И никогда более она его не увидит.[31]

Глава VIII

Политика: первые стычки

Великий князь тоже заметил изменения, произошедшие в Екатерине. Однажды, во время ужина в его комнате, Петр заявил, что она становится «невыносимой гордячкой» и без должного уважения относится к Шуваловым, «чересчур прямо ходит» и что он этого не потерпит. «Я спросила его, нужно ли, по его мнению, жить, согнувши спину, как рабы Великого Господина, – пишет Екатерина. – Он разозлился и сказал, что сумеет меня приструнить». А чтобы подчеркнуть свою угрозу, наполовину обнажил шпагу. Ничуть не испугавшись, Екатерина обратила в шутку его жест, тогда он в досаде швырнул шпагу обратно в ножны, пробурчав, что жена стала действительно «ужасно злой».

Кстати, ему и самому не терпится самоутвердиться при дворе, где его всерьез не воспринимают. Но путь он избрал диаметрально противоположный тому, который выбрала Екатерина. С возрастом его любовь к герцогству Гольштейнскому, правителем которого он остался, все возрастает. Ему так хочется вернуться в атмосферу немецкой военщины, что он пообещал Александру Шувалову всяческие привилегии в будущем, если тот не будет возражать против прибытия в Россию некоего контингента гольштейнских солдат. Шувалов, не видя в этом ничего, кроме каприза молодого бездельника, убеждает императрицу, настроенную против всякого германского влияния, уступить невинной прихоти племянника. И вот в Киле отряд грузится на корабль и прибывает в Ораниенбаум. Вне себя от радости, Петр надевает для встречи соотечественников мундир гольштейнских полков. «Мне стало не по себе, когда я подумала, какое ужасное впечатление должен произвести этот поступок великого князя на русское общество и даже на императрицу, чувства которой мне известны», – пишет Екатерина. И она не ошибается. Гвардейцы, стоящие гарнизоном в Ораниенбауме, ропщут: «Эти проклятые немцы служат королю Пруссии; сколько же предателей понаехало в Россию». Солдаты ворчат, что их превратили в лакеев пришлых чужеземцев. Придворная челядь жалуется, что приходится обслуживать «всякий сброд».

И Екатерина понимает: из-за своего детского каприза неосторожный Петр потерял симпатию части русской армии. Когда он, в восторге от «своего войска», перебирается в военный лагерь неподалеку от дворца, она спешит распространить весть, что не одобряет такое поведение. И это мнение передается из уст в уста в казармах, у бивуачных костров, в палатках. Мужа считают предателем России, а она выступает как хранительница национальной традиции. Иноземные дипломаты внимательно следят за этими событиями и доносят обо всем своим правительствам.

В 1755 году, желая возобновить союзный договор с Россией, предвидя неизбежный ее разрыв с Францией, Англия шлет в Санкт-Петербург нового посла, сэра Чарльза Хенбюри Уильямса. Человек утонченно-вежливый, культурный и компанейский, он тщетно пытается между двумя менуэтами завязать с царицей серьезный политический разговор; в конце концов он решает, что лучше облапошить великую княгиню, имеющую, как он слышал, доступ к Бестужеву. Зря, что ли, говорят также, что Ее высочество неравнодушна к красивым мужчинам? Ее любовные похождения с Салтыковым снискали ей славу влюбчивой женщины. А она еще находится под впечатлением от разрыва с бывшим любовником. К тому же ей стало известно, что в Швеции Сергей «выбалтывает всем встречным дамам ее сокровенные тайны».[32]

«Беда в том, что сердце мое ни часу не может быть спокойно без любви», – пишет она. А сэр Уильямс как раз имеет все, чтобы удовлетворить ее ненасытное сердце. Сам для великой княгини он уже староват (ему сорок шесть лет), но он включает в игру молодого человека из своей свиты, графа Станислава Августа Понятовского. По материнской линии Станислав принадлежит к роду Чарторыйских, одному из знатнейших в Польше. В двадцать три года он начитан, говорит на нескольких языках, поднаторел в философии, побывал при всех европейских дворах, вхож в самые изысканные салоны, завоевал в Париже уважение мадам Жофрен, называет ее «мамочкой», повсюду чувствует себя как дома – одним словом, самый что ни на есть аристократ-космополит. Конечно, этому парижскому поляку, как он ни хорош собой, не хватает мужественной силы Сергея Салтыкова, но, увидев и услышав его, Екатерина очарована. В ее глазах он олицетворяет ту элегантность духа, которой она напрочь лишена при русском дворе и которую находит порой, читая Вольтера или мадам де Севинье. И ей еще не известно, но скоро она узнает, что этот блестящий кавалер на самом деле – робкий и сентиментальный юноша, для него женщины – существа высшего порядка, а порывы сердца – проявления божественной воли. Хотя Станислав много путешествовал, он сумел удержаться, по его словам, от какого-либо «нечистого контакта», как если бы он хотел сохранить себя полностью для той, кто станет хозяйкой его судьбы. Новичок в любви, он весь дрожит в экстазе перед той, кто станет его единственной страстью в жизни.

«Ей было двадцать пять лет, – напишет он, – и она лишь недавно оправилась после первых родов; была она в расцвете красоты, которая обычно становится вершиной для всякой женщины, если ей дано это пережить. Темные волосы и при этом ослепительная белизна кожи, черные и очень длинные брови, греческий нос, рот, ждавший, казалось, поцелуев, прекрасной формы руки и пальцы, стройная талия, чуть выше среднего роста, изумительно легкая походка, полная благородства, приятный голос, веселый смех и общительный нрав».[33]

Однако Станислав не решается сделать первый шаг. Его природную сдержанность усиливает то, что он слышал о печальной судьбе в России фаворитов, отвергнутых императрицей или великой княгиней. А подталкивал юного поляка к решительным действиям тот самый весельчак Лев Нарышкин, который так способствовал любовным похождениям Екатерины и Сергея Салтыкова. Наделенный талантом сводника, он только и делает в жизни, что потешается да беспутствует. Был ли он сам любовником Екатерины? Не исключено, как-нибудь, в шутку, невзначай, он мог им стать от нечего делать. Во всяком случае, он посвящен во все секреты юной женщины и выполняет все ее желания. Под его давлением Станислав совсем «забыл о существовании Сибири».

А Екатерину это забавляет, и она легко поддается соблазну. Обмен первыми поцелуями происходит прямо в ее спальне, куда Лев Нарышкин втолкнул взволнованного воздыхателя. Потом Станислав напишет: «Не могу удержаться от удовольствия описать в деталях даже одежду, в которой она была в тот день: скромное платье из белого атласа; единственное украшение – легкие кружева с вплетенными розовыми лентами». И Екатерина обучает юношу радостям земной любви. «Замечательно и странно, – добавит он, – что, хотя мне было двадцать три года, я сумел дать ей то, чего не дал никто до меня». С этого дня ночные вылазки совершались по два-три раза на неделе. Как только госпожа Владиславова укладывает княгиню в постель, а великий князь удаляется в свою спальню (со времени родов у каждого из них – своя спальня), Лев Нарышкин пробирается в апартаменты и мяукает котом под дверью великой княгини. Это – сигнал. Она встает, одевается в мужской наряд и идет за сводником через темный вестибюль. Карета увозит их по спящему городу к дому Нарышкина, где их ждет Анна (свояченица Нарышкина) и Станислав. «Вечер проходит в самом безумном тоне», – отмечает Екатерина. Порою Станислав сам заезжает за ней в санях. Выйдя из служебной двери дворца, она кидается к нему, задыхаясь от нетерпения и страха. Стоя в снегу под луной, он обнимает эту стройную молодую женщину, переодетую мужчиной, с прической, прикрытой большой шляпой. «Однажды, – пишет он, – когда я ждал ее появления, какой-то унтер-офицер стал крутиться вокруг меня и даже задал какие-то вопросы. У меня на голове была большая шапка, а на плечах широкая шуба. Я притворился спящим слугой, ожидающим хозяина. Признаюсь, меня бросило в жар, хотя мороз был сильный. Наконец допросчик ушел и пришла княгиня. То была ночь приключений. Сани так сильно стукнулись о какой-то камень, что ее выбросило из саней на несколько шагов и она упала лицом вниз. Княгиня не двигалась, и я подумал, что она мертва. Побежал и поднял ее; она отделалась ушибами; когда вернулась, обнаружила, что горничная по ошибке закрыла дверь в спальню. Ей грозила огромная опасность, но по счастливой случайности кто-то другой открыл дверь». Чтобы не повторялись подобные случаи, с тех пор любовник приходил в ее спальню, располагавшуюся рядом с апартаментами великого князя. «Мы были несказанно счастливы этими тайными свиданиями», – пишет она. Эти «тайные свидания» стали такими частыми, что даже живущая у нее собачка с норовом стала радостно встречать Станислава как старого знакомого, что вызывает иронические намеки другого визитера, шведа Горна. Станислав без ума от счастья. Он на верху блаженства. «Всей жизнью я был предан ей (Екатерине), и это было гораздо искреннее, чем говорят обычно люди в таких случаях», – пишет он.

Эта юношеская любовь, конечно, трогает Екатерину, но отвечает она сдержанно и почти что снисходительно. Недавняя ее связь с Сергеем Салтыковым не позволяет ей терять рассудок. Она проявляет интерес к мужчине, поскольку он доставляет ей удовольствие, но делать его средоточием всей своей жизни больше не намерена. Насколько наивной и ранимой была она с первым своим любовником, настолько опытной и хладнокровной проявила себя со вторым. Разочарование в области чувств придало ей мужества, если можно так сказать. В любовном дуэте на этот раз роль мужчины играла она. «Я была честным и искренним партнером, – напишет она, – но дух мой был скорее мужским, чем женским; притом я вовсе не была мужеподобной дамой, во мне сочетался характер и дух мужчины с привлекательностью любвеобильной женщины».[34] Будучи старше его на три года, недоверчивая и циничная, она полностью овладела слабым Станиславом.

Но сэр Уильямс вполне доволен успехами своего протеже, снискавшего сердечное расположение великой княгини. Он надеется через юношу привлечь ее на сторону интересов Англии. И, чтобы закрепить успех, предлагает ей не только приятного любовника, но и денежки. А Екатерина расточительна, беззаботна и любит развлечения (только в 1756 году она проиграла в карты семнадцать тысяч рублей). Любит она и роскошь, за платье готова разориться; считать расходы не умеет и не желает, а потому принимает предложенные деньги. Тайно взятые ею «в долг» от Англии суммы весьма внушительны. Так, 21 июля 1756 года она писала барону де Вольфу, банкиру и консулу Англии: «Я вынуждена вновь обратиться к вам: соблаговолите присовокупить к моим предыдущим долгам еще тысячу дукатов золотом». А через четыре месяца, 11 ноября 1756 года, напишет: «Получила от господина барона де Вольфа сорок четыре тысячи рублей, кои обязуюсь вернуть по его требованию ему лично или лицу, им указанному». И великий князь тоже получает манну небесную из английской казны. А чего ему отказываться? Англия – союзница Пруссии, а он «закоренелый пруссак». Он все больше поглощен заботами о своем гольштейнском полке. В Ораниенбауме он по десять раз на дню проводит построения и парады. В Петербурге, за неимением живых солдат, командует на полном серьезе деревянными, оловянными, восковыми или сделанными из крахмала солдатиками. Под кровать он их уже не прячет, как в молодые годы, а упрямо расставляет на длинных столах посреди своей спальни. К столам приделаны специальные латунные щитки, двигая которыми можно имитировать «огневой вал». Каждый день в определенное время он совершает «смену караулов», переходя от стола к столу. «На эти смотрины, – пишет Екатерина, – он являлся в полной форме, в сапогах со шпорами, в мундире со стоячим высоким воротником, с шарфом на шее; те из его слуг, кому разрешено было участвовать в смотрах, обязаны были присутствовать».

Эти детские развлечения не мешают ему пить и гоняться за юбками. Кончились мимолетные идиллии с фрейлинами. Отделавшись от своего фимоза, Петр заводит любовниц. На свои интимные ужины он приглашает не только певичек или танцовщиц, но, как пишет Екатерина, «множество мещанок самого низкого пошиба, поставляемых ему со всего Петербурга». Он абсолютно безразличен к своей жене, но держит ее в курсе своих похождений и даже советуется с ней. Зовет ее «запасная мадам». «Каким бы рассерженным или обиженным на меня он ни был, как только чувствовал опасность, откуда бы она ни исходила, он по привычке прибегал ко мне узнать мое мнение и, как только узнавал его, тут же опять убегал».[35] Так, он советовался с Екатериной, чтобы узнать, каким образом украсить комнату, чтобы принять в ней госпожу Теплову, в которую был влюблен. «Чтобы понравиться этой даме, – пишет Екатерина, – он велел принести в спальню уйму ружей, гренадерских шапок, шпаг и портупей, превратив ее в отделение арсенала. Я не стала ему мешать и удалилась». В другой раз он прибегает к Екатерине, сует ей письмо от той же госпожи Тепловой и гневно восклицает: «Представьте себе, она написала мне письмо на четырех страницах и требует, чтобы я его не только прочел, но и ответил, а мне нужно ехать на учения (он опять выписал гольштейнских солдат), потом – обедать, идти на стрельбище, присутствовать на репетиции оперы и на балете в исполнении кадетов. Я ей прямо скажу, что у меня нет времени, а если она рассердится, я поссорюсь с ней до зимы». Екатерина одобряет его действия, и он уходит довольный. Впрочем, госпожа Теплова для него – промежуточная интермедия. С недавних пор его истинной страстью становится Елизавета Воронцова. Почему он выбрал именно ее? Конечно, она из добропорядочной семьи, племянница вице-канцлера Михаила Воронцова, соперника Бестужева в политическом окружении императрицы, но она хромая, косоглазая и рябая. Все эти физические недостатки вознаграждаются огненным темпераментом. Она всегда готова пить, петь, валяться и орать непристойности, у нее вульгарные манеры, покоряющие великого князя. Возле нее он не ощущает своей неполноценности, может не стыдиться своего собственного уродства, невежества и хамства. Если Екатерина замораживает его своей элегантностью и умом, Елизавета Воронцова возбуждает своей глупостью и грубостью. Увлеченный любовницей, он вполне снисходителен к неверностям жены. После непродолжительного отсутствия Станислав Понятовский вернулся в Санкт-Петербург в качестве посла короля Польши. Таким образом, его положение при дворе кажется прочным. Но однажды на рассвете, когда он тайно выходил из замка в Ораниенбауме, где провел ночь с Екатериной, его схватили солдаты из охраны великого князя. На Понятовском был белокурый парик и широкий черный плащ. Его привели к Петру, где он отказался объяснить свое присутствие в столь неположенный час в окрестностях замка. Великий князь с сарказмом спрашивает, правда ли, что он любовник его жены. Станислав клянется, что нет. Петр все понимает и делает вид, что раскрыл заговор против своей персоны. Удерживает несколько дней в замке и грозит бросить в тюрьму этого иностранного шпиона, схваченного в саду у его резиденции. Опасаясь скандала, Екатерина берет инициативу на себя и вступает в контакт с любовницей мужа. Та в восторге, что ее влияние признано столь высоко, и настаивает, чтобы Петр принял Станислава Понятовского в своей спальне. Как только к нему привели любовника жены, Петр со смехом восклицает: «Чего ж ты, дурак, не сказал мне сразу твой секрет! Никакого шума бы не было!» И стал объяснять, что он вовсе не ревнив, что солдаты расставлены вокруг замка только для охраны его персоны и он рад, что недоразумение закончилось таким образом. «А раз мы теперь друзья, здесь не хватает еще одного человека!» – говорит он. Как пишет Станислав Понятовский, «тут он входит в спальню жены, вытаскивает ее из постели, не дает времени даже надеть чулки, обувь и халат и в таком виде, без юбки, приводит к себе и говорит, показывая на меня: „Ну вот и он! Надеюсь, все будут довольны мной!“»[36]

Все четверо весело ужинают и расстаются только в четыре часа утра. И в последующие недели столь необычные встречи вчетвером будут весьма часто повторяться. «Я частенько ездил в Ораниенбаум, – пишет далее Станислав Понятовский. – Приезжал вечером, поднимался по потайной лестнице в апартаменты великой княгини, там заставал великого князя с любовницей, мы вместе ужинали, после чего великий князь уводил любовницу, а нам говорил: „Ну вот, детки, по-моему, я вам больше не нужен!“ И я оставался в замке сколько хотел».

Сперва Станислав шокирован грубостью великого князя и описывает его как «обжору», «труса» и «шута», но постепенно проникается жалостью к нему. У Петра язык подвешен неплохо, и он с удовольствием доверяет ему свои чувства. «Я очень несчастен, – признается он Станиславу. – Я должен был поступить на службу к королю Пруссии, служил бы ему не за страх, а за совесть, со всей душой. Теперь я имел бы наверняка не менее полка и чин генерал-майора, а может, даже генерал-лейтенанта. Так нет, меня привезли в эту дурацкую страну и сделали великим князем!»[37] Жалуется он так и любовнику своей жены, и самой жене тоже. «Как он часто мне повторял, – пишет она, – он чувствовал, что не рожден для России, что не подходит он этой стране и русские ему не подходят, что в России он пропадет. На это я ему отвечала, что не следует предаваться этим печальным мыслям, что надо постараться, чтобы все его полюбили в России».[38]

Уговаривая его проникнуться сознанием ответственности и долга наследника престола, Екатерина все больше сомневается в будущем их обоих. Младенца, ею рожденного, от нее упорно прячут, и он представляет угрозу для нее. При дворе по секрету поговаривают, что императрица может отстранить недостойного племянника от наследования и назначить своим преемником младенца Павла Петровича. Какова в таком случае будет роль Екатерины? Вернут ли ее с мужем в Гольштейн? Назначат ли ей место в регентском совете, что было бы издевательством? В любом случае это было бы крушением грандиозных планов, вынашиваемых ею вот уже тринадцать лет. Столько унижений понапрасну! Она отказывается смириться с этим. Еще не все потеряно. Канцлер Бестужев ей верно предан. Она завоевала дружбу фельдмаршала Апраксина. Все дипломаты признают, что в России есть два двора: двор императрицы и двор великого князя и великой княгини, так называемый «молодой двор». Екатерина решает придать «молодому двору» блеск и значительность, чтобы привлечь к себе умы, стремящиеся к прогрессу. В глазах послов и аристократии она хочет олицетворять движение, творческую фантазию, просвещение. Маркизу де Л'Oпиталь она говорит: «В мире нет женщины смелее меня. Во мне бешеная смелость». При виде ее генерал Ливен восклицает: «Вот женщина, ради которой всякий аристократ охотно согласится дать себя высечь кнутом!»[39] А рыцарь д'Эон, тайный агент и проницательный наблюдатель, описывает ее так: «Великая княгиня романтична, темпераментна и полна страсти; глаза у нее блестят, взгляд дикого хищника, чарующий и сверкающий. На ее высоком лбу написано долгое и грозное будущее, так, во всяком случае, мне кажется. Она обходительна, ласкова, но когда ко мне подходит, я невольно отступаю. Я боюсь ее». Сложная политическая игра электризует эту женщину. После столь долгого ожидания она понимает, что развязка приближается. Здоровье царицы, когда-то цветущее, быстро ухудшается. Пока это лишь незначительные сигналы, кратковременные головокружения, но от взора Екатерины ничто не ускользает. Она наготове. Ждет своего часа. В счет будущей дипломатической помощи она по-прежнему берет в долг у сэра Уильямса. Но вот в 1756 году Россия меняет союзников и переходит на сторону Франции и Австрии, против Англии и Пруссии. Провалив свою миссию, Уильямс уезжает в Англию. В отчаянии Екатерина шлет ему письмо, более чем компрометирующее ее:

«Решила вам написать, так как не смогла попрощаться с вами. Выражаю самые искренние сожаления человеку, которого считаю одним из лучших моих друзей… Чтобы достойно отплатить за благородство ваших чувств, считаю своим долгом заявить, что я использую все возможности, чтобы вернуть Россию на путь ее истинных интересов, то есть быть тесно связанной с Англией, помогать ей всеми способами, доступными для человека, чтобы она возвеличивалась, на благо всей Европы и особенно – России, над Францией, общим нашим врагом, чье возвышение позорит Россию».

Восхищенный Уильямс отвечает: «Вы рождены, чтобы руководить и править». Она так глубоко убеждена в этом, что по секрету пишет ему о своих сокровенных планах: «Вот о чем я мечтаю. Как только сообщат о ее (Елизаветиной) смерти, убедившись, что ошибки нет, я тут же направлюсь в комнату сына моего. Я пошлю доверенное лицо к пяти гвардейским офицерам, в которых я уверена, чтобы каждый привел по полсотни солдат… Пошлю распоряжения канцлеру, Апраксину и Ливену явиться ко мне, а тем временем войду в комнаты покойной, куда вызову капитана гвардейцев, заставлю его принести мне присягу, и он будет постоянно меня сопровождать. Мне кажется более мудрым и надежным, если оба великих князя (Петр и Павел) будут вместе со мной; при этом сторонники наши будут в моей приемной. Если увижу малейший признак смуты, подавлю ее либо с помощью моих людей, либо гвардейцев, либо Шуваловых и дежурного адъютанта. Кстати, младшие гвардейские офицеры вполне надежны… Дай мне Бог сохранить хладнокровие! Необычность такой ситуации и поспешность, с которой я сообщаю вам о ней, потребовали от меня большого усилия воображения».

Итак, задолго до смерти Елизаветы у Екатерины готов план. Правда, он еще не очень ясный. Утверждая, что хочет сохранить при себе «обоих великих князей вместе», она не уточняет, для чего это ей нужно. Ясно, не для того, чтобы помочь Петру взойти на престол. Скорее, чтобы помешать ему провозгласить себя императором. Дворцовый переворот должен произойти в ее пользу благодаря ее сторонникам. Понимая, что зашла слишком далеко в своих откровениях перед Уильямсом, она добавляет: «Вы понимаете, что все это – в будущем, когда скончается…»

А тем временем далеко от петербургского дипломатического болота палят пушки, развеваются знамена, гибнут люди. Король Фридрих II со своей армией вторгся в Саксонию. Наконец-то война![40] Русские офицеры ликуют. Со времен Петра Великого они засиделись в казармах. Но денег нет. Солдаты плохо экипированы. Маркиз де Л'Oпиталь утверждает, что у них нет ни сапог, ни ружей и что есть среди них калмыки, воюющие еще с луком и стрелами. Старый фельдмаршал Апраксин волнуется от одной мысли, что придется воевать против такого великого стратега, как Фридрих II. А тот одерживает победу за победой, громит саксонцев под Пирной, опустошает Богемию, бьет австрийцев в Праге. «Молодой двор» в Петербурге восхищается этим гениальным монархом, держащим в страхе столько объединившихся противников. С первого взгляда маркиз де Л'Oпиталь угадывает, что, несмотря на союз России с Францией, эта молодая группировка симпатизирует Пруссии. В такой ситуации Екатерина оказывается в затруднительном положении. Щедроты Уильямса подчинили ее Англии, а значит, и Пруссии. Но возникшая незадолго до этого дружба ее с канцлером Бестужевым обязывает ее поддерживать его антибританскую и антипрусскую политику. Ей приходится лавировать, лгать, притворяться. От этой опасной игры у нее голова кругом идет.

Апраксин никак не решается выступить в поход, которого ждет от него вся Россия, и Бестужев просит Екатерину повлиять на фельдмаршала, чтобы он начинал действовать. Ведь он так ей предан! Пусть она напишет ему втайне от императрицы. Она подчиняется. Не столько по собственному убеждению, сколько для проявления своей доброй воли. Бестужев доволен и вручает ей секретный меморандум, составленный им и касающийся решения вопроса о наследнике трона. Согласно этому документу, Петр действительно будет провозглашен императором, но будет обязан все свои полномочия делить с Екатериной, и та будет править вместе с ним. Наряду с царствующей четой Бестужев отводит себе львиную долю: командование гвардией, министерства иностранных дел, военное и военно-морское. Екатерина польщена доверием канцлера, но не скрывает факт опасности династических расчетов при жизни царицы. В принципе она не отвергает проект, но находит его не вполне реалистичным. Бестужев обещает доработать его. «По правде говоря, – напишет она впоследствии, – я отнеслась к его проекту как к болтовне и увидела в нем желание старика завоевать мое расположение». Свои желания эта женщина с великими амбициями никогда не принимала за действительность. В самых смелых начинаниях здравый рассудок всегда сдерживал ее галопирующее воображение. Несмотря на свою экстравагантность, она удивительно практична. Екатерина любит чувствовать под ногами твердую почву. Она была фанатично рассудочна. Обладала даром прозорливости, но не прорицательницы.

Как ни старались Бестужев и великая княгиня скрыть свой сговор, иностранные дипломаты пронюхали про него. Да и императрица догадывается, что за спиной у нее идет торг. В сорок семь лет здоровье ее подорвано распутной жизнью, ее преследуют галлюцинации, приступы страха, она никогда не спит две ночи подряд в одной и той же комнате, молится перед святыми иконами и боится приближения смерти. С ней случаются конвульсии, когда она подолгу лежит в состоянии отупения, близком к коме. «В такие моменты, – пишет Екатерина, – разговаривать с ней было невозможно, о чем бы ни шла речь». Когда царица приходит в себя, ей кажется, что великий князь и великая княгиня сидят как хищные птицы над ее постелью. Ловят момент, когда глаза ее закроются и они набросятся на нее. От этих видений и мыслей было два средства: пьянство и разврат. Отяжелевшая, усталая, одолеваемая икотой, она все больше жаждет любовников. «Постепенно на смену умеренным желаниями пришло распутство, а вместе с набожностью росла и тяга к сладострастию, – пишет Ж. Кастера. – Она часто напивалась и тогда от нетерпения не позволяла даже раздеть себя. Поэтому ее горничные по утрам лишь на живую нитку пришивали ей платье, чтобы быстрее сдернуть его вечером с помощью ножниц; после этого ее несли в постель, где она приходила в себя в объятиях нового атлета». Среди всех этих «атлетов» только один – фаворит. Это Иван Шувалов. Он сменил Разумовского. Был он на восемнадцать лет моложе императрицы, кукольное имел лицо с ямочкой на подбородке, длинный нос и чувственный рот. Носил кружевное жабо и белый парик. Ему присвоен титул президента Академии изящных искусств. Елизавета все видит лишь его глазами. А он – заклятый враг Бестужева.

Внезапная радость охватывает двор: после многих месяцев проволочек Апраксин наконец решился на энергичную акцию против пруссаков. В июле 1757 года русские войска занимают Мемель, а в августе того же года наносят противнику сокрушительный удар в Грос-Егерсдорфе. В честь победы отслужили благодарственный молебен. Чтобы показать свой патриотизм, Екатерина устраивает большой праздник в парке Ораниенбаума. Все вокруг веселятся, а Петру с трудом удается скрывать досаду. «Он очень сожалел о поражении прусских войск, ведь он считал их непобедимыми», – пишет Екатерина. Но его разочарование недолго длится. Пока в Санкт-Петербурге кричали: «На Берлин! На Берлин!» – Апраксин неожиданно отступает, побросав обозы и приказав заклепать пушки. Это необъяснимое отступление вызывает среди русских крики возмущения. Бестужев срочно просит Екатерину еще раз написать фельдмаршалу и «по-дружески» уговорить его прекратить отступать и оказать сопротивление. Письмо тотчас посылается, но остается без ответа. В окружении царицы открыто говорят о заговоре и измене. Одни считают, что, узнав о тяжелой болезни императрицы, фельдмаршал подумал, что она вот-вот умрет, и дал приказ на отступление, чтобы угодить наследнику, чье германофильство широко известно. Другие, и в том числе маркиз де Л'Oпиталь, обвиняют Екатерину и Бестужева в том, что они подкуплены Англией, союзницей Пруссии, а потому подтолкнули Апраксина к отступлению, несмотря на победы над Фридрихом II. «Все эти происки совершаются на глазах у Ее величества – пишет маркиз де Л'Oпиталь, – но она занималась только своим здоровьем, поскольку была в очень плохом состоянии; весь двор находится под влиянием великого князя и особенно – великой княгини, а та полностью покорена умом рыцаря Уильямса и подкуплена деньгами Англии».

По приказу императрицы фельдмаршал отозван и сослан в свое имение в ожидании следствия и суда. Его заместитель, немец Фермер, поставлен во главе армии. После короткого расследования Фермер утверждает, что русские отступили только по военным соображениям: не хватало оружия и боеприпасов, солдаты давно не получали жалованье и помирали от голода, так как обозы не поспевали за быстрым продвижением войск. Эти разумные доводы не подействовали на Елизавету. Она считает, что Апраксин просто действовал по настоянию какого-то высокопоставленного лица. Естественно, подозрения падают на Екатерину. С тех пор как эта непоседа вздумала заниматься политикой, весь «молодой двор» перевернут вверх дном. Нужно как следует пройтись метлой по нему.

К сожалению, в тот момент ничего предпринять против великой княгини нельзя: она опять беременна. Ее беременность – дело государственное. Ее спасает большой живот. А тем временем по салонам не перестают судачить. У всех на устах имя подлинного отца: Станислав Понятовский. Великий князь, хотя и придерживается широких взглядов в вопросах своей супружеской чести, при свидетелях заявляет: «Бог знает, почему моя жена опять забеременела! Я совсем не уверен, от меня ли этот ребенок и должен ли я его принимать на свой счет!»[41] Эти оскорбительные слова тотчас доходят до Екатерины, и ее беспокоит такая скрытая угроза отказа от отцовства. Чтобы предупредить события, она говорит Льву Нарышкину: «Потребуйте от него (от Петра), пусть поклянется, что он не спал со своей женой, и скажите ему, что, если он принесет такую клятву, вы тотчас сообщите об этом Александру Шувалову, великому инквизитору империи».[42] Прижатый к стене, Петр отказывается поклясться. Успел ли он, между двумя визитами к Елизавете Воронцовой, осчастливить постель Екатерины своим присутствием, или, что более вероятно, он не захотел поднимать скандал из-за столь незначительного события? «Идите к черту и больше об этом не говорите!» – сказал он Льву Нарышкину.

Вздохнув с облегчением, Екатерина принимает решение отныне следовать «независимым путем», то есть не связывать свою судьбу с судьбой Петра. «Вопрос стоял так, – пишет она, – либо погибнуть из-за него или вместе с ним, либо спастись самой, спасти детей своих, а быть может, и государство от крушения, опасность которого неминуема в силу моральных и физических особенностей великого князя».

Неприязнь окружающих лишь усиливает ее решимость. Вице-канцлер Воронцов и фаворит Иван Шувалов добились того, что Станислава Понятовского отзывают в Польшу, но она упрашивает Бестужева отложить его отъезд. Неужели у нее опять отнимут любимого человека, когда она вот-вот станет матерью! В ночь с 8 на 9 декабря 1758 года начались схватки. Узнав об этом, великий князь тотчас устремляется в ее спальню. На нем мундир гольштейнского полка, сапоги со шпорами, перевязь через плечо и «огромная сабля сбоку». Покачиваясь и еле ворочая языком, с блуждающим взглядом, он заявляет Екатерине, что пришел защищать ее от всех врагов, как храбрый гольштейнский офицер. «Я тотчас поняла, что он был пьян, – пишет она, – и посоветовала ему идти и лечь, чтобы императрица, когда она придет, не увидела его пьяным, да еще вооруженным с головы до ног, в этом ненавистном ей гольштейнском мундире».

Через несколько часов императрица и великий князь, успевший к тому времени переодеться, занимают место в спальне, чтобы присутствовать при появлении младенца. На этот раз Екатерина рожает дочь. Она хочет, чтобы умилостивить царицу, назвать ее Елизаветой. Императрица безразлична к такой чести и выбирает имя Анна, как у ее старшей сестры, матери великого князя. После чего крестит новорожденную малым крещением и уносит ее в свои апартаменты, так же как и первого ребенка. Екатерина не возражает. Таково правило. Вновь она получает дар от императрицы (шестьдесят тысяч рублей), и опять ее оставляют одну, без ухода, в своей спальне. Но, под предлогом защиты от сквозняков, она приказала поставить возле алькова большие ширмы, отгораживающие часть комнаты. За ними она принимает, по секрету от императрицы, ближайших друзей, и в том числе Станислава Понятовского. Он, как всегда, неузнаваем в белокуром парике и, когда страж спрашивает: «Кто идет?» – спокойно отвечает: «Музыкант великого князя». Если постороннее лицо спрашивает, что прячет это нагромождение ширм у постели, Екатерина отвечает: «Стульчак». Так, пришедший от императрицы граф Шувалов застает великую княгиню одну, лежащую в печальной позе, а в двух шагах от нее, за ширмами, друзья «давятся от смеха, присутствуя при этой сцене».[43]

Но смех и игра не мешают Екатерине с тревогой следить за судом над Апраксиным. Старик-фельдмаршал умер «от апоплексического удара» во время первого же допроса, но следствие продолжается. С каждым днем становится все очевиднее, что канцлер Бестужев будет замешан в деле. Его сопернику, вице-канцлеру Воронцову, не терпится занять его место, и он наговаривает на него как на предателя императрицы. Братья Шуваловы, дяди фаворита Елизаветы, открыто поддерживают обвинение. По их словам, этот сильный и несгибаемый человек, пятнадцать лет державший в руках внешнюю политику России, всего лишь неблагодарный интриган. Вместо того чтобы слепо продолжать служить царице, он втайне сблизился с «молодым двором», стал на сторону великой княгини и даже делает святотатственную ставку на близкую кончину Ее величества. Посол Австрии граф Эстергази и посол Франции маркиз де Л'Oпиталь поддерживают кампанию, проводимую Воронцовым и Шуваловым.

Как-то в феврале, в воскресенье, когда «молодой двор» готовился отпраздновать двойную свадьбу (Льва Нарышкина и графа Бутурлина), Екатерина получает записку от Станислава Понятовского, где он сообщает, что накануне арестованы Бестужев и ювелир Бернарди, чьими услугами она часто пользовалась для пересылки писем, Ададуров, бывший ее учитель русского языка, и Елагин, один из ее верных друзей. Екатерине тотчас стала ясной вся серьезность грозящей опасности. Несомненно, враги Бестужева представят ее как главную соучастницу. Произведут обыск у смещенного сановника, перероют все бумаги. Писем, написанных ею Апраксину и Бестужеву, а также известного проекта наследования престола будет достаточно, чтобы ее осудить. Так что же, пришел конец ее свободе? «Скрепя сердце» отправилась она в церковь. Никто не заговаривает с ней об арестах. Лишь великий князь, никогда не любивший Бестужева, изображает радость. Подчеркнуто держится в стороне от жены, как будто хочет показать, что не имеет отношения к преступлениям, в которых ее обвиняют.

Вечером, после двух свадебных церемоний, Екатерина должна была как ни в чем не бывало еще присутствовать на ужине, потом на балу. Но оставаться в неизвестности выше ее сил. С холодной решительностью подходит она к Никите Трубецкому, одному из вельмож, которым поручено дознание, и спрашивает: «Нашли ли вы больше преступлений, чем преступников, или больше преступников, чем преступлений?» Удивленный такой смелостью, тот бормочет: «Мы делали лишь то, что нам приказали, но преступлений пока не нашли. Поиски безрезультатны». Тогда она обращается с тем же вопросом к другому исполнителю, маршалу Бутурлину, и тот со вздохом отвечает: «Бестужев арестован, но пока мы даже не знаем за что».[44]

На следующий день посланник Гольштейна Штамбке передает Екатерине записку от арестованного канцлера, он ее успокаивает: вовремя успел «все бумаги сжечь». Она тут же следует его примеру. Ночью «сжигает все»: бумаги, книги счетов, старые письма, разные черновики. Все чисто. Если арестуют, никаких доказательств политических переговоров. Тем временем дознаватели обнаружили несколько бумажек, написанных Понятовским Бестужеву. Этого достаточно, чтобы императрица потребовала в категорической форме от короля Польши отозвать Станислава. Потрясенный молодой человек объявляет себя больным и прячется дома. «Днем он не покидал своего особняка, а по ночам таинственно появлялся у великой княжны», – пишет Ж. Кастера. Екатерина умоляет Станислава пореже приходить к ней. Видя, с каким остервенением царица преследует ее друзей, она не решается никого приглашать к себе. Она изолирована, ее избегают, как зачумленную, шепотом поговаривают, что ждать грозы уже недолго. Ждет ее в лучшем случае немилость императрицы и высылка в Германию, а в худшем – пытка, тюрьма и смерть.

Глава IХ

Решающие встречи

Последний день карнавала 1759 года. В придворном театре должна идти комедия русского автора. Станислав Понятовский убедительно просит Екатерину присутствовать, чтобы положить конец слухам о ее якобы заточении в собственной спальне по приказу императрицы. Екатерина заказывает кареты себе и свите, но граф Александр Шувалов, с лицом, постоянно дергающимся от тика, сообщает ей, что великий князь против этого выхода в свет. Она тотчас понимает причину этого резкого отказа: если она поедет на спектакль, ее должны будут сопровождать фрейлины, в их числе фаворитка Петра Елизавета Воронцова, с которой он, по-видимому, намеревался провести вечер.

Екатерина настаивает, прибегает Петр и кричит «с каким-то странным орлиным клекотанием». Она возражает ему и Александру Шувалову тоже. Она пойдет в театр, если надо – одна и без кареты. Но сперва она напишет императрице о том, как третирует ее муженек, и будет просить разрешения покинуть двор и вернуться в Германию, в свою семью. Великий князь уходит, за ним несколько озадаченный Александр Шувалов, а Екатерина тотчас берется за перо. «Я стала писать письмо императрице по-русски, в максимально патетическом стиле, – вспоминает она в своих „Мемуарах“. – Начала с перечисления благодарностей за милость и благодеяния, мне ею оказанные со дня приезда моего в Россию, и добавляла, что, к сожалению, я их не заслужила, ибо навлекла на себя ненависть великого князя и явное неудовольствие Ее величества, что я очень несчастна и умираю от скуки в своей спальне, где мне запрещают самые невинные развлечения, а посему настоятельно прошу ее положить конец моим мучениям и отослать меня обратно к моим родственникам тем или иным способом, по ее усмотрению. Поскольку живу я хотя и в одном доме со своими детьми, но их не вижу, мне все равно, нахожусь ли я рядом или за сотни километров от них; я знаю, что она окружила их заботой, какой им не обеспечат мои скромные возможности, и осмеливаюсь просить ее продолжать эти заботы и что в надежде на это я проведу остаток жизни среди своих родных в молитвах Всевышнему за ее здоровье, за здоровье великого князя, детей моих и всех, кто делал мне добро или причинял зло, но состояние моего здоровья, из-за всех пережитых горестей, таково, что мне приходится опасаться за жизнь мою, а посему и обращаюсь к ней с просьбой отпустить меня лечиться на воды, а оттуда – к родителям».

Очевидно, Екатерина заранее обдумала это письмо. Она полагает, что пришел момент, когда надо идти ва-банк. Ей грозят, будет грозить и она. Она блефует с поразительным хладнокровием. Просит разрешить ей то, чего на самом деле она больше всего боится, – уехать из России. Да и куда ей ехать, если вдруг императрица удовлетворит ее просьбу? В Германию? Отец ее умер, единственный брат поссорился с королем Пруссии и сражается в рядах австрийской армии, Фридрих лишил мать доходов от герцогства Цербстского, и она скрывается в Париже под именем графини Ольденбургской, в долгах как в шелках, запуталась в политических и любовных интригах, влачит несчастное существование эмигрантки, поносит своих врагов и мечтает быть принятой в Версале. Императрица и слышать не хочет об этой назойливой «кузине». А великая княгиня, имея ограниченный доход, не может удовлетворить запросы своей матушки. В 1759 году Иоганна фактически разорилась. По ее словам, дочь высылает ей «несколько фунтиков чая да ревеня». И на самом деле Екатерине хочется забыть и прошлое, и свою семью. Она – удивительный пример добровольного отказа от своих исконных корней. Всякий взрослый человек в большей или меньшей степени питается свежими силами, черпая их в своем детстве, он связан тысячью чувствительных струн со скрытой силой родной земли. Она – нет. Раз и навсегда она решила, что ее место – в России. Природе этого человека напрочь чуждо чувство сомнения. Она терпеть не может возврат к прошлому, угрызения, колебания, увертки. С самых юных лет она живет для борьбы, для побед. И теперь она надеется, что царице придется принимать решение и она отступит перед столь поразительным отказом. Не без опасений вручила она письмо Александру Шувалову с просьбой немедленно передать его Ее величеству. Он обещает выполнить просьбу и, вдруг смягчившись, говорит, «подмигнув глазом», что заказанные ею кареты поданы. Екатерина, торжествуя, выходит из дворца и в приемной видит великого князя и Елизавету Воронцову, играющих в карты. «Увидев меня, он встал, чего он никогда не делал, и она тоже. Я ответила глубоким реверансом и пошла своим путем».[45]

В театре она демонстративно держится прямо, и взор ее ясен под сотней лукавых взглядов, обращенных на ее ложу. Императрица не пришла. «Думаю, что ей помешало мое письмо», – замечает с удовольствием Екатерина. По ее мнению, письмо не останется без ответа. Но дни проходят, а царица молчит и не показывается. Полное безразличие. Да передал ли ей послание Александр Шувалов? Екатерина теряется в догадках, почему императрица так сурова по отношению к ней, больших грехов на совести не имеющей, и так снисходительна к Петру, напоказ выставляющему свое низкопробное пруссачество. Наверно, потому, что она – невестка, посторонняя, а Елизавета не любит молодых женщин. И еще потому, что Ее величество угадывает в ней волевой характер, а великого князя считает дурачком. Начался пост. Просчитывая каждый свой шаг, Екатерина решает ежедневно подолгу и прилюдно молиться в церкви, «чтобы все видели мою привязанность к православной вере».[46] Напрасный труд. Императрица по-прежнему не желает ее видеть. Больше того, на третью неделю поста по приказу царицы из числа свиты великой княгини неожиданно исключают верную ей госпожу Владиславову. От отчаяния и гнева Екатерина рыдает и объявляет, что тот, кто сменит госпожу Владиславову, «встретит враждебное отношение и даже побои»; в конце концов великая княгиня заявляет заплаканным своим служанкам, что она больна, и ложится в постель. Александр Шувалов вызывает врачей, все они один за другим щупают пульс, находят его слабым и предлагают свое лечение. Она их выгоняет и требует священника. Но не первого попавшегося, а того, кто исповедует императрицу. Оказывается, отец Дубянский – дядюшка одной из горничных Екатерины. Приглашая его к изголовью, она рассчитывает получить вкрадчивого посредника между ней и грозной Елизаветой. И она не ошибается. Выслушав ее исповедь, старый поп, оказавшийся «умнее, чем полагали», полностью одобряет ее, осуждает злобность врагов ее и предлагает ей постоянно кричать во всеуслышание из своей спальни, что она хочет вернуться в Германию, ибо, как он считает, Ее величество ни за что не согласится отпустить ее. И он заверяет Екатерину, что немедленно пойдет к царице и будет убеждать ее принять несчастное дитя. Слово свое он сдержал. И вот Александр Шувалов объявляет Екатерине, что императрица назначает ей аудиенцию «в следующую ночь». Дело в том, что Елизавета все чаще дремлет днем и оживает, когда остальные спят.

13 апреля 1759 года в десять часов вечера Екатерина встает с постели, одевается, ее причесывают, и она готовится к бою. Нервы ее напряжены до предела. Александр Шувалов обещал прийти за ней в полночь. Она ждет. Никого. Чтобы успокоиться, она говорит себе: «Счастье и несчастье – в сердце каждого, если чувствуешь несчастье, стань выше его и сделай так, чтобы счастье твое не зависело ни от каких событий».[47] Несмотря на такие мужественные размышления, она так утомлена, так взволнованна, что садится на канапе и засыпает. Около половины второго ее будят. Александр Шувалов проводит ее в апартаменты императрицы, но сам не уходит. Там же находится великий князь. Получается, что это не разговор с глазу на глаз, как надеялась Екатерина, а явка на суд, где все судьи против нее. За время ее мнимой болезни муж ни разу не зашел к ней. Случайно ей стало известно, что в то же утро он поклялся Елизавете Воронцовой, что женится на ней, как только овдовеет. «Оба очень радовались моей болезни».

Ее величество принимает обвиняемую в огромном холодном зале, плохо освещенном редкими канделябрами. Между двух окон поблескивают золотые тазики, где императрица совершает свой туалет. В одном из тазиков Екатерина видит стопку бумаг. Не ее ли это письма Апраксину и Бестужеву? Они! Вещественные доказательства на суде. Она в ловушке. За широкими ширмами, стоящими у стены, слышится дыхание, угадывается чье-то присутствие. Позже она узнает, что фаворит Елизаветы Иван Шувалов и двоюродный брат его граф Петр прятались там, чтобы слышать ее показания. Публика на местах. Пьесу можно начинать. Инстинктивно Екатерина выбирает тактику излияния слабой женщины с разбитыми нервами. Перед ней сидит императрица, огромная, с толстым слоем краски на лице, с высокой грудью и широкими бедрами, с холодным взглядом. Екатерина падает на колени у ног этой статуи осуждения и начинает свою речь: она выбилась из сил, никто ее не любит, пусть ее отпустят на родину! Императрица потрясена, у нее слезливый нрав, украдкой она утирает слезы и просит Екатерину встать. Та отказывается.

«– Как могу я вас отпустить? – говорит императрица. – Вспомните, ведь у вас есть дети!

– Мои дети в ваших руках, и лучше им нигде не будет, – отвечает Екатерина по-прежнему на коленях. – Надеюсь, что вы их не покинете!

– Но что сказать народу о таком возвращении?

– Ваше величество скажет то, что сочтет нужным, а именно почему я навлекла на себя вашу немилость и ненависть великого князя.

– На что вы будете жить у родителей?.. Мать – в бегах; ей пришлось покинуть дом и уехать в Париж!

– Я знаю, – вздыхает Екатерина. – Ей вменили в вину преданность интересам России, и король Пруссии ее изгнал!»[48]

Так Иоганна, а следовательно, и дочь ее предстают как жертвы борцов за русские интересы. Елизавета, не ожидавшая такого объяснения, раздумывает, смягчается, протягивает руку женщине, распростертой на полу в красивом платье, заставляет ее встать и тихо говорит:

– Бог свидетель, как я плакала, когда, по приезде в Россию, вы были смертельно больны, и, если бы я вас не полюбила, я не оставила бы вас здесь.

И пока Екатерина рассыпается в благодарностях за прошлые благодеяния, так подчеркивающие нынешнюю опалу, императрица подходит вплотную к ней и говорит шепотом:

– Вы чересчур горды. Вспомните, как в Летнем дворце я подошла однажды к вам и спросила, не болит ли у вас шея, ибо увидела, что вы еле склоняете голову, а вы отделывались легким поклоном из-за гордыни.

Екатерина возражает, говорит о своей преданности, восхищении, но царица прерывает ее:

– Вы воображаете, что умнее вас никого нет!

– Если бы я так думала, – со стоном говорит Екатерина, – мое нынешнее положение и сама эта беседа – лучшее доказательство, меня опровергающее, ибо по глупости своей я не поняла, что вы изволили мне сказать четыре года тому назад!

Разочарованный тем, как развертывается беседа, где раненое самолюбие берет верх над политическими соображениями, великий князь начинает шептаться в углу с Александром Шуваловым. Вдруг, возвысив голос, он заявляет:

– Она ужасно злая и дико упрямая!

– Если вы говорите обо мне, – восклицает Екатерина, – я рада, что могу сказать в присутствии Ее величества, что я действительно зла на тех, кто советует вам совершать несправедливости, и стала упряма с тех пор, как убедилась, что мои поблажки привели лишь к враждебности с вашей стороны!

С каждой минутой уверенность в себе у нее возрастает. Может быть, все обойдется банальным внушением, ограничится небольшим столкновением между теткой и племянницей? Во всяком случае, императрица, по-видимому, забыла главную претензию – измену. Она ходит по залу взад и вперед, шурша большим своим платьем. И вдруг – удар в лоб. После стычек – решающий штурм.

– Вы постоянно вмешиваетесь в дела, которые вас не касаются, – говорит царица, сверля Екатерину испепеляющим взглядом. – Во времена императрицы Анны я никогда не решилась бы на такое. Как вы смели, например, писать приказания маршалу Апраксину?

Екатерина резко возражает:

– Я? Мне и в голову такое не приходило.

– Как вы смеете отрицать? Вон в тазу ваши письма!

Она показывает бумаги, лежащие в золотом тазике, и добавляет:

– Вам было запрещено писать.

– Я действительно нарушила запрет и прошу у вас прощения, – отвечает не смущаясь Екатерина. – Но раз мои письма здесь, эти три письма могут доказать Вашему величеству, что я никогда не писала приказаний ему (Апраксину); в одном я сообщала, что говорят о его поведении… А два других письма – это поздравление с рождением его сына и новогодние пожелания.

– Бестужев говорит, что было много других.

Екатерина выдерживает взгляд императрицы и спокойно отвечает:

– Если Бестужев говорит так, он лжет.

– Ну что ж! – кричит Елизавета. – Раз он лжет о вас, я прикажу пытать его!

Екатерина не дрогнула. Такая грубая угроза могла вызвать только улыбку. Теперь она уверена, что против нее нет доказательств, одни глупости. Выпустив из себя гнев, императрица постепенно успокаивается. Этим моментом пользуется великий князь, осыпав свою супругу неуклюжими проклятиями. Догадываясь, что она вот-вот выиграет схватку, он хочет вернуть удачу. «Было ясно как день, – напишет Екатерина, – что он хотел отделаться от меня, чтобы заменить меня, если удастся, очередной любовницей». Оглушенная криками племянника, императрица не скрывает своей усталости. В этом семейном споре, когда муж размахивает руками и вопит, а жена молчит, сохраняя достоинство, она явно на стороне жены. Она подходит к Екатерине и, многозначительно взглянув на племянника, тихо говорит:

– Я многое могла бы сказать вам, но не хочу подливать масла в огонь, вы и так в ссоре!

Это свидетельство доверия после трудного боя внушает Екатерине чувство победы. «Я вся размягчилась…» – пишет она. И шепчет на ухо императрице:

– Я тоже не могу говорить, хотя очень хотела бы открыть вам сердце и душу.

И вновь глаза императрицы увлажнились. Чтобы скрыть волнение, она вместе с Александром Шуваловым провожает до двери Екатерину и великого князя. Время – три часа утра. Измученная, но радостная Екатерина велит горничным раздеть ее, но в дверь стучит Александр Шувалов. Он пришел по поручению императрицы передать великой княгине «ее поздравления», просьбу не огорчаться и обещание иметь еще одну беседу с ней без свидетелей. В эту ночь Екатерина засыпает как в раю. Утром ей передают слова, сказанные Ее величеством одному из придворных: «Она (великая княгиня) любит правду и справедливость; это очень умная женщина, а мой племянник – скотина».[49]

Хоть ей и лестны эти слова, Екатерина ждет по-прежнему «еще одну беседу», как обещала Елизавета. Императрица ленива и непостоянна, может быть, она уже передумала? Во всяком случае, Петр по-прежнему ведет себя нагло, а Воронцова так уверена, что он женится на ней, что принимает людей в великокняжеских покоях, как если бы она была его законной супругой. Опасаясь, что со временем ее победа в ночной баталии потеряет свое значение, Екатерина вновь заговаривает об отъезде. И на этот раз ее уловка удается. Один из ее злейших врагов и союзник великого князя, вице-канцлер граф Михаил Воронцов, умоляет ее со слезами на глазах и громко всхлипывая (у него «больной зоб») отказаться от плана, который так огорчает императрицу! Но она не отступает. Говорит, что детей от нее скрывают. Повторяет, что делается все, чтобы она не хотела здесь оставаться. Через несколько дней ей докладывают, что ей разрешено в тот же день, в три часа пополудни, повидать сына и дочь, а после этого ее примет Ее величество.

Она приходит точно в назначенное время и видит двух совершенно чужих ей детей, недоуменно глядящих на нее: Павлу пять лет, Анне – всего несколько месяцев. Екатерина играет с ними в окружении гувернанток и кормилиц, с неодобрением наблюдающих эту сцену. Она действительно не так уж и взволнованна. Она родила этих двух детей для кого-то другого. А сейчас мирится с чувством абстрактного материнства и больше думает о предстоящей встрече с императрицей, чем о славных мордашках играющих с ней детишек. Ей почти что не терпится покинуть их и встретить ту, от кого зависит ее судьба. Наконец Александр Шувалов объявляет, что императрица ждет ее. Екатерина быстро входит. Дверь открывается и закрывается за нею. Они одни. В зале никаких ширм, где мог бы скрываться свидетель. Сразу царица ставит условие: «Требую, чтобы вы честно отвечали на все мои вопросы, о чем бы я ни спросила». Екатерина клянется «открыть ей душу без каких-либо оговорок». Вновь речь идет об Апраксине, об измене Бестужева, о дурном поведении великого князя… По-видимому, хотя Екатерина об этом умолчала в своих «Мемуарах», царица хочет побольше узнать о любовной связи племянницы с Сергеем Салтыковым и Станиславом Понятовским, об охлаждении ее отношений с Петром, о подлинном происхождении Павла и Анны.[50]

Как бы там ни было, после этого объяснения за закрытыми дверями между двумя женщинами устанавливается некий «модус вивенди». Почетный и теплый мир заключен путем уступок, отречения и слежки. Екатерина вновь появляется при дворе и больше не говорит об отъезде из России. «Императрица очень хорошо приняла ее и оказала больше почета, чем обычно», – пишет маркиз де Л'Oпиталь. Екатерина получила разрешение видеть своих детей один раз в неделю, и этого она даже не ожидала. Они живут и воспитываются в Петергофе, а она живет во дворце в Ораниенбауме, в двадцати верстах от детей. Политические волнения больше ее не интересуют. К тому же дело Бестужева спущено на тормозах. Смертный приговор против канцлера-изменника отменен. Его просто сослали в родовое имение. Подобная же участь постигла и его «сообщников»: Бернарди, Елагина и Ададурова. И наконец, Станислав Понятовский выслан из России. Екатерина встретила этот удар с горестным спокойствием. Она уже так давно была к этому готова! Но в апреле 1759 года, через несколько недель после отъезда ее любовника, умерла дочь, рожденная от него, маленькая принцесса Анна. И от этой внезапной утраты потоки слез прорвали плотину. Хорошо еще, что малышка умирала вдали от нее! А то ее бы и обвинили в том, что не сумела сберечь! А через месяц в Париже умрет ее мать. Французы тут же опечатали ее переписку. Екатерина опасается, как бы некоторые из писем, отправленных ею Иоганне, не попали бы в Россию, в руки к царице. Но герцог Шуазёль отлично сделал все, что нужно. Компрометирующие документы сожжены. Мебель попала в руки кредиторов «графини Ольденбургской», и они грозятся продать ее с молотка. Нехотя императрица соглашается заплатить кредиторам несколько сотен тысяч франков, чтобы замять скандал. Екатерина вздыхает с облегчением, но испытывает огромную пустоту вокруг. Даже в политическом плане она изолирована. Пока Бестужев руководил делами в империи, она знала, что он поддержит ее до конца. Теперь же, когда он потерпел поражение, она может рассчитывать только на себя в ежедневной борьбе за престол. Это ее не страшит. Главный ее козырь, как она считает, – непопулярность великого князя. Чем больше он будет удивлять двор своими фантазиями, тем больше у нее шансов взять верх над ним. С императрицей все ясно. Она умрет. Престолонаследие фактически открыто. Екатерине тридцать лет. У нее волчий аппетит на власть и на любовь. Порой ей кажется, что жизнь ее только начинается.

Глава Х

Любовь, мрак, коварство

Пока Екатерина старается вновь собрать вокруг себя в салонах своих сторонников, далеко от столицы с переменным успехом продолжается война, жестокая и беспощадная. В январе 1758 года под командованием Фермера русские заняли Кенигсберг, а 25 августа того же года под Цорндорфом армии столкнулись в битве столь же кровавой, сколь и неопределенной: оба противника считают себя победителями, и в обоих станах служат благодарственный молебен. На следующий день русские разбили войска Фридриха под Кунерсдорфом, а австрийцы оккупировали Саксонию. Собравшись с силами, король прусский в августе 1760 года одерживает победу в битве при Лигнице. Правда, через два месяца австрийцы и русские входят в Берлин. Но вскоре вынуждены оставить город. В Торгау пруссаки опять одерживают победу. В окружении императрицы эти внезапные всплески энергии противника, которого полагали поверженным, вызывают смешанное чувство досады и восхищения. Как не воздать должное военному таланту монарха, не желающего сдаваться перед коалицией трех великих держав. Однако среди русских офицеров, вышедших в большинстве своем из дворян с сильными патриотическими традициями, настроения совсем иные. Придворная знать, общаясь с дипломатами и зарубежными гостями, поддерживая семейные узы, не знающие границ, весьма подвержена чужеродным влияниям. Здесь считается хорошим тоном прислушиваться к откликам из Европы и иметь достаточно широкий кругозор. Зато в армейской среде считают, что прежде всего надо быть русским. Это – главное. Многие офицеры открыто возмущаются тем, что видные лица империи в военное время проявляют симпатии к Пруссии. Некоторые даже намекают, что великий князь, чье преклонение перед Фридрихом ни для кого не секрет, предает Россию и шпионит в пользу того, кого он называет своим учителем. И действительно, Петр, ослепленный своим кумиром, только и думает, с кем бы передать ему все, о чем говорят на секретных заседаниях военного совета императрицы. Новый посол Англии Кейт получает эту информацию и пересылает ее Фридриху кратчайшим путем и быстрейшим образом. Таким образом, король Пруссии узнает о предстоящих передвижениях русских войск раньше, чем приказы доходят до них. За эти услуги великий князь, естественно, получает какие-то деньги, но он, несомненно, действовал бы так же лишь из желания сделать красивый жест. Летом 1759 года он принимает участие в судьбе прусского офицера, взятого в плен в битве под Цорндорфом. Это граф Шверин, адъютант короля Пруссии. Этому знатному пленнику русские оказывают почести, словно он проезжий вельможа. Считают за честь принимать его самым пышным образом. «Если бы я был императором, – взволнованно сказал ему Петр, – вас бы не стали держать в плену!» Поселили его в Петербурге, в особняке неподалеку от императорского дворца.

Вместе с почетным пленником поселили двух русских офицеров не столько для охраны, сколько для развлечения. Один из них – Григорий Орлов, проявивший геройскую храбрость в той же битве при Цорндорфе. Трижды раненный, он не покинул поле боя, хотя его уговаривали товарищи, и еще азартнее продолжал сражаться во главе своих солдат. Для поощрения командиры отправили его на отдых в Петербург в качестве телохранителя графа Шверина. Свой отдых Григорий Орлов проводит в игорных домах, питейных заведениях и в постели девиц. Не оставляет без внимания и знатных дам. Так, он соблазнил и похитил красавицу Елену Куракину, любовницу его шефа генерала Петра Шувалова.[51] Такой рискованный поступок, вызванный страстью или бравадой, заставляет биться сердца всех дам. Его любовные успехи придают еще больше блеска его боевым заслугам. Он признан безрассудным, им восхищаются. Все думают, что Петр Шувалов положит конец самоуверенному лейтенанту. Но юноша явно родился под счастливой звездой: генерал внезапно умирает, так и не отомстив. Женщины истолковали это как чудо, мужчины хмурятся. Для дам Григорий Орлов – человек исключительной силы, для мужчин – гуляка, бретёр, заслуживающий примерного наказания. Из своего полузаточения Екатерина с симпатией следит за проделками пылкого жеребенка.

В гвардейских полках служат пять братьев Орловых: Иван, Григорий, Алексей, Федор и Владимир. Из них Григорий – самый соблазнительный. Очень высокого роста, атлетического сложения, с красиво посаженной головой. Нежность и тонкость лица находились в странном контрасте с мощью его тела. У этого устрашающего гиганта был бархатно-нежный взгляд и почти женская улыбка. Разумеется, он красивее, чем Станислав Понятовский, отъезд которого огорчил Екатерину, и даже прекраснее Сергея Салтыкова. Но ум у него посредственный, а образования почти никакого. Происхождение скромное. Дед его, рядовой лучник, в 1689 году был замешан в бунте стрельцов. Приговоренный к смертной казни, взошел на эшафот, спокойно оттолкнув ногой окровавленную голову соратника, обезглавленного перед ним. Увидев столь бесцеремонную смелость, Петр Великий пришел в восхищение и помиловал бунтаря. Он был принят в регулярную армию, верно служил царю и дослужился до офицерского чина. Сын его, Григорий Иванович, стал губернатором Новгорода. В пятьдесят три года он женился на благородной девице Зиновьевой, и она подарила ему девять сыновей, из которых выжили только пятеро. Эти пятеро героев и были братья Орловы, чьи подвиги приводили в восхищение двор и город. Единые, как пять пальцев руки, они составляют дружную компанию весельчаков; полное доверие друг к другу и взаимопомощь – их непреложный закон. Ограниченные, но отменно здоровые, все они дорожат своей честью, любят службу в полку, а также бутылку, карты и женщин. Солдаты их обожают за безудержную храбрость и свободу нравов. В казарме они – царь и бог, при дворе на них все заглядываются.

В один прекрасный вечер, сопровождая своего «пленника» Шверина на приеме у великого князя, Григорий Орлов дежурит во дворце. У Екатерины только что произошла тяжелая сцена с мужем, вся в слезах она подходит к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и видит под окном гиганта с ангельским лицом. Он поднимает голову и посылает ей взор, полный почтительного восхищения. Она мгновенно тает и думает лишь о том, как уединиться с этим утешителем, ниспосланным небом.[52] Конечно, он не принадлежит к знатному сословию, чтобы быть принятым при дворе в круг великой княгини, как это было с Сергеем Салтыковым, Станиславом Понятовским или даже с Захаром Чернышевым. Екатерина слишком хорошо знает, как не терпится ее врагам очернить ее, и не допускает мысли о рискованном приеме этого верного рыцаря в своих покоях. Она попросила свою подругу Прасковью Брюс устроить для них свидание вне дворца, в маленьком домике на Васильевском острове. С самого начала между ними устанавливается полное единодушие. Как могло случиться, что эта женщина с широким кругозором, почитательница Монтескье и Вольтера, получает такое удовольствие от общения с солдафоном, у которого высокий лоб, но детский ум? Ей тридцать лет, в ту пору это был возраст расцвета зрелой чувственной женщины, ему – двадцать пять. Никаких полусентиментальных, полуинтеллектуальных бесед, столь дорогих ей, с ним она иметь не может. Он удерживает ее горячей кровью, силой своего стана. Екатерина чувственна в самом простом смысле этого слова, поэтому, как знаток, она ценит ласки Григория Орлова, но, вернувшись во дворец, тотчас садится тайно писать очень нежные письма Станиславу Понятовскому, безутешному изгнаннику, знакомцу великих умов, который один только и может оценить все оттенки ее переживаний. О, если бы могла она приблизить к себе их обоих! Но была и еще одна причина, чисто политическая, привязавшая Екатерину к прекрасному Григорию. B ee глазах он и его братья олицетворяют русскую армию. Отдаваясь ему, она приближает к себе гвардейские казармы. Как можно забыть, что нынешняя императрица взошла на престол благодаря энтузиазму этих солдат? Говорят даже, что она их подпоила по этому поводу! Екатерина до этого не дойдет. Но она давно поняла, что для нее лучше положиться на преданность младших офицеров, исконно русских людей, чем добиваться симпатий высшего командования, так зависящего от придворных интриг. Предаваясь ласкам Григория Орлова, она и удовольствие получает огромное, и подготавливает возможный государственный переворот. Так что этот роман оправдан в равной степени и со стороны рассудка, и со стороны чувств. Что касается Григория Орлова, то он живет как во сне. Тотчас дает отставку княжне Куракиной. Конечно, Екатерина – не первой свежести дама, но из-за близости к трону она озарена сверхъестественным ореолом. Ее ранг молодит ее, украшает и делает желанной. Унижения, которые ей приходится сносить из-за мужа, продавшегося Германии, заставляют каждого честного мужчину взять ее под защиту. Свою любовь к России, к православной вере, свое уважение к армейским традициям она проявила тысячу раз. Весь клан Орловых гордится тем, что один из них отмечен ею. Пятеро братьев готовы служить ей верой и правдой. Пока они лишь ведут среди офицеров пропаганду в ее пользу.

Один из пяти Орловых, Алексей, кажется, больше других проявляет нетерпение и горит желанием свергнуть врагов великой княгини. Алексей не так прекрасен, как его старший брат; на лице его, от рта до уха, виден шрам, след драки в кабаке, за что его и прозвали «резаным». Но гордый вид его от этого не пострадал. Он способен ударом кулака свалить быка, и к физической его силе добавляется еще ум, цинизм и честолюбие. Характер у него покрепче, чем у Григория. Но Екатерину немного страшит его вспыльчивость; как человек действия, он мало интересуется политикой. А чтобы преуспеть, она должна иметь возможность рассчитывать и на силу (Орловы и вся армия), и на хитрость (придворные союзы).

Из-за падения Бестужева она многое потеряла. Старый политик, искушенный в делах государственных, был для нее бесценным и мудрым советчиком. К счастью, один из друзей низложенного канцлера, граф Никита Панин, остался в фаворе у императрицы. Ученик Бестужева в области политики, Панин обладает культурой, благородными манерами, свободным умом, он любит вкусно поесть и поухаживать за дамами. Десяток лет тому назад Бестужев даже подумывал, не сделать ли из него фаворита Елизаветы. Но случилось так, что Панин уснул у дверей туалета царицы, вместо того чтобы проникнуть в него в нужный момент, как подобает петушку-победителю. Его отсылают с дипломатической миссией в Копенгаген, оттуда в Стокгольм, и вот в 1760 году Елизавета отзывает его в Санкт-Петербург. Постаревшая и разочарованная царица не думает заменить им неутомимого Ивана Шувалова. Она поручает ему пост гувернера царевича Павла. Екатерина тотчас сближается с Паниным. По многим пунктам их политические взгляды совпадают. Как и она, он против прусских тенденций великого князя. Как и она, он полагает, что Петра надо будет отстранить от престола после смерти императрицы. Но он предлагает посадить на престол несовершеннолетнего Павла, окруженного регентским советом под ее председательством, а она не понимает, зачем провозглашать императором ее сына, когда она вполне готова править сама.

Пока они так рассуждают, Воронцовы втайне готовятся короновать Петра, который затем разведется, объявит о незаконности рождения Павла и женится на их родственнице, фрейлине Елизавете Воронцовой. И сам великий князь полностью разделяет эти планы. У него две навязчивые идеи: во-первых, немедленно прекратить войну с Пруссией, во-вторых, жениться на своей любовнице. Разумеется, и Екатерина, и ее незаконнорожденный сын должны быть предварительно удалены с глаз долой. Он не скрывает своих намерений. Горбатая и кривая фаворитка, прозванная Екатериной в насмешку Помпадуршей, ведет себя, как законная жена. И даже в салонах великой княгини она расхаживает, как по завоеванной территории. Эти стены и эта мебель принадлежат ей. Некоторые добиваются ее расположения, предвидя грядущие перемены. Уверенный, что наконец-то его любят таким, как он есть, Петр находит в уродстве и вульгарности своей подруги дополнительные причины для ее обожания. И чем больше он чувствует себя к ней привязанным, тем больше он ненавидит ту, кто одним своим присутствием нарушает его счастье.

Но, чтобы отделаться от Екатерины, надо, чтобы сперва умерла императрица. А Елизавета, ослабевшая и утомленная, в свои пятьдесят лет отчаянно цепляется за жизнь. Разжиревшая, с распухшими ногами и прерывистым дыханием, она проводит часы в молитвах, не желая лечиться, ест и пьет, как бочка, которая вот-вот лопнет. Порой ее приводят в чувство вести с войны, и она клянется вести ее до победного конца, быть верной своим союзникам. Затем впадает в беспамятство и не может даже подписать бумаги, которые скапливаются у нее на столе. Ее трясет, ласки молодого любовника уже не способны ее разогреть. Впрочем, Иван Шувалов отлично понимает, что его должности скоро придет конец, и он уже начинает подыскивать новую покровительницу. Неожиданно из противника Екатерины он становится ее настойчивым ухажером. Конечно, он понимает, что, переходя из постели императрицы в постель великой княгини, с точки зрения удовольствий он только выиграет, но, в отличие от Воронцовых, он полагает, что после смерти Ее величества Екатерина сама станет или царицей, или по крайней мере регентшей. И это продлится долго, ведь Павлу всего шесть лет. Екатерина угадывает его мысли, это ее забавляет, и она не разочаровывает Шувалова. Наряду с Орловыми и Паниным этот союзник тоже может усилить ее позиции в борьбе с великим князем.

Еще более удивительная помощь подоспела ей, быть может, поважнее, чем Иван Шувалов. Это Екатерина Дашкова, урожденная Воронцова, родная сестра любовницы великого князя. Недавно выйдя замуж за князя Дашкова, эта семнадцатилетняя княгиня резко выступает против своего семейства и полностью попадает под влияние Екатерины, она очарована ею. И чем сильнее сестры, отец и дяди критикуют великую княгиню, тем больше она восхищается ею. Удивительно образованная, говорящая только по-французски, она увлекается искусством, литературой и философией. Внешне непривлекательная, она обладает исключительной живостью ума. Вот что пишет о ней Дидро, повстречавший ее несколько лет спустя и потрясенный беседой с ней: «Она маленького роста; высокий большой лоб, толстые, как бы надутые щеки, глаза не большие, но и не маленькие, глубоко сидящие в орбитах, волосы и брови черные, широкий нос, рот большой, губы толстые, зубы некрасивые, шея округло-прямая, грудь, как у монашки, талии нет, движения быстрые, мало грации, никакого благородства во внешности…»

Летом 1761 года, по воскресеньям, после посещения сына в Петергофе, Екатерина на обратном пути каждый раз останавливается в доме княгини Дашковой. Вместе едут они в Ораниенбаум и проводят там остаток дня во дворце, обсуждая серьезные научные, художественные и общественные проблемы. Та, кто впоследствии принесет много огорчений Екатерине своей спесью, путаницей в мыслях и претензиями, пока для нее – чудесная собеседница, обладающая массой книжных знаний, готовая защищать благородные цели и очень близкая ей умом и душой. Не имея возможности беседовать на отвлеченные темы с красавцем Григорием Орловым, Екатерина наслаждается беседой с этой юной женщиной. Удивительно, но у гиганта любовника и у хрупкой подружки много общего: тот же бурный темперамент, тот же азарт, вкус к борьбе, готовность к прыжку в неизвестное. Екатерина, сохраняющая всегда холодную голову, внушает им обоим, насколько надо быть осторожными, чтобы не выдать и не скомпрометировать ее.

Декабрьской ночью 1761 года, узнав, что императрице все хуже и хуже, княгиня Дашкова, у которой у самой сильный насморк, вылезает из постели, лихорадочно и решительно кутается в шубы и велит отвезти ее в деревянный дворец на Мойке, где живет императорская семья. По снегу бежит к сеням, в потемках рыщет по незнакомым коридорам и залам и в момент, когда уже отчаялась найти дорогу, повстречала камеристку, согласившуюся отвести ее к великой княгине. Екатерина уже легла спать. Она бранит свою посетительницу за неосторожность, велит залезать к ней в постель, согревает ее, накрыв одеялами, и прижимает к себе. «Мадам, – шепчет еще не согревшаяся княгиня, – сейчас, когда императрице остается мало дней, а может быть, и мало часов жизни, я не могу вынести неизвестность, в которой окажутся ваши интересы, случись то, что все ожидают. У вас есть план действий? Приняли ли вы меры, обеспечивающие вашу безопасность? Дайте мне приказ и располагайте мною».

Тронутая такой преданностью, Екатерина вздыхает, прижимает к груди руку подруги и просит ее не принимать все так близко к сердцу. Она, взвесив все возможные решения, еще недавно письменно изложила Уильямсу свой план действий, но сейчас изображает незаинтересованность и покорность судьбе. «Милая княгиня, – говорит она с грустью, – мою признательность вам невозможно высказать словами. Но у меня нет никакого плана, я ничего не буду предпринимать и думаю, что мне следует лишь мужественно принимать все то, что произойдет. Я полагаюсь на волю Всевышнего, и вся моя надежда на Него». – «Тогда, – воскликнула княгиня, – друзья ваши должны действовать вместо вас! Я лично сумею передать им мое страстное нетерпение и заразить их моим огнем!» Как тонкая актриса, Екатерина настаивает на своем ангельском самоотречении и шепчет, обнимая темпераментную подругу: «Ради Бога, княгиня, и не думайте подвергать себя опасности в надежде избежать беды, от которой нет спасения».[53]

Эти разумные слова огорчают княгиню Дашкову. Она упрекает Екатерину в том, что та колеблется, когда цель в двух шагах от нее. Но не по слабости характера отказывается Екатерина действовать. Она беременна от Григория Орлова и очень опасается, что великий князь, узнав об этом, воспользуется ее положением и официально отвергнет ее. И никто при таком скандале не осмелится ее защищать. Она окончательно и с позором будет отстранена от трона. А все из-за глупого зародыша, сидящего у нее в животе. Она уже на пятом месяце беременности. Одевает просторные платья, чтобы скрыть полноту, жалуется на утомление, не выходит из комнаты, почти никого не принимает. А эта малышка-глупышка толкает ее на бой! Нет, надо подождать лучших времен. Надо устроить тайные роды, а потом уже в бой. Лишь бы императрица дотянула до этого!

При дворе все – заговорщики. Близкая смерть царицы в центре всех расчетов. Послы шлют своим правительствам одну шифровку за другой. Все высказывают прогнозы, кто будет править: Петр, Павел, Екатерина? Произойдет ли дворцовый переворот, вроде того, что привел к престолу Елизавету? Посол Франции, барон де Бретель, пишет: «Когда я вижу ненависть всего народа к великому князю и его проступкам, мне кажется, что неизбежен глубокий переворот (после смерти императрицы); но когда я думаю о малодушии и низости людей, готовых сбросить маску, я вижу, что робость и рабское повиновение так же спокойно возьмут верх, как это было в момент узурпации власти императрицей (Елизаветой)».

23 декабря 1761 года у императрицы случился удар; силы покидают ее; в присутствии великого князя и великой княгини ее соборуют. Шепотом произносит она дважды молитву отходящих и просит прощения у своего окружения за обиды, вольные и невольные. Горят свечи, священники в траурных одеяниях, старцы-монахи в высоких черных клобуках, слышны погребальные песнопения, вздохи придворных и фрейлин, и среди всей этой церемонии коленопреклоненная Екатерина оплакивает эту загадочную женщину и не знает, что думать о ней: кем была ей Елизавета, врагом или другом? Великий князь неподвижен, как мраморное изваяние. А главные сановники втайне думают о тех изменениях, которые внесет в их жизнь эта смерть.

Через день, 25 декабря, в Рождество, в 4 часа пополудни[54] из спальни императрицы с поникшим лицом выходит Никита Трубецкой и объявляет дрогнувшим голосом собравшимся, что Ее величество Елизавета «приказала долго жить». Так принято в России объявлять о смерти кого бы то ни было, будь то царь или крестьянин. И пока слышатся рыдания, Никита Трубецкой провозглашает императором Петра III. Тотчас отчаяние сменяется ликованием. Придворные кидаются к новому хозяину, падают ниц, целуют руки. Екатерину забыли. Она явно проиграла. Барон Бретель оказался прав. Несмотря на нелюбовь к Петру, он может быть уверен в неизменной преданности народа и двора, которых еще его дед Петр Великий приучил к палке.

Глава XI

Царствование Петра III

Шесть недель было выставлено в Зимнем дворце огромное набальзамированное тело императрицы Елизаветы, с трудом втиснутое в платье, тканное серебром, с нарумяненным бесстрастным лицом, с золотой короной на голове и сложенными на груди руками; придворные дамы и гвардейские офицеры охраняют ее покой. Затем тело перевозят в Казанский собор, где оно пролежит еще десять дней. Со слезами на глазах проходит мимо гроба народ. Для простолюдина она – дочь Петра Великого. Люди не знают о ее расходах и припадках гнева, сластолюбии и неспособности управлять. Раз вокруг гроба столько свечей, золота и драгоценных камней, значит, была она могущественной государыней. Настоящая русская. А говорят, престол унаследовал какой-то немец!

Согласно обычаю, дворяне, духовенство, армия, представители горожан и ремесленных корпораций принесли клятву верности новому императору. Петр III питает лишь презрение к народу, коим должен управлять. Покойницу он ненавидел и не скрывает этого, как не скрывает и кощунственной радости, что наконец-то освободился от ее опеки. Этот человек, которого так долго держали в узде, вдруг почувствовал, что ему все дозволено. Опьяненный свалившейся на него свободой, он теряет чувство приличия. Вызывающе ведет себя в момент всеобщего траура в стране. Он отказывается проводить ночь у гроба и если по какой-нибудь причине оказывается возле него, то ведет себя подчеркнуто вызывающе: намеренно шокируя присутствующих, громко разговаривает, отпускает шутки, гримасничает, насмехается над священниками. Желая угодить ему, придворные вынуждены участвовать в застольях и спектаклях, организованных им в его апартаментах, несмотря на траур, объявленный по всей России. На этих сборищах траурный черный цвет в запрете. Все должны быть в праздничных одеждах. Все должны пить, смеяться и петь. И сама Екатерина вынуждена порой присутствовать на этих пирушках в бальном платье. За это в остальное время она с удвоенным рвением предается молитвам. Все десять дней, что тело императрицы находилось в церкви, она регулярно приезжала туда и часами, коленопреклоненная перед гробом, вся в черных одеждах, плакала и усердно молилась. Эти нелегкие поездки она совершает не столько из любви к усопшей, сколько из соображений собственной репутации в глазах общества. Приходящие проститься с императрицей толпы людей всех сословий: горожане, мастеровые, крестьяне, купцы, солдаты, священники, нищие – все видят живую императрицу, согбенную под тяжестью горя, среди свечей и икон, без короны, без драгоценностей. В их глазах этот религиозный ритуал придает Екатерине исконно русский образ. Крестное знамение и коленопреклонения сближают ее с ними, делают ее «своей». Если бы она заговорила, все бы удивились, что у нее немецкий акцент. Екатерина чувствует на себе почти физически, как от этого людского потока, протекающего рядом с ней, исходят флюиды симпатии многих и многих людей.

«Императрица завоевывает все сердца, – пишет барон де Бретель, полномочный посол Франции. – Никто так упорно не воздает покойной почести, многочисленные и полные суеверия, согласно греческой религии; конечно, про себя она посмеивается, но духовенство и народ верят в ее искренность и весьма ей за это благодарны. Все, кто знает ее, отмечают замечательную педантичность, с которой она справляет праздники, соблюдает посты, то есть делает все то, чем легкомысленно пренебрегает император, но что отнюдь не безразлично населению этой страны. И она вовсе не забыла и не простила императору те угрозы, что он обещал реализовать, когда еще был великим князем: постричь ее в монахини и заточить в монастырь, как поступил Петр I со своей первой женой. Все это, подогреваемое ежедневными унижениями, наверняка накапливается в ее голове и ждет лишь повода, чтобы взорваться».

В день похорон наглые кривлянья Петра достигают апогея. Длинный трен его траурного плаща несут придворные, а он время от времени убегает вперед, отрываясь от них, и им приходится отпускать шлейф. Полы черного одеяния развеваются за ним по ветру, и это его забавляет. Затем он останавливается, старики сановники догоняют его, а он нарочно то бежит, то топчется на месте, чтобы нарушить порядок движения кортежа. Во время панихиды он неоднократно заливается смехом, показывает язык, громко разговаривает, заставляя священников прерывать службу. Такое впечатление, что он уж и не знает, что придумать, чтобы вызвать ненависть его подданных к нему. Может быть, ум его затуманен свалившимся на него всемогуществом? Или он вспоминает экстравагантные поступки Петра Великого и Елизаветы? А может статься, и это вероятнее всего, на него находила одержимость, вроде той тяги к пропасти, на краю которой он находится? Это какая-то непреодолимая внутренняя сила, толкающая его каждый день все ближе к пропасти, которая его и поглотит в конце концов. Что ни слово, что ни жест – все способствует его гибели.

В первую же ночь после восшествия на престол он рассылает курьеров во все войска с приказом прекратить военные действия. Части, взаимодействующие с австрийцами, должны немедленно от них отделиться. Те, что удерживают Восточную Пруссию, Померанию, маркграфство Новый Бранденбург, покинут эти земли, а город Кольберг, только что взятый, будет возвращен пруссакам. Одновременно Петр направляет личное письмо Фридриху. Он заверяет его в своей дружбе и восхищении. Король Пруссии, полагавший, что он проиграл войну, теперь ликует. Неожиданное спасение пришло для него и его армии. Безумец преподнес ему победу на подносе. Нарушая постановление Сената, запрещающее сепаратный мир, император российский и Фридрих подпишут 24 апреля (5 мая) 1762 года мирный договор, по которому Россия обязуется не только вернуть все занятые ею территории, но и помочь своими войсками Пруссии разбить австрийцев, своих вчерашних союзников. Петр носит перстень с изображением его кумира, причем то и дело его целует. Единственный орден, который он носит, – прусская лента Черного орла. «Пьяный в стельку, еле стоя на ногах и с трудом выговаривая слова», он бормочет послу Пруссии: «Выпьем за здоровье вашего короля и нашего учителя. Он любезно предоставил мне один из своих полков. Надеюсь, на этом он не остановится. Можете заверить его, если он прикажет, я пойду войной на преисподнюю и вся моя империя – вместе со мной!»[55] Посол Англии доносит в шифрованном послании своему правительству: «Дружба, а вернее, любовь его величества к королю Пруссии переходит все границы».[56]

Мало того что этим позорным поворотом, а по существу изменой, он лишился армии. Петр намерен ввести прусскую дисциплину и даже прусскую форму одежды. Если, по политическим мотивам, в тот момент противника поменяли, офицеры с этим не спорят, но корпоративный дух в них очень силен, как и уважение к военной традиции. Одевая своих солдат в немецкую амуницию, царь их оскорбляет. Подчиняя их «фридриховскому уставу», он притесняет солдат. При прежнем правлении они покорно давали себя высечь за пустяк и возвращались в строй с окровавленной спиной, сохраняя мужественный юмор. Но теперь они ворчат, когда их бесконечно заставляют повторять одно и то же упражнение под предлогом, что в движении нет единообразия автоматов. В своем обожании всего германского Петр дошел до того, что распустил полк телохранителей и заменил его гольштейнским полком. Он назначает принца Георга Гольштейнского командующим русскими армиями и ставит его во главе конной гвардии, отборного соединения, которым до того мог командовать только сам царь. Чтобы чувствовать себя все время в боевой обстановке, он приказал многократно увеличить число артиллерийских салютов. С утра до вечера Санкт-Петербург содрогается от грохота канонады. У жителей не проходит головная боль, нервы на пределе. «В этой мирной столице стоял грохот, как в осажденном городе, – пишет Рюльер. – Однажды он приказал, чтобы одним залпом выстрелили одновременно сто орудий крупного калибра. Чтобы удержать его от этой фантазии, пришлось объяснить ему, что так он разрушит город. Он часто поднимался из-за стола с бокалом в руке и вставал на колени перед портретом короля Пруссии. При этом кричал: „Брат мой, вместе мы завоюем всю вселенную!“ Посланника этого короля он возлюбил особенно. Захотел, чтобы этот дипломат… поимел всех молодых придворных дам. Он запирал его с ними, а сам вставал у двери с шашкой наголо, как часовой».

Перетряхнув таким образом армию, Петр принялся за церковь. Крещен в православную веру он был в государственных интересах, но в глубине души оставался лютеранином. Вера его подданных представляется ему скопищем идиотских преданий и варварских суеверий. Ему, европейцу, придется очистить все это от пыли. Несмотря на настойчивые советы Фридриха, он еще не венчан на царство как император в Москве, а следовательно, еще не является официальным главой церкви, но он покажет этому сброду бородатых козлов в митрах, как себя вести. Вдохновляясь прогрессивными идеями, он прикажет поснимать все иконы в церквах, кроме тех, где изображен Христос и Дева Мария, пусть попы сбросят сутаны и наденут пасторские рединготы, а заодно и сбреют бороды. В своем дворце он приказал соорудить лютеранский храм и лично присутствует там на молитвах. Он провозглашает равноправие всех конфессий и принимает меры к терпимости в отношении русских «еретиков», в частности староверов. И наконец, главное: он посмел приказать конфисковать имущество церкви. Это было посягательством на святая святых. Русская церковь очень богата и всемогуща. Обладая обширными землями, церковь тем не менее не платит государству налоги. Влияние ее на население так велико, что ни один монарх еще не посмел ей перечить. Кто выступит против нее, тот выступит против Бога. Кто поднимет руку на ее казну, ограбит Бога. Указ о секуляризации части монастырских владений вызвал возмущение духовенства: новый император – еретик и лютеранин, антихрист во плоти! В селениях поднимаются бунты. «Это всенародный крик недовольства», – констатирует барон де Бретель в донесении от 18 июня 1762 года.

Однако среди этого града указов некоторые были встречены с одобрением. Так, Петр одним росчерком пера ликвидировал Тайную канцелярию, о которой Кейт писал в своем донесении от 5 февраля 1762 года: «Это жуткое судилище оказалось более жестоким, чем испанская инквизиция». Многие приближенные к трону вздохнули с облегчением. Особенно же аристократия благодарна царю за провозглашение «Манифеста о вольности дворянства», который освободил дворян от обязательной службы в армии в мирное время, позволил им ездить за границу и упрочил их власть над крепостными.

Но радость русских аристократов длилась недолго. Петр вернул из Сибири вельмож, сосланных туда Елизаветой: Бирона, Миниха, Лестока, сыновей Остермана. Опять его окружают советники-немцы. Большинство из них настаивают на необходимости казнить «заядлых врагов». Но он колеблется. В глубине души не было в нем жестокой решительности истинных самодержцев, для которых пытки и убийства – необходимые спутники всякой политики. Садистом он был лишь в мелочах. Он любит оскорблять, высмеивать, обижать, но не убивать. Однажды он всерьез задумал заставить всех сановников развестись, а потом женить их на женщинах по своему усмотрению. Вдруг другая мысль приходит ему в голову, и он забывает свой дикий план. Восхищаясь примером короля Пруссии, он хотел бы теперь прославиться, как и он, на поле боя. После стольких битв в миниатюре, с кукольными солдатиками на столе, он захотел вести настоящий бой, с настоящими солдатами, на настоящей местности. Только что провозгласив «всеобщий мир», он решает объявить войну Дании, чтобы отвоевать свою наследственную провинцию Шлезвиг, абсолютно ненужную России. Обеспокоенный этим капризом, Фридрих пытается отговорить его. Безуспешно. И хоть казна пуста, а офицеры оскорблены тем, что их лишили верной победы над Пруссией, Петр приказывает армии и флоту готовиться к походу. Пока он носится с очередной выдумкой, Екатерина все жалуется на боли, притворяется святошей, предающейся самоотречению. И на этот раз у нее есть причина вести уединенный образ жизни: свою беременность она скрывает от всех, и в первую очередь от мужа. Полагая, что этим он унижает ее, Петр приказал ей располагаться в самом конце нового Зимнего дворца, а сам занимает противоположный конец вместе с Елизаветой Воронцовой. Такое распоряжение вполне устраивает Екатерину, у нее больше свободы. Весь клан Воронцовых радуется. «Для начала» Петр провозгласил Елизавету главной фавориткой двора. Это назначение не прибавило ей ни шарма, ни достоинства. «Ума в ней ни грана, – пишет в январе 1762 года барон де Бретель. – Трудно представить женщину безобразнее ее; похожа она на трактирную служанку». Немец Шредер еще строже в своей оценке: «Бранится она, как солдат, косоглаза, а при разговоре изо рта ее летит слюна и исходит зловоние». Рассказывают также, что она порою бьет императора, напивается с ним, а ему все это очень нравится. «Многие полагают, что, если у любовницы родится от него мальчик, он провозгласит ее женою, а сына – наследником, – пишет барон де Бретель 15 февраля 1762 года. – Но эпитеты, которыми Воронцова награждает его публично во время их ссор, весьма успокаивающи на сей счет». По общему мнению, Петр хотя и не импотент, но продлить род не может. При этом он не пропускает случая поиздеваться над Екатериной в присутствии той, которая, по его замыслу, должна заменить ее в скором времени. 18 января 1762 года тот же барон Бретель писал герцогу де Шуазёль: «Императрица находится в весьма тяжелом положении. Ее третируют с подчеркнутым презрением. Я уже докладывал вам, монсеньор, что она старалась отнестись ко всему философски и что это не соответствует ее характеру. С тех пор я убедился, что она с трудом сносит обхождение императора и высокомерие госпожи Воронцовой. Зная, что императрица – человек мужественный и сильный, полагаю, что рано или поздно она примет смелое решение. Мне известно, что друзья стараются ее утешить, многие из них готовы рисковать головой ради нее, если она этого потребует».

В феврале 1762 года, во время празднеств в честь его дня рождения, Петр велит жене передать его любовнице орден Святой Екатерины, носить который могут лишь царицы и жены наследников престола. Екатерина получила эту награду лишь после того, как была официально объявлена невестой великого князя. Ясно, что таким образом Петр хочет открыто подтвердить свое намерение отвергнуть жену и дать России новую императрицу в лице Елизаветы Воронцовой. С животом, затянутым, чтобы скрыть беременность, Екатерина бледнеет, потом овладевает собою и молча выполняет приказ. Для нее это – единственный возможный ход, ибо младенец, уже шевелящийся во чреве, вынуждает ее вести оборонительные бои. Спокойствие и благородство завоевывают на ее сторону симпатии тех, кто не знает истинной причины. Ее главная забота теперь – суметь родить во дворце, не вызывая подозрений придворных, всегда готовых накинуться на репутацию другого. Достаточно суеты и частых приходов-уходов людей, крика от боли, плача младенца, болтливости служанки – и все потеряно. Фатальный день приближается, Екатерина объявляет, что подвернула ногу и не может покидать спальню. Кого нужно, она принимает у себя в постели или полуодетая, с перебинтованной ногой и лицом со следами усталости. Опытная и преданная камеристка одна ухаживает за ней. Доверяется она и слуге своему по фамилии Шкурин, преданному и готовому умереть за нее. Когда его посвятили в секрет, он придумал смелый план, как удалить императора из дворца. Когда Екатерина почувствует приближение родов, он кинется к своему домику, что находится на большом расстоянии от Зимнего, и подожжет его. Император, большой любитель пожаров, наверняка побежит туда вместе с любовницей, как он всегда делает. А там постараются удержать его как можно дольше. Екатерина соглашается с этим планом, и вечером 11(22) апреля, когда она почувствовала первые схватки, Шкурин поджигает собственный дом. Огонь перекидывается на весь квартал. Узнав о таком событии, Петр и Елизавета Воронцова, собиравшиеся было отойти ко сну, быстро одеваются и направляются на место бедствия, чтобы полюбоваться пожаром, а за ними – толпа придворных. Пока император суетится, выкрикивает приказы, бранится, раздает удары палкой, Екатерина с помощью камеристки рожает сына. Его быстро обмывают и укутывают, Шкурин завертывает его в бобровую шубу и уносит к родственнице, где и оставляет.[57]

И на этот раз Екатерина почти не видела своего новорожденного. Зато избежала скандала, и огромное облегчение, ею испытываемое, утешает ее. Очень скоро она уже встает. Ее «вывих» прошел. Дипломаты поздравляют ее с выздоровлением. Рюльер, атташе посольства Франции, в восхищении от нее. «У нее стройная и благородная фигура, гордая походка, вся ее внешность и поведение полны грации. Царственный вид. Широкий открытый лоб, свежий рот с красивыми зубами. Прекрасные карие глаза, отблески света придают им голубоватый оттенок. Лицо ее дышит гордостью. Все это – результат исключительного желания нравиться и покорять». А вот что пишет Мерси д'Аржанто австрийской эрцгерцогине Марии Терезии: «Очень похоже, что под спокойной внешностью она скрывает какие-то тайные намерения». В момент, когда он ей отвешивает комплимент в связи с ослепительным ее видом, она отвечает ему с загадочной улыбкой: «Вы не можете себе представить, сударь, чего стоит женщине оставаться красивой!»

Тем временем Петр не прекращает интриг. Он пользуется любым поводом, чтобы повредить престижу той, кому он не может простить, что она до сих пор – его жена. 9 июня 1762 года он дает обед на четыреста персон в честь ратификации мирного договора с Пруссией. По этому поводу на нем прусский мундир и большой орден Черного орла. Волей-неволей русские офицеры должны будут пить во славу Фридриха II. Но прежде чем произнести этот тост, Петр провозглашает другой: за здоровье императорской семьи. Все гости встают, отодвинув стулья. На противоположном конце стола Екатерина, как и положено, сидит. Едва она поставила бокал, император через своего адъютанта Гудовича спрашивает ее, почему она не встала, как все остальные. Она отвечает, что ей не следовало вставать, так как она принадлежит к императорской семье. Петр в раздражении опять посылает адъютанта сказать императрице, что она дура. Но, опасаясь, что Гудович, из уважения к Ее величеству, не передаст ей точно его слова, он кричит через весь стол: «Дура!» – и вперяет в нее ненавидящий взгляд. В полной тишине слово прозвучало как пощечина. Все его слышали. Тут же Петр добавляет, что единственными членами императорской семьи в этом зале являются он сам и два его дяди, принцы Гольштейнские. Так сделан первый шаг к отвержению. Публично заявлено, что Екатерина в его глазах перестала быть и его супругой, и императрицей. От такого безрассудного оскорбления Екатерина не может сдержать слез и, повернувшись к соседу по столу графу Строганову, просит рассказать какую-нибудь забавную историю. Разумовский и барон де Бретель вмешиваются в разговор и оживленной беседой пытаются развеять чувство неловкости. Императрица овладевает собой и улыбается. После непродолжительной растерянности все взбодрились. К царице, незаслуженно оскорбленной, обращены взгляды, полные участия. Так Петр, полагая ее сразить, способствовал упрочению ее положения. С досады он в тот же вечер приказал сослать графа Строганова в его имение: он пытался подбодрить императрицу – соседку по столу. Через четыре дня Петр приказывает заточить Екатерину в Шлиссельбургскую крепость. Принц Георг Гольштейнский, его дядюшка, умоляет Петра отказаться от этой крайней меры, которая может вызвать возмущение в армии и среди дворянства. Нехотя Петр уступает. Но об этом его намерении узнает Екатерина. Теперь она видит, что ее судьба поставлена на карту: или она, или он, или престол, или тюрьма. А может быть, и смерть. Как писал поверенный в делах Франции Беранже, «варварская безумная жестокость Петра III давала основания опасаться, что он осуществит свое намерение устранить жену».

По мере того как опасность становится все реальнее, друзья Екатерины все чаще подумывают о возможности дворцового переворота. Княгиня Дашкова, «крайне неосторожная и смелая», по выражению Беранже, склоняет на свою сторону нескольких офицеров, посещающих салоны. Пять братьев Орловых вербуют сторонников среди молодых гвардейцев. Григорий, назначенный офицером-казначеем артиллеристов, использует кассу и подкупает сотню солдат. В Преображенском полку офицеры Пассек и Бредикин буквально молятся на Екатерину. В Измайловском полку можно рассчитывать на Рославлева и Ласунского. Есть еще, разумеется, гетман Кирилл Разумовский, мудрый Панин и еще несколько вельмож пониже рангом. Достаточно ли этого, чтобы свергнуть императора, внука Петра Великого, и возвести на престол княгиню, в чьих жилах нет ни капли русской крови? Потребуется гораздо больше денег, чтобы купить гораздо больше людей. Тайно Екатерина попросила денег у посла Людовика XV барона де Бретеля. Этого молодого блестящего дипломата направили в Россию в надежде, что его неотразимая внешность покорит Екатерину. Но когда он был представлен, место было уже занято. К тому же герцог де Шуазёль очень неосторожно позволил ему взять с собой жену-красавицу, вовсе не желающую, чтобы муж ей изменял, даже в интересах государственной политики. Отношения де Бретеля с императрицей никогда не зайдут за пределы вежливости. Но она ценит его ум, манеры и догадывается, что он симпатизирует ей. Именно у него она просит срочно взаймы шестьдесят тысяч рублей. Выполняя предписания герцога де Шуазёль, Бретель уклоняется от этого шага. Чтобы не скомпрометировать Францию, он уходит от прямого ответа и уезжает из Санкт-Петербурга в Варшаву, оттуда – в Вену, оставив распутывать узелок своему поверенному в делах Беранже. Через несколько дней, разочарованная и возмущенная непонятливостью дипломата, Екатерина направляет Беранже записку такого содержания: «Покупка, которую мы должны совершить, наверняка скоро будет иметь место, но по цене ниже прежней; так что дополнительных средств не потребуется». Беранже в восторге. У него гора с плеч. Он не верит в удачу заговора, затеянного забубенными головами. Считает, что «подпорки» заговора слишком слабы. Но Екатерина тем временем обратилась к Англии с просьбой профинансировать «покупку». Некий английский негоциант выдал аванс в сто тысяч рублей. Так она стала еще ближе к Англии и враждебно настроенной против Франции. Со стороны последней это была политическая ошибка, и Версаль скоро это поймет. «Государыня не простит вам, что вы бросили ее в столь критический момент», – пишет господин де Брогли Бретелю. На самом же деле, несмотря на все маневры, у друзей Екатерины нет никакого точного плана действий, никаких наметок, как они смогут в нужный момент возвести ее на трон. Сплошной туман, дерганья и импровизация.

12 июня 1762 года беспечный Петр выехал из Санкт-Петербурга в летнюю резиденцию в Ораниенбауме. Он рассчитывает отдохнуть там несколько дней, прежде чем отправиться в свою армию в Померании, обрушиться на датчан и отвоевать столь дорогое его сердцу герцогство Шлезвиг. К сожалению, русский флот не готов поднять паруса. Множество матросов заболело во время эпидемии. Петр издает указ, предписывающий больным срочно выздороветь. А пока он пирует с любовницей и принимает парады своих войск. Напрасно его ближайшие советники говорят ему, что опасно покидать столицу и даже империю, когда в Санкт-Петербурге активизируется клика, готовая его свергнуть; он не обращает внимания на предупреждения. Не слушает он и Фридриха II, советующего ему через своих посланников, барона Гольца и графа Шверина, срочно короноваться в Москве, ибо русские очень привязаны к традициям и не будут уважать царя, еще не освященного церковью; говорил он и о том, что осторожный монарх никогда не начинает войну, не обеспечив себе крепкий тыл. Единственная мера предосторожности, которую Петр принимает, касается местопребывания Екатерины. Он повелевает ей покинуть Санкт-Петербург и поселиться в Петергофе, близ Ораниенбаума, на берегу Финского залива. Друзья Екатерины чувствуют, что это – ловушка. Да и сама она неспокойна. Но отступать она не хочет. Просто решает поехать одна, поручив сына Павла на попечение Панина.

В Петергоф она прибывает 19 июня и располагается не во дворце, а неподалеку, в павильоне «Монплезир», у самого берега. Там она ожидает событий и готова либо встретить посланцев от Орловых, либо бежать от слуг мужа. Петр передал ей, что он приедет в Петергоф, чтобы отпраздновать именины (Петров день), и что она должна быть готова принять его. Что за этим: желание еще раз оскорбить ее публично или заточить в тюрьму, как он сто раз обещал? Узнав обо всем этом, друзья Екатерины, встревоженные, собираются на совет. Но 27 июня одного из них, капитана Пассека, арестовывают. Напившись, он при свидетелях оскорбительно отзывается об императоре. Под пыткой может сказать еще больше. Дольше ждать нельзя. Момент настал. Надо немедленно действовать. Глубокой ночью младший брат Григория Орлова, Федор, идет к гетману Кириллу Разумовскому, будущему президенту Академии наук и верному стороннику Екатерины. Тот велит разбудить Тауберта, директора типографии Академии наук, и просит его немедленно отпечатать манифест, провозглашающий низложение императора Петра III и восшествие на престол Екатерины II. Это – безумие: ведь ни один солдат еще не выступил в поддержку императрицы. Перепуганный Тауберт увиливает, препирается. Но Разумовский кидает ему: «Вы уже слишком много знаете! Теперь ваша голова, как и моя, поставлена на карту!» Тауберт сдается и приказывает набирать текст. Остается предупредить Екатерину. Это берет на себя Алексей Орлов.

Глава XII

Переворот

На рассвете 28 июня (9 июля) 1762 года Алексей Орлов в карете приезжает в Петергоф. Парк еще дремлет в белом тумане северной летней ночи. Кое-где видны призрачные силуэты гольштейнских солдат. Оставив карету на дороге, Алексей неслышно пробирается среди кустов к боковому входу павильона «Монплезир». Быстро проходит через гардеробную, где видит придворное платье императрицы для встречи мужа. Через минуту камеристка Шаргородская будит крепко спящую Екатерину. Сообщает ей, что приехал Алексей Орлов и срочно хочет поговорить с Ее величеством. Екатерина мгновенно собирается с мыслями. Еще в ночной рубашке, она принимает Алексея, сидя в постели. У него боевое выражение на лице.

– Пора вставать, – говорит он. – Все готово для провозглашения вас императрицей.

И добавляет:

– Капитана Пассека арестовали. Надо уезжать отсюда!

На этот раз у Екатерины никаких сомнений. У нее почти звериное чутье на выбор нужного момента. Она инстинктивно понимает, когда надо отступить, а когда наступать. И вот она уже на ногах и одевается, «даже не помывшись». Шаргородская, дрожа, помогает ей. Едва застегнув последнюю пуговицу, обе женщины выходят вслед за Алексеем и спешат к карете. Екатерина садится в экипаж, горничная – рядом, верный слуга Шкурин, которого они разбудили, проходя мимо, встает на запятки вместе с лейтенантом Бабиковым. Алексей вскакивает на козлы рядом с кучером, и упряжка с места галопом вылетает на дорогу в Санкт-Петербург. Время от времени Алексей оглядывается: нет ли погони. Неожиданное бегство сквозь туман, утренняя свежесть, толчки на ухабах, крики кучера, страх, что догонят, надежда на удачу – все для Екатерины смешалось в какое-то радостное возбуждение. Вдруг она заливается хохотом: горничная потеряла туфлю по дороге, а у нее самой на голове – ночной чепчик с кружевами. По дороге встречают Мишеля, француза-парикмахера, шедшего на ежедневную свою работу – делать прическу Ее величеству. Берут и его. В карете он наспех причешет императрицу. Лошади, проделавшие уже тридцать верст, начинают уставать. Одна из них спотыкается и падает, с трудом поднимается. Выдержат ли обратный путь? В спешке Алексей не подумал о перекладных. Он злится при мысли, что из-за него отличный замысел может окончиться катастрофой. Но на дороге появляется крестьянин на телеге с двумя лошадьми. Алексей и Шкурин останавливают его и просят обменять его свежую упряжку на их уставших коней. Мужик соглашается, и карета мчится дальше во весь опор. За несколько верст до столицы Екатерину поджидает князь Барятинский с открытой коляской. Она быстро пересаживается. Тут же Григорий Орлов, верхом на коне. Он выехал навстречу беглянке. При виде любимого, такого прекрасного и полного решимости, Екатерину охватывает восторг. Какое-то время он гарцует, сопровождая коляску, гордый тем, что сопровождает ее на пути к славе. Затем пришпоривает коня и скачет в Измайловский полк сообщить о прибытии императрицы.

В семь часов с минутами коляска останавливается перед казармой. Слышится барабанный бой. С бьющимся сердцем Екатерина, в траурном платье, стройная и прямая, идет к солдатам, от которых зависит ее судьба. Поднявшись на стременах, Григорий Орлов отдает ей честь саблей. Бояться ей больше нечего: солдаты горят желанием защитить ее. К тому же им была обещана водка. Как только она подходит, ряды распадаются и воздух оглашается мощным криком: «Матушке Екатерине ура!» Полковой священник с поднятым крестом благословляет ее. Офицеры окружают несчастную императрицу, и она просит у них защиты. Они преклоняют колена и целуют полы ее плаща. И граф Кирилл Разумовский, командир полка, преклоняет колено. Затем встает и пробует добиться тишины. Но крики радости не прекращаются. Наконец, перекрывая шум, Кирилл Разумовский провозглашает Ее величество императрицу Екатерину единственной и полновластной государыней всея Руси; от имени солдат он произносит клятву верности.

Теперь – в путь, к казармам Семеновского полка! Впереди в торжественном облачении идет священник с высоко поднятым крестом. Вокруг открытой коляски с императрицей едут верхом Григорий Орлов, Кирилл Разумовский, другие офицеры. Лица их возбуждены. За ними – нестройная толпа ликующих солдат. Они кричат: «Ура матушке Екатерине! За нее готовы смерть принять!» Семеновский полк с энтузиазмом присоединяется к Измайловскому, и разросшийся людской поток катится теперь к другим казармам. Повсюду солдаты с радостью присоединяются. Исключение – Преображенский полк, где заговорщикам не удалось убедить офицеров. В этом отборном полку служит капитан Семен Воронцов, родной брат любовницы императора. Для него судьба императора – это и судьба его сестры. Вместе с майором Воейковым он обращается с речью к солдатам, приказывает оставаться верными присяге царю и идет с ними навстречу бунтовщикам. Недалеко от церкви Казанской Божией Матери два потока встречаются. Сторонников Екатерины явно больше. Но они явились беспорядочной толпой, большинство солдат – без оружия, тогда как Преображенский полк снаряжен как положено, под командованием офицеров он являет собою дисциплинированную колонну, настроенную весьма решительно. На призывы Григория Орлова Семен Воронцов отвечает категорическим отказом. Ружья сняты с ремней. Наступает роковая минута. Если преданный царю полк откроет огонь, в толпе, окружающей Екатерину, начнется паника, и тогда – преследование, аресты, тюрьма, смерть. Вдруг майор Преображенского полка Меньшиков кричит: «Ура! Да здравствует императрица!» Секундная пауза, и крик этот подхватывает хор солдат. Они выходят из строя и бросаются к своим товарищам, обнимают их, встают на колени перед Екатериной, обвиняют своих офицеров в обмане. Воейков и Воронцов надламывают шпаги. Их арестовывают.[58]

Ясное летнее утро, воздух свеж, на небе ни облачка. На Невском проспекте столько народу, что проехать почти невозможно, несмотря на ширину улицы. Горожане, сбежавшиеся со всех сторон, смешались с солдатами и восхваляют героиню дня. Вокруг коляски – море радостных лиц. Над головами ружья и сабли, солдаты машут ими. Тысячи голосов сливаются в одном крике: «Катерина! Матушка Екатерина!» Коляска с трудом подъезжает к церкви Казанской Божией Матери. Через три часа после того, как ее вытащил из постели Алексей Орлов, Екатерина твердым шагом направляется к ожидающим ее служителям церкви. Войдя в храм, она сознает, какую службу сослужили ей молитвы при народе. В окружении священников архиепископ Новгородский приветствует ее как царицу-самодержицу и благословляет ее и ее отсутствующего сына, «престолонаследника царевича Павла Петровича». После непродолжительной церемонии Екатерина направляется в Зимний дворец все в той же коляске и с тем же эскортом из братьев Орловых и Кирилла Разумовского. На набережной перед дворцом и позади него, на огромной площади, напоминающей полевой лагерь, расположились шесть полков и вся артиллерия гарнизона. Священники благословляют солдат, стоящих на коленях со склоненными головами. Войдя в свои апартаменты, Екатерина потребовала, чтобы ей привели сына-царевича. Граф Панин тотчас приводит его. Мальчик только что проснулся, на нем ночная рубашка и ночной колпак. Она берет его на руки и подходит к открытому окну. Увидев их, толпа ревет от восторга. Испугавшись крика, восьмилетний Павел инстинктивно прижимается к матери. В эту минуту нежный ребенок с белокурой кудрявой головкой помогает ей узаконить ее поведение в глазах подданных. Однако не следует допускать, чтобы он превзошел ее, когда вырастет, в глазах народа. Она собирается царствовать не только пока он несовершеннолетний, но и после этого, пока позволят силы. Сиюминутная двусмысленность оказывает ей услугу, но не должна связывать ее в будущем. Пусть другие думают что хотят, а она неуклонно следует той линии, которую давно для себя наметила. Тут и княгиня Дашкова приехала, она кидается в объятия «своей» царицы. Они радостно обнимаются. «Слава Богу!» – восклицает Екатерина. По ее приказу двери дворца распахиваются для всех: сегодня каждый должен иметь возможность приблизиться к своей императрице. Члены Священного Синода, сенаторы, высшие сановники, придворные вельможи, послы, горожане, купцы – все толпятся в салонах и, расталкивая друг друга локтями, встают на колени перед Ее величеством, поздравляют ее. В течение нескольких часов Екатерина, улыбающаяся и сияющая, принимает поздравления высокопоставленных лиц и простолюдинов. А на улице тем временем зачитывают манифест, отпечатанный ночью, и раздают его желающим. Вот этот текст, написанный Кириллом Разумовским и подсказанный, по-видимому, самой Екатериной:

«Мы, Екатерина II.

Всем прямым сынам отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству начиналась самым делом, а именно закон наш православный греческий первее всего восчувствовал свое потрясение и истребление своих преданий церковных, так что церковь наша греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона. Второе, слава российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием, чрез многое свое крово-пролитие заключением нового мира с самым ее злодеем отдана уж действительно в совершенное порабощение, а между тем внутренние порядки, составляющие целость всего нашего отечества, совсем испровержены. Того ради, убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностью, принуждены были, приняв Бога и его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийский и самодержавный, в чем и все наши верноподданные присягу нам торжественную учинили».

Зарубежные дипломаты знакомятся с документом, большинство из них радуются. Какой поворот в первый же день! Несомненно, после такого развенчания Фридриха II в манифесте Екатерина порвет союз с Пруссией и вернется в содружество с Францией и Австрией. Посол австрийский, Мерси д'Аржанто, выражает императрице свое удовлетворение, но она слушает его равнодушно и говорит о другом. Невозможно понять, о чем думает эта спокойная, сильная женщина, которая в момент наивысшего напряжения и ожидания любезно беседует со своими поклонниками. Время от времени она отдает вполголоса приказы братьям Орловым, Кириллу Разумовскому или Панину: пусть проследят, чтобы не очень много спиртного раздавали, во избежание беспорядков надо перекрыть все въезды в город и запретить движение по дороге Петербург – Ораниенбаум, чтобы император как можно позднее узнал о перевороте…

И действительно, хотя первый успех был несомненным, партия отнюдь не окончена. Если Екатерина располагает несколькими наспех собранными полками, Петр может рассчитывать на все армии, собранные в Ливонии для ведения войны против Дании, и на флот, стоящий у острова-крепости Кронштадта. Если начнут энергично наступать и с суши и с моря, Санкт-Петербург не продержится и двух часов. Значит, необходимо любой ценой обогнать императора и обеспечить себе поддержку флота. Немедленно в Кронштадт направляется адмирал Талызин с указом императрицы, предоставляющим ему полную свободу действий.

Во второй половине того же дня ничего еще не подозревающий Петр выезжает из Ораниенбаума в Петергоф, где хочет на следующий день отпраздновать свои именины, как он предписал Екатерине. С ним следуют: его любовница Елизавета Воронцова, генерал Миних, вызванный им из Сибири, где он провел в ссылке двадцать три года, посол Пруссии барон Гольц, князь Трубецкой, канцлер Михаил Воронцов, сенатор Роман Воронцов, а также семнадцать придворных дам в парадных туалетах. Кареты останавливаются у павильона «Монплезир». Все тихо. Двери и окна закрыты. Тщетно пытаются найти прислугу. Наконец подходит офицер охраны и бормочет: «На рассвете императрица бежала. Дом пуст». Взбешенный, Петр отпихивает офицера, кидается к дому, кричит: «Катерина! Катерина!», словно не веря в ее отсутствие. На вдруг ослабевших ногах переходит он из зимнего сада в китайский кабинет, из приемной – в музыкальный салон. Вдруг раздаются шаги. Это она. Она пряталась. Разыграла его. Как во времена их отрочества. Он кидается вперед и встречается носом к носу с канцлером Михаилом Воронцовым. Засыпает его вопросами, а тот в смущении бормочет: он только что узнал от тайного агента, что в Санкт-Петербурге Екатерина провозглашена императрицей. Тут же вся спесь сошла с Петра. Повиснув на шее Михаила Воронцова, он замирает, задыхаясь, рыдает, а тот пытается его подбодрить: «Крепитесь, Ваше величество! Смелее! Одного вашего слова, одного властного взгляда достаточно, и народ падет на колени перед царем! Солдаты гольштейнского полка готовы выступить! Мы сейчас же пойдем на Петербург!» Но Петр не решается на противостояние. Он ищет другие ходы. Бегает по комнате взад и вперед, теряет сознание, приходит в себя, пьет бургундское большими стаканами, диктует списки людей, подлежащих аресту за участие в заговоре, составляет один за другим два манифеста, обвиняющих Екатерину, заставляет придворных переписывать их в нескольких экземплярах, умоляет Михаила Воронцова ехать в Санкт-Петербург вместо себя и приказать мятежным полкам подчиниться, потом отметает этот план, велит собрать гольштейнских солдат, оставшихся в Ораниенбауме, а когда они приезжают, заявляет, что не нуждается более в их услугах, и, наконец уступая уговорам Миниха, соглашается поехать в Кронштадт, где флот и гарнизон его поддержат. Но ехать туда без женщин отказывается. Он пьян, шатается, плачет; его поддерживают под руки и в десять часов вечера наконец приводят на яхту. Вся пищащая орава дам, во главе с Елизаветой Воронцовой, следует за ним в галере.

В час ночи, при неестественном свете летнего неба над заливом, на рейде Кронштадта появляется яхта. Когда крепость уже на расстоянии голоса, Миних объявляет о прибытии императора.

– Нет больше императора, – отвечает вахтенный офицер. – Возвращайтесь в море!

Миних настаивает. Тогда офицер отвечает, что и флот и гарнизон принесли присягу императрице. Если суда тотчас не удалятся, будет дан залп из орудий на уничтожение. Так Талызин, посланный Екатериной, опередил царя. Несмотря на предупреждение, Миних не сдается и уговаривает Петра высадиться на остров. Не посмеют же стрелять в царя. Как только он высадится на сушу, эти кронштадтские безумцы раскаются и побросают оружие. Но Петр в страхе забился в каюту, весь дрожит и клацает зубами. Ведь до сих пор он имел дело лишь с деревянными солдатиками. Пусть оставят его в покое! Он плачет и громко икает. Вокруг – орущие, писклявые дамы. Зрелище настолько жалкое, что Миних не выдерживает и смеется, а потом приказывает яхте разворачиваться обратно.

На рассвете 29 июня судно причаливает у летней резиденции в Ораниенбауме. Миних предлагает царю немедленно пересесть на другой корабль и отправиться в Ревель. Оттуда можно добраться до армии, готовой к походу на Данию. С этими войсками будет нетрудно отвоевать трон. «Поступите так, государь, и через полтора месяца Санкт-Петербург и вся Россия будут у ваших ног! Ручаюсь головой!» Все эти слова лишь утомляют Петра. Он не хочет больше принимать никаких решений. Единственное, чего он хочет, – это лечь спать и чтобы рядом сидела Елизавета Воронцова. Выпроводив всех, кроме нее, он бросается в постель.

* * *

В момент, когда Петр плывет к Кронштадту, Екатерина надевает мундир офицера Семеновского полка. Для мужского занятия нужна и одежда мужская. Наспех пишет она записку в Сенат:

«Господа сенаторы, я теперь выхожу с войском, чтоб утвердить и обнадежить престол, оставляя вам, яко верховному моему правительству, с полной доверенностью под стражу: отечество, народ и сына моего». Затем выходит из дворца по наружной лестнице перед выстроившимися войсками. Легко вскакивает в седло белого породистого рысака. Вдруг замечает, что на сабле ее нет темляка. Гвардеец из унтер-офицеров срывает со своей сабли темляк и подносит ей. Екатерина берет и улыбается восторженному лицу красавца. Имя юноши? Григорий Потемкин. Она запомнит его.

Выехав за город, она принимает парад полков. Большинство солдат сбросили с себя немецкие мундиры, в которые вырядил их Петр III, и надели вытащенную из каптерок старую амуницию времен Петра Великого. Со шпагой наголо Екатерина лихо усмиряет приплясывающего от нетерпения коня. На голове ее – соболья шапка с венком из дубовых листьев. Длинные каштановые волосы развеваются по ветру. Все с восхищением смотрят на эту женщину в военном мундире, олицетворяющую силу и грацию, хрупкость и решимость. Возгласы одобрения покрывают звуки флейт и грохот барабанов. Рядом с царицей – ее подруга княгиня Дашкова, тоже на коне и в военной форме. Последняя рота проходит перед ними в десять часов вечера, но еще светло, как днем. В путь!

Как во сне ехала она в неверном свете северной ночи. Солдаты шагают, не зная точно, куда и зачем идут, что их ждет впереди. Но дух их высок, хоть и рискован этот авантюрный поход, где смешались свет и тьма, долг и бунт, действительность и иллюзия. Во главе медленно движущегося кортежа едет женщина, быть может, богиня войны. За ней – братья Орловы и большая группа офицеров, все выглядят влюбленными. Военный оркестр играет бравурные марши. А когда смолкают трубы, солдаты запевают старинные походные песни с подсвистом и веселыми прибаутками. Время от времени – все тот же возглас: «Да здравствует матушка Екатерина!» И каждый раз, когда слышит свое имя, вырвавшееся из грубых глоток, она содрогается, как от любовной ласки. Вот что ей нужно: народ – ее многоликий любовник, всегда горячий и всегда покорный.

В три часа ночи царица и штаб останавливаются в бедном постоялом дворе «Красный Кабачок». Солдаты с рассвета на ногах, им надо отдохнуть. Ей – нет. Окружающие уговорили ее прилечь. Она ложится рядом с княгиней Дашковой на узеньком жестком матрасе. Но спать она не может. Думает, что делает Петр? Собрал ли он войска, чтобы бросить их на повстанцев? Утвердился ли он в Кронштадте, прежде чем адмирал Талызин достиг этого гарнизона? Она ворочается, обеспокоенная нехваткой провианта и боеприпасов. В пять часов утра ей докладывают, что прибыл парламентер – канцлер Воронцов собственной персоной. По поручению императора он прибыл предложить императрице раздел власти. При первых же его словах Екатерина понимает, что выиграла битву. В ответ на речь парламентера она расхохоталась. Воронцов не настаивает, встает на колени и приносит клятву верности. Да и можно ли колебаться между убогим паяцем, от которого он приехал, и этой уверенной и спокойной женщиной, чувствующей себя повелительницей? Прибывают еще посланцы с аналогичными предложениями и все, под впечатлением властного вида Екатерины, подобно Воронцову, переходят на ее сторону. К шести часам утра в «Красный Кабачок» прискакал радостный Талызин: «Кронштадт на стороне императрицы! Гарнизон запретил въезд царю!» Сердце Екатерины бешено бьется от радости, но лицо ее непроницаемо. Как будто она предвидела все это. Теперь, не теряя ни минуты, надо максимально использовать этот выигрыш. Войска ее в подходе. Произойдет ли стычка с гольштейнцами? По коням! Екатерина без устали скачет в Петергоф. Там она находит верных ей солдат, мирно сидящих вокруг дворца. Не желая сражаться, Петр приказал отвести большую часть своих солдат, а те часовые, что остались на месте, были без труда разоружены. Не пролилось ни капли крови. Это не просто победа. Это чудо. Расположившись в «Монплезире», Екатерина диктует акт об отречении от престола, который положат на подпись императору.

«В краткое время правительства моего державного Российским государством самым делом узнал я тягость и бремя, силам моим несогласное, чтоб мне не токмо самодержавно, но и каким бы то ни было образом правительство владеть Российским государством… того ради помыслив, я сам в себе беспристрастно и непринужденно чрез сие объявляю не только всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российским государством на весь век мой отрицаюся».

Григорий Орлов и генерал Измайлов тотчас скачут в Ораниенбаум доставить документ императору, по существу находящемуся под стражей. Когда они исчезают из вида, проголодавшаяся Екатерина весело садится за стол вместе с офицерами. Как обычно, пьет она умеренно – полстакана вина. Таким примером и других заставляет поступать так же. День еще не кончен! Среди шума хриплых мужских голосов неутомимо продолжает она свои расчеты. Что делать, если муж не захочет отречься от престола и откажется ехать под конвоем в Петергоф? А если его все же привезут, как поступать с ним?

А в Ораниенбауме в ту минуту подавленный Петр собственноручно переписывает и подписывает документ, привезенный посланцами Екатерины. «Как ребенок, которого отсылают спать», – скажет потом Фридрих II. Петру предлагают сесть в карету вместе с любовницей и генерал-адъютантом Гудовичем. По приезде в Петергоф он просит провести его к императрице. Возможно, надеется смягчить ее строгость напоминанием того, что их еще связывает? Но она отказывается принять его. Офицеры снимают с мавра награды, шпагу и военный мундир, дав взамен гражданскую одежду. Со слезами на глазах он покоряется. Никита Панин сообщает ему, что по приказу императрицы отныне он государственный узник и будет жить под домашним арестом в загородном дворце в Ропще, недалеко от Санкт-Петербурга, в ожидании решения о его дальнейшем постоянном местопребывании.[59] Петр знает, что постоянным местопребыванием может быть только ужасная Шлиссельбургская крепость, где вот уже много лет заточен бывший царь Иван VI. Перепуганный, он громко плачет, падает на колени перед гувернером своего сына, целует ему руки, умоляет хотя бы не разлучать его с любовницей. «Считаю, что одно из самых больших несчастий в моей жизни то, что я вынужден был видеть Петра в этот момент!» – напишет позже Панин. С болью и отвращением Панин объявляет, что императрица не может позволить Елизавете Воронцовой следовать с узником в его заключение. Это означало бы узаконение адюльтера. Фаворитка будет сослана в Москву. Кстати, вся семья Воронцовых уже отвернулась от нее и перешла на сторону Екатерины. Тут и Елизавета Воронцова присоединила свои истерические вопли к рыданиям своего любовника. Оба они ползают на коленях перед Паниным, но он остается неумолимым.[60] Вконец измученный, Петр просит разрешения взять с собой в Ропщу скрипку, негра по имени Нарцисс и любимую собачку Можи. Ему ответили, что императрица рассмотрит его просьбу в подходящий момент. И действительно, Екатерина согласится с этими тремя послаблениями. Она даже разрешит, чтобы еду ему подавал его постоянный лакей Брессан. Может быть, она вспомнила трогательные годы их детского обручения, глупые игры той поры тайком от императрицы Елизаветы? Но сейчас он должен повиноваться. Он хотел ее унизить, оскорбить, но она одержала победу. Нет, этот мужчина и эта женщина не имеют ничего общего с милыми воспоминаниями молодости. С течением времени между ними возникла и утвердилась смертельная ненависть.

Вечером в карете с опущенными занавесками Алексей Орлов увозит в Ропщу не владеющего собой Петра с позеленевшим от страха лицом.

На следующий день, в воскресенье, 30 июня 1762 года, Екатерина совершает триумфальный въезд в Санкт-Петербург под звон церковных колоколов, артиллерийский салют и крики ликующей толпы. Энтузиазм в войсках, чему способствовала раздача водки, был так велик, что в первую же ночь после ее возвращения солдаты Измайловского полка потребовали, чтобы им показали царицу, чтобы убедиться, что ее не похитили и не умертвили. Хочешь не хочешь, а пришлось ей вылезти из постели, напялить мундир и явиться перед солдатами, чтобы их успокоить. Положение мое таково, что последний солдат-гвардеец, видя меня, может себе сказать: «Вот дело рук моих».[61] Так, вслед за императрицей Екатериной I, императрицей Анной Ивановной, регентшей Анной Леопольдовной, императрицей Елизаветой пятая женщина подряд, Екатерина II, берет в руки судьбу страны, исключением были лишь два коротких эпизода с участием царей-мужчин. Вот уже тридцать семь лет русскими правят женщины, и они привыкли. Новая царица продолжает национальную традицию. Первая ее забота – отблагодарить творцов ее победы. Посыпался дождь наград, повышений по службе и денежных даров. За несколько месяцев сумма «подарков» выросла до 800 000 рублей. Григорий Орлов, княгиня Дашкова, всевозможные офицеры, ловкие советники – на всех пролился золотой дождь. Говорят, что только водка солдатам-гвардейцем обошлась в 41 000 рублей. Щедрая от природы, Екатерина не признает цифровых ограничений в благодарности. Вместе с тем она беспокоится о судьбе своего мужа. Он ей пишет из Ропщи жалобные и с трудом читаемые письма по-французски с огромным количеством ошибок:

«Прошу Ваше величество наверняка доверять мне и будьте добры снять постовых с другой, комната, потому что комната где я есть такой маленький, что я еле двигаюсь и поскольку она знает что я всегда хожу по комнате от этого опухнут ноги. Еще прошу не приказать офицерам сидеть в моей комната: когда нужда это невозможно. Еще прошу Ваше величество не третировать меня как ужасный злодей, я никогда ее не обижать. Напоминаю о себе ваша Великодушие прошу срочно отпустить меня с указанной персоной (Елизавета Воронцова) в Германия. Бог обязательно отплатить а я ваш покорный слуга, Петр. P.S. Ваше величество может мне доверять что я не подумаю и не сделаю ничего противнее или против ее правление».

И еще: «Ваше величество, если не хотите сделать умирать человека уже довольно несчастного пожалейте меня и дайте мне единственное утешение которая есть Елизавета Романовна (Елизавета Воронцова). Тем вы сделаете один очень большой благодеяние вашего правления. А также если Ваше величество хочет видеть меня одно мгновение я буду наверху моего блаженство».

Екатерина никакого ответа не дает. Но когда ей сказали, что Петр болен, она направляет к нему в Ропщу врача. Ему лучше. А она уж и не знает – радоваться этому или сожалеть. Пока он жив, ей всегда будет угрожать переворот недовольных офицеров или вечных интриганов – придворных. Даже свергнутый и заключенный, он представляет собой постоянную угрозу для трона. В конце концов это он – внук Петра Великого. А не она. Ей надо срочно укрепить свое положение во главе страны. 6 июля она издает второй манифест, в котором объявляется о ее восшествии на престол и об отречении Петра III. В этом документе, зачитанном перед Сенатом, она заявляет, что намерена заслужить любовь своего народа, «для которого признаваем себя быть возведенными на престол».

В тот же вечер ей принесли во дворец послание от Алексея Орлова. Она с трудом разбирает карандашом написанные каракули на куске смятой бумаги: «Матушка заступница наша императрица! Как объяснить, как рассказать, что случилось? Не поверишь слуге твоему верному, но, как перед Богом, говорю тебе правду. Матушка, готов умереть, но и сам не знаю, как это несчастье приключилось. Если не простишь, мы пропали. Матушка, он скончался. Никто из нас этого не хотел, да как бы мы осмелились поднять руку на императора? И вот, Ваше величество, горе случилось. Он начал спорить с князем Федором (Барятинским) за обедом, и не успели мы их разнять, как он помер! Не помню даже, что мы сделали, но все мы как один виноваты и заслужили смертный приговор. Пожалей меня, хотя бы из любви к брату моему! Я покаялся, и теперь ничего не скажешь. Прости или прикажи поскорее нас прикончить. Белый свет мне не мил. Мы тебя прогневали и прокляты будем навеки».[62]

Екатерина потрясена. Явно это было убийство, совершенное ее друзьями в ее же интересах. Теперь она свободна от жалкого Петра. Но репутация ее запятнана навсегда. Может быть, лучше было бы жить в страхе перед заговором, чем нести на себе общее осуждение? Разве не абсурдно приносить славу и будущее в жертву ближайшим политическим соображениям? Медвежья услуга! Как сообщают близкие люди и очевидцы, Екатерина падает в обморок, придя в себя, плачет и вздыхает: «Слава моя погублена! Потомки мне никогда не простят этого преступления, которого я не совершала».[63] И далее: «Невыразимый ужас охватил меня от этой смерти! Этот удар меня доконает». Княгиня Дашкова, услышав эти слова, отвечает: «Государыня, эта смерть слишком внезапна для вашей и для моей славы».[64] Но другие свидетели уверяют, что в тот вечер Ее величество явилась при дворе в состоянии полного спокойствия. Эти наблюдения дополняют друг друга. Екатерина всегда умела в решающий момент владеть собой. Каким бы ни было внутреннее смятение, она не желает выставлять его перед толпой дипломатов и придворных. Смерть эта для нее – желанная, хотя ею и не спровоцированная, ее устраивающая и вместе с тем досадная, эта смерть – дело не личное, а государственное. А государственные дела решаются с холодной головой и в узком кругу близких людей. Так и будет. Угрызений совести у Екатерины не будет. Будут беспокойства. Гнев на виновных смешивается с симпатией и даже нежностью. Они хотели сделать добро, и сама их неумелость – гарантия доброй воли. На следующий день, 7 июля, она публикует третий манифест, где говорится: «В седьмой день после принятия нашего престола всероссийского получили мы известие, что бывший император Петр III обыкновенным, прежде часто случавшимся ему припадком геморроидическим впал в прежестокую колику. Чего ради, не презирая долгу нашего христианского и заповеди святой, которою мы одолжены к соблюдению жизни ближнего своего, тотчас повелели отправить к нему все, что потребно было к предупреждению следства из того приключения, опасных в здравии его и к скорому вспоможению врачеванием. Но, к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего дня получили мы другое, что он волею всевышнего Бога скончался. Чего ради мы повелели тело его привезти в монастырь Невский для погребения в том же монастыре, а между тем всех верноподданных возбуждаем и увещеваем нашим императорским и матерним словом, дабы без злопамятства всего прошедшего с телом его последнее учинили прощание и о спасении души его усердные к Богу приносили молитвы. Сие же бы нечаянное в смерти его Божие определение принимали за промысл его божественный, который он судьбами своими неисповедимыми нам, престолу нашему и всему отечеству строит путем, его только святой воле известным».

Весть об этой смерти и ее официальное объяснение не вызывают в обществе никакой реакции. Люди радуются новому правлению и вовсе не настроены предаваться предположениям, оскорбительным для матушки царицы. Придворные делают вид, что верят в неправдоподобное. Но на самом деле для приближенных императрицы факт убийства не вызывает сомнения. Некоторые полагают, что она приказала совершить это, большинство же считают ее косвенно ответственной. Хотела она этого или нет, но она заинтересована в преступлении. На руках ее кровь. Как пишет Рюльер: «Точно не известно, какое участие принимала императрица в этом событии». А вот мнение рыцаря Корберона: «Не вызывает сомнения, что, кроме Орловых, никто в убийстве участия не принимал». Беранже писал: «Какая картина для народа и какое хладнокровие надо иметь! С одной стороны, внук Петра I свергнут и убит, с другой – внук царя Ивана закован в кандалы, а принцесса Анхальтская захватывает корону их предков, и перед восхождением ее на трон совершается цареубийство… Я не думаю, что принцесса эта (Екатерина) кровожадна и замешана в убийстве царя… Но императрица не сможет отделаться от подозрений и позора».[65] Вернувшийся наконец в Санкт-Петербург барон де Бретель пишет: «Я давно знаю, а по возвращении получил подтверждения, что ее (Екатерины) правило: быть твердой в своих решениях, лучше плохо сделать, чем переменить мнение, а главное, нерешительность – удел глупцов».

В том, что касается убийства, тут мнения расходятся. Одни говорят, что вино было отравлено, другие – что удушили ружейным ремнем или под периною. Большая часть людей приписывают покушение Алексею Орлову. Как пишет Хельбиг, секретарь посольства Саксонии, в тот вечер, когда Алексей вернулся в столицу, на него было страшно смотреть, лицо его было искажено «осознанием низости и бесчеловечности поступка, мучившими его угрызениями совести». А Рюльер утверждает, что, согласно достоверным источникам, Алексей Орлов был «взлохмачен, весь в пыли и в поту, в порванной одежде и лицо его дергалось и выражало ужас и поспешность».

Факт тот, что поступок Алексея Орлова был отнюдь не следствием банальной ссоры подвыпивших собутыльников. И он, и друзья его заранее обдумали все. Узнав, что скоро Петра переведут в Шлиссельбург, они поняли, что в крепости он станет для них недоступен, и поспешили поехать в Ропщу. Предварительно приказали солдатам схватить и увезти подальше Брессана, лакея Петра. Освобождая царицу от неудобного мужа, Алексей Орлов думал, что открывает своему брату Григорию дорогу к трону. Действительно, почему бы, овдовев, Екатерине не выйти замуж за своего избранника? Таким образом, были бы исполнены все ее желания и как женщины, и как императрицы. Из-за Алексея Орлова Екатерина стала виновна не только в помыслах, но и в делах.

Ей было бы нетрудно немедленно отдать под суд убийц, ведь она их всех знала. Так она доказала бы свою невиновность. Осудив их, она спасла бы лицо. Но могла ли она, через несколько дней после восшествия на престол, послать на пытки и на плаху Алексея Орлова и его сообщников, которым она была обязана троном? Преданность этих людей обязывала ее сохранить им свободу и жизнь. Она была связана с ними неким безмолвным согласием если не на преступный замысел, то на его результат. Только малодушные наказывают подчиненных, чтобы выгородить себя. Не такова Екатерина. Поддержав официальную версию кончины от болезни, она спасает своих сторонников и соглашается стать лицом подозреваемым. Через два дня после убийства царя она появляется на людях и с олимпийским спокойствием парирует злое любопытство раболепствующих придворных.

По ее указанию тело Петра III перенесено в Александро-Невскую лавру. На этом почести кончаются. Покойник, хоть и был внуком Петра Великого, не более чем свергнутый император. Тело его, обряженное в светло-голубой мундир гольштейнского драгуна, выставлено без орденов в простом открытом гробу. Чего в этом больше: уважения к костюмным предпочтениям покойного или напоминания толпе, что он всегда был заклятым врагом России? Пришедшие проститься отмечают трагическое выражение лица. Оно почти черное, шея обмотана форменным шарфом, возможно, чтобы скрыть следы насильственного удушения, на руках – перчатки, хотя по правилам они должны быть открыты. Однако ни в народе, ни среди придворных никто не поставил под сомнение версию о естественной смерти. Удобнее и осторожнее помалкивать. Во всяком случае – пока. Екатерина не сидела у гроба и не присутствует на похоронах. Сенат, узнав о ее желании присутствовать на похоронах, нижайше просил ее не участвовать в печальной церемонии, «чтоб Ее величество, сохраняя свое здравие, по любви своей к Российскому отечеству для всех истинных ее верноподданных… изволила б намерение свое отложить».

Глава ХIII

Обучение власти

Императрица так быстро захватила власть, что иностранные дипломаты долго не могут поверить в окончательное ее утверждение на троне. Барон де Бретель видит в Екатерине «молодую авантюристку», которая долго не выдержит политических бурь. Сэр Роберт Кейт находит ее остроумной, любезной, но поверхностной и не способной управлять с должной властностью. Прусский дипломат Зольм предсказывает переворот: «Не хватает лишь отчаянной головы… Об императрице разговоры идут столь смелые, вольные и легкомысленные… Несомненно, царствование императрицы Екатерины, как и императора, мужа ее, будет лишь кратким эпизодом в мировой истории».

И действительно, после нескольких дней эйфории армия приходит в себя. Многие офицеры жалеют, что солдаты нарушили присягу царю «за бочку пива», по выражению поверенного в делах Франции Беранже. Уже поговаривают, что надо бы вытащить из тюрьмы несчастного Ивана VI и вернуть ему корону. Иноземные правители советуют своим послам быть крайне осторожными с той, которая в их глазах не более чем узурпаторша. Людовик XV предписывает барону де Бретелю:

«Скрытность царствующей императрицы (Екатерины) и храбрость ее во время переворота говорят о том, что это – правительница, способная задумывать и осуществлять крупные акции… Но императрица, иностранка по происхождению, вовсе не дорожит Россией… ей нужно быть очень сильной, чтобы удержаться на троне, которым она обязана не любви своих подданных и не уважению к памяти отца своего… Вам уже известно, и я еще раз недвусмысленно повторяю, что моя политика по отношению к России состоит в максимальном отстранении ее от европейских дел. Распри внутри российского двора не дадут этой стране возможности играть значительную роль, как того желали бы некоторые правительства».

Позже герцог де Шуазёль напишет своему послу в Санкт-Петербурге:

«Нам известно враждебное отношение этого двора (российского) к Франции. Король (Людовик XV) настолько презирает правительницу этой страны, ее чувства и ее поведение, что мы не намерены предпринимать никаких шагов к изменениям. Король полагает, что ненависть Екатерины II гораздо почетнее, чем ее дружба».

Екатерина и сама понимает ненадежность ее положения и хочет как можно скорее упрочить почву под ногами. Она проявляет мудрость, сохраняя у руля правления государственных деятелей, стоявших на этих постах при Елизавете и при Петре III. Так, граф Михаил Воронцов, хотя и выступал всегда против нынешней государыни, оставлен ею на посту канцлера. Что касается Никиты Панина, которому поручила она департамент внешней политики, то он искренне предан ей, хотя и были расхождения во взглядах. В отличие от Петра III, то ли по беззаботности, то ли из презрения месяцами откладывавшего освящение его престола Церковью, Екатерина решила, что ее коронование в Москве произойдет 22 сентября с необычайной пышностью, которая должна поразить воображение и русского народа, и иностранных гостей. Об этом своем намерении она объявляет 7 июля, в тот самый день, когда извещает о смерти своего мужа «от геморроидического припадка». Два с половиной месяца – минимальный срок для подготовки празднеств такого масштаба. За это время надо завоевать симпатию армии. Так что войну с Данией объявлять не следует, но и союз с Пруссией подписывать не будут. Таким образом, военные действия против этой страны, длившиеся семь лет, не будут возобновляться. По отношению к Франции и Австрии – дружелюбные улыбки. Для Англии – тоже. Что касается Церкви, столь обиженной Петром III, угодить ей придется отменой указа о конфискации имущества духовенства. (Когда престол упрочится, можно будет и восстановить эту меру.)

Править империей Екатерина хочет, исходя из принципов, внушенных книгами, она сама изложила их в изысканном стиле, когда еще не была у власти:

«Я хочу и желаю лишь блага для этой страны, куда Всевышний меня прислал… Слава державы – это моя слава».

«Прибавить к морю Черному море Каспийское и все это – к морю Белому; наладить торговлю с Китаем и Восточной Индией через Татарию будет означать возвышение этой империи (русской) над другими империями Азии и Европы. А что может воспротивиться неограниченной власти абсолютного монарха, управляющего воинственным народом?»

Превознося «неограниченную власть» монарха и господство России над другими государствами, Екатерина предполагает прежде всего править во благо народа. Верная учениям философов, она осуждает крепостное право: «Делать из людей, рожденных свободными, рабов противно христианской религии и справедливости…» «Свобода, ты – душа всего, без тебя все мертво. Я хочу, чтобы подчинялись законам, но не желаю рабства».

Это либеральное кредо не мешает ей, взойдя на престол, раздать главным действующим лицам переворота (Орловым, Разумовским, Панину) восемнадцать тысяч крестьян с землей, принадлежавших царскому двору. Впрочем, она не верит, что можно освободить крепостных: «Совершить подобный подвиг (освободить крепостных) – значит навлечь на себя ненависть землевладельцев… Раз уж такое зло существует в России, надо хотя бы уменьшить вред, им наносимый. Поезжайте в деревню и спросите у крестьянина, сколько у него детей родилось. Как правило, он ответит: десять, двенадцать и нередко двадцать. А сколько выжило? Он ответит: один, два, четыре… Надо уменьшить смертность, наладить медицинскую помощь, прежде всего для малолетних детей… Они бегают голые по снегу и льду. Выживающий – здоровяк, но девятнадцать умрут – какая потеря для государства!»

А теперь надо переходить от теории к практике. Когда Екатерина впервые собирает Сенат в Летнем дворце, она потрясена финансовым и социальным положением страны. Через много лет она будет с ужасом вспоминать об этом грубом контакте с реальной жизнью.

«Большая часть армии находилась за рубежом и уже восемь месяцев не получала жалованья, – напишет она. – Флот заброшен, армия в беспорядке, крепости разваливались. У бюджета 17 миллионов рублей долга, в денежном обороте сто миллионов рублей. Во всей империи никто не знает, каков доход у казны. Государственный бюджет не утвержден в четких границах. Почти все виды торговли монополизированы частными лицами. Около 200 000 заводских и монастырских крестьян открыто бунтуют. Во многих местах крестьяне отказываются повиноваться и платить оброк барину. Правосудие продажно: прав тот, кто больше заплатит. Умы ожесточаются из-за зверских пыток и наказаний за безделицу, словно за тяжелое преступление. Народ повсюду жалуется на коррупцию, продажность, всевозможные хищения и несправедливость».

Хладнокровно Екатерина решает начать с дефицита в бюджете. Заполнить казну. Но как? Господа сенаторы не в силах найти решение. А она решительно настаивает на необходимости отменить некоторые «монополии», то есть прибыль от промышленности, регулярно получаемую несколькими знатнейшими семьями, в том числе Шуваловыми. А чтобы предвосхитить недовольство тех, кого она лишает части их доходов, ввести покрытие бумажных денег металлом и нетленное моральное покрытие. Таковым является беспредельное уважение нации к личности Ее величества. Вера, укрепившаяся в душах, постепенно выходит наружу. Иностранных кредиторов привлекает слепое доверие русских по отношению к их финансовой судьбе. Философ XVIII века Посошков пишет по этому поводу: «Стоимость монеты составляет не золото, не серебро, не медь и не какое-либо другое ценное вещество, из которого сделана монета… а облик монарха, отчеканенный по металлу; это – выраженная его изображением воля монарха придать куску металла такую ценность, что его без колебания принимают в обмен на вещи, представляющие реальную ценность… А раз так, то несущественно, из чего сделана монета. Воля государя выражается в том, чтобы такую же стоимость имел кусок меди, лист бумаги, и этого достаточно, так оно и будет».

Екатерина, выпуская огромное количество ассигнаций, великолепнейшим образом уходит от условий, регламентирующих повсюду в мире экономическую жизнь. Причина, по которой во Франции провалилась эмиссия ассигнаций и потерпел крах Джон Ло,[66] – это пошатнувшееся доверие.

Екатерина торжественно отказывается при всем Сенате от «комнатных денег», то есть личного бюджета царей. А это – тринадцатая часть от всего бюджета империи. Сенаторы, пораженные такой щедростью, кричат «Ура!» и плачут от благодарности. Но этого мало, чтобы удержать корабль на плаву. Тем более что, стараясь направить в казну все новые деньги, Екатерина намерена все же править с пышностью. Вскоре она примет и другие меры: новые налоги, заем, увеличение многих оброков, в том числе на бороды с крестьян. Этот оброк ввел еще Петр Великий в виде налога с каждого бородача, прибывающего в столицу. Разумеется, крестьяне могли освободиться от этого оброка, сбрив бороду, но они боялись гнева церковников, ибо, по решению Собора 1551 года, «нет большего греха, чем еретический обычай брить бороду… Брить бороду в угоду людям противно Господу Богу, создавшему нас по образу Своему и подобию».

Однако важнейшей мерой, безусловно, стало создание эмиссионного банка, печатающего ассигнации по требованию императорской казны. За время своего правления Екатерина выпустит огромное количество бумажных денег. В любой другой стране такая практика вызвала бы инфляцию и крах. Но России такие беды не угрожают. Ибо залогом, единственной гарантией общественного доверия является покрытие. А в России доверие непоколебимо. Покорность верноподданных – вот основа для эмиссии бумажных денег. Это фокус, волшебная алхимия, когда золото получают из ничего, из воздуха. Через несколько лет после Посошкова граф де Сегюр напишет: «По приезде сюда надо отбросить привычные представления о финансовых операциях, проводимых в других странах. Там монарх повелевает действиями, а не общественным мнением; здесь ему подчинено все, в том числе и мнение. Огромное количество банковских билетов, уверенность в том, что никакие средства не смогут их покрыть, порча денег, приводящая к потере вдвое стоимости золотых и серебряных монет, одним словом, все, что в другом государстве привело бы к банкротству и самым ужасным революциям, здесь не вызывает не только никаких потрясений, но даже никаких сомнений в доверии, и я убежден, что, если бы императрица захотела, она могла бы заставить принимать кусочки кожи в качестве монет».[67]

В окружении Екатерины удивляются, что эта молодая женщина, не искушенная в политике, так стремится все увидеть, все понять, все проверить, все решить сама. Ее неопытность в общественных делах нисколько ее не пугает, а, наоборот, похоже, стимулирует к деятельности. Ни на секунду у нее не возникло сомнений, сможет ли она управлять страной, к тому же не ее родиной. Можно подумать, что всю жизнь она готовилась к этому. Идет ли речь о международных отношениях или о внутренних проблемах, она тут же в курсе дела. При любых обстоятельствах она, новичок, уверена в своей правоте, идя против мнения прожженных политиков. В ней срабатывает убежденность самоучки и полное отсутствие чувства неполноценности перед огромными задачами, требующими решения. Впрочем, и в ее повседневном поведении нет ничего неясного, невольного, бессознательного. И в политике и в любви она проста и здорова. Ее поведение естественно, открыто и задорно. В отличие от императрицы Елизаветы ее не столько привлекают блеск и пышность полновластия, сколько его скрытые пружины. Как и для Петра Великого, которому она стремится подражать, для нее кабинетная работа является скрытой, но главной частью профессии монарха. Она не знает усталости и вникает в доклады, меморандумы, счета в масштабе всей страны, в дипломатическую переписку. Восемнадцать лет ее держали в стороне от «серьезных дел», и вот теперь она берет реванш, как изголодавшийся набрасывается на пищу. Председательствует на всех заседаниях Совета министров, на всех заседаниях Сената, сбивая сановников беспощадными вопросами и постоянными призывами к гражданскому долгу. Этим мужчинам, давно привыкшим к распущенности, непоследовательности и административной волоките, она не стесняется советовать вставать пораньше и продолжать заседания во второй половине дня. Сама она встает в пять часов утра и работает по двенадцать, а то и четырнадцать часов в день. Еле успевает поесть, а вечером, к девяти часам, после непродолжительного застолья с близкими в изнеможении падает в постель. На удивление писарям, проекты ее осуществляются с такой скоростью, что они даже шокированы. Однажды Сенат сообщил ей, что в каждом городе империи отныне есть свой «воевода» или военный губернатор, на что она ответила вопросом: а сколько городов в России? Пауза. Никто не знает. Ну что ж, сказала она, посчитаем города по карте. Да, но в архивах Сената не нашлось карты России. С улыбкой Екатерина дает пять рублей молодому чиновнику и велит пойти в Академию наук и купить там «Атлас» Кириллова. Уличенные в полном невежестве, сенаторы сидят, вобрав голову в плечи. Сотни раз ей придется приучать их к порядку. С молодости воспитанная на чтении Монтескье и Вольтера, она легко расправляется с этими лентяями сановниками. Тормошит их и заставляет шевелить мозгами. Хоть и давно учится она в России, но смириться с невообразимым хаосом в управлении страной не может. Здесь правила противоречат одно другому, все основано на обычаях, а они различны в разных областях, судопроизводство осуществляется кое-как, канцелярии игнорируют друг друга, каждая контора проводит свою политику – империю тянут в разные стороны. Со своим светлым умом Екатерина не может не навести порядок в этом нагромождении хлама. Образно говоря, она приносит лампу и метлу. Выслушивая ее критику и предложения, сенаторы и министры признают, что она права. Но в душе они спрашивают себя, по какому праву эта немецкая принцесса позволяет себе сметать здесь русскую пыль веков.

На самом же деле Екатерина любит недостатки России, хотя и клянется навести порядок. Сформировавшаяся в западной культуре, она, с ее ясностью, привычной к классификации, с практичным умом и непобедимой жизненной силой, и раздражена, и очарована небрежностью, мечтательностью, фатализмом и внезапными выходками этого народа, ставшего ее народом. Она находит его великим и прекрасным. Ей хотелось бы быть достойной его. В порыве восторга она напишет: «Никогда мир не создавал человека более мужественного, положительного, честного, гуманного, добродетельного, щедрого и услужливого, чем скиф (иначе говоря, русский). Никто не сравнится с ним по правильности черт, по красоте и цвету лица, по статности, стройности и росту, с руками и ногами или плотными, или нервными и мускулистыми, с густой бородой, с длинной и обильной шевелюрой. От природы он прям и честен, чужд хитрости и притворства, презирает эти уловки. Он несравнимый пехотинец и кавалерист, моряк и эконом. Никто не любит так детей и близких своих. У него врожденное уважение к родителям и начальству. Он быстро и точно выполняет приказы, он верен, как никто».

Такое объяснение в любви, которое могло быть адресовано Григорию Орлову, на деле относится ко всей стране. Та же Екатерина скажет позже своим врачам: «Выпустите из меня последнюю каплю немецкой крови, чтобы в жилах моих осталась лишь русская кровь». Страстно любя Россию, Екатерина вполне серьезно относится к слову «матушка», каким величают ее верноподданные. Она хотела бы для всех воплощать теплоту, помощь, провидение. Вот что она пишет: «Будьте ласковы, гуманны, доступны, участливы и либеральны. Пусть величие ваше никогда не мешает вам с участием снизойти до малых и почувствовать себя на их месте, и пусть эта доброта не расслабляет никогда вашу власть и уважение их к вам». Она лично рассматривает челобитные на ее имя и обещает исправить несправедливость. Однако очень скоро поток прошений захлестывает ее, и она оставляет без ответа три четверти их. Когда направляется пешком в церковь или в Сенат, просители толпятся на проходе, и однажды она оказалась окруженной живой стеной. Полиция пытается кнутами разогнать толпу, но императрица протягивает руки, чтобы защитить свой народ. Ее символический жест вызывает в толпе благодарные слезы. Случай этот, многократно пересказанный, дополненный подробностями и приукрашенный, становится легендой во славу матушки. Для возвышения своей популярности она отменяет балы и маскарады, столь любимые императрицей Елизаветой, на которых она так скучала в бытность великой княгиней. Правда, организованные ею празднества будут стоить во сто крат дороже, чем увеселения ее предшественницы, и все же никто не сможет упрекнуть ее, ибо эти деньги она потратит не для своего удовольствия, а во славу империи. Каждая лента на ее платьях, каждая жемчужина в ожерелье, каждая люстра в залах ее дворцов, каждая ракета в фейерверке предназначаются для утверждения ее престижа, а следовательно, и престижа России в глазах заграничных гостей. Для себя она экономно тратит деньги, но для других хочет быть щедрой. И в день коронации все увидят это! Портные, закройщики, ювелиры и сапожники Санкт-Петербурга завалены заказами. Туалеты императрицы и ее двора должны затмить все, что видели в подобных случаях в самых богатых странах Европы.

Между примеркой и заседанием Сената Екатерина решает проблему Курляндии, усилив потихоньку партию Бирона, доказавшего ей свою преданность. Таким образом, по ее подсчетам, Курляндия подпадает под влияние России до того, как будет к ней присоединена. Затем она принимается за Польшу. По ее планам, подобно Курляндии, Польша должна быть в сфере российского влияния. Позже, когда смутные годы подготовят умы к принятию радикальных решений, можно будет аннексировать всю эту несчастную страну или часть ее. Нынешний король Август III тяжело болен, и нельзя допустить, чтобы Франция или Австрия подобрали для него наследника, удобного для них. Короля для Польши Екатерина давно подобрала – это ее безутешный любовник красавец Станислав Понятовский. Высланный из Санкт-Петербурга, он и не подозревает, что она подготовила для него официальное будущее. Он мечтает отнюдь не о политике. Хотел бы вернуться к этой женщине, которую он по-прежнему любит, вновь вкусить сладость ее уст, нежность голоса и содроганье бедер. Он так и пишет ей об этом в своих пылких посланиях, не подозревая, что она давно заменила его Григорием Орловым. Узнав о смерти Петра III, он ликует: свободна! она свободна! Она призовет его, он прилетит на крыльях любви, и, быть может, они поженятся! И вновь засыпает ее письмами. Его настойчивость причиняет ей беспокойство. Неужели он ничего не понял? Этому безумному ребенку она пишет о деталях дворцового переворота и умоляет его не проявлять беспокойства:

«Настоятельно прошу Вас не спешить с приездом сюда, ибо Ваш приезд, в нынешних обстоятельствах, был бы опасен для Вас и вреден для меня. Переворот, произошедший в мою пользу, – чудо; единодушие его творцов невероятно. Я обременена делами и не смогла бы уделить Вам достаточно внимания. Всю мою жизнь я буду почитать Вас и стремиться быть полезной Вашей семье, но сейчас здесь все в критическом состоянии, и это очень важно. Вот уже три ночи я не сплю и за четыре дня только дважды поела».[68]

Через месяц она вновь пишет:

«Все умы еще в смятении. Прошу Вас воздержаться от приезда сюда, чтобы не добавить смуты. Ваше письмо получила. Регулярная переписка будет очень трудной, у меня тысячи причин быть весьма осторожной в хранении нежных писем, и совершенно не имею времени писать таковые. Я в затруднительном положении… Не могу Вам всего рассказать, но это правда… На мне лежит груз правления. Прощайте, в жизни бывают престраннейшие положения».

Начало письма удивляет Станислава Понятовского еще больше, чем меланхолическое предупреждение в конце послания. Внезапно Екатерина предлагает ему стать королем и шлет, словно речь идет о корзине с устрицами, записку такого содержания: «Высылаю Вам срочно графа Кайзерлинга в качестве посла в Польше, чтобы он, в случае смерти Августа III, сделал Вас королем польским».

Он глазам своим не верит. И вместо того чтобы обрадоваться, приходит в отчаяние. На что ему престол польский? Он никогда не думал и не желал этой чести, ибо тогда он будет разлучен с любимой женщиной. Ведь хочет-то он не сидеть на троне Августа III, а лежать в постели Екатерины. И хотя она умоляла его не писать ей, он шлет одно отчаянное послание за другим. Она отвечает: «Эта переписка для меня очень опасна. Я же на виду. Должна быть вне подозрений. Надо идти вперед. Успокойтесь. Высказывать мои внутренние секреты было бы нескромно… Если услышите, что вновь взволновались войска, знайте, что это может произойти лишь от избытка любви их ко мне, и это начинает меня тяготить. Они до смерти боятся, чтобы со мной ничего не случилось. Каждый раз, когда выхожу из дворца, меня приветствует ликующая толпа. Одним словом – энтузиазм, как во времена Кромвеля».

Позже она уточнит: «Если приедете сюда, нас могут задушить обоих». И дальше: «Тот факт, что я Вам отвечаю, уже излишен: я не должна была бы это делать… Роль свою я должна исполнять исправно. От меня ждут чудес».

А ему-то никаких «чудес» не надо. Цель его – земная любовь, счастье человеческое, без политики, без короны. Вопреки ее запретам он пишет об этом Екатерине. В своем экстазе он зовет ее настоящим именем Софи, а не тем, чужим, под которым стала она русской императрицей и которое вот уже четыре года разделяет их как барьером:

«Вы хотите сделать меня королем, лучше сделайте счастливым! Вы не сможете отнять у меня ни воспоминания о былом счастье, ни желания вновь обрести его. Дважды любить в этой жизни, как любил я Вас, невозможно, и что же мне остается? Пустота, ужасная тоска в душе моей, ничем не излечимая. Ах, не знаю, как устроены другие, но мне представляется честолюбие пустейшим делом, если оно не основано на мире и счастье в душе… Каждый день и каждый час молю небо вернуть мне Вас… О Боже, разве это моя вина, что не я дал Вам корону, украшающую Вас? Да может ли кто другой любить Вас так же, как я, так же истинно, как я?.. О, Софи, как жестоко Вы со мной обращаетесь!»

Эти эпистолярные излияния доходят каким-то образом до иностранных дипломатов. Фридрих II тайно предупреждает Екатерину, что, если когда-нибудь она задумает присоединить к России Польшу путем брака с будущим королем польским Станиславом Понятовским, она должна знать, что такой маневр настроит против нее всю Европу. Но Екатерина вовсе не собирается выходить за безумца поляка, который имел счастье когда-то ей нравиться и к которому она испытывает просто нежность. Она тут же приказывает Кайзерлингу срочно женить пылкого Понятовского на какой-нибудь полячке и дать знать всем дипломатам, что сей союз соответствует воле императрицы российской. Но Станислав упрямится. Не желает он, чтобы его личностью так распоряжались. Из чувства верности он останется холостяком…

Превозмогая претензии бывшего любовника, Екатерина должна еще бороться с капризами нынешнего фаворита, Григория Орлова. А его требование хоть и лестно, но несколько назойливо. Он упрекает императрицу в том, что она слишком много работает. Ему она предпочитает бумажонки. Чтобы отвлечь ее от государственных дел, он привел к ней молодого Потемкина, прославившегося среди однополчан даром имитаторства. Это тот самый юноша, что подал Екатерине свой темляк в день триумфального похода на Петергоф. Кстати, она его вознаградила, пожаловав чин подпоручика при повышении в звании участников переворота. Она его сразу узнает (как не узнать такое лицо?) и просит показать свой талант. Для начала он осмеливается подражать ей самой. Она могла бы рассердиться. Но нет, смеется до слез. Юноша тотчас включен в дружеский круг. Чтобы объяснить присутствие во дворце этого очаровательного парня, такого живого и забавного, она его назначает камергером. Тут уж Григорий Орлов спохватился, не привел ли он сам себе соперника, представив царице этого шута со смазливой мордашкой. Страдая от ревности, фаворит жалуется августейшей своей любовнице на это чувство, и она, шаля, разрешает ему отправить Потемкина курьером в Стокгольм.

Но Григорий Орлов, став влиятельнейшим лицом в империи, не может смириться с ролью просто любовника. Хоть и живет он во дворце и получает 120 000 рублей в год жалованья, но считает, что его не ценят должным образом. Он не только заносчиво афиширует свою связь с императрицей, но и поговаривает о женитьбе. Братья его поддерживают, так же как и вице-канцлер Бестужев, которого Екатерина вызвала из ссылки. Она и сама в глубине души не прочь тайно обвенчаться. Но боится общественного мнения. Как только стали распространяться слухи о ее брачных намерениях, аристократы и офицеры зашумели. Дело поставлено на обсуждение в Императорском совете. Большинство членов совета смущенно молчат. Панин заявляет: «Императрица может делать все, что хочет, но госпожа Орлова никогда не будет императрицей России». При этих словах он гордо выпрямляется, как бы бросая вызов, и напудренный парик его, прикоснувшись к стене за спинкой кресла, оставляет там белое пятно. Коллеги молча встают, подходят к этому пятну и прикасаются к стене головой в знак одобрения. Но Бестужев не сдается. По его словам, бывший фаворит Алексей Разумовский[69] в свое время был обвенчан подобным же браком с императрицей Елизаветой. А раз так, Екатерина может воспользоваться прецедентом и оправдать им свое намерение. По всей видимости, Алексей Разумовский хранит документы, подтверждающие подлинный характер его отношений с покойной царицей. Чтобы получить от него эти бумаги, Екатерина посылает к нему канцлера Михаила Воронцова. Тот застает старика читающим Библию и просит от имени императрицы отдать доказательства тайного венчания. Если он подчинится, то будет иметь право, как вдовствующий принц-консорт, на звание императорского высочества с соответствующим немалым жалованьем. Алексей Разумовский закрывает Библию, достает из сундука ларчик черного дерева, инкрустированный перламутром и серебром, вынимает оттуда свиток, перевязанный розовой лентой, целует и бросает его в огонь камина. Когда от документа остается лишь пепел, говорит: «Нет! Нету никакого доказательства. Так и скажите всемилостивейшей государыне».

Итак, «прецедента» нет. Не отказываясь окончательно от своих планов, Екатерина откладывает их исполнение на будущее. Любовнику в качестве возмещения присваивает титул графа с правом сидеть рядом с троном и дарит свой портрет в рамочке в виде сердца с бриллиантами и с разрешением носить его на груди. Усыпанный почестями, Григорий Орлов с каждым днем наглеет, как и положено выскочке. Княгиня Дашкова застает его однажды в кабинете императрицы развалившимся на диване и распечатывающим официальные письма, адресованные Ее величеству. Когда Екатерина приходит и велит накрывать на стол, он не двигается со своего места, и лакеям приходится подносить стол к нему. Узнав о связи своего кумира с неотесанным и тщеславным офицером, княгиня испытывает разочарование и страдает, как от духовной измены. Наивная, чистая и цельная натура, она не понимает, как человек такого ума и таланта, как Екатерина, не может устоять от вульгарного зова плоти. Княгиню Дашкову смущают не столько неприличные манеры этого мужчины, сколько исключительное благоволение к нему со стороны царицы. Ведь она считает, что душой переворота была она, а не Григорий Орлов. Так что все эти почести должны быть адресованы ей. А императрица не торопится предать огласке заслуги ее главной наперсницы. Говорят, Фридрих Великий прозвал Дашкову «хвастливою мухой в повозке». Но это уж слишком! Чтобы подчеркнуть свою роль, она развивает бурную деятельность, совершает тайные визиты, переносит слухи по салонам, нашептывает послам информацию и советы, намекает на то, что ей предан безгранично Панин. Кейт, Бретель, Мерси д'Аржанто прислушиваются к ее сплетням и уже поговаривают о «правлении Дашковой». Уж не начало ли это оппозиции? «Она (княгиня Дашкова) участвует в полдюжине заговоров, – пишет сэр Макартней. – Это – женщина необычайно энергичного ума, почти мужского бесстрашия и смелости, способная предпринять невероятные вещи, дабы удовлетворить сиюминутную страсть; у нее характер слишком опасный в такой стране, как эта».

Суетливость юной подруги надоедает Екатерине, она все чаще отказывается принимать ее и просит своих приближенных придерживать язык в присутствии легкомысленной княгини. Но царица еще не чувствует себя достаточно сильной, чтобы карать. Еще не может позволить себе роскошь из-за каприза увеличить число своих противников. Нехотя присвоит она княгине титул статс-дамы, а мужу ее – титул камергера. Ну как, хватит? В плену у множества интриг, вечно на виду у иноземных дипломатов и у русских министров, не уверенная в том, что вчерашний союзник не превратится в завтрашнего противника, снедаемая страхом, что убийство Петра III может стать поводом для контрпереворота, уверенная в себе, но не уверенная в своем народе, продвигается Екатерина, как в тумане, к празднествам коронования, которое, как она полагает, сделает ее неуязвимой.

Глава XIV

Ладан и кровь

Чтобы изготовить новую корону для церемонии, назначенной на 22 сентября 1762 года в Москве, Екатерина повелела выдать мастерам-ювелирам фунт золота и двадцать фунтов серебра. Четыре тысячи горностаевых шкурок пойдут на мантию императрицы. Ее платье будет усыпано драгоценными камнями. Шесть тысяч серебряных рублей будут разбросаны народу из ста двадцати бочонков. На одни застолья будет потрачено пятьдесят тысяч рублей. Кто после этого усомнится в легитимности императрицы?

27 августа Екатерина отправляет восьмилетнего сына Павла в Москву в сопровождении Панина и придворного медика Кроузе. Сама же, из-за накопившейся работы, выедет только через четыре дня, но ехать намерена быстро и останавливаться не на всех станциях. И вот на полпути догоняет она сына на какой-то захудалой станции. Он лежит в постели, у него жар. На следующий день температура немного спадает. Екатерине хочется остаться до полного выздоровления ребенка. Но нет, приходится снова пускаться в путь, чтобы не сорвать программу празднеств. Народ не простит ей, если она не поспеет к сроку в первопрестольный град.

13 сентября 1762 года Екатерина въезжает в древнюю столицу, сверкающую бесчисленными куполами церквей. Сын наконец выздоровел и догнал ее. Рядом с ней он выглядит бледным, растерянным и напуганным. Мягкое осеннее солнце тихо греет сквозь золотистую пыль, подымаемую кортежем. Медленно катится карета. Трезвонят колокола. Фасады домов увешаны коврами и гирляндами цветов. Длинные заборы садов тоже украшены цветами. Празднично одетый люд толпится на улицах. Из окон и с крыш глазеют любопытные. Все радостно приветствуют императрицу и цесаревича. Восемь дней длятся празднества. Заморские послы доносят своим правительствам, что в жизни не видели столько драгоценностей, мехов, кружев и парчи, как в домах российской знати.

И вот в воскресенье, 22 сентября, в древнем Успенском соборе, что в сердце Кремля, перед пятьюдесятью пятью высшими церковными иерархами, выстроившимися полукругом, «светлейшая и всемогущая царица Екатерина Вторая, императрица и самодержица всея Руси», тридцати трех лет от роду, скидывает с плеч горностаевую мантию и облачается в пурпурное императорское одеяние. Затем, взяв с вышитой золотом подушечки тяжелую корону, сама возлагает ее себе на голову, берет в правую руку скипетр, а в левую – державу и в таком виде предстает перед всеми как символ России. Все присутствующие встают на колени, хор исполняет торжественное песнопение. Неподвижно застывшая на троне, сидит Екатерина, не дрогнув ни головой под массивной короной, ни руками, удерживающими тяжелые символы императорской власти. Архиепископ Новгородский совершает чин святого помазания на царство. Став главою православной Церкви, она присутствует в святая святых, в алтаре, на торжественном молебне. Вспоминаются ли ей в эту минуту заветы отца, умолявшего никогда не отрекаться от лютеранской веры?

По окончании церемонии Екатерина возвращается во дворец, а следующие за каретой слуги разбрасывают серебряные монеты в протянутые руки толпы. Длинные столы, накрытые на улице для простого люда, ломятся под тяжестью пирогов, жаркого и бочонков с разнообразными напитками. Когда кортеж удаляется, толпа набрасывается на еду, благословляя матушку-императрицу. А она с высоты своего престола возглавляет торжественный пир в Грановитой палате. Взор ее обращен к собравшимся сановникам. Здесь все знаменитости России. Никогда не было у нее такого окружения, и никогда не чувствовала она себя такой одинокой.

Все следующие дни перед нею часами проходят представители всех народов, населяющих империю, делегации всех классов и сословий. Она изнемогает. А надо еще появиться на балу, на фейерверке, на парадном обеде, десять раз на дню менять платье и прическу, а между приемами работать с министрами.

По правде говоря, здесь, в Москве, городе исторического прошлого, она не чувствует себя «дома», как в Санкт-Петербурге, городе, устремленном в будущее. В своих «Заметках» она пишет по-французски: «Я вовсе не люблю Москву. Это город лентяев. Когда я здесь, то правило мое: никогда не посылать за кем-нибудь, ибо только через день получишь ответ, придет человек или нет… Кроме того, нигде у народа нет столько предметов фанатического преклонения, как здесь. На каждом шагу – чудотворные иконы, а сколько монастырей, сколько на улицах юродивых, попов, нищих, воров, сколько бесполезной челяди в каждом доме, а что за дома! Какая в них грязь, какие огромные участки земли при каждом доме, а во дворах– лужи непролазные!.. Сколько же здесь всякого люда, всегда готового воспротивиться порядку, взбунтоваться по малейшему поводу, причем это идет издревле, и народ тщательно хранит в памяти своей все эти бунты как часть своего национального достояния. В каждом доме помнят пароль, когда-то применявшийся… В Петербурге народ покорнее, воспитаннее, не такой суеверный, более привыкший к иностранцам».

Да, пребывание в Москве ее угнетает. Через неделю после коронации, когда накопилась усталость, ее охватывает сильное беспокойство. Загадочная болезнь сына усиливается. Слабость и жар. Кроузе не знает, какое лечение назначить. Павел чахнет с каждым днем. Перепуганная Екатерина не покидает его изголовья. Она опасается и за жизнь ребенка, и за свое будущее. Весть о болезни быстро распространяется при дворе. Если цесаревич умрет, молва назовет виновной императрицу. Сперва сжила со света мужа, теперь – сына! Логично! По правилам унаследовать корону должен был Павел, а не мать. Чтобы убрать помеху на будущее, она его и устранила. Медленный яд, не оставляющий следа. Вот ведь что будут говорить. Уже говорят! Завтра этот народ, падавший ниц перед каретой и благословлявший ее криками радости, обвинит царицу в двойном убийстве. У постели сына священники служат молебны. Она обещает построить больницу, если Всевышний сохранит ей сына. От кого исходит этот страстный обет: от матери или от императрицы? На восьмой день наступает облегчение. Ребенок спасен. Немедленно Екатерина повелевает приступить к созданию проекта большой и светлой больницы во славу святого апостола Павла.

Несмотря на выздоровление сына, атмосфера вокруг Екатерины по-прежнему наэлектризована. Одни упрекают ее в том, что она не короновала сына, оставив себе роль регентши, другие, более смелые, поговаривают, что пора вытащить из застенков несчастного царя Ивана VI, живущего, говорят, в нечеловеческих условиях как святой великомученик. Таким образом, раньше напоминание о нищем узнике не давало спать Елизавете и Петру, а теперь беспокоит и Екатерину. После переворота, когда она предполагала заточить Петра в Шлиссельбургскую крепость, Екатерина повелела перевести Ивана в Кексгольм (ныне Приозерск). Видимо, ей показалось неприличным и аморальным помещать в одной темнице двух свергнутых императоров. После того как Петра убрали, ничто не мешает вернуть Ивана в его прежний застенок. Но он пробудет еще два месяца в Кексгольме, и там-то Екатерина, движимая беспокойством и любопытством, поедет повидать его. Перед ней предстанет юноша двадцати двух лет с бледным лицом, блуждающим взглядом и всеми признаками вырождения. Провозглашенный императором, когда ему было два месяца от роду, он был свержен менее чем через два года Елизаветой. Он – прямой потомок Ивана V, Ивана-дурака, старшего брата Петра Великого. Его право на престол неоспоримо. Но с шестилетнего возраста он не видел ничего, кроме голых стен своей камеры. Кто его родители? Где они находятся? Иван ничего не знает. Ему неизвестно, что мать его умерла шестнадцать лет тому назад, а отец томится в другой крепости.[70] Для тюремщиков Иван – «безымянный узник» или «заключенный номер 1».

С босыми ногами, в матросской засаленной и рваной робе, ходит он кругами по камере с зарешеченными окнами и закрашенными мелом стеклами; время от времени нечленораздельно кричит, что ему должно взойти на престол. В этом замкнутом пространстве застенка его рассудок постепенно атрофировался. Говорит он заикаясь и с трудом. Екатерина вглядывается в него холодным взором, он и ей повторяет свои безумные претензии. Через несколько минут она его покидает. «Слушать его тяжело, а понять заикания почти невозможно, он лишился человеческого разума и понимания», – напишет она.

Столь категорическое суждение говорит о том, что в ней отсутствует жалость, тревога же остается. Еще Петр III приезжал посмотреть на Ивана VI и тоже нашел его умственно неполноценным. Но это не освобождает от опасности, хотя сей претендент на трон и сидит за решеткой. Для простонародья он – легендарная личность, законный наследник, несчастный и потому святой. Ему уже присвоили ласковое имя «Иванушка». В России народ всегда любил юродивых, полагая, что наивность, нищета и простота позволяют им напрямую общаться с Богом. Достаточно искры, и «Иванушка» в застенке может оказаться могущественнее Екатерины во дворце. И это понимают зарубежные правители. Через два месяца после восшествия Екатерины на престол Людовик XV писал барону де Бретелю:

«Вам надлежит разузнать, какова судьба князя Ивана. Тот факт, что он жив, очень важен. Нельзя ли осторожно и умело установить с ним связь. Не знаю, насколько это возможно и нет ли в этом опасности и для вас, и для него. Полагаю, что у него есть сторонники; постарайтесь, не вызывая подозрений, узнать, так ли это».

Предусмотрительная императрица велит усилить наблюдение за «узником номер 1» и, если он заболеет, врача ему не присылать, а только священника-исповедника. Кроме того, если кто-нибудь попытается войти с ним в контакт без особого приказа царицы, стражники должны будут «убить узника, но не дать никому захватить его живым». Такой приказ уже был отдан Елизаветой и повторен Петром III.

Очень скоро Екатерина убеждается, что у нее есть основания опасаться «Иванушки». В октябре 1762 года, через несколько дней после празднеств в Москве, когда она еще радовалась единодушной преданности ей армии, стало известно, что семьдесят офицеров из гвардейских полков замыслили возвращение на престол Ивана VI. Зачинщики – некий Петр Хрущев и три брата Гурьевы: Семен, Иван и Петр. Следствие показало, что они действительно заявляли своим товарищам, что по закону надо бы возвести на трон Ивана VI, но если это невозможно – следовало бы короновать цесаревича Павла, а не его матушку. Екатерина приказывает вести расследование в строжайшем секрете, запрещает применять к заговорщикам пытки и ограничивает наказание ссылкой виновных в отдаленные гарнизоны. Панин обращает ее внимание на то, что подобная снисходительность не завоюет признательности возможных соучастников, а лишь поощрит их на продолжение заговора и что она из-за своего великодушия рискует жизнью. Екатерина, смеясь, отвечает, что она верит в свою звезду. Затем потребовала, чтобы личная охрана удалилась, и в виде вызова одна в открытой коляске ездит по самым людным улицам Москвы. Приветственные возгласы из толпы вселяют в нее уверенность. Но толпа так переменчива! Те, кто сегодня вас превозносит, завтра будут проклинать, сами толком не зная, почему переменили свое мнение.

Едва разделались с этой глупой историей, как полиция раскрыла другой заговор. На этот раз речь идет не об Иване VI, а о Григории Орлове. Когда в армии стали распространяться слухи о возможной женитьбе царицы и ее фаворита, молодой офицер из аристократов по фамилии Хитрово собрал вокруг себя нескольких друзей, чтобы убить братьев Орловых и тем положить конец их амбициозным планам. В Москве происходят волнения. Кто-то средь бела дня срывает портрет императрицы, висевший на триумфальной арке. Среди заговорщиков оказались и те, кто помогал Екатерине совершить переворот. Вчерашние друзья, самые надежные союзники! На допросе Хитрово отвечает, что, узнав о готовящемся браке, счел его оскорбительным для империи и, чтобы спасти Ее величество от нее самой, он и решил уничтожить Григория и Алексея Орловых. И на этот раз Екатерина повелевает замять дело. Хитрово просто высылают в его имение в Орловской губернии. А на улицах Москвы, под бой барабанов, зачитывают указ, запрещающий жителям «заниматься не своим делом».

Почти в то же время Екатерине приходится преодолевать недовольство духовенства. Восходя на престол, она хотела завоевать расположение Церкви и приостановила секуляризацию ее имущества, провозглашенную Петром III. Но зимой 1762/63 года царица узнает, что монастырские крепостные отказываются возвращаться под иго жестоких и безжалостных хозяев. Чтобы избежать громких бунтов, а заодно и для пополнения казны она отменяет свое обещание и окончательно передает Коллегии экономии церковные имения.

Хотя и обиженные, большинство церковников склоняют голову. Но архиепископ Ростовский Арсений Мацеевич яростно встает на защиту священных прав Церкви. Он предает анафеме «тех, кто поднимает руку на храмы и святые места, кто хочет присвоить себе добро, доставшееся Церкви от божьих людей и праведных монархов». Это уже прямо в адрес Екатерины. Когда она узнает, что он призывает народ к бунту против «иностранки» и напоминает о «святом великомученике» Иване VI, она велит его арестовать и привезти в Москву. Это – смелый шаг, ведь архиепископ – высокая должность в империи. На первой встрече с императрицей, окруженной сторонниками Григорием Орловым, генеральным прокурором Глебовым и начальником полиции Шешковским, Арсений обрушил на нее поток библейских проклятий. Говорят, что речь его была такой злобной, что Екатерина заткнула себе уши, чтобы не слышать. Испуганные судьи не осмелились осудить этого чернобородого прорицателя с пылающим взором.

По-видимому, они побоялись, что Бог не простит им сурового приговора для своего красноречивого служителя, поэтому они просят Бестужева заступиться перед Ее величеством и склонить ее к снисходительности. Но она возражает. Уступить сегодня – значит признать, что императрица, являющаяся мирской главой православной церкви, подчиняется одному из ее служителей. А когда Бестужев настаивает, она отвечает: «К черту! Вы устали! Ступайте в постель и выспитесь!» Твердость государыни подействовала, и Синод выдал архиепископа гражданскому суду. Арсения Мацеевича приговорили к лишению сана и ссылке в отдаленный монастырь, где он должен, как особо подчеркнуто в постановлении суда, выполнять только черную работу, носить воду и заготовлять дрова.[71]

А императрицу эти первые стычки только закалили. Чем больше ей возражают, тем больше она утверждается в своей правоте. Как если бы она черпала свою легитимность в преодолении препятствий. Изо дня в день упрочивает она свои корни в земле русской. С этих пор она выработала свой стиль правления: смесь очарования и твердости, щедрости и настороженности. «Забавно наблюдать, – пишет барон де Бретель 9 января 1763 года, – как в дни приемов императрица старается понравиться всем своим верноподданным, как свободно многие обращаются к ней, назойливо надоедая своими разговорами, делами и идеями. Я знаю нрав этой правительницы и, когда вижу, как мягко и грациозно она выносит все это, могу представить себе, чего это ей стоит, насколько она считает себя обязанной выдерживать все это». Через месяц он запишет: «Она (Екатерина) говорила мне, что с тех пор, как ступила на землю России, она занималась только одним: готовилась стать единоличной правительницей… И притом призналась, что она несчастлива, что ей приходится руководить людьми, удовлетворить которых невозможно, что она очень старается сделать подданных счастливыми, но чувствует, что им понадобятся годы, чтобы привыкнуть к ней… Никогда нигде придворных не разделяло столько противоречий». А вот запись от 19 марта: «Страх императрицы потерять то, что она осмелилась захватить, настолько явен в ее повседневном поведении, что любой высокопоставленный сановник чувствует себя сильнее ее. Высокомерие и надменность проявляются ею только внешне».

Со временем Екатерина слегка располнела. Ростом она ниже среднего, но постановка головы так горделива, что некоторые находят ее высокой.

Вот как описал ее англичанин Ричардсон:

«Императрица Российская ростом выше среднего (?), сложения пропорционального и грациозного, со склонностью к полноте. У нее красивый цвет лица, и все же она добавляет румян, как все женщины этой страны. Красиво очерченный рот, прекрасные зубы; голубые глаза, внимательный взгляд… Черты лица в основном правильные и приятные. В целом облик не то чтобы мужественный, это было бы оскорбительно, но и не очень женственный, не сказать это было бы несправедливо».[72]

А вот как описывает Екатерину ее секретарь француз Фавье: «Нельзя сказать, что она – красавица, фигура ее стройна и тонка, хотя и не гибкая, осанка благородная, походка не очень грациозная и несколько искусственная, грудь узкая, лицо удлиненное, особенно подбородок, на устах постоянная улыбка, рот несколько заглублен, нос слегка с горбинкой, глаза небольшие… она миловидна, но страсти не вызывает».[73]

Екатерина не самая красивая женщина двора, но намного выше всех по уровню культуры и умению вести беседу. Новый посол Англии лорд Букингем утверждает, что пропасть отделяет ее от всех ее соотечественников в том, что касается богатства ума. «Как подсказывают все мои наблюдения, – пишет он в донесении правительству, – по разнообразию талантов, по образованности и по прилежанию в труде императрица намного превосходит всех в этой стране».

Когда Екатерина отрывается от своих бумаг, лучший отдых для нее – общение с выдающимися иностранцами. Она понимает, что должна подыскивать себе пропагандистов в кругах европейских интеллектуалов, если хочет, чтобы слава о ней перешагнула границы России. Так, через девять дней после переворота она приглашает Дидро в Санкт-Петербург, чтобы он мог продолжить здесь печатание «Энциклопедии», издание которой незадолго перед этим было запрещено во Франции, после того как семь первых томов были опубликованы и имели успех. Несмотря на настойчивость посла России Голицына и графа Шувалова, Дидро отказывается под тем предлогом, что следующие тома могут быть выпущены в Нешателе (Швейцария). На самом же деле он просто не хотел оказаться в зависимости, и личной и творческой, от капризов царицы, только что взошедшей на престол, да еще и при подозрительных обстоятельствах. Д'Аламбер также учтиво отклонил предложение Екатерины приехать в Россию для продолжения своих трудов над «Энциклопедией» и обучения великого князя Павла наукам, литературе и философии, за что императрица предлагала ему жалованье в сто тысяч рублей, дворец и титул посла. В письме Вольтеру он признался в истинной причине отказа. Намекая на манифест о смерти Петра III от геморроидального приступа, он пишет: «Я слишком страдаю от геморроя, а он чересчур тяжело протекает в этой стране (России), и я предпочитаю, чтобы зад мой болел, но был в безопасности».

Оскорбленная этими двумя отказами, Екатерина с удвоенной любезностью принимает некоего господина Пиктэ из Женевы, приехавшего от Вольтера. Старик-философ из Фернэ – учитель Екатерины. Незадолго до переворота он издал два первых тома «Истории России», в которых горячо прославляется гений Петра Великого. Кроме того, говорят, что он очень заинтересовался началом политической деятельности этой императрицы, поощряющей искусства и предложившей напечатать «Энциклопедию» в своем государстве. Когда атлетического сложения господин Пиктэ вручает Екатерине стихотворение Вольтера, посвященное ей, она с трудом скрывает свое волнение. Возможно ли, что рука величайшего писателя всех времен касалась этой бумаги, начертала эти ровные строки? Она читает, и сердце ее заходится от счастья:

О небо, меня лишающее зрения и слуха,

Верни мне их, и я отправлюся тотчас!

Сколь счастлив тот, что видит ваши чары,

Екатерина, и кто может слышать вас!

Любезной быть и править – ваш талант;

Особенно мне дорог из них первый.

Умом своим вы мудреца сразили,

Увидев вас, я ум бы потерял.

Едва господин Пиктэ уходит, Екатерина берется за перо, чтобы ответить мэтру:

«Я отложила множество прошений и отвлеклась от судеб многих людей, чтобы поскорее прочесть вашу оду. И я не раскаиваюсь. Казуистов нет в моей империи, и пока я об этом не жалею. Но, видя, что пора вернуться к моим обязанностям, решила я, что лучший способ для этого – отдаться вихрю чувств, меня уносящему, и, взяв перо, просить господина де Вольтера, и весьма серьезно, не хвалить меня более, пока я не заслужу его похвал. В этом одинаково заинтересована и его репутация, и моя. Он скажет, что лишь от меня зависит, когда я буду достойна похвалы; но поистине в России беспредельной год равен дню, как тысяча – перед Создателем. Это может извинить меня, что не совершила я еще все добро, какое должна была бы сделать… Впервые в жизни сегодня я пожалела, что не могу писать стихи; на ваши я могу ответить жалкой прозой; но уверяю вас, что с 1746 года, с тех пор, как я располагаю своим временем, я испытываю к вам самое сильное чувство обязанности. До того я читала лишь романы; случайно мне под руку попали ваши произведения, и с тех пор не перестаю их читать и не хотелось мне других, если они не так же хорошо написаны и не столь же полезны для читающего. Но где их найти?»[74]

Это письмо положило начало переписке, длившейся пятнадцать лет, до самой смерти Вольтера. С самого начала Екатерина сознает, что нашла в нем идеального певца ее добродетелей. За несколько месяцев становится она для него «несравненной», «ярчайшей звездой Севера», «властительницей его сердца». Он берет на себя труд с преувеличениями комментировать ее самые сомнительные постановления. Он уверяет, что ее стихи и проза останутся «навсегда непревзойденными», что он «окатеринен» и умрет «окатериненным», что возлагает к ее ногам «свое восхищение и обожание», что она должна относиться к нему как к «старому швейцарцу», «старому бобылю, полуфранцузу, полушвейцарцу», к «старику с Альп», «русскому старику из деревни Ферней». Так, благодаря ему, у Екатерины возникло в центре Европы рекламное агентство, распространяющее эффектные словечки и формулировки, порхающие затем из салона в салон.

Совершенно искренне хотела бы она быть достойной похвал, коими он ее осыпает. Править твердой рукой в соответствии с либеральными идеями. Возможно ли это? Покидая Москву в июне 1763 года, она находилась во власти множества задуманных проектов. В карете с ней едет Иван Бецкой, председатель Комиссии парков и строений, они рассматривают проекты приюта для подкидышей, училища акушерок, заведения по народной гигиене и института образования для благородных девиц. Когда собеседник начинает беспокоиться о расходах, она затыкает ему рот, говоря, что сэкономит на чем-нибудь другом. Через несколько месяцев закладывается первый камень в здание приюта для подкидышей, возводятся стены училища акушерок, закладывают фундамент института благородных девиц, это – будущий знаменитый Смольный. Одновременно Екатерина приглашает немецких колонистов для освоения богатых земель Украины и Поволжья; их освобождают от воинской обязанности, им выдают беспроцентную ссуду на обустройство сроком на десять лет, на тридцать лет их освобождают от каких бы то ни было налогов и гарантируют свободу вероисповедания. Создание на русской земле колоний иностранных крестьян, трудолюбивых, честных, трезвых и очень активных, должно, по замыслу императрицы, подтолкнуть мужика улучшать по их примеру обработку земли и оздоровить образ жизни. При этом она забывает две вещи: инертность народа с укоренившимися вековыми привычками, а с другой стороны – подчиненное положение крепостных по отношению к помещику. Вместо того чтобы восхищаться немецким крестьянином, расположившимся по соседству, русский мужик только завидовать будет да возненавидит немца. Екатерина пригласила также в Россию врачей, в том числе зубных, архитекторов, инженеров и ремесленников со всех концов Европы. Она отменяет вмешательство государства в торговлю. Всякий, кто хочет экспортировать деготь, льняное семя, воск, сало, железо, коноплю, икру или поташ, должен получить поддержку у государства. Купцам велено объединяться в корпорации для борьбы против беспорядка и апатии в торговле, для развития духа предпринимательства. Создается финансовая комиссия для контроля за переплавкой разного сорта монет, находящихся в ходу у населения. Другая комиссия изучает возможности борьбы с коррупцией в деловом мире. Третья комиссия занимается реформой в армии, создает арсеналы, казармы и строит дороги стратегического значения. Екатерина лично присутствует на большей части заседаний, выступает, подстегивает, заставляет советников ускорять работу. Так много надо сделать, времени так мало, а Россия такая необъятная!

Занимаясь внутренним переустройством страны, Екатерина не теряет из виду события на Западе. В Польше жизнь Августа III держится на волоске. Станислав Понятовский послушно сидит в сторонке, ожидая решений «его» императрицы. Из соображений предосторожности она подтянула к польской границе тридцать тысяч солдат. Да в резерве находятся пятьдесят тысяч. Но как отреагируют Берлин и Вена? А Версаль? А Лондон? Она понимает, что игра серьезная и у противников припрятаны козырные карты. Польша отличается хаотическим состоянием примитивного общества, подвластного заносчивой аристократии. Несколько семей магнатов правят крестьянством, юридически свободным, но на деле настолько нищим, что больше похожим на общину рабов. Католическая церковь процветает. Этим странным народом правит сейм, избирающий короля. Порядок в сейме такой: одного голоса против достаточно, чтобы отменить любое решение. Но если какая-то партия, не получившая единодушной поддержки, все же хочет навязать свою волю, она создает, с помощью частных ополчений из своих членов, «конфедерацию», которая, если у нее хватает сил, в конце концов побеждает законную оппозицию. Так, соперничество между знатными польскими семьями поддерживает в стране климат анархии, и Екатерина находит это выгодным для себя. Фридрих II дал ей недавно понять, что предоставляет ей свободу в поддержке своего кандидата на трон Польши при условии, что это вмешательство во внутренние дела соседнего государства не вызовет новой войны. Она ему отвечает: «Я посажу короля, производя как можно меньше шума». И, оставаясь в тени, она продолжает подкупать союзников среди самых влиятельных вельмож Польши.

В один прекрасный вечер, когда она мило беседовала в кругу близких друзей, к ней подошел Григорий Орлов и на ухо прошептал важную новость. Прискакал гонец: в Дрездене умер король Польши. Она отпускает гостей и уединяется в кабинете – надо подумать. Той же ночью прибывает другой гонец, из Берлина – Фридрих II беспокоится и запрашивает императрицу, что она намерена предпринять. Конечно, помочь Станиславу Понятовскому! Влюбленный в Екатерину, он будет послушным монархом. Лишь бы Франция и Австрия не вмешивались со своими войсками! Екатерина нетерпеливо ожидает реакцию противостоящего лагеря. Но Версаль колеблется, несмотря на донесения Бретеля о «лихорадочной амбиции» императрицы. А Вену пугают подтянутые войска русских. Очень скоро Екатерина понимает, что она обманула своих противников, сделав вид, что настроена весьма решительно. Прекрасно. Проворной рукой собирает она с зеленого сукна все ставки. 26 августа 1764 года Станислав Понятовский сеймом Польши избирается королем польским и именуется Станиславом Августом. Он тотчас соглашается на польско-русский союз против Турции, на исправления границы в пользу России и на разрешение православным занимать любую государственную должность. Кончилась независимость этой гордой нации. Привязанная к России, Польша готова к разделам. Одержана первая победа Екатерины на международной арене.

Она совершает поездку по Курляндии, и ее «польская победа» ей еще представляется не окончательной, когда она узнает в Риге во время праздника еще одну важнейшую новость, из-за которой долго не может заснуть. На следующий день она не выходит к придворным, отменяет последние празднества и ускоряет отъезд. Прибыв в Царское Село, вызывает к себе Панина и допрашивает его. Правда ли, что Иван VI убит? Что точно произошло в Шлиссельбурге? Кто такой Василий Мирович, о котором она слыхом не слыхивала? Панин докладывает первые данные следствия. Согласно документам, Василий Мирович – двадцатичетырехлетний лейтенант с амбициями, экзальтированный дуэлянт, игрок, залезший в долги, так как своих средств не хватает. Происходит из украинской семьи, чьи имения Петр Великий конфисковал за участие в заговоре гетмана Мазепы. По приезде в Санкт-Петербург он надеялся добиться возвращения ему имений или хотя бы как-то улучшить свое положение. Почему бы и ему не попробовать, по примеру Орловых, добиться славы и богатства, следуя по надушенным стопам императрицы? Но на все его челобитные никакого ответа. В верхах не желают знать даже о его существовании. Он озлобляется и возмущается. В голову лезет мысль о перевороте. И вот его посылают временно служить в Шлиссельбург. Его заинтриговало построение крепости, в которой есть внутренняя стена, а за ней особая охрана, никогда не сменяемая. Два офицера, приведенные к особой присяге, Власьев и Чекин, бдительно стерегут «узника номер 1». Этих тюремщиков можно только пожалеть, как и охраняемого ими человека. Им запрещено общаться с внешним миром. Они такие же заживо замурованные. Неоднократно умоляют они Панина заменить их: «Сил наших уже нет!» Панин советует им потерпеть. Так кто же этот незнакомец, чье лицо никому не известно? Мирович наводит справки. В караульном помещении, когда к нему привыкли, языки постепенно развязываются. В изумлении узнает он, что «узник номер 1», по всей вероятности, «Иванушка», император-мученик Иван VI. Коронованный в колыбели, с малолетства брошенный в тюрьму, несчастный, полураздетый, голодающий в холодном и темном застенке, тогда как должен был бы царствовать, в золоте и пурпуре, над величайшей империей в мире. Его никто не видит, знают только, что ему двадцать три года, у него рыжая борода, он страшно худ, нищ, что поврежден умом, заикается, читать научился по молитвенникам, случается ему спорить со своими стражами, те его презирают и надсмехаются над ним, а он, разозлившись, порою ругается, швыряет в них оловянную кружку и кричит, что он император. Вместе с тем даже не требует, чтобы его выводили на свет божий. Прошлым летом, когда его перевозили в Кексгольм по приказу Екатерины, на голову ему надели мешок. По сути, он даже не представляет себе, что существует другой мир, кроме этого каземата с окошком, забранным частой решеткой и стеклом, закрашенным мелом, с погнутым котелком и злыми тюремщиками. Простор, свежий воздух, ветер, игры, любовь, прогулки верхом по лесу, дружеский смех – обо всем этом он не знает и знать не может. Насколько он себя помнит, жизнь – это одиночество, грубость и гнусность. Такие мысли овладевают Мировичем в долгие ночные часы дежурства в Шлиссельбурге. Сперва им движет лишь личный интерес. Если план удастся, он станет новым Григорием Орловым. Постепенно он проникается убеждением, что Бог возложил на него священную миссию. Увлекшись этой мыслью, он делится замыслом со своим товарищем, Аполлоном Ушаковым. Вместе они поднимут гарнизон крепости, освободят «Иванушку» и провозгласят его императором. Уверенные в успехе, они клянутся в церкви перед алтарем и составляют манифест, чтобы оправдать свой проект. Момент выбран удачно: царица собирается в поездку по Курляндии. Но неожиданно происходит несчастный случай: Ушаков тонет в озере накануне дня предполагаемой акции. Дай-то Бог, чтобы не сам утопился! Мирович решает действовать один. Он полагает, что солдаты Шлиссельбургской крепости ему симпатизируют, ведь большинство из них испытывают жалость к загадочному «узнику номер 1». В ночь с 4 на 5 июля 1764 года, находясь на дежурстве по крепости, он обращается с речью к своим солдатам и приказывает им освободить настоящего императора, зарядив ружья и выкатив к воротам пушку. Встревоженный шумом, комендант крепости появляется в халате и колпаке. Мирович бьет его прикладом по голове и кричит: «Ты зачем держишь взаперти нашего императора?» После этого бежит к казематам, где находится постоянная охрана. С той и с другой стороны раздаются выстрелы. При виде нацеленной пушки постоянная охрана слагает оружие. Дорога свободна. В галерее Мирович встречает Чекина, хватает его за руку и кричит: «Где император?» Чекин спокойно отвечает: «У нас императрица, а не император!» В ярости Мирович отталкивает его и приказывает открыть камеру «узника номер 1». Чекин подчиняется. Там темно. Приносят факел. На полу, в луже крови, лежит тело заколотого человека. Это император Иван VI, жертва убийства. Он чуть шевелится, хрипит. В отчаянии Мирович кидается к нему, обнимает, целует руки и ноги, рыдает. Раненый содрогается в конвульсиях. Все кончено. Иван VI мертв. Оцепеневшие Власьев и Чекин молча стоят в стороне. Виновными они себя не считают. Услышав выстрелы в крепости, они выполнили приказ, полученный от Елизаветы, подтвержденный Петром III и Екатериной II: живым «узника номер 1» не выдавать никому. Кажется, что Мирович и не осуждает убийц. Он на них не обращает внимания. Тело кладут на кровать и выносят во двор. Мирович велит барабанщикам бить зорю. Перед собравшимися солдатами отдает он воинские почести его величеству. Затем говорит: «Смотрите, братцы, это ваш император Иван Антонович. Теперь жди беды. Я больше всех пострадаю. А вы не виновны. Вы не знали, что я хотел сделать. Беру на себя всю вину и один понесу наказание».

Узнав подробности события, Екатерина испытывает противоречивые чувства: смесь облегчения и беспокойства. Так же было после убийства ее мужа. «Чудесны и неисповедимы пути Господни, – скажет она Панину. – Провидение споспешествовало мне, приведя это дело к концу».[75] Конечно, для философски мыслящего человека, пусть он и монарх, убийство неповинного человека – акт предосудительный. Однако, полагает Екатерина, бывают обстоятельства, когда рассудок должен повелевать совестью. Приказ уничтожить узника в случае попытки выкрасть его логичен, поскольку освобождение Ивана VI представляло угрозу престолу. Этот безумный Мирович ускорил дело и тем расчистил почву. Благодаря ему и двум охранникам, точно исполнившим царские предписания, Екатерина может вздохнуть с облегчением. Конечно, ее опять обвинят в смерти, выгодной для нее. Но она прямо не замешана в убийстве. А на публике даже может сожалеть о случившемся. Так что в этом деле преимуществ больше, чем недостатков. Разумеется, речь не идет об освобождении Мировича от суда, как она сделала в свое время с братьями Орловыми. Подобная снисходительность не должна повториться, иначе в глазах общественного мнения царица предстала бы как соучастница. Мирович допрошен в секретной Комиссии, и, вернувшись в Санкт-Петербург, Екатерина знакомится с документами допроса. Находит там «манифест», составленный обвиняемым. В неслыханном тоне ее обвиняют в узурпаторстве, якобы она отравила мужа, по «природной слабости» связалась с бесстыжим офицером Григорием Орловым и даже подумывает о браке с ним. Для Екатерины эти упреки не новы. Она догадывается, что многие из ее подданных думают так же. Нехотя взваливает она на себя груз непопулярности. Ей удастся освободиться от него, устроив какое-нибудь празднество.

Мирович приговорен к смертной казни. Приговор не удивляет ни народ, ни двор. Удивляет лишь, что главный сообщник, Ушаков, даже не упоминается в документах следствия. Подозревают, что он был подкуплен, чтобы спровоцировать Мировича на безумный шаг, затем изобразил самоубийство и исчез еще до бунта. Видимо, он был агентом властей, Екатерины. Во всяком случае, все думали, что виновник будет помилован в последний момент, как это делалось с государственными преступниками во времена Елизаветы. Ведь Остерман услышал о царском помиловании, когда голова его уже лежала на плахе. Может быть, и Мирович, помня об этом, надеялся, что и его помилуют? Взошел он на эшафот спокойно и уверенно, как провидец. Собравшаяся на площади толпа застыла в религиозной тишине, ожидая прибытия гонца от Ее величества с приказом заменить меру наказания. Но нет гонца. Палач взмахивает топором. Когда лезвие обрушивается на шею несчастного, крик ужаса вырывается из груди собравшихся. Как свидетельствует поэт Державин, площадь содрогнулась, «от сильного движения мост поколебался и перила обвалились». Тело казненного было сожжено, чтобы никогда не могло возродиться. Те солдаты, что пошли за поручиком-бунтовщиком, были от трех до десяти раз прогнаны сквозь строй из тысячи отборных парней с розгами. Екатерина не простила. С этого дня для многих она уже не всемилостивейшая матушка.

Власьев и Чекин вознаграждены за послушание и усердие. В официальном докладе, по-видимому вдохновленном императрицей, они подтвердили, что «узник номер 1» был безумцем, неспособным связать два слова, ничего человеческого в нем не оставалось и жалеть о нем нечего.

Иностранные дипломаты потрясены, но продолжают профессионально улыбаться императрице, за два года успевшей оказаться ответственной за два цареубийства. В донесении от 24 июля 1764 года Беранже пишет: «Подозревают, что императрица задумала это убийство и отдала приказ его исполнить!.. Ну и женщина эта императрица Екатерина! Какой театр эта Россия!» 7 августа он же сообщает: «Время и обстоятельства убийства дают основание подозревать царицу в том, что она сама его инспирировала, чтобы отделаться от предмета постоянного беспокойства». В свою очередь граф Заккен, посол Саксонии, в тот же день докладывает своему правительству: «В народе полагают, что эта пьеса разыграна, чтобы, сохранив приличие, отделаться от князя Ивана».

В ответ на волну подозрений, поднявшуюся по всей стране и за ее пределами, Екатерина издает 17–28 августа разъяснительный манифест. В документе уточняется, что Иван, незаконный претендент, с самого раннего детства был «рассудка лишен и человеческого разумения не имел», что Мирович хотел пробиться в ряды придворных, воспользовавшись «кровавым бунтом народным», и что охранники Власьев и Чекин действовали «во спасение общего спокойствия».

Манифест никого не убедил. «Когда с русскими беседуешь с глазу на глаз, – пишет Заккен, – они довольно резко критикуют и содержание и формулировки манифеста». И далее: «Меня уверяли, что были люди, которые молились за упокой души Мировича как великомученика, причем прямо на месте казни».

Мадам Жофрен писала королю Станиславу: «Полагаю, что она (Екатерина) опубликовала смехотворные манифесты о смерти Ивана. Ей вовсе не обязательно было говорить что бы то ни было; суда над Мировичем было вполне достаточно».

И самой Екатерине она посмела написать: «Мне кажется, что, если бы я была на троне, я бы думала то, что сочла нужным в интересах народа и моих собственных, не публикуя манифестов о своих действиях. Я бы предоставила делам моим говорить, а перу – молчать».

Екатерина противится: «Хочется сказать, что вы рассуждаете об этом манифесте, как слепой о красках. Он вовсе не был написан для зарубежных стран, но лишь для информации русского народа о смерти Ивана, ведь надо было сказать, как он умер… Иначе подтверждались бы неблаговидные слухи, распространяемые посланниками государств, настроенных враждебно и завидующих нам… У вас злословят по поводу этого манифеста, но ведь и о Спасителе злословили, и порой злословят о французах. Однако факт то, что обезглавленный преступник и этот манифест заставили здесь замолчать всех сплетников. Так что цель достигнута и манифест мой выполнил свою задачу: ergo, он был уместен».

Несмотря на блестящее оправдание, друзья Екатерины за рубежом с трудом переживают разочарование. Вольтер пишет: «Дело Ивана закончилось с такой жестокостью, что можно подумать, что его состряпали святоши попы». Д'Аламбер добавляет: «Как жаль, что приходится отделываться от стольких людей, а затем печатать манифест, что мы сожалеем, но это не наша вина». Постепенно философы успокаиваются и признают важность государственного интереса. Они испытывают чувство восхищения далекой и щедрой Екатериной и потому вынуждены быть снисходительными. Чтобы освободить Вольтера от сомнений и угрызений, Д'Аламбер цитирует пословицу: «Лучше убить дьявола, чем дать ему убить себя». И уточняет: «Я согласен, что философия не может гордиться подобными учениками! Но что делать? Друзей надо любить со всеми их недостатками». Вольтер с удовольствием дает себя уговорить и забывает эти «мелочи». «Это дела семейные, и я в них не вмешиваюсь», – говорит он. Узнав о мнении мудреца из Фернея, Хорас Уолпол[76] пишет госпоже дю Деффан:[77]«Вольтер со своей Екатериной мне противен». А вот мнение герцогини де Шуазёль: «Вот ее (Екатерину) и обелили, она чище снега, ее любят подданные, она – воплощение славы своей империи, ею восхищается весь мир, просто чудо из чудес». В парижских и лондонских салонах Вольтера и его «Като» ставят на одну ступень.

Из своего дворца Екатерина внимательно следит за всеми этими волнениями. Она уверена, что шум скоро утихнет. Монарх должен быть выше пены повседневности и не терять из виду линию горизонта. Вот что пишет она Панину, жаловавшемуся по поводу неприязни зарубежных критиков Ее величества: «Пока речь идет лишь обо мне, я безразлично воспринимаю все, что болтают. Но когда затрагивают честь России, тут я начинаю горячиться».[78]

Два главных соперника устранены, остается третий – собственный сын Екатерины, великий князь Павел, наследник престола. За отсутствием Петра III и Ивана VI будут ли враги царицы возлагать надежды на десятилетнего мальчика? Конечно, для нее речь не идет об устранении и его. Она любит его по-своему и искренне тревожится по поводу малейшей болезни. Но она сперва императрица, а потом уже мать. Смысл ее существования – правление страной. Пока она жива, никто другой не должен царствовать в России. Павел должен вырасти под сенью материнского владычества, как образованный и послушный ребенок. Он должен стать возможным наследником, а не скрытным конкурентом. При всех своих бесчисленных заботах она находит возможность проводить с ним каждый день какое-то время, быть в его комнате, наблюдать за играми, следить за чтением, в общем, старается его приручить. Задача трудная: мальчик нервный, болезненный, вспыльчивый, со странностями, с ним бывают конвульсии. Он ревнует мать к Григорию Орлову и говорит ей об этом. Она его успокаивает. А он втайне страдает от того, что некрасив. Курносое лицо его, еще недавно такое очаровательное и милое со светлыми кудряшками, стало похоже на уродливую маску с широкими ноздрями и огромным ртом. Откуда эта схожесть с Петром III, ведь он не его сын? Екатерину волнует будущее. К тому же он расспрашивает у окружающих о причине смерти отца и о его собственных шансах стать царем. Узнав о таких беседах от лакея царевича, Беранже пишет герцогу де Праслену:

«Этот юный князь (Павел) проявляет страшные и опасные наклонности. Известно, что мать его не любит, и, с тех пор как она стала править страной, до неприличия упорно отвергает все признаки нежности, кою она питала к нему прежде… Несколько дней тому назад он спросил у слуг, почему убили его отца и престол отдали его матери, а не ему, хотя по праву положено было ему. И добавил, что, когда он вырастет, он сумеет забрать себе все это. Монсеньор, по-видимому, этот мальчик позволяет себе слишком часто такие речи, чтобы о них не говорили (и не повторяли) императрице. Никто не сомневается, что царица принимает все возможные меры, чтобы предупредить последствия».

Глава XV

«Мания законотворчества»

Весной в стране разразилась эпидемия оспы, она унесла много жизней. Екатерина мечтает организовать в России всеобщую вакцинацию. Как возвысится слава ее царствования, если, опережая Францию, она сумеет сделать прививки в стране, которую некоторые считают явно отсталой! Эту идею Екатерина обсуждает с бароном Черкасовым, президентом Института гигиены, человеком мудрым и весьма образованным. Как и она, он верит в это чудодейственное открытие, недавно сделанное наукой. Но он, хотя и весьма почтительно, предупреждает Ее высочество о возможной реакции ее верноподданных. Даже самые просвещенные из них, считает он, будут в ужасе от необходимости ввести в свой организм бактерии заразной болезни, которые, по идее, должны увеличить сопротивляемость оспе. В мире мало сторонников «прививки». Лишь несколько философов и ученых восхваляют благотворное воздействие «дьявольского ланцета». Фридрих II, с которым Екатерина поделилась своим проектом, умоляет ее отказаться от этой затеи, чтобы не вызвать беды. Григорий Орлов описывает ей, какой шквал ненависти обрушится на нее и во дворце и в народе, если опыт не удастся. Каково ей будет оправдываться с сотнями трупов невинных жертв на руках? Ей припишут и всех других покойников, умерших естественной смертью! Тогда, ради спасения других, Екатерина решает первой подвергнуться столь великому риску. Черкасову велено выписать из Англии хорошего специалиста. Перепуганный свалившейся на него ответственностью, Черкасов умоляет Ее величество подумать еще и еще раз. Что станет с ним в случае фатального исхода? И даже если она останется жива, но лицо императрицы будет обезображено отвратительными оспинами? В ответ она хохочет. Екатерина сознает всю опасность. С детских лет ни одной болезни не страшится она так, как оспы. И вот теперь, когда ей предоставилась возможность победить этот бич и своим примером увлечь за собою других, она должна пойти на риск. Всегда и во всем она хочет быть во главе движения, в первых рядах, бросая вызов судьбе, при этом быть на виду у всех. Она настаивает на своем решении. Одни скажут: из любви к своему народу. Другие: ради собственной славы.

В обстановке полного секрета Черкасов приглашает из Лондона знаменитого Томаса Димсдала, горячего сторонника и распространителя метода прививки оспы. Сразу по прибытии в Санкт-Петербург, в октябре 1764 года, доктор приступает к приготовлениям. Узнав о намерениях императрицы, ее близкие приходят в ужас, плачут и умоляют ее отказаться. И вот в одно прекрасное утро, взмахнув ланцетом, Томас Димсдал делает легкий надрез выше локтя на подставленной ему августейшей руке. Из покоев императрицы новость об этом распространяется по всему дворцу. Всеобщее волнение так велико, как будто Ее величество решила покончить с собой. Немедленно дал себе привить оспу и Григорий Орлов, дабы до конца разделить свою судьбу с судьбой той, кому он обязан своим блестящим положением. Девять следующих дней все волнуются, проклинают шарлатана-англичанина и уже видят Россию в трауре по государыне. Одна Екатерина спокойна, как всегда. Не дожидаясь окончания контрольного периода, она делает еще один шаг, подтверждающий ее преданность прогрессу: расширяет Академию наук. В письме об этом, написанном ею собственноручно, еще до истечения проверочного срока прививки оспы, есть такие слова: «Всякий, кто имеет подобающее образование, будь он до сих пор крепостным, может стать членом Академии. Все они, и адъюнкты, и академики, а также их дети и все потомки навсегда суть полностью свободные люди; никто не вправе вновь делать их и их потомков крепостными».

Конечно, в России есть крепостные, которых помещики поощряли к учению, чтобы те стали художниками, музыкантами, актерами, поэтами, да и просто секретарями. Но число таких людей ничтожно, и, провозглашая, что все принятые в Академию станут свободными, Екатерина понимает, что ничуть не рискует потрясти основы общества.

Такую же смесь общественной заботы и неосознанного цинизма видим мы и в учреждении приюта для подкидышей или Воспитательного дома. В программе обучения детей главное – овладение профессиями и ремеслами: «Мальчики освоят азы земледелия и садоводства, а девочки будут учиться готовить пищу, печь хлебы и тому подобное, по примеру евангельских жен сильных и воспетых Гомером трудолюбивых женщин… Так возникнет поколение людей, не знающих праздности, неряшливости, лени и всех тех недостатков, которые берут начало в сих пороках». Указ об учреждении приюта уточняет, что по окончании обучения воспитанники провозглашаются людьми вольными, что «никто не будет иметь права приобретать их в собственность или в рабство», и эту свободу они передадут своим потомкам: «Таким образом, наши воспитанники не будут рабами или каторжниками для галер, шахт и тому подобных работ». Получается, что для крепостного человека лучший способ обеспечить детям свободу – подбросить их. Безродным детям – независимость. Очень довольная своей находкой, Екатерина указывает в изложении причин такого установления: «В Российской империи есть только два сословия: баре и крепостные крестьяне, но, благодаря привилегиям, предоставляемым этим учреждениям, наши воспитанники и их потомки будут навеки свободны и составят третье сословие».[79] Это не помешало царице в то же время и с таким же спокойствием распространить крепостное право и на Украину. Отныне крестьяне и в этой части страны лишены права покидать свою землю. Должность гетмана устранена. Центральная Россия повсюду усиливает свой гнет.

Дни проходят, а у императрицы никаких симптомов болезни после прививки. Она делает вид, что это ее даже не удивляет. В ее окружении все восхваляют ее смелость. Она предстает перед всеми как сияющее олицетворение науки. В церквах служат благодарственные молебны о здравии августейшей особы. Из самых глухих провинций прибывают поздравления и послания, полные восхищения. Все превозносят Черкасова и Димсдала. Теперь все придворные хотят, чтобы и им сделали вакцинацию. По настоянию матери цесаревич Павел подчиняется общему правилу. В виде вознаграждения за службу Димсдалу присваивается титул барона, он получает чин статского советника и пенсию пять тысяч фунтов. Семилетний Александр Марков, у которого взяли лимфу для прививки Екатерине, получает наследственный титул дворянина и право почитать себя лично охраняемым попечением императрицы под фамилией Оспенный.[80]

Из России восхищение распространяется и на зарубежные страны. Те, кто старался принизить Екатерину, признают, что на этот раз она выиграла. Общественное мнение не постоянно, и ей уже готовы простить убийство Ивана VI за царапину на ее руке. Восхищенный Вольтер пишет «своей государыне»:

«О, мадам, какой урок Ваше величество преподала нашим французским дворянчикам, нашим мудрецам из Сорбонны, нашим эскулапам из медицинских школ! Вы дали сделать себе прививку с меньшими приготовлениями, чем монахиня дает себе сделать промывание желудка. Великий князь последовал вашему примеру. Граф Орлов вводит в себя оспу и отправляется на охоту по заснеженным просторам. Вот так же поступил бы Сципион, если бы эта болезнь, пришедшая из Аравии, существовала бы в его время».

Отвечая генералу Брауну, губернатору Ливонии, поздравившему императрицу со столь смелым поступком, она пишет спокойно и скромно: «Умелый и добродетельный доктор Димсдал, ваш соотечественник, привил Петербургу дух предпринимательства, и почти в каждом богатом доме у него так или иначе есть клиент».[81]

Остается перенести эту практику со столицы на провинцию, со двора на массу народную. Судя по поступающим донесениям, у Екатерины есть основания уверенно смотреть в будущее. Народ так много натерпелся от регулярных эпидемий, что быстро понял пользу прививок. Если уж матушка-царица не побоялась обезопасить себя от оспы, то ни один из ее верноподданных не посмеет отказаться.

Дело с оспой закончено, Екатерина берется за другие новации. У нее зуд на реформы. Самая большая ее страсть – месить густое тесто, каким оказалась Россия. Вместе с Иваном Бецким она составляет «Общие правила для воспитания детей обоих полов», в основе их – идеи Локка и Жан-Жака Руссо. Отдавая детей в школу, родители обязуются не забирать их обратно «ни под каким предлогом». Но где найти педагогов? Екатерина поручает Шлёцеру собрать за границей всех учителей, способных думать и согласных обучать детей русских аристократов. Причем как можно скорее. Ничего, если качество не самое лучшее. Создавая кадетский корпус, Бецкой назначает его директором бывшего суфлера из французского театра, а классным надзирателем – бывшего лакея матери Екатерины. Потом всех этих импровизированных учителей пошлют учиться новому ремеслу в Англию, Францию, Германию. Больше всего Екатерина гордилась знаменитым Смольным институтом благородных девиц. Согласно программе, составленной Ее величеством, интернат – заведение строго закрытого типа. Двенадцать лет заключения. Каникулы сведены до минимума. Никаких выходов в свет, кроме визитов во дворец, где время от времени императрица принимает воспитанниц, которых она приметила. Учительницы – светские. Священники выполняют строго отведенную им роль. Заведение напоминает философический монастырь, без окон во внешний мир и с единственной дверью, выходящей в рай, – императорский дворец. Большинство – дочери дворян, но есть и несколько девочек из буржуазных домов. Причем цвет платьев для всех одинаков, но цвет передничков говорит о более низком происхождении буржуазок.[82] Как считает Екатерина, равенство должно иметь границы. О нем больше говорится, чем делается. Письма Вольтеру, Фридриху II, госпоже Жофрен, Дидро написаны рукой либеральной государыни, но решения принимает самодержица, не питающая иллюзий. Так, 11(22) февраля 1763 года она создает комиссию для уточнения и расширения манифеста Петра III о правах дворянства. За месяц составляет она доклад, где содержатся главные положения Хартии дворянства, обнародованной двадцатью двумя годами позже. Новая царица торжественно подтвердила и расширила все прежние привилегии аристократии. Целый ряд распоряжений свидетельствует о покровительстве столпам режима. В одном из таких указов говорится, что дворянин, покидая военную службу, может получить офицерский чин, даже если он не достиг его за время службы, «дабы получил он привилегию по сравнению с простолюдином»; другой документ подчеркивает, что дворяне имеют право своею властью отправлять крепостных на каторгу; указом же дворянам дается монопольное право на производство водки. Кроме того, 3(14) июля 1762 года Екатерина, возмущенная крестьянскими волнениями, издает специальный указ, где выражается ее желание энергично защищать дворян в их владении землей и поместьями. Инстинктивно, с самого начала царствования, она понимает, что надо жалеть крепостных теоретически, но на практике опираться на помещиков. Россия слишком велика и разнообразна, считает она, чтобы ею руководили эклектично. Она одна держит в руках бразды правления всей этой многообразной массой. Словно сгусток энергии, она все видит, все проверяет, всем руководит, будь то реорганизация Сената, воспитание великого князя, строительство в столице или переговоры со скульптором Фальконе о памятнике во славу Петра Великого.

Разнообразнейшая деятельность не мешает ей следить за строгим соблюдением распорядка жизни во дворце. Вечера каждого дня недели имеют свою особенность: воскресенье – для придворных, в понедельник – французская комедия, во вторник – ничего, в среду – русская комедия, в четверг – французская трагедия или опера, после чего публика направляется на балетный спектакль мэтра Локателли, в пятницу – бал-маскарад во дворце, в субботу – ничего. Екатерина считает своим долгом появляться на каждом таком вечере. Уходит до конца церемонии. Она привыкла вставать рано и не хочет ложиться поздно. Иногда в шесть утра она сама разводит огонь в большой печке, облицованной фаянсом. Однажды, когда она зажгла хворост, из дымохода послышались громкие крики. Она тотчас тушит огонь, и из печи вылезает трубочист. Весь в саже, растерянный, он предстает перед императрицей, и та приносит ему свои извинения. Извинения перед трубочистом! Случай этот тотчас стал известен во дворце и пересказывается как пример исключительной доброты государыни. И вообще, все люди, ее обслуживающие, отмечают с благодарностью ее простоту и доброжелательность. Горничные и слуги ее обожают. Она не только не бьет их, но и бранит очень редко. Однажды вечером, когда она долго звонила, но никто не появлялся, Екатерина выходит в переднюю и видит группу слуг, играющих в карты. Обращаясь к одному из них, тихо просит его отнести только что написанное ею письмо, а она пока заменит его за карточным столом. Отвратительного повара она не решается уволить и, когда приходит неделя его дежурств, ограничивается предупреждением своих друзей: «Наберемся терпения. Впереди семь недель поста». Вот что она поведала Гримму:[83]«Слуги мои заготавливают для меня два гусиных пера в день, такое количество я имею право использовать, но когда перья портятся, я не решаюсь потребовать замену и кручу ими и так и сяк, чтобы закончить писать». И добавляет: «Каждый раз, когда вижу новое перо, я улыбаюсь ему и испытываю острое желание воспользоваться им». Первый луч солнца застает ее радостной и расположенной к труду, одно с другим неразлучно. Стоит ей открыть глаза, ее собачки, спящие на шелковых подушечках с кружевами, вскакивают на постель, радостно лая, лижут ей руки и лицо. Поиграв с этой стаей, она приступает к туалету с помощью камеристки. Полощет рот и горло теплой водой, кусочком льда протирает лицо и переходит в рабочий кабинет. На ней белый просторный халат из грубой ткани французских мастеров, на голове – белый чепчик. Пьет она не спеша кофе такой крепкий, что у любого сердце забилось бы учащенно. Вот дозировка: фунт кофе на пять чашек. Печенье, сахар и сливки делит она с собачками. Когда все съедается, она открывает дверь, и собаки бегут на непродолжительную прогулку. Для полного счастья ей всегда нужны рядом ласковые и веселые четвероногие друзья. Она дает им смешные прозвища, забавляется их играми и уделяет им целые страницы в своей переписке. «Я всегда любила животных, – напишет она. – Они гораздо умнее, чем мы думаем». Или такое вот: «Леди Андерсон (кличка пятимесячной собачонки) рвет все что попало, кидается и кусает за ноги всех, входящих в мою комнату, гоняется за птичками, мухами и даже охотится на других животных, во много раз ее превосходящих, например на оленей. Она одна производит больше шума и причиняет беспокойства, чем все ее братья, сестры, родители, тетушки, дедушки и прадедушки». Собаки возятся вокруг стола императрицы, а она читает доклады, делает пометки на память, пишет распоряжения, нежное послание Григорию Орлову, который еще спит, наверное, в столь ранний час. Работая, она нюхает табак. Но только левой рукой, из уважения к окружающим. «По моему положению, – пишет Екатерина, – мне часто приходится подавать руку для поцелуев. Думается, что не очень-то удобно, чтобы все, меня окружающие, проникались запахом моего нюхательного табака».

В девять часов, все еще одетая по-домашнему, возвращается она в свою спальню и принимает там высших сановников, докладывающих о текущих делах. Когда лакей тихо докладывает ей, что пришел фаворит, она наклоном головы удаляет всех присутствующих. Затем аудиенция продолжается до полудня, когда Екатерина опять идет в личный кабинет. Там она заканчивает туалет, ее причесывают, одевают. Ее каштановые волосы, когда она сидит, достают до пола. Она не применяет ни пудры, ни румян, ни краски для бровей, ни мушек. Приближенные присутствуют при «малом пробуждении Ее величества» в официальном помещении для туалета. Церемония длится несколько минут. А теперь – к столу! Меню скромное; вареная говядина с солеными огурцами. Запивают смородиновой водой. На десерт – фрукты. Обед длится не более часа. С царицей обедают с десяток гостей. Все втайне сердятся на плохую еду. Но Екатерина этого не замечает. Она так же равнодушна к еде, как и к музыке. После обеда опять приходят сановники, приносят доклады, испрашивают указаний. Затем – прием придворных в салонах. Болтают, играют в вист или в крикет. Когда нет спектакля, Ее величество уходит к себе в десять часов, лишь слегка прикоснувшись к приготовленному для нее ужину. В своих покоях она выпивает большой стакан кипяченой воды и ложится спать. В этой строгой, заполненной работой, размеренной жизни то ли философа, то ли разночинца единственная отдушина, которую она себе позволяет, это радость физической любви.

Больше всего Екатерина любит вторники и субботы – дни без приемов. Она с нетерпением их ждет. В эти вечера она подолгу беседует, и это очень вольные и веселые посиделки, со своими близкими друзьями: Григорием Орловым, Паниным, Нарышкиным, господином Пиктэ из Женевы, княгиней Дашковой, Бецким… Она читает им самые интересные письма из-за границы, комментирует последние французские книги, появившиеся у нее на столе. Восхищается «Литературной и художественной перепиской» Гримма и Дидро. Эту рукописную газету, выходящую раз в две недели, она получает из Парижа, как и многие другие монархи Европы. Гримм дает там подробное описание картин и скульптур, увиденных им в салонах. Читая эти отчеты, Екатерина мечтает создать свою собственную художественную галерею, место для уединений и раздумий, куда она уходила бы одна или с ближайшими друзьями, одним словом – «Эрмитаж».[84] В ожидании создания этого музея для близких встречи «в узком кругу» продолжаются. Они проходят в обстановке простоты и благодушия. В этом обществе не принято злословить, лгать, говорить грубости, сердиться и даже вставать, когда Ее величество прохаживается по комнате. Штраф – десять копеек. Играют в салонные игры с забавными фантами и наказаниями. Императрица много болтает, шутит, забавляется пустяками. Поиск радости, как она считает, – долг каждого из нас. С детства она развивает в себе этот оптимистический настрой. Для нее это система, обязательная духовная гигиена. Каждый раз, когда ей грозит новая забота, она призывает на помощь свою жизнерадостность. «Надо быть веселым, – пишет она. – Только так можно все преодолеть и вытерпеть». «Могла смеяться по любому поводу, – писал принц де Линь, – из-за какой-нибудь банальности, цитаты, глупости… Ее прелесть как раз и составлял контраст между простотой того, что она говорила людям, и величием того, что она совершала». Но эта же полнеющая женщина легко могла и прослезиться. Правда, это было редко и быстро проходило. Поплакать для нее значило облегчить душу и ускорить возвращение солнечной улыбки. И вот уже смех вновь звучит в «Эрмитаже». Это – чистый, искренний смех, ибо царица не терпит никаких фривольных намеков в ее присутствии. Если кто-то позволяет себе шалость, она умолкает, а потом выговаривает ему. Любовь, значащая так много в ее жизни, не должна давать повод для шутки. Экзальтированная в тени алькова, она целомудренна в салоне. Как бы ни тянуло ее к себе сладострастие, она подчиняет его правилам поведения. По-видимому, это уходит корнями в протестантское детство. Иностранные дипломаты высоко ценят открытую сердечность дружеских посиделок с императрицей. После пышных ассамблей в Версале барон де Бретель в восторге от добродушного приема, оказанного ему Ее величеством в России. Посол Англии, сэр Роберт Ганнинг, привыкший к скучному этикету своего двора, пишет: «Здесь царит обстановка гармонии и доброго настроения, какая, наверно, бывает только в раю».

Зимою Екатерина очаровывает свое окружение в Петербурге, являя собою достоинства женщины – хранительницы очага. Лето она проводит в Царском Селе. Одевается просто, волосы не пудрит, рано утром прогуливается с собачками по росистому парку. В руках – дощечка, бумага и карандаш, чтобы записывать мысли. Принимает людей на воздухе, под деревом, в беседке или на балконе дворца. Среди особо ценимых ею сотрудников отличается молодой агроном и экономист Жан Жак Сьевер, которого Екатерине представили во время ее визита в Курляндию. Она назначила его губернатором Новгорода. Против воли своего окружения, назначает генеральным прокурором (высший административный пост в империи) тридцатичетырехлетнего князя Александра Вяземского. Генеральный прокурор председательствует в Сенате, курирует финансы, внутренние дела и правосудие. Он выступает от имени Ее величества, это ближайший ее помощник. К указу, где устанавливаются его функции, Екатерина прилагает письмо с разъяснением политических концепций государыни: «Российская империя есть столь обширна, что, кроме самодержавного государя, всякая другая форма правления вредна ей, ибо все прочее медлительнее в исполнениях и многое множество страстей разных в себе имеет, которые все к раздроблению власти и силы влекут…» Как указывается далее, то, что хорошо для других стран, не обязательно хорошо для России и «везде внутренние распоряжения на нравах нации основываются». К тому же инертность русских властей, которые «думать еще иные и ныне прямо не смеют», подтверждает лишний раз необходимость твердой центральной власти. Зато провинции, населенные нерусскими народностями, имеют право, по ее мнению, на особый статус. «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия, – пишет она, – суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями; нарушить оные отрешением всех вдруг весьма непристойно б было, однако ж и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупостию. Сии провинции… надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть, как волки в лесу».

Императрица великолепно информирует нового генерального прокурора о себе самой: «Вам должно знать, с кем вы дело иметь будете. Ежедневные случаи вас будут ко мне приводить, вы во мне найдете, что я иных видов не имею, как наивысшее благополучие и славу отечества, и иного не желаю, как благоденствия моих подданных, какого бы звания они ни были. Мои мысли все к тому лишь только стремятся, чтоб как извнутрь, так и вне государства сохранить тишину, удовольствие и покой… Я весьма люблю правду, и вы можете ее говорить, не боясь ничего, и спорить против меня без всякого опасения, лишь бы только то благо произвело в деле… Еще к тому прибавлю, что я ласкательства от вас не требую, но единственно чистосердечного обхождения и твердости в делах».

Такие принципы сотрудничества первого министра и его государыни настолько возвышенны, что о них немедленно была информирована вся Европа. Скоро Екатерине предоставляется еще один случай поразить воображение интеллектуалов. Узнав от князя Голицына, своего посла во Франции, что Дидро из-за стесненных денежных обстоятельств хочет продать свою библиотеку за пятнадцать тысяч ливров, она предлагает цену в шестнадцать тысяч и в качестве условия добавляет, что все эти ценные книги не покинут дома знаменитого писателя до конца его дней: «Было бы жестоко лишить ученого его книг». Так Дидро становится, не выходя из дома, хранителем библиотеки царицы и будет получать, кроме того, жалованье: тысячу ливров в год. А чтобы никаких задержек не произошло, жалованье это будет выплачено за пятьдесят лет вперед. Ошеломленный, Дидро пишет своей благодетельнице:

«О великая государыня, я простираюсь у ног ваших, протягиваю к вам руки свои и хотел бы высказаться, но душа замирает, голова кружится, мысли путаются, я расстроган, как ребенок, и истинные выражения переполняющего меня чувства тают на губах моих… О Екатерина! Поверьте, что ваше правление не менее могуче в Париже, чем в Петербурге!»

«Дидро, Д'Аламбер и я, все втроем воздвигаем алтарь в вашу честь», – сообщает императрице Вольтер. И далее: «Кто бы мог вообразить 50 лет тому назад, что придет время, когда скифы будут так благородно вознаграждать в Париже добродетель, знание, философию, с которыми так недостойно поступают у нас?»

А вот мнение Гримма: «Тридцать лет трудов не смогли принести Дидро малейшего признания. Императрица России пожелала, в данном случае, оплатить долг вместо Франции».

Одно за другим приходят Екатерине письма, подтверждающие, что она удачно вложила деньги. Даже те, кто полагал, что Россия – отсталая страна, засыпанная снегом, где по улицам бродят волки, начинают подумывать, что там, по-видимому, находится источник света, ума и великодушия. Дидро бьет в барабаны, прославляя благодетельницу. Дом его превращается в агентство по найму специалистов. Писатели, ученые, художники, ремесленники, архитекторы, инженеры – все хотят узнать от него побольше и просят помочь в устройстве в Санкт-Петербурге. Он их отправляет к князю Голицыну, к Бецкому. Екатерина упивается триумфом. Благодаря этой акции, стоившей ей не так уж много, она стала, по выражению Вольтера, «благодетельницей Европы». Прошло всего три года после коронации, а она уже правит не только миллионами русских, но и всеми мыслителями за границей. Покровительница литературы и искусств, своего рода светская мадонна, раздающая рубли. Матушка-меценатша из Санкт-Петербурга. Она не признает границы, а признает лишь таланты.

Осознав этот скачок престижа, Екатерина хочет еще больше утвердиться как философ. Однажды, отведав картофель, к великому смятению участников обеда, она заявляет, что эта «пища индейцев» очень вкусна, и велит Сиверсу развернуть выращивание клубней. Потом придется охранять поля вооруженными сторожами, чтобы суеверные крестьяне не уничтожили «дьявольскую траву».

Есть и другие подданные, ее беспокоящие: раскольники, или староверы. Церковь преследует их как еретиков, и они решили предать себя огню на костре, чтобы не попасть во власть дьявола. Перепуганная царица устами Сиверса объявляет, что лично берет под защиту раскольников. Но им очень нравятся коллективные самоубийства. Они продолжают заниматься самосожжением, если не для того, чтобы избежать суда, то для ускоренного перехода в царство Божье. Сиверсу приходится задействовать войска, чтобы помешать таким жертвоприношениям. Издается указ, разрешающий раскольникам жить согласно их вере. Никакой благодарности к императрице они не испытывают. Облегчив им отправление обрядов, она, по их мнению, уменьшила их пафосное мученичество. Некоторые уезжают в Турцию, где им по крайней мере гарантированы мучения, соответствующие их стремлениям. Путь к небесам должен быть выстрадан. Терпимость, размягчающая души, – дьявольская ловушка. Эта сугубо русская концепция искупления через боль удивляет Екатерину. Ей кажется, что недоверие раскольников к земному счастью разделяют массы темного и фаталистически настроенного народа. А может быть, и крепостные втайне боятся освобождения, то есть перехода из состояния безответных рабов в положение людей, осознающих их права и обязанности? Быть может, либеральные идеи, столь элегантно обсуждаемые в парижских салонах, непригодны для темного царства скифов? С величайшей осторожностью подходит императрица к делу всей жизни, как она называет свой «Наказ о выработке Уложения законов».

Россия все еще живет по старому, сложному и строжайшему кодексу, изданному в 1649 году царем Алексеем Михайловичем, под названием «Уложение». Поправки, внесенные Петром Великим, Екатериной I, Петром II и Анной Ивановной, не намного разъяснили законодательство. Этот устаревший документ необходимо очистить от пыли веков и модернизировать. И Екатерина втайне берется за этот титанический труд. Только Григорий Орлов и Панин могут изредка читать по страничке ее рукопись. Они в восхищении. Панин восклицает: «Эти неоспоримые истины сокрушат все стены!» Взявшись за перо, Екатерина чувствует, что путь ей указывают два маяка: Вольтер и Монтескье. Она пишет Д'Аламберу: «Для пользы моей империи ограбила я господина Монтескье, его не называя. Надеюсь, что, если он видит меня с того света, он простит мне сей плагиат во благо двадцати миллионов людей. Он слишком любил человечество, чтобы обидеться на меня. Книга его – мой молитвослов».

А Фридриху II пишет: «Я действовала, как ворона, рядящаяся в павлиньи перья».

На самом деле она не столько у Монтескье «украла перья», сколько у итальянского юриста Чезаре Беккариа, чей трактат «О преступлениях и наказаниях» был опубликован в 1764 году. Все эти заимствования собраны в единое целое, которое изменяет их смысл. «Наказ» – парадоксальная аристократическая интерпретация либерализма авторов, его вдохновивших. Монтескье и Беккариа предстают в одеяниях владык с весами правосудия в одной руке и с кнутом – в другой. Это не кодекс, а перечисление принципов, которым должен следовать законодатель в будущем. Принципы эти, размещенные в 655 параграфах, свидетельствуют о том, что автор постоянно колеблется между заботой о прогрессе и сохранением традиций, равенством и уважением привилегий, между необходимостью абсолютизма и стремлением к терпимости. Каждой строкой Екатерина призывает к милосердию, справедливости, патриотизму, разуму. Но это движение стада к счастью должно происходить в полном порядке и под руководством мускулистой пастушки. Она одна знает, что нужно ее пасомым: твердость и нежность. Она сторонница монархии, но не хочет, чтобы ее обвинили в тирании. Для нее самодержавие означает не деспотизм, а любовь. Она великодушно призывает богатых не угнетать бедных, она осуждает пытки, смертную казнь, кроме как за политические преступления, провозглашает, что не народы созданы для правителей, а правители для народа. Но это не мешает ей выступать за привилегии дворянства, уточняя при этом, что люди могут быть закрепощены лишь на законных основаниях. Таким образом, не отмена крепостного права, а лишь рекомендации по гуманному обращению с крепостными. Эдакий иностранный либерализм с поправками на национальный эмпиризм. Применение европейских теорий под русским соусом. При всей бессвязности труда Екатерины, работать над которым она заставляла себя более года, он свидетельствует о ее смелости, настойчивости и искреннем желании перемен. Ее «мания законотворчества», как она сама это называла, не лишена величия.

Осенью 1766 года Екатерина сама представила свой труд Сенату и повелела создать Комиссию по законодательству, или Большую комиссию, задача которой – кодифицировать принципы, изложенные в «Наказе», предварительно узнав пожелания народа. Спросить у народа о его желаниях! Заставить каждую губернию, каждый класс общества высказать свои пожелания в почтительных «Тетрадях». Привлечь массы, хотя бы очень издалека, к выработке законов! Вот это революция! Сенаторы не знают, что делать: приходить в ужас или в восторг от этой смелости. Решают разразиться аплодисментами, а некоторые даже прослезились.

Принять участие в Большой комиссии призваны не только представители Сената, Синода и коллегий, но также делегаты от аристократии, от горожан и крестьян, кроме, разумеется, крепостных. Дворянство выбирает по одному депутату от уезда, причем в голосовании имеют право участвовать все дворяне. От городов – по одному депутату, но избирателями могут быть только домовладельцы. Депутаты от поселян (свободных казенных крестьян) избираются по одному от губернии. Чтобы быть избранным депутатом от дворянства или горожан, надо иметь возраст не менее двадцати пяти лет и обладать безупречной репутацией. Депутатом от поселян может стать тридцатипятилетний женатый отец семейства. Депутаты получают от избирателей тетрадь наказов, составленную комитетом из пяти членов. Расходы их оплачиваются казной, они пожизненно освобождены от смертного приговора, от пыток, телесных наказаний и конфискации имущества. На практике выборы проходят без энтузиазма, много воздержавшихся. Каждый опасается, что, если его изберут, это будут лишние обязанности и ответственность. К тому же для большинства заинтересованных лиц, будь то кандидаты или избиратели, расстояния между местом жительства и уездным центром так велики! Поэтому многие сидят дома, рассчитывая на соседа, и рассуждают примерно так: «да ладно!», «обойдутся и без меня!» Наконец кое-как создана Большая комиссия, в ее распоряжении 1441 тетрадь наказов.

Собравшись весной 1767 года, депутаты начинают думать, как назвать императрицу, чтобы поблагодарить за ее инициативу: «Екатериной Великой», «Наимудрейшей», «Матерью отечества»? Несколько заседаний ушло на эту дискуссию. Екатерина нервничает. «Я созвала их для изучения законов, – пишет она графу Бибикову, председателю ассамблеи, – а они занимаются анатомией моих достоинств». Наибольшее число голосов получил титул «Екатерина Великая». Она делает вид, что сердится. На самом деле это новое возношение ей нравится. Присвоив государыне такое имя, Большая комиссия приступает к работе. Она состоит из 28 представителей основных государственных учреждений и 536 депутатов, избранных разными классами общества, кроме крепостных. Их задача – создать законы, которые подходили бы и православным, и мусульманам, жителям татарских степей и богатых земель Украины, и москвичам, и сибирякам. Скоро они понимают, что дело это им не под силу. Екатерина присутствует на большей части их заседаний. Первое разочарование ее постигло от чтения «Тетрадей», где она надеялась найти отражение состояния умов в своей империи. Приходится констатировать, что в России общественного мнения не существует. Опасаясь преследований, никто не решается жаловаться. Что касается вопросов правления, каждый полагается на «мудрость и материнскую заботу императрицы». Самое большее: дворяне нижайше просят расширить их привилегии, а купцы – получить право иметь крепостных, как дворяне. Сами же крепостные вообще права голоса не имеют. Чтобы разобраться во всем, Большая комиссия делит работу между специальными комиссиями, а те проводят время в осторожной болтовне. «Комедия – так называет все это французский поверенный в делах Россиньоль. – Фавориты и доверенные лица Екатерины всем руководят, они зачитывают законы так быстро и таким тихим голосом, что их почти не слышно… Затем испрашивают согласия собрания, которое не может не дать его, ибо не слышало, о чем идет речь, и тем более – не поняло ничего».

В декабре 1768 года, после двухсотого заседания, граф Бибиков, по повелению императрицы, просто-напросто объявил о роспуске этих мнимых генеральных штатов. Предлогом для этого явилось объявление Турцией войны России. На самом же деле царице надоела волокита комиссии. Кто-то из делегатов спросил, возобновятся ли работы ассамблеи в будущем, на что из императорской ложи послышался шум опрокинутого кресла. Это был ответ Ее величества: поднявшись в гневе, она покинула зал.

Неудача этой инициативы открыла Екатерине всю некомпетентность избранников, их разнобой в мнениях по таким важным проблемам, как крепостное право, налоги, привилегии, правосудие. Она воспользуется этим печальным опытом и начнет править еще более крепкой рукой. Пережив несколько месяцев горячки, Россия вновь погрузилась в свой вековой сон.

Зато Западная Европа пришла в восторг. Екатерина повелела перевести свой «Наказ» на латинский, французский и немецкий языки, чтобы распространить переводы в просвещенных странах. Она рассчитывает на своих обычных почитателей. Они все как один готовы трубить в свои трубы. Вольтер делает вид, что верит, будто этот памятник мудрости не простое «введение», а полный кодекс, разработанный в деталях и уже вступивший в силу. Он пишет: «В своем новом, лучшем из всех кодексов императрица передает право на внесение законопроектов Сенату, состоящему из известнейших лиц империи». Он приветствует «самый прекрасный документ века, достойный Ликурга и Солона». «Справедливость и гуманность двигали пером Екатерины II: она провела всеобъемлющую реформу!» – добавляют Дидро и Д'Аламбер. Даже Фридрих II взволнован. Успех Екатерины за рубежом увенчал запрет полицейских властей Парижа распространять «Наказ» в этом городе. Она делает вид, что возмущена, но на самом деле ликует. Никому и никогда еще не удавалось быть настолько двуликими, в зависимости от того, куда обращено лицо, вовнутрь страны или за ее пределы. В России она – самодержица, во Франции – республиканка. Ее придворные, с одной стороны – дворяне, защищающие крепостничество, с другой стороны – вольнолюбивые философы. И вести эту двойную игру ей очень легко: она по очереди дает слово то сердцу, то разуму, то в ней говорит европейская любовь к порядку, а то нежное чувство к русской экстравагантности.

Глава XVI

Французы и турки

Тревожные вести приходят из Польши. Там, в маленьком городе Бар, недалеко от турецкой границы, в феврале 1768 года возникла конфедерация патриотов, поклявшихся свергнуть русское господство и лишить гражданских прав поляков-некатоликов. Парадокс в том, что русский притеснитель выступает за религиозную терпимость, а притесненные поляки – против равенства представителей разных религий. Екатерину очень устраивает такая путаница: значит, она может со спокойной совестью наводить порядок в Польше во имя свободомыслия. Войска ее заранее приготовлены, и им ничего не стоит оттеснить и разогнать плохо организованные группы конфедератов. Как обычно, Вольтер аплодирует: «Пример российской императрицы уникален. Она послала сорок тысяч русских с примкнутыми штыками проповедовать религиозную терпимость…» И еще: «Она привела в движение армии… чтобы заставить (людей) терпимо относиться друг к другу и приучить их к взаимному уважению». Марионетка Станислав Понятовский подчиняется.

В Варшаве посол Екатерины ведет себя как губернатор завоеванной провинции. Во Франции, в кругах, близких к Людовику XV, царит возмущение. Однако французское правительство не собирается напрямую вмешиваться в польскую проблему, оно предпочло бы реванш с помощью третьей страны. За два года до этого герцог Шуазёль писал Вержену, в то время послу Франции в Константинополе: «Самым верным способом свергнуть с престола узурпаторшу Екатерину было бы подтолкнуть ее на войну. Только турки могут оказать нам эту услугу… Единственная цель в вашей работе – толкнуть турок на войну».[85] А Екатерина отнюдь не боится этой войны, она жаждет ее. Она уверена в силе своей армии, своего флота. Быть может, ей удастся осуществить давнюю мечту Петра Великого: захватить богатый Крым, выйти к Черному морю и Дарданеллам, уничтожить турецкое могущество, завладеть святым городом Константинополем, колыбелью православной церкви? Вот тогда – да, тогда она будет иметь право называться Екатериной Великой! Она молится, чтобы искра вспыхнула и взорвала бы наконец пороховой склад. Пограничный инцидент оказывается как нельзя кстати. В ходе стычки с поляками отряд украинцев вступает на турецкую территорию и захватывает Балту, турецкий город в Бессарабии. Подталкиваемый Францией, султан заявляет протест и требует, чтобы Россия ушла из Польши. Довольная этим, Екатерина отказывается подчиниться. Русского посла в Константинополе Обрезкова сажают в крепость «Семь башен». Блистательная Порта объявляет войну врагам пророка.

Праздничные флаги вывешиваются по всей Турции. В России – тоже. Фридрих II, подозревая, что обе стороны не подготовлены, называет эту войну войной «слепых против паралитиков». Конечно, русская армия плохо организована и недостаточно снабжена всем необходимым. Но у турок положение еще хуже. Франция сделала на них ставку, и это плохое пари. В сентябре 1769 года граф Петр Румянцев побеждает «неверных» в Хотине, занимает дунайские княжества, захватывает Азов, Таганрог и готовится вступить в Крым. В 1770 году семнадцать тысяч русских на реке Кагул разгромили сто пятьдесят тысяч турок. В том же году русский флот под командованием Алексея Орлова покидает Балтийское море, проходит Ла-Манш, входит в Средиземное море, делает остановку для отдыха в Венеции и, продолжая путь, появляется в Эгейском море, где встречает турецкие корабли. В ходе кровавого сражения в Хиосской бухте, близ порта Чешме (Чесма) (сражение произошло 26 июня 1770 года, русским флотом командовали адмиралы Г. А. Спиридов и С. К. Грейг. – Прим. перев.), турецкий флот разогнан и частично сожжен. Получая одну за другой победные реляции, Екатерина признается Панину, что опасается «умереть от радости».

А тем временем в Европе монархов охватила паника. Фридрих II и Иосиф II встречаются, чтобы найти способ, желательно мирный, противостоять «потоку, грозящему затопить весь мир». В Версале герцог де Шуазёль рвет на себе волосы, что переоценил военные способности Оттоманской империи. Английское правительство с огорчением констатирует, что русский флот посмел беспрепятственно пройти Ла-Манш, и опасается этой новой морской державы, нарушающей старые правила игры. В Швеции с тревогой ожидают усиления русской угрозы на Балтийском море и в Финском заливе. Встреченная как дилетантка в политике, Екатерина предстает для всех западных правительств как злой гений, людоедка с расчетливым умом и ловкими поступками. Но больше всего досаждает иноземным дворам тот факт, что, расширяя империю, она прикрывает свои действия философско-либеральными оправданиями. Не она ли, вооружившись пером, поддерживает корсиканцев, борющихся под предводительством Паоли против угнетающей их Франции? «Каждое утро я молюсь, – пишет она графу Чернышеву, ее представителю в Лондоне, – Боже, спаси Корсику от рук ужасных французов». В ее глазах французы – те же турки, только на западе. Королевские лилии и турецкий полумесяц она швыряет в одну корзину. «Турки и французы, – пишет она далее, – вздумали разбудить дремавшего кота… Но кошка кинется на мышей, и вы еще увидите то, что увидите, о нас еще заговорят, от нас не ждали такого шума, турки будут разбиты, а французов повсюду возненавидят, как их ненавидят корсиканцы». Фридрих II уверяет, что у Екатерины «какое-то отвращение ко всему французскому». А французский поверенный в делах Сабатье де Кабр доносит своему правительству, что она «ненавидит французов лютой ненавистью» и что «ее главная забота – делать со злостью все вопреки интересам Франции».

На самом же деле, когда Екатерина говорит о французах с раздражением, она сердится не на всю эту нацию, а на Людовика XV и его министров. И некоторые писателишки французские тоже заслуживают, чтобы им ударили как следует по рукам. Некий аббат Шапп д'Oтрош, астроном и географ, совершив путешествие по Сибири, позволил себе по возвращении во Францию написать клеветническую книжонку о России. Надо же, он смеет критиковать все учреждения империи, утверждает, что литовские крестьяне сидят без хлеба зимой и что в Сибири жалкая растительность. Чтобы опровергнуть его, Екатерина отправляет Вольтеру шишки сибирских кедров. Она уверена, что гнусная писанина – результат интриг герцога де Шуазёля. Ей хочется, чтобы какой-нибудь крупный французский писатель дал отпор клеветникам. Но крупные французские писатели не трудолюбивы. Тогда она сама берется за работу. Ее ответ написан в гневном стиле и называется «Противоядие». Две первые части этого труда опубликованы в 1771 году в роскошном издании. Объявлено, что продолжение следует. Но его не дождались. Постепенно Екатерина потеряла интерес к этой затее. У нее есть другие враги, сразить которых надо как можно скорее: это турки. В 1773 году она заявляет своей наперснице, госпоже де Бельке, что «Противоядие» останется незавершенным, «потому что автора убили турки». Кстати, официально она так и не призналась в авторстве. Другой повод для гнева: бывший секретарь посольства Франции в Санкт-Петербурге Клод Карломан де Рюльер выпустил в продажу в Париже рукописную брошюру с описанием захвата власти Екатериной. Автор представляет ее как авантюристку, убийцу собственного мужа. Узнав о содержании пасквиля, Екатерина сперва хочет скупить все копии, находящиеся в продаже, но потом поручает послу, князю Голицыну, потребовать от французских властей ареста издания. Чтобы угодить императрице, правительство грозит Рюльеру Бастилией, если он не сдаст свои бумаги. Это – чисто формальный жест. Как только санкция провозглашена, брат короля нанимает Рюльера своим личным секретарем и объявляет его под своей защитой. На этом дело кончается, и памфлет продолжает распространяться среди читателей. Дабы успокоить царицу, Дидро заявляет: «Мадам, если вы придаете большое значение приличиям и достоинствам, этим отрепьям вашего пола, то произведение сие – сатира против вас, но если великие цели и мужественные, патриотические идеи интересуют вас больше, то получается, что автор показывает вас как великую правительницу и, по здравому размышлению, он больше оказывает вам чести, чем причиняет зла».[86] Екатерина принимает такое успокаивающее толкование и проглатывает обиду. Она рассчитывает на величайшие умы века, которые защитят ее в глазах потомков: Вольтер, Гримм, Д'Аламбер, Дидро… Как всегда, тон панегирикам задал Вольтер. Можно ли сказать, что он совершенно бескорыстен? Екатерина шлет ему не только письма. В тот уголок Швейцарии при случае поступают довольно кругленькие суммы. В конце 1770 года Вольтер пишет императрице, что славные часовых дел мастера в Фернее были бы очень польщены, если бы она заказала им часы. Она просит его заказать часов для нее «на несколько тысяч рублей». Вольтер посылает ей их целый сундук, приложив счет на 39 238 ливров. Она пришла в ужас от такой цифры, но все же решается ее выплатить. В конце концов это не так дорого в счет услуг лучшего служителя ее культа. Война против блистательной Порты подстегивает вдохновение «ворчливого альпийского старика». Он называет султана Мустафу III «жирной свиньей с полумесяцем» и провозглашает ему беспощадную войну; вот тебе и противник насилия. «Зачем заключать мир, – пишет он, – когда можно так много завоевать. Война весьма полезна для страны, если удачно вести бои за пределами своих границ. Нация становится активнее, трудолюбивее и внушает больше страха».

И далее:

«Мадам, Ваше императорское величество возвращает меня к жизни, убивая турок. Вашим письмом от 22 сентября Вы оказали мне великую честь, я вскочил с постели с криком: „Аллах! Катарина!“ Значит, я был прав, я был большим пророком, чем Магомет! Значит, Господь и ваши войска услыхали мои молитвы, когда я пел: „Те Catharinam laudamus, te dominam confitemur!“[87] Архангел Гавриил сообщил мне о полном разгроме оттоманской армии, о взятии Хотина и перстом указал мне дорогу на Яссы. Поистине, Мадам, я счастлив, я в восторге и благодарю вас».

Он идет еще дальше, хотел бы участвовать в славной кампании против турок, лично проткнуть брюхо двум-трем нехристям, войти в Константинополь и восстановить крест на куполе Святой Софии, освободить Афины и прогуляться, философствуя с Екатериной, в ограде Агора. Как жаль, что он слишком стар, чтобы сражаться врукопашную. Семьдесят лет! Однако он говорит, что еще может оказать большую услугу русскому народу, столь храбро сражающемуся. За несколько лет до того он изобрел военную машину по образцу колесниц Ксеркса I, снабженных косами. Чертежи этой колесницы, несущей смерть, не были одобрены французским правительством. Вольтер ни капли не сомневается, что, если бы Версаль принял его проект, Франция выиграла бы Семилетнюю войну. Вот почему теперь он дарит свое изобретение Екатерине для скорейшего истребления турок.

«Я отнюдь не убийца по профессии, – пишет он ей. – Но вчера два отличных немецких головореза уверяли меня, что эффективность этих колесниц несомненна, целый батальон или эскадрон не устоял бы в первом же бою».

Екатерина не очень-то верит и уклончиво отвечает, что боевые колесницы были бы наверняка грозным оружием, но пока храбрость ее солдат достаточна, чтобы обратить в бегство противника. Обидевшись, Вольтер делает вид, что его проект не отклонен, а лишь передан на изучение, с тем что заказ последует в будущем. Гораздо горше для него обида со стороны Совета Республики Женевы, запретившего отпустить в Россию группу молодых швейцарок на работу гувернантками детей русской аристократии! По просьбе Екатерины он лично руководил отбором барышень. И вот в последний момент дело лопнуло. Хорош он будет теперь перед своей «Семирамидой»! Он протестует. От имени всех соотечественников ему отвечает ученый Троншен: «Господин де Вольтер! Совет считает себя в какой-то степени отцом всех граждан и потому не может разрешить, чтобы дети его ехали на постоянное жительство в страну, где императрицу подозревают в том, что она не помешала убийству своего мужа, и где безраздельно царит безнравственность».[88]

Поистине, у этих «отцов» Женевы глаза созданы, чтобы не видеть, а уши – чтобы не слышать. Они обвиняют русских в варварстве, в то время как в разгар войны с Турцией Екатерина занята строительством музея в своей столице. Да, она наконец осуществила свою мечту. К новому Зимнему дворцу, творению итальянца Растрелли, пристроили здание по проекту французского архитектора Валлен-Деламота. Эта элегантная пристройка получила название «Эрмитаж». Она связана с главным зданием дворца своего рода крытым мостом. В галерею уже поступают первые шедевры. Императрица поручила Дидро, большому знатоку в этом деле, купить для нее картины, статуи, мебель и коллекции медалей. Чем больше загружена она политикой, тем сильнее в ней желание время от времени оторваться от нее и уйти с близкими ей людьми в здание, где царит красота форм и цвета. Конечно, ее художественный вкус не безупречен, она сама признает это, но все великие монархи, перед которыми она преклоняется, начиная с Людовика XIV, были коллекционерами, в большей или меньшей степени. К тому же ей нравится скупать, хватать, собирать, владеть. «Это не от любви к искусству, а от жадности. Я не любительница, я обжора». И вот она уже покупает налево и направо, по дорогой цене и за бесценок, оптом и в розницу. Сперва покупает картины, от которых Фридрих II отказался из-за их дороговизны. Затем приобретает за 180 000 рублей драгоценности графа Брюля, бывшего министра польского короля. В 1772 году, благодаря усилиям Троншена, Дидро, князя Голицына и графа Бецкого, она покупает за 438 000 рублей коллекцию Кроза из 566 картин великих мастеров. Здесь Рафаэль, Рени, Пуссен, Ван Дейк, Рембрандт, Тенье, Веронезе, Тициан, Клуэ, Ватто, Мурильо… Лавина шедевров французской, итальянской, голландской, фламандской школ. Дидро пишет Фальконе: «О как мы изменились, друг Фальконе! В мирное для нас время мы продаем картины и статуи. А Екатерина их скупает в разгар своей войны. Науки, искусства, вкус и мудрость уходят на север, а варварство и все, что его сопровождает, опускаются на юг». Но Дидро неспокоен по поводу отъезда на чужбину всех этих чудесных произведений. За год до этого коллекция Бреаенкампа, купленная Екатериной в Голландии за 60 000 экю, затонула в Балтийском море вместе с кораблем, ее перевозившим. На этот раз путешествие проходит без происшествий, и семнадцать ящиков после нескольких недель плавания благополучно доставлены в Эрмитаж. Через несколько месяцев Екатерина позволяет себе роскошь купить на аукционе коллекцию злейшего своего врага, герцога де Шуазёля. Ненасытная, она получает разом все камни для гравюр герцога Орлеанского, заказывает картины Шардену и Берне, приобретает одну из «Диан» Гудона, от которой отказался Лувр из-за того, что она слишком обнажена.

Среди всего этого богатства, заполнившего огромные залы, прогуливается Екатерина, любуясь своей славой. «Мое убежище расположено так, – пишет она Гримму, – что путь от моих покоев до галереи и обратно насчитывает три тысячи шагов. В галерее я гуляю среди любимых мною и радующих меня предметов, и эти зимние прогулки поддерживают мое здоровье, укрепляют мускулатуру ног».[89]

Чтобы получать еще большее удовольствие в любое время года, повелела она устроить на третьем этаже нового Зимнего дворца огромную оранжерею с остекленной крышей, с лужайками, деревьями, клумбами, фонтанами и птичками, летающими на свободе. Подняв голову, можно любоваться небом. На улице медленно падают хлопья снега, слышен скрип полозьев саней, видна застывшая подо льдом Нева, по углам дворца, как обсыпанные мукой, стоят часовые, напоминающие неуклюжих медведей, а здесь, в нежном тепле, вечное лето. Екатерине нравится этот вызов зиме. Кстати, ее влечет к себе все, что кажется невозможным человеческому разуму. Так, вздумалось ей перевезти в Санкт-Петербург огромную скалу, чтобы на ней установить памятник Петру Великому, конную статую, заказанную ею Фальконе. В 1768 году увидела она эту скалу в Финляндии, куда ездила с Фальконе и Бецким во время поисков гранита для обустройства набережных Невы. Эта дикая скала-монолит напоминает гигантскую сверкающую волну, застывшую в момент максимального подъема. По подсчетам специалистов, вес этой глыбы более трех миллионов фунтов.[90] Высотой двадцать два фута, длиною сорок два и шириной тридцать четыре фута, скала глубоко сидит в топкой почве. Два года Екатерина мечтает об этом пьедестале, застрявшем, казалось, на веки вечные в пустынной местности. Ей нужна эта скала. Даже если для доставки ее в Петербург потребуется согнать половину всех подданных. Петр Великий наверняка попытался бы это сделать. Награда в семь тысяч рублей обещана тому, кто предложит лучший способ доставки. После нескольких попыток придумали остроумную систему: из толстых бревен сделали желоба, в них положили медные ядра, и все это подсовывалось под скалу. Впрягают сотню лошадей, и они тянут монолит по специально построенной для этого дороге. Екатерина присутствует при испытании этого устройства. Перевозка длится год. Когда скала прибывает наконец на Сенатскую площадь, близ набережной Невы, мистическое изумление охватывает народ. Матушка Екатерина не только войну с турками выигрывает, она и горы передвигает.

Но для Екатерины легче скалу вытащить из болота, чем переделать характер близких и дорогих ей людей. Сын ее, цесаревич Павел, с возрастом становится все более некрасивым, и характер его все больше вызывает беспокойство. В 1770 году, когда празднуются победы над турками, ему шестнадцать лет. Недобрые светло-голубые глаза навыкате, лицо похоже на маску и некрасиво вытянуто вперед. Крупные черты его часто дергаются в тике. Бывают припадки падучей болезни. По ночам у него кошмарные видения: убитый отец. Еще в детстве, наслушавшись придворных, он стал винить мать в этой смерти. Недоброжелатели подсунули ему брошюрку Рюльера, и он еще больше утвердился в своем мнении. Воображает себя Гамлетом. Ум его воспален идеями отмщения. Его возмущает связь императрицы с Григорием Орловым. Вместе с тем Павел идеализирует отца, которого, по существу, не знал. Подобно ему, увлекается военной муштрой. Лучшим местом отдохновения от повседневного существования считает он казарму, с ее запахами кожи, ружейного масла, пороха и пота. Его влечет жизнь солдата: от парада до парада, от перестрелки до перестрелки. К тому же он страдает манией преследования. Несмотря на заботу, которой окружает его мать, боится, что она подстроит ему отравление или пришлет убийц с кинжалами. Стоит увидеть ее, как в голову ему лезут мысли о смерти. Ему мерещится загробный мир. Однажды, увидев на подносе, принесенном лакеем, крошечные осколки стекла, Павел бледнеет от гнева, вскакивает, жестикулируя, бежит через весь дворец к императрице, кричит ей в лицо, что она хотела его убить. Очень спокойно Екатерина журит его, и Павел, понурив голову, сдается. Однако сцены такого рода повторяются, и постепенно она охладевает к этому озлобленному и скрытному подростку. Екатерина знает, что за глаза Павел проклинает ее и оскорбляет в бессильном гневе. Он напоминает ей Петра III. В нем она видит возмутителя спокойствия, а может быть, и врага престола. «Полагают, что он (великий князь Павел) мстителен, полностью и абсолютно отдается своим взглядам, – пишет 20 апреля 1770 года поверенный в делах Франции Сабатье де Кабр. – Однако следует опасаться, что в результате гнета, им испытываемого, окажутся подавленными ростки решительного характера и на смену ему придут лживость, малодушие и глухая ненависть; а благородство, которое можно было бы развить в нем, в конце концов будет заглушено страхом, который мать всегда ему внушала… По правде говоря, императрица, соблюдающая внешние признаки внимания ко всем другим, совершенно этого не делает в отношении сына. С ним она всегда ведет себя сухо, разговаривает повелительно и без каких-либо признаков внимания, что возмущает юного наследника. Никогда она не проявляла к нему материнской ласки. Поэтому в ее присутствии великий князь чувствует себя как перед судьей».

А другой сын Екатерины, маленький граф Бобринский, воспитанный изнеженным, огорчает ее ленью и непоследовательностью характера. И отец его, Григорий Орлов, тоже озабочен этим. К началу войны с Турцией его связь с императрицей длится уже десять лет. Пылкая страсть первых встреч постепенно сменилась сладостной нежностью, временами ссорами. В глазах окружающих они – старые любовники, уставшие друг от друга и не способные расстаться. Григорий Орлов страдает от того, что играет роль лишь источника ночных наслаждений, он пытается доказать, что может быть рядом с ней не только в постели, но и при решении трудных задач. Он занялся чтением и даже начал переписываться с Жан-Жаком Руссо, заинтересовался живописью, агрономией, но каждый раз его энтузиазма хватало ненадолго. Ленивый и поверхностный, этот сибарит-колосс теперь понимает, что без расположения Ее величества он – ничто. Чем больше вырастает на политическом небосклоне силуэт Екатерины, тем меньше выглядит его фигура на фоне юбок императрицы. Она любит его лобзания, но затыкает ему рот, как только он осмеливается высказать свое мнение о государственных делах. В этой необычной чете роль женщины играет он. Немецкая принцесса, став императрицей России, сменила, если можно так сказать, не только отечество, но и пол. То есть эмигрировала дважды. Да, когда речь заходит о женщинах, Екатерине кажется, что она не принадлежит к этой части рода людского, к этим слабым, фривольным и плаксивым существам. Только нутро, его позывы и желания иногда роднят ее с подобными ей. Но духом она – победитель-мужчина. Владея этой амазонкой, Григорий Орлов удивляется, что она еще может, лежа с ним, вести себя как любовница. Он ходит опечаленный, жалеет себя, хочет прославиться на войне, как брат его Алексей. Но Екатерина не разрешает ему даже говорить об отъезде. Уверяет, что ей нужны его советы. На самом же деле он знает, что нужен ей лишь в постели. Его единственное поле боя – ее спальня. Да и то она стала все реже его приглашать. Дела государственные полностью поглощают императрицу. Ей сорок лет. Ему – тридцать четыре. Для разнообразия он ей потихоньку изменяет со случайными подружками. Аристократка или из простых – любая сойдет. Но амбиции его эти недолговечные альковные победы не успокаивают. Даже в объятиях другой он думает о Екатерине. Хочет ее удивить, подчинить себе раз и навсегда. И когда кажется, что из золотого плена уже нет выхода, на выручку пришло несчастье: в Москве началась эпидемия чумы. Местные власти не справляются с бедствием. Народ отказывается подчиняться приказам, запрещающим скопление людей, во избежание заражения, на рынках и в церквах. Раз это – Божья кара, единственное спасение, как полагают верующие, – молитва. А им запрещают прикладываться к чудотворным иконам. Народ волнуется, люди кричат о предательстве, выламывают двери храмов. Видя такое дело, митрополит Московский Амвросий решает поднять как можно выше чудотворные образа. Он приезжает в Кремль, чтобы убедиться, как исполняется его приказ, толпа его узнает, нападает, сбивает с ног и избивает до смерти. В городе царят беспорядки, отчаяние, страх, насилие, безумство. Григорий Орлов просит Екатерину разрешить ему поехать в Москву, чтобы привести толпу в чувство. Он любил рисковать, отличался бесстрашием и инициативностью. Он доказал это во время переворота, приведшего Екатерину к власти. Пусть она даст ему возможность подтвердить еще раз эти качества. После нескольких лет безделия и расслабления ему надо встряхнуться, реабилитировать себя и в своих глазах, и в глазах императрицы. Решение Екатерины может показаться странным: все время возражая против отъезда его в действующую армию, сейчас соглашается на поездку в Москву. Неужели не понимает, что там он рискует гораздо больше, чем в штабе, вдали от поля боя? В ее окружении перешептываются: она посылает его на верную гибель, потому что устала от претензий и видит его ничтожество. Другие считают, что в ней очень сильно желание видеть его победителем, выполнившим трудную миссию, и это оказывается выше всех соображений осторожности. А некоторые высказывают новое имя возможного заместителя: Высоцкий… На самом же деле Екатерине, по-видимому, захотелось удалить на несколько недель слишком назойливого любовника и дать ему, из жалости, шанс заняться благородным и нужным делом.

2 октября 1771 года взбодрившийся Григорий Орлов едет в Москву. Там он развертывает энергичные действия, проявляет невиданную смелость и приносит большую пользу, заставляя враждебно настроенное население соблюдать санитарные меры. Он сопровождает лекарей при посещении больных, следит за распределением лекарств, помогает вывозить трупы, разлагающиеся в домах и на улицах. Ежедневно умирает семьсот-восемьсот человек. Григорий Орлов помогает сжигать их одежду. Успевает сразу в нескольких местах, почти не спит. Его авторитет придает мужество колеблющимся и усмиряет бунтующих. Впечатление такое, что он повелевает болезнью. За три месяца эпидемия погашена. Он возвращается в Санкт-Петербург как полководец-победитель. Екатерина заказывает в его честь триумфальную арку в Царском Селе. Французская скульпторша госпожа Колло, ученица Фальконе, лепит бюст спасителя Москвы. На медали, выпущенной в его честь, кроме портрета фаворита, изображена символическая фигура римского героя Куртиуса[91] с надписью: «И у России есть такие сыновья». Но все эти знаки восхищения и благодарности не приносят Григорию Орлову уверенности в прочности его возвращения в фавориты. Как ни старается Екатерина проявлять на людях радость вновь видеть его, он чувствует странное противоречие между почестями, которые оказывает она ему публично, и холодностью, проявляемой, когда они остаются наедине. Герой битвы против чумы хотел бы вернуть себе исключительные права любовника, а то двери спальни императрицы стали лишь изредка открываться перед ним. Страдает при этом не он сам, а его честолюбие. Его страсть к Екатерине давно уже стала привычкой, осталась жажда являться в свете, властвовать и блистать. Как бы то ни было, свое место он никому не уступит. Надо будет – убьет соперника, если тот осмелится объявиться. Екатерина это знает и краем глаза следит за своим прекрасным и недоверчивым другом.

Глава XVII

Женитьба цесаревича

Взяты Бендеры, Аккерман, Брэила, взят Бухарест. Россия одерживает победу за победой. Фридрих II посылает своего брата Генриха в Санкт-Петербург уговорить Екатерину пойти на мирные переговоры с Турцией. Та не согласна: ей нужна вся Молдавия и Валахия. Советники подговаривают ее повышать требования, раз противник на грани краха. Но тут Австрия захватывает графство Циас в Польше под надуманным предлогом усиления собственной безопасности. Екатерина не реагирует. Молча соглашаясь на австрийскую аннексию, она тем самым заранее оправдывает свою интервенцию. Если Австрия может, «почему бы и мне не отхватить что-нибудь», – заявляет она цинично. В январе 1772 года она, Фридрих II и Иосиф II заключают секретное соглашение о разделе Польши. Вскоре Станислав Понятовский, человек слабохарактерный, узнает, как изуродована «в высших сферах» карта его страны. К России отходят белорусские города Полоцк, Витебск, Могилев, Мстиславль, то есть территория с 1 600 000 жителями. Пруссия забирает себе Варен и часть Поморья, кроме Гданьска, с населением 900 000 человек. Ну, а Австрия, при всех благочестивых причитаниях Марии Терезии, отхватила себе львиную долю: Галицию с населением в два с половиной миллиона жителей. Так Польша лишилась трети своей территории. Окончательный договор, подписанный в Санкт-Петербурге 2 августа 1772 года, гласит, что эти ампутации были совершены «ради восстановления порядка в этой стране и придания ее политике большего соответствия интересам ее соседей».

Столь наглые оправдания никого не могут обмануть. И если Станислав Понятовский по привычке покорно принимает все решения Екатерины, то польская шляхта гневно бурлит от такого унижения. В Западной Европе слышны возгласы возмущения против трех «разбойников», обкорнавших безоружную страну. Язвительные памфлеты, карикатуры и куплеты, полные жажды мести, рождаются на чердаках, затем спускаются в салоны. Даже Мария Терезия, чей сынок Иосиф II доблестно участвовал в разбое, заявляет: «Я чувствую, как краска стыда закрывает мне лицо». В отчаянии поляки зовут на помощь Францию и Англию. Но во Франции на смену энергичному герцогу Шуазёлю пришел осмотрительный герцог д'Эгийон, которому вовсе не хочется объявлять войну «ради прекрасных глаз Польши». Англия тоже ограничивается выражением сожалений, не двинув при этом ни одной пешкой на шахматной доске Европы. Остаются лишь философы. Заклеймят ли они ту, кому привыкли курить фимиам? Нет. И на этот раз они оправдывают «просвещенную государыню», чьи войска перешли польскую границу лишь для того, чтобы «положить конец фанатизму».

«Все становится законным и даже полезным для общественного блага», – писал когда-то Гельвеций. А Вольтер, говоря о трех соучастниках расчленения Польши, заявляет: «Вот они, три правильные и мудрые головы в одном чепчике». После первого договора о разделе он выражает пожелание, «чтобы участники его не останавливались на столь верном пути». Бунт поляков он называет «итальянским фарсом», то есть «самым постыдным и трусливым событием века».[92] И даже осмеливается написать такое: «Забавно и выглядит противоречивым, когда с оружием в руках поддерживают снисходительность и терпимость, а нетерпимость (поляков) так отвратительна, что заслуживает хорошей трепки». Обращаясь к Екатерине, он пишет: «Я не убийца, но, похоже, стану им, чтобы Вам помочь».

Так философ-пацифист становится воинствующим памфлетистом из преданности своей «Семирамиде». А она, в свою очередь, признается Гримму: «Быть может, я добра, обычно – мягка, но временами мне ужасно хочется добиться того, чего хочу». И вот ей «ужасно» хочется Польшу. И она ее получит. По частям. Первый успех ее окрыляет. Ей еще «ужасно» хочется получить Крым, выход на Кавказ и в бассейн Дуная для свободного плавания по Черному морю. Для этого ей надо довести турок до отчаяния. Весной 1772 года они, похоже, уже достаточно измотаны и с ними можно было бы вести переговоры с надеждой на их готовность к пониманию. Мирные переговоры могут начаться в маленьком городе Фокшаны, в Молдавии. Императрица решает, что ее будет представлять Григорий Орлов, фаворит, только что покрывший себя славой при ликвидации чумы в Москве. Какова ее цель: показать неизменное свое к нему расположение или удалить еще раз от себя на несколько месяцев?

Отправляется он с большой помпой. Его сопровождает царский обоз. Екатерина подарила ему сюртук, расшитый по всем швам бриллиантами. Орлов так прекрасен в этом костюме, что в момент расставания она с восторгом любуется им. Глядя на него, она ощущает в себе те же нежные чувства, что родились когда-то в сердце великой княгини. Вот что пишет Екатерина своей подруге, мадам де Бьельке: «Думаю, что мои ангелы-хранители (полномочные представители) уже встретились с этими ужасными бородатыми турками. Без преувеличения могу сказать, что граф Орлов – самый красивый мужчина нашего времени – должен казаться истинным ангелом по сравнению с этими неотесанными хамами; свита у него тоже блестящая, все как на подбор… Могу держать пари, однако, что он затмевает всех вокруг. Этот посол – исключительная личность, природа щедро наградила его прекрасным лицом, умом, сердцем и душой!..»

В Фокшанах Орлов чванливо кичится своим богатством и перед русскими, и перед ошеломленными турками. Он опьянен назначением его полномочным представителем и чувствует себя не фаворитом, а царем. Выпячивает грудь, ходит напыщенный, речи его длинны и туманны, он категоричен, хотя и мало понимает в этом деле. Его задача – подготовить мирный договор, а он жаждет вновь начать войну, чтобы затмить на поле боя всех других русских полководцев. Он требует права командовать армиями, в ходе заседаний спорит с генералом Румянцевым и грозит его повесить, если тот будет ему противоречить, не выполняет предписаний, полученных от Панина, замышляет бросок для захвата Константинополя, мешает вести переговоры своими неуместными выступлениями. Потом неожиданно прерывает переговоры и организует серию сногсшибательных празднеств, на которых появляется в знаменитом сюртуке, усыпанном бриллиантами.

Из Фокшан до Екатерины доходят тревожные вести о ее сиятельнейшем «посланнике». Слухи, еще более тревожные, ходят по столице. Недруги фаворита спешат проинформировать Ее величество о похождениях графа Орлова вдали от императорского двора. Убедившись, что он ей изменяет, Екатерина подавляет в себе задетое самолюбие. Речь не идет об отзыве неверного Григория для наказания или хотя бы для объяснений. Их связь уже давно – дань привычке. Воздавая должное красоте и силе своего любовника, она уже не испытывает былого трепета открытий. Лучше всего было бы заменить его, да поскорее. Кандидатов хватает. Екатерина проводит им смотр. Например, есть Потемкин, молодой офицер, аристократ, бедный, но ума палата, тот самый, что дал ей темляк перед решающим походом на Петергоф. После этого он очень умно и компетентно участвовал в работах Большой комиссии. Екатерина его привечает, он стал одним из постоянных участников бесед в Эрмитаже, чем вызывал ревность Орловых. Во время партии в бильярд гигант-грубиян Алексей Орлов повздорил с Потемкиным и в драке выбил ему глаз. Хоть и одноглазый и косящий оставшимся глазом, Потемкин по-прежнему интересует императрицу. От него исходит особый шарм смеси ума и мужественности. Это сочетание очень любит Екатерина. Она внимательно следит за карьерой любимца, посвящает его в дела Сената, приглашает для него наставника-француза. Храбрость Потемкина в битве при Хотине стоила ему наград и чина генерал-майора. И чем больше Григорий Орлов раздражает Екатерину своими проделками, тем чаще она думает о «другом». К сожалению, этот «другой» далеко и занят военными операциями. Надо искать кого-то еще. Ждать она не может. Никита Панин расхваливает ей достоинства некоего Александра Васильчикова, двадцативосьмилетнего корнета конной гвардии, потомка знаменитого русского рода. У него прекрасное лицо, могучее телосложение и ограниченный ум. Но ведь назначение его – не ученые беседы. Екатерина наблюдает за ним в Царском Селе, когда он красуется на коне в составе эскорта, сопровождающего ее карету.

Ей достаточно раз взглянуть, чтобы оценить товар. В тот же вечер Васильчиков приглашен к столу Ее величества. Уезжая из Царского Села в Петергоф, она посылает ему золотую табакерку с надписью: «За хорошую выправку телохранителей». Потом последуют еще подарки.

И, наконец, высший подарок: доступ в постель императрицы.

Временно исполняющий обязанности любовника так славно справился с задачей, что Екатерина в восхищении присваивает ему титул камергера, награждает орденом Святого Александра Невского и временно отводит ему покои Григория Орлова. В сорок три года она почти могла бы быть матерью этого юноши, такого бурного в постели и такого застенчивого в салоне. Ее тянет к молодому телу. Она знает, что всю жизнь предпочитала мужчин моложе себя из опасения быть разочарованной. Этот вернул ей радость и веселье.

Придворные в замешательстве. Все привыкли к Григорию Орлову со всеми его недостатками. Вот уже десять лет он – часть устройства империи. А теперь придется ползать на брюхе перед этим красавчиком офицером, по капризу царицы попавшим из толпы в фавор, которого она со спокойным бесстыдством навязывает своему окружению. Иностранные дипломаты обеспокоены. «Все придворные, как правило, не одобряют это дело, – пишет Фридриху II барон фон Зольмс. – И двор, и семья, и друзья семьи графа Орлова, все слуги, лакеи и горничные в смятении. Все ошеломлены, грустны и недовольны…» А английский посол Каннинг пишет еще строже: «Сменивший его (Орлова) – быть может, самое разительное доказательство слабости характера и увядания Ее императорского величества». Ничуть не обеспокоенная всеми этими пересудами, Екатерина радостно балует нового своего фаворита. Дарит ему особняк, имение с семью тысячами крепостных, драгоценности, картины, изящные безделушки, и все – ради удовольствия слышать, как он бормочет слова благодарности. «Я был всего лишь продажной девкой, – скажет позже Васильчиков. – Так ко мне и относились». Но в тот момент он пользуется своим положением с наивной и удивленной радостью херувима.

Разумеется, петербургские друзья тотчас оповестили Григория Орлова об опале. Рассудок его помутился. К черту мирные переговоры! Оставив в недоумении русскую и турецкую делегации, он сломя голову понесся в Санкт-Петербург. Чтобы пересечь Россию с юга на север, самая срочная эстафета скачет шестнадцать дней. Григорий Орлов скакал без передышки, загнал несколько лошадей и за две недели добрался до пригородов столицы. Но императрица была уже предупреждена о его намерениях. Она возмущена и обеспокоена. От этого сумасшедшего Григория можно всего ожидать. На всякий случай велит сменить замки в апартаментах нового фаворита и установить военный патруль на дорогах, ведущих в Санкт-Петербург. Затем посылает с нарочным приказ Григорию Орлову уединиться в его замке в Гатчине и ожидать там ее решения. Он соблюдает карантин, и она признательна ему за внешнее смирение. Осуждая его за нарушение своего долга полномочного представителя, она невольно тронута, что сделал он это из любви к ней. Как императрица, она его осуждает, но как женщина прощает. Видеть его при дворе не желает, но то и дело посылает к нему Бецкого, Чернышева или Алсуфьева засвидетельствовать свое уважение. Требует, чтобы он добровольно снял с себя функции и поручения, но пишет ему каждый день. Проявляет привязанность к новому фавориту, но хочет знать, что делает старый друг, что он ест, что пьет и не нужно ли обновить его гардероб. Шлет ему прощальные подарки: несколько тысяч душ крепостных, серебряный сервиз, сервиз «на каждый день», мебель, все предметы из покоев Орлова в императорском дворце… Министры обеспокоены, что она забросила государственные дела. Однажды в порыве гнева Екатерина посылает Панина в Гатчину, чтобы он забрал у Григория Орлова подаренный ему миниатюрный портрет ее, украшенный бриллиантами, с которым он не расстается. Отвергнутый любовник горделиво возвращает посланцу бриллиантовую оправу, но портрет отдать отказывается. Что касается указа о его отставке, где говорится о разрешении путешествовать «для укрепления здоровья», то он лишь хохочет при чтении его: здоровье его отменное и единственное путешествие, которое ему хотелось бы совершить, это из Гатчины в Санкт-Петербург. Чтобы пролить бальзам на раны этого безумца, Екатерина издает 4 октября 1772 года еще один указ: о присвоении ему княжеского титула.

Орлов тотчас счел себя прощенным и явился при дворе вечером, во время игры Ее величества в карты. Екатерина встретила его холодно, но не прогнала. По общему мнению, он не совсем нормален: нервные жесты, глаза горят, речь обрывиста. По словам французского поверенного в делах Сабатье де Кабра, «он ведет себя как человек, желающий вернуть себе прошлую манеру поведения». В момент просветления сознания он сказал тому же Сабатье де Кабру, что «мог бы жить в хибаре и не жалеть о прошлом величии, но его огорчает, что императрица выставляет себя напоказ для всей Европы». Затем добавил: «Императрица пишет господину Васильчикову пылкие записочки и делает ему без конца чрезмерные подарки».[93] Но он отнюдь не гневается на Васильчикова, сменившего его в сердце императрицы, и даже дружелюбно к нему относится, прилюдно шутит над тем, что получил отставку. Эта непристойная снисходительность в несчастье удивляет и даже раздражает его друзей. Его видят и в салонах, и в притонах. Он ухаживает за фрейлинами и проводит время с проститутками, обжирается и напивается, говорит бессвязно, производит впечатление человека, ищущего спасения в деградации. Новый полномочный представитель Франции, господин Дюран де Дистроф, пишет: «Природа создала его (Григория Орлова) всего лишь русским крестьянином, и он им останется до конца дней… С утра до вечера он не покидает придворных барышень, оставшихся в замке. Там он и обедает и ужинает: стол, однако, не чист, еда отвратительна, а этому князю такая жизнь – одно наслаждение… Моральная сторона его жизни – не лучше. Забавляется пустяками; душа его подобна его вкусу и все ему годится. И в любви и в еде мирится со всем: калмычка ли, финка или придворная красотка, одним словом, бурлак он и есть бурлак».[94]

Наконец, князь-бурлак соглашается поехать в путешествие. Он катается по Европе в ослепительном экипаже, играет повсюду на большие суммы, встречается с великими людьми, в том числе с Дидро, который о нем сказал: «Котел этот вечно кипит, но в нем ничего не варится». По возвращении императрица дарит ему мраморный дворец. Чтобы не остаться в долгу, он, в день именин, дарит ей огромный голубой бриллиант из Персии, «Надир-Шах» (известный позже под именем «Орлов»), стоимостью 460 000 рублей. И хотя Екатерина уже не любит его, с ним связано столько воспоминаний, что она с нежной снисходительностью принимает от него то, чего не простила бы другому. «Голова его устроена естественно и идет своим путем, – пишет она Гримму, – а моя голова следит за ним».

«Естественная голова» Григория Орлова в сорок три года внезапно воспылала любовью к очаровательной пятнадцатилетней девочке, Екатерине Зиновьевой. Она – его двоюродная сестра. При виде такой свежей прелести старый развратник напрочь забыл императрицу. Он вновь влюблен, но на этот раз единственная цель его – понравиться. Очарованная князем, покорившим столько сердец до нее, Екатерина Зиновьева без ума от него и согласна стать его женою. Однако брак их аннулирован решением Сената, ибо гражданский и церковный закон запрещает жениться единокровным. Но Екатерина следит за ними. В ней нет ревности к прежнему любовнику. Она великодушно отменяет решение Сената. Молодоженов осыпают подарками, и они уезжают за границу в свадебное путешествие.

Несомненно, Григорий Орлов виноват в том, что переговоры в Фокшанах были прерваны. Не обижаясь слишком на своего «чрезвычайного уполномоченного», Екатерина поручает другим вести в Бухаресте переговоры о мире. Но тут турки уперлись и отказались идти на уступки. Война продолжается, и Екатерина пишет русскому послу Обрезкову, освобожденному из крепости «Семь башен» и ведущему теперь переговоры: «Если не добьемся независимости для крымских татар, свободного плавания по Черному морю, нескольких опорных пунктов между Азовским и Черным морями, значит, при всех наших победах мы ни копейки не выиграли». А тем временем Румянцев перешел Дунай и разбил турок при Шумле.

Перебравшись в Царское Село, Екатерина дает указания о новом наборе рекрутов, занимается финансированием военных операций, изучает строительство домов инвалидов, основывает ссудный и сберегательный банки для вдов и сирот войны, рассматривает доклады губернаторов, а для своего удовольствия наблюдает за преобразованием дворца и парка. «Сейчас я без ума от английских парков с их кривыми линиями, пологими скатами, прудами наподобие озер, с архипелагами островов, мне опротивели прямые линии и параллельные аллеи, – пишет она Вольтеру. – Терпеть не могу фонтаны, заставляющие воду течь в неестественном направлении; статуи переселились в галереи, вестибюли и т. п. Одним словом, англомания царит в моей страсти. Среди этих вот занятий я спокойно жду, когда наступит мир».

Есть еще одно «занятие», о котором она не упоминает в письме, но которое часто отвлекает ее ум: подготовка разумного будущего для своего сына, чей угрюмый и неуравновешенный характер со временем все ухудшается. На чем сосредоточить его внимание, как уравновесить нрав цесаревича Павла, которому уже идет девятнадцатый год? Никита Панин советует женить его на здоровой и красивой девушке. Только союз с достойной персоной позволит, считает он, остепенить отсталого ребенка. Да и Ее величество получит внука, которого сможет воспитать по своему усмотрению. Идея нравится Екатерине. Но кого попросить подыскать идеальную невесту? Конечно же, Фридриха II! Не он ли проявил когда-то отличный вкус, разыскав для Петра Екатерину? Он и для Павла подыщет новую Екатерину. С разрывом в каких-нибудь тридцать лет. Узнав, с какой просьбой к нему хотят обратиться, великий «сват» Фридрих II тотчас думает об одной из дочек герцога Гессен-Дармштадтского. Таким образом, полагает он, ему удастся укрепить связи России с конфедерацией германских земель. Две старшие дочери герцога уже замужем, а три младшие, Вильгельмина, Амалия и Луиза, еще свободны. Сам он не может решить, которая из трех более достойна стать супругой будущего императора России, и потому Фридрих II предлагает их всех «на выбор». И вот Екатерина приглашает в гости матушку и трех кандидаток. Отца, как и в случае с ней самой, в гости не пригласили. Лишняя помеха в переговорах о замужестве, ведь такие папаши пропитаны протестантским духом и дрожат над судьбой своих деток! Девиц срочно натаскивают во французском языке, учат танцам и глубоким реверансам, пополняют их туалеты. Первый этап – Берлин, где, как это было и с малышкой Фикхен, король Пруссии осматривает «товар». Он остается доволен и дарит семейству 10 000 талеров на мелкие расходы. Екатерина прислала за участницами «конкурса» четыре корабля. Первым командует лучший друг Павла, юный Андрей Разумовский, сын Кирилла Разумовского. На борт его фрегата и взошли барышни с мамашей. Капитана сразили с первого взгляда прелестные пассажирки, плывущие навстречу царственному жениху. Особенно приглянулась ему Вильгельмина. И хотя у нее больше шансов из всех троих стать царицей, она неравнодушна к почестям, оказываемым ей капитаном. Погода чудесная. Плавание спокойное. Каюты в роскошном убранстве. А в конце этого волшебного путешествия по волнам, под солнцем и соленым ветром, их ждет императрица всея Руси. Принимая трех девиц, по очереди целующих ей руку, Екатерина мысленно переносится в февральский день 1744 года, когда она впервые отвесила реверанс императрице Елизавете. Теперь она достигла такой славы и могущества, что уже не имеет права умиляться над воспоминаниями о далеких девичьих переживаниях. Успех исключает сожаления о прошлом. Она благожелательно принимает немного испуганных участниц смотрин и старается их успокоить.

Через два дня после прибытия принцесс великий князь сделал свой выбор. Избрана Вильгельмина, старшая из трех. Она красива, весела, темпераментна. И к тому же так нравится Андрею Разумовскому! Когда Павел с ней, он расслабляется и смеется без причины. А что думает Вильгельмина об этом курносом дурачке, который скоро станет ее мужем? Екатерина догадывается о разочаровании девушки при виде Павла, ей вспоминается ее собственное разочарование при виде Петра. Та же история повторяется в том же месте, но с другими действующими лицами. Герцогиня, описывая чувства дочери, многозначительно оговаривается: «То, что наследник престола избрал именно ее, по-видимому, ей не противно». И только. Обручение празднуют пышно. Теперь Вильгельмина – великая княжна. Как когда-то Фикхен, она должна сменить веру и имя. Нарекают ее Натальей. Мать умоляет ее никогда не идти наперекор намерениям царицы. Для нее Екатерина – человек несравненного величия, «историческое явление». Слушая, как она восхваляет Ее величество, Павел ухмыляется.

Императрица, со своей стороны, оказывает глубокое уважение герцогине Гессен-Дармштадтской. От этой энергичной и разумной женщины веет духом ее родной стороны. Они подолгу беседуют по-немецки. У Екатерины – акцент штеттинского простонародья. Она по-немецки рассказывает своей гостье о России, а та слушает, разинув рот. Подобно степям, где горизонт сливается с небом, русская душа безгранична, она то спокойно-сонная, то вздымается под порывами бурного вихря. Народ пронизан религиозными чувствами, но порою верх одерживают животные инстинкты. Те же люди, что падают ниц перед иконой, способны растерзать митрополита или зарезать помещика. И в добром и в злом русский человек из крайности впадает в крайность. Так говорит Екатерина, но в критике ее сквозит горячая любовь. Она гордится не только тем, что правит этой великой страной, но и тем, что сама стала русской. Она хочет, чтобы иностранцы любовались чудесными красотами столицы. Президент Мозер, барон Гримм и старший сын герцогини Людовик прибыли по случаю женитьбы, и Екатерине хочется лично показать им новые поступления в Эрмитаже, «висячие сады» Зимнего дворца, Институт благородных девиц, где рой молчаливо восхищенных барышень в одинаковых платьях тотчас окружает Ее величество, Воспитательный дом для подкидышей, а среди них – маленький турок, брошенный родителями в разгромленной деревне, сиротка-черкес, русский младенец, найденный полураздетым в снегу. У нее – страстная тяга к детям, какой не было в молодом возрасте. Все еще влюбленная и пылкая, она мечтает стать бабушкой. С нежностью смотрит Екатерина на гибкую талию будущей невестки и надеется скоро увидеть ее не такой тонкой. Немецкие гости очарованы добротой, вкусом и образованностью хозяйки-императрицы. Вот уже без малого десять лет Екатерина – подписчица на «Литературную переписку» Гримма, он превозносит ее, но остаться в России на постоянное жительство не желает. Уверяет, что в Париже он будет полезнее для «культа Екатерины», чем в Петербурге. На самом же деле он опасается интриг придворных, чье благородство и богатство он лицемерно расхваливает.

В Царском Селе бесконечные празднества, балы, банкеты, пикники. Празднуют одновременно победы над турками и счастливое обручение. У герцогини здоровье слабое, и она с трудом переносит излишества непрерывных пиров. У нее непорядки с желудком, ее то лихорадит, то бросает в жар. Врач, прикрепленный к ней Фридрихом II, всегда у ее изголовья. Екатерина с юмором относится к беспокойствам новой подруги. Сама-то она никогда не обращала внимания на свои болячки. Пошаливает желудок? Поголодай. Простудилась? Срочно созывай на бал сотни людей, там, в толпе, пропотеешь, болезнь и выйдет. В жаркий день предлагает она герцогине искупаться в пруду вместе с ней и ее фрейлинами. На купальщицах – бумазейные сорочки, на плечах – пелерины, шея и голова прикрыты белыми шарфами. Погрузившись до подбородка, они весело бултыхаются и брызгаются со смехом. Поистине у императрицы и ее прислуги железное здоровье, думает герцогиня. Сама она не выдержит такого испытания, ведь она боится даже теплой воды… Все же она уступает уговорам и после минутного замирания сердца приходит в восторг от этой новой выдумки русских.

С приближением дня свадьбы возникает проблема, удивительно напоминающая Екатерине ее первые шаги при дворе. Как и ее отец, отец Вильгельмины, то бишь Натальи, против смены веры дочерью. Как в свое время Елизавета, православная Екатерина настаивает на этом. Начинаются переговоры. Аргументы жены подействовали на герцога, и он скрепя сердце уступает. Но на церемонии присутствовать не будет.

29 сентября – 10 октября 1773 года празднуется свадьба со всем блеском, какой только возможен. Павел ликует. Мечтая о грядущих светлых днях, Наталья находит утешение от первых девичьих разочарований. Екатерина следит за четой со смешанным чувством надежды и тревоги. Опять существует «старый двор», центром которого стала она, и «молодой двор», где царят веселье и непосредственность, где центр – великая княжна. Сегодняшний день подобен вчерашнему. И даже порой передразнивает его. Екатерина слегка грустит. Герцогиня собирается уезжать со своими двумя дочками. Сын ее, Людовик, поступит на службу в России в чине бригадного генерала. Ему не терпится принять участие в весенней кампании против турок. На Санкт-Петербург падает первый снег.

Глава XVIII

Дидро и Пугачев

Герцогиня Гессен-Дармштадтская, ее дочери и свита, а также Гримм еще в Петербурге, а уже приходит весть о прибытии еще одного выдающегося гостя, пополнившего круг блистательных умов, окружающих Екатерину, – Дени Дидро. После долгих колебаний шестидесятилетний философ, домосед и мерзляк, никогда не выезжавший далее дома мадам д'Эпине в Монморанси, решился наконец поехать в далекую Россию. Он хочет поблагодарить свою благодетельницу и поговорить с ней о финансировании еще одного проекта: новой «Энциклопедии». Это своего рода изложение всех философских идей, как бы дополнение к уже созданному описанию вещей, гигантский философский словарь, охватывающий всю историю человеческого мышления от сотворения мира. Этот поистине смелый замысел пугает его меньше, чем перспектива пересечь пол-Европы, чтобы добраться до страны снегов и насилия, где царит его любимая императрица. Страдая резями в желудке, он опасается русской кухни. Почти так же боится сквозняков. И все же в мае 1773 года пускается в путь. Измученный дорогою, кашляя и харкая, он кое-как добрался до Гааги и остановился там на три месяца, чтобы передохнуть у князя Голицына. Приближается осень, и, несмотря на «колики», он отправляется в Петербург, в сопровождении графа Нарышкина. Забившись в глубь кареты, он надеется добраться до цели прежде, чем наступит зима. Но коляска въезжает в столицу России, когда на город падает снег. Дидро так напуган, что хочет ехать прямо к Фальконе, чтобы хоть у него вдохнуть воздух Франции. А Фальконе встречает его весьма холодно. У него не нашлось комнаты, чтобы приютить земляка, он весь в заботах о своих делах, так что ему не до чужих проблем. Не принятый негостеприимным скульптором, Дидро соглашается воспользоваться гостеприимством Нарышкина. Утром он просыпается от колокольного звона и грохота артиллерийского салюта: празднуют женитьбу великого князя Павла и принцессы Вильгельмины, ставшей Натальей. Две недели длятся празднества после церемонии бракосочетания. Дидро безучастен к этой веселой суматохе, он едет с визитом к императрице. Его черная одежда скандально контрастирует с яркими нарядами придворных. Екатерина принимает его с почтением и взволнованной радостью. Он покорен простотой государыни. Она принимает его каждый день в своем рабочем кабинете, где они «беседуют часок». Этот «часок» порою длится до обеда. Полностью раскрепощенный, Дидро болтает, взвизгивая, жестикулирует, а императрица хохочет от его фамильярной пылкости. Как пишет Гримм, «он берет ее за руки, трясет их, стучит кулаком по столу, как будто он в синагоге на улице Руаяль».[95] А Екатерина в письме г-же Жофрен пишет, что она всегда старается сесть так, чтобы между нею и собеседником оказывался стол, иначе после бесед с ним у нее оставались «синяки на ногах».

В пылу спора он может сорвать с головы парик и швырнуть его на пол. Царица поднимает его и возвращает хозяину со снисходительной улыбкой. Он кричит «Спасибо», сует пучок волос в карман и продолжает горячую речь. Прежде всего он хочет изложить свою точку зрения на воспитание цесаревича Павла. Пройдя своего рода стажировку государственной службы в разных учреждениях, юноша должен объехать всю Россию в сопровождении геологов, юристов, экономистов, чтобы лучше познать свою страну. Затем он посетит Германию, Англию, Италию и Францию.

Если бы Дидро ограничился этими мудрыми пожеланиями, Екатерина была бы в восторге. Но он считает себя советником не только в воспитании. Он хочет учить императрицу, как лучше править народом. Ведь он – проповедник либеральной философии, не так ли? Войдя в роль, он предлагает Ее величеству ответить на вопросник из 88 пунктов, где спрашивается о количестве дегтя, поставляемого каждой губернией, об организации обучения ветеринаров, о количестве евреев, проживающих в империи, об отношениях между «хозяевами и рабами». Екатерина обиженно говорит, что в России нет «рабов», а есть крестьяне, закрепленные за землей. Она уверяет, что крепостные духом своим независимы, хотя телом и испытывают принуждение. Странный эвфемизм! Неужели она думает, что, делая дар фавориту в виде тысячи мужиков, она превращает их в свободных людей? Дидро ей возражает, называет ее «милая моя», цитирует греков и римлян, торопит произвести государственные реформы, пока не поздно. Притом он соглашается, что бывают «добрые деспоты», но «если один за другим придут к власти два-три добрых деспота, народ забудет о важности оппозиции и свободного волеизъявления». Она пожимает плечами. Ее милый философ явно лишен всякого представления о русской реальности. «Дорогой господин Дидро, – говорит она ему, – я с огромным удовольствием выслушала все, что подсказывал вам ваш блестящий ум; но с вашими великими принципами, которые мне очень понятны, можно написать прекрасные книги и натворить дурных дел. В ваших планах реформ вы забываете разницу в наших положениях: вы работаете над бумагой, которая все стерпит, она такая гладкая, гибкая, не оказывает никакого сопротивления вашему воображению, а я, бедная императрица, должна работать над шкурой человеческой, а она очень и очень способна чувствовать и возмущаться». А он все продолжает давать советы, нужные и ненужные: об учебных программах в школах, о выборе пьес для исполнения учениками и даже о внешней политике правительства. Когда Дюран де Дистроф попросил его повлиять на императрицу, чтобы заставить ее заключить мир с Турцией и пойти на сближение с Францией, она прямо заявила дипломату, что находит Дидро слишком старым и слишком младенцем для роли посредника, «ему можно дать, с одной стороны, сто лет, а с другой – десять». А когда Дидро начал декламировать против придворных, чья лесть достойна худших пыток ада, она прерывает его неожиданным вопросом: «Не можете ли вы сказать, что говорят в Париже о смерти моего мужа?» Растерявшись, Дидро пытается сменить тему разговора, но она вновь его прерывает: «Мне кажется, вы вступили на путь если не ада, то уж чистилища наверняка».

Дидро, приехавший бросить добрые зерна на эту бесплодную почву, постепенно понимает, что императрица не намерена тотчас применять на практике прекрасные теории, о которых он уже много дней с ней беседует. Она одобряет, улыбается, а Россия продолжает жить как прежде. Тем не менее он излагает для нее на бумаге свои советы под заголовком: «Философские и исторические заметки». Она с волнением и интересом принимает сей документ, кладет в шкатулку, где и благополучно забывает его. Зима идет к концу, и Дидро, со смешанными чувствами очарования и разочарования, начинает подумывать об отъезде. Его не задерживают. Императрица дарит ему перстень, меховую шубу, собственную карету и «три мешочка, по тысяче рублей в каждом». «Но, – пишет он жене, – если вычесть из этой суммы стоимость расписной эмали и двух картин, подаренных мной императрице, расходы на возвращение и на подарки, кои следует преподнести Нарышкиным… нам останется пять или шесть тысяч франков, а то и меньше».

Екатерина не взяла на себя никаких точных обязательств в том, что касается опубликования новой «Энциклопедии». Неважно, Дидро все равно считает, что у нее – «душа Брута и прелести Клеопатры». Расставание в марте 1774 года было грустным. Дидро боится возвращаться. И не случайно. Во время переправы через Дунай лед под ним проламывается и карета медленно погружается в воду. Старик едва не утонул и был с трудом вытащен из кареты слугами, а лошади погибли. Перепуганный философ слег, но отделался простудой с жаром и коликами. Багаж на три четверти пропал. Добравшись до Гааги, он все же нашел в себе силы написать «Замечания о Наказе Ее императорского величества депутатам по поводу устройства законов». Прочитав это искреннее послание, Екатерина не скрывает своего возмущения. За несколько месяцев бесед с Дидро она поняла, что это – сумасброд, пустой мечтатель, жонглирующий словами. И он позволяет себе критиковать ее «Наказ»! «Это сочинение („Замечания“) сплошная болтовня, в нем нет ни знания предмета, ни мудрости, ни прозорливости, – напишет она Гримму после смерти Дидро. – Чтобы мой „Наказ“ понравился Дидро, он должен был бы перевернуть все вверх дном».

Тем не менее, едва добравшись до Парижа, Дидро посылает благодетельнице письмо с выражением безграничной благодарности: «Имею честь писать Вашему величеству из семейного лона. Родители, братья, сестры, дети и внуки, друзья и знакомые припадают к Вашим ногам и благодарят за оказанную мне при дворе благожелательность. Я ставлю Вас на один уровень с Цезарем, Вашим другом, и выше Фридриха, Вашего опасного соседа, есть еще место рядом с Ликургом и Солоном, и Ваше величество займет его. Таково пожелание, которое смеет Вам высказать галло-русский философ».

Другой «галло-русский философ» неодобрительно относится к конкуренции в сердце императрицы. Рассказы и байки Дидро о его долгом пребывании на берегах Невы до того расстроили Вольтера, что он захворал от ревности. Давно уже ни одного письма не получал из Санкт-Петербурга старый отшельник из Ферне! Неужели Екатерина отвернулась от него и влюбилась в другого? Не выдержал он и написал 9 августа 1774 года «Северной Семирамиде»:

«Мадам, я явно в опале. Ваше императорское величество бросило меня, променяв на Дидро, или на Гримма, или на какого-то другого фаворита. Никакого уважения с Вашей стороны к моей старости. Можно было бы понять, если бы Ваше величество была французской кокеткой, но как может императрица-победительница и законодательница быть такой легкомысленной?.. Я перебираю в голове все мои прегрешения, которые могли бы оправдать Ваше безразличие. Теперь понимаю, что нет такой страсти, которой бы не пришел конец. Эта мысль свела бы меня в могилу, если бы я и без того не стоял на краю ее, от старости…» Подпись: «Ваш поклонник, Вами заброшенный русский старец из Ферне».

Екатерина отвечает ему в том же шутливом тоне: «Живите, месье, и давайте мириться; ведь нам нет причины ссориться… Вы настолько хороший русский, что никогда не станете врагом Екатерине».

Довольный ответом, Вольтер заявляет, что он слагает оружие и «вновь дает себя заковать в кандалы». Теперь он пишет, что мечтает (конечно, сам в это не веря) закончить дни свои на берегах Невы: «Почему бы не доставить себе удовольствие дать захоронить меня где-нибудь в Петербурге, я мог бы наблюдать, как Вы прогуливаетесь под триумфальными арками, обвитыми лаврами и оливковыми ветвями». Между ним и Дидро устанавливается обмен преувеличенными похвалами. Кто выше поднимет и качнет кадило. Если Вольтер мечтает умереть в России, то Дидро якобы жалеет, что не может там жить, ведь там, как нигде, он чувствовал свободу мышления. «Помню, я сказал Вашему величеству, что в стране, где людей называют свободными, моя душа была душой раба, но она стала душой свободного человека в стране людей, называемых рабами, – пишет он. – И это – не красное словцо придворного, а истина, и я убедился в этом, оглядываясь отсюда».

По правде говоря, отъезд герцогини со свитой, а затем и Дидро принесли большое облегчение Екатерине. В течение многих недель ей пришлось себя сдерживать во время дворцовых праздников и праздных бесед с философом, чтобы скрыть грызущую тревогу. Слушать туманные размышления француза о счастье крепостных, когда крестьянская война, начавшись на Урале, грозила перевернуть империю, для этого нужно было иметь железные нервы. Уже из салона в салон передается имя главаря бунтовщиков: Емельян Пугачев. Кто он? Простой донской казак, участник Семилетней войны и турецкой. Дезертировал, был осужден, бежал, опять был схвачен, снова бежал, выдавал себя за отшельника-раскольника, потом стал называть императором Петром III, чудесным образом ускользнувшим от своих убийц. Между 1762 и 1770 годами в юго-западных губерниях появлялись четыре лже-Петра III: Богомолов, Кременев, Асланбеков, Евдокимов… Может быть, хоть пятый – настоящий? В глазах народа могилы великих никогда полностью не закрыты. Кто, как не царь, может претендовать на дар оставаться всегда живым? Конечно, Пугачев ничем не похож на Петра III. Император был высокого роста, узкоплечий и говорил хорошо только по-немецки, а Пугачев – среднего роста, коренастый, с черной бородой и по-русски говорит свободно. Но кто будет придираться к пустякам, имея дело с призраком. Спаситель нужен был позарез, потому и верили сразу, что это он. Народ страдает, Екатерина раздарила столько земель, что число крепостных быстро выросло. Война с поляками и турками вызвала увеличение налогов, падающих прежде всего на плечи самых бедных. Несмотря на обещания императрицы, староверов по-прежнему притесняют и гонят. На оружейных заводах и рудниках Урала рабочие находятся в диких условиях, и часто приходится применять войска, чтобы подавлять бунты. Царским указом казацкая вольница была сильно урезана, и эти гордые, свободолюбивые и смелые люди с трудом терпят новые порядки. Они образуют внутри огромного аморфного русского народа некий немногочисленный и склонный к авантюрам этнос. У них свои обычаи, свои законы и атаманы. Они хотят жить как прежде, не хотят гнуть шею. И вот на берегах Яика, на Южном Урале появляется некий Пугачев, выдающий себя за Петра III. Он рассылает письма, зажигающие души. В этих прокламациях он обращается к массе недовольных: к крепостным, привязанным к земле или к заводам, к башкирам и киргизам, мусульманам, лишенным своих земель, к казакам разных губерний. Всем обещает волю и богатство. Яицким казакам, например, он обещает вернуть реку Яик[96] по всей его длине. Они получат жалованье, хлеб, деньги, свинец. Новость распространяется со скоростью ветра: Петр III вернулся после одиннадцати лет отсутствия, чтобы освободить народ от ига крепостничества. Жена велела убить его именно потому, что он хотел добра своим подданным. Господь спас его в последний момент, ведь Господь милостив к России. Пришло время рассчитаться с «чертовой немкой» за преступления против царя и против народа. Казаки тысячами стекаются к новому атаману, крестьяне Приуралья и Юга России приходят, вооруженные топорами да вилами с косами, чтобы силой отнять право на счастье. Неужели все они верят, что их вожак – действительно император? Нет, конечно. Неграмотные и суеверные мужики видят в нем батюшку-царя, воскресшего из мертвых, а большинство казаков, более проницательных, считают его своим человеком, способным вести их к победе. «Какая разница – царь он или не царь, – говорят они. – Мы и из дерьма князя сделаем. Если не удастся Москву завоевать, мы здесь, на Яике, свое царство устроим».[97] К октябрю 1773 года у Пугачева собрано разношерстное войско из хорошо обученных казаков, беглых крепостных, крестьян-староверов, взбунтовавшихся рабочих и просто разбойников с большой дороги. Превозносимый восторженной толпой, Пугачев и сам не знает, кто он: человек, исполняющий священную миссию, или ловкий обманщик. Во всяком случае, он умеет своим словом поднять народ и повести его за собой. Он любит появляться на людях в кафтане, шитом золотом, в меховой шапке, с медалями на груди. Окружающие его «офицеры» одеты, как и он, с варварской роскошью. С шашками наголо, с развевающимися знаменами, его штаб и эскорт скачут по полям и лугам. С наглой насмешкой Пугачев присваивает своим приближенным фамилии наиболее известных людей империи: граф Чернышев, граф Воронцов, князь Орлов, граф Панин. Он чеканит монеты со своим изображением и подписью: «Петр III, император всея Руси». Армия его растет по мере продвижения от деревни к деревне. Дышащая ненавистью орда скачет по дорогам, поднимается на лодках по Волге, как во времена Стеньки Разина, разбойника, терроризировавшего страну за сто лет до того. С приближением повстанцев дворяне, остающиеся без слуг, с перепугу прячутся в своих имениях. Найти и схватить их – вот цель разъяренной до безумия толпы. Дворянских детей убивают, женщин насилуют, а затем с хохотом рубят шашками. Помещиков сперва избивают, сдирают кожу с живых, сжигают, разрезают на куски. Пришла пора перевернуть мир вверх дном. Голодным и обездоленным – высшие посты. Бывших хозяев – в грязь и в могилу. Пугачев раздает премии: сто рублей за убитого дворянина или за разграбленное имение, тысяча рублей и чин генерала за десять убитых дворян и за десять имений, снесенных с лица земли. Крепости, где худосочные гарнизоны дрожат от страха, захватываются одна за другой. Грозный вал поднимается на север. Екатерина посылает несколько полков в Поволжье. Но у солдат нет никакого желания сражаться со своими «братьями». Им понятен их бунт, и по ночам они перебегают к повстанцам. Генерал Карр, весьма уважаемый Екатериной, не может остановить наступление бунтовщиков. Пока Екатерина любезно беседовала с Дидро, повстанцы осадили Оренбург. Пугачев пишет губернатору города: «Знай, сволочь, если не сдашься, значит, служишь дьяволу, отцу твоему». 10 декабря 1773 года Екатерина пишет Сиверсу: «Два года тому назад в сердце империи случилась чума; теперь на рубежах – политическая чума, и она не дает покоя… С Божьей помощью одолеем ее, ибо у этих каналий нет ни ума, ни порядка, ни умения; ведь это сброд, разбойники, сбежавшиеся со всей страны, а во главе – самозванец, смелый и наглый. Все это, разумеется, кончится веревкой. Но эта перспектива мне не улыбается, я не люблю эшафот! В Европе подумают, что мы вернулись в эпоху царя Ивана Васильевича». Больше всего Екатерину огорчает тот факт, что ее муж при жизни был не очень популярен из-за своего германофильства, а после смерти становится каким-то героем типично русского мифа, царем-освободителем, мучеником за свободу простонародья, чудом вернувшимся на землю, чтобы прогнать узурпаторшу, сбросить тех, кто наверху, и вернуть должное тем, кто внизу. Как человек, логично мыслящий, она не понимает такого поворота в сознании темной толпы. Она судит о событиях умом западного человека, тогда как перед ней феномен типично азиатский. У нее достаточно войск, пушек и крепостей, тем не менее она испытывает беспокойство. Когда же перестанет преследовать ее этот абсурдный и жалкий призрак? Разбить Пугачева необходимо для оздоровления страны и для ее здоровья лично. После нескольких поражений Карра она решает заменить его Бибиковым. Этот генерал методично организует кампанию. Регулярные войска окружают Пугачева, и он отступает. Но Бибиков умирает, и его заменяет апатичный князь Щербатов. Тотчас Пугачев переходит в наступление. Берет штурмом Казань. В Нижегородской губернии восставшие крепостные учиняют пожары и казни. Все ждут, что бунтовщики скоро двинутся на Москву и Санкт-Петербург. В Москве уже принимают чрезвычайные оборонительные меры. Полиция вылавливает подосланных Пугачевым людишек, распространяющих среди населения «прелестные письма», то есть прокламации, где обещается свобода и земля обездоленным, смерть злым хозяевам, а незаконной императрице – монастырь.

Ситуация тем более опасная, что война с Турцией продолжается с переменным успехом и посланцы великого визиря подбивают мусульманские народности Урала и Прикаспия присоединяться к Пугачеву. Екатерине хочется как можно скорее покончить с врагом внешним, чтобы бросить потом все силы на наведение порядка внутри страны. Она дает секретные указания своим уполномоченным представителям ускорить заключение мира. Но понадобились победы Суворова под Козлуджей и Румянцева у Шумлы, на Дунае, чтобы заставить противника отказаться от сопротивления. В июле 1774 года, после шести лет войны, в Кючук-Кайнардже подписывают наконец мирный договор. Россия получает крепости на побережье Азовского моря, протекторат над Крымским ханством, Кабарду и степи между Бугом и Днепром, свободное плавание по Черному морю и выход в Эгейское море, контрибуцию в размере 4 500 000 рублей и право следить за свободой отправления религиозного культа христианами – подданными султана.

Осуществив мечту Петра Великого, Екатерина может направить армию на разгон банд Пугачева. Петр Панин[98] получает чин генералиссимуса. На берега Волги направляют самого Суворова. Напуганный таким сосредоточением войск, Пугачев отказывается от намерения идти на Москву и направляется на юг. Не понимая причин такого обидного отступления, его люди начинают трусливо задумываться о последствиях их бунта. Магическая власть самозванца слабеет со дня на день. Среди его сторонников усиливается дезертирство. С ним остаются лишь ближайшие помощники, бродяги и мародеры. Убегая от наступающих полков генерала Михельсона, 24 августа – 4 сентября 1774 года он терпит разгром под Сарептой, бежит, но его же командиры хватают, связывают его и отдают врагам в обмен на помилование для них. Представ перед Петром Паниным, Пугачев падает на колени, публично заявляет, что он самозванец, и признается в тяжком грехе перед Богом и Ее императорским величеством. Его заковывают в цепи, сажают в клетку и на двухколесной телеге, как дикого зверя, везут по губерниям, когда-то встречавшим Пугачева как победителя. Телегу окружает многочисленный конвой из опасения народного волнения. Но после пленения вожака восстание утихло как по мановению волшебной палочки.

Долгое путешествие привело Пугачева в Москву, к этому времени он измучен и, в отчаянии, мечтает лишь скорее умереть. Хотя преступления его очевидны, его не пытают, так как Екатерина запретила пытки. Падение его так глубоко, что он теряет рассудок. Во время допросов неоднократно теряет сознание. Судьи опасаются, что он не доживет до встречи с палачом и избежит публичной казни. «Маркиз де Пугачев,[99] о котором вы мне пишете, жил как негодяй и умрет как предатель», – пишет Екатерина Вольтеру. И далее: «Он не умеет ни читать ни писать, но это – человек смелый и решительный. До сих пор нет никаких доказательств, что он был инструментом какой-либо державы… По-видимому, господин Пугачев – отъявленный главарь разбойников, а не слуга чей-то. После Тамерлана никто не принес большего вреда. Он надеется на помилование за свою храбрость. Если бы он оскорбил только меня, его расчет был бы верен и я его простила бы; но это дело государственное, а в государстве действуют законы».

Приговорен Пугачев к четвертованию, а затем – к обезглавливанию, но императрица смягчает приговор: ему отрубят голову, а потом уже четвертуют тело. Екатерина хочет выглядеть более гуманной, чем Людовик XV по отношению к Дамьену. Казнь свершается 10 (21) января 1775 года в Москве, при большом стечении народа. Люди высокого сословия радуются, народ потрясен и ропщет. А может, это еще раз убили настоящего императора? Сообщники самозванца четвертованы, повешены или обезглавлены. Второстепенные пособники получают кнут, им вырывают ноздри и отправляют на каторгу. Царица помиловала девятерых разбойников, выдавших вожака. Порядок восстановлен. Екатерина может вздохнуть с облегчением. В течение года ей казалось, что земля под ногами ходуном ходит, как палуба корабля, застигнутого штормом. Но она не выпустила из рук штурвал. Вела корабль по курсу. Она довольна.

А тем временем в провинции продолжается безжалостное подавление бунта. Помещики устраивают самосуд. Разборка в общегосударственном масштабе. В деревнях на площади сооружают эшафоты. Вешают, порют кнутом, ссылают. Реку Яик переименовывают, чтобы стереть из памяти само название; теперь она называется Урал. Строго запрещено упоминать даже имя «опасного бунтаря» Пугачева. В 1773 году Бибиков писал: «Важен не сам Пугачев, важно общее недовольство». Действительно, Пугачева нет, но «общее недовольство» осталось. Недоверие и глухая ненависть поднимаются из-под земли, как зловредный туман, между классом имущих и обездоленными, между императрицей и низшими слоями ее подданных. Но Екатерину это не волнует. Наученная событиями, она могла бы попытаться снять недовольство народа, применив благородные принципы, заложенные в ее «Наказе». Примирению она предпочитает твердость. Если раньше она подумывала, хоть и в общих чертах, об освобождении крепостных, теперь эту идею она отметает с отвращением. Каких только ужасов насилия не натворят эти примитивные существа, если их вот так вдруг освободить? В своих философских размышлениях она идеализировала людей. Теперь они показали ей истинное лицо. Она убедилась, что опасно ограничивать права помещиков на их стадо рабов. Опора империи – дворянство, помещики. Раскольники, по отношению к которым она сперва проявляла великодушие, доказали, присоединившись к Пугачеву, что не стоят той веревки, на которой их повесят. И снижать налоги сейчас не время: в губерниях, опустошенных бунтовщиками, голод, а казна пуста! Все должно оставаться, как было. Спасение России – в статичности. Во всяком случае – еще на какое-то время. Когда народ созреет для реформ, видно будет. А пока об этом всегда можно побеседовать с французскими философами.

Едва покончила Екатерина с Пугачевым, как ее спокойствию стала угрожать еще одна самозванка. Стало известно, что вот уже два года, как некая очаровательная молодая особа с пепельно-шатеновыми волосами и темно-голубыми глазами выдает себя за дочь императрицы Елизаветы от ее фаворита Алексея Разумовского. Путешествуя по Франции, Италии и Германии, эта псевдовнучка Петра Великого берет себе имена, по обстоятельствам, то Али Эмете, княжны Владимирской, то княжны Азовской, то графини Пимберг, то княжны Таракановой. Но каким бы именем ни прикрывалась, она упорно объявляет себя законной наследницей трона Романовых, узурпированного Екатериной II. По ее словам, в ее шкатулке – секретное завещание ее матери Елизаветы, оставившей ей в наследство корону Российской империи.

Ее красота, легкость поведения и далеко идущие политические претензии привлекают к ней множество господ, любителей галантных похождений и авантюр. Они не скупятся на ее содержание, она часто меняет ответы на одни и те же вопросы о ее прошлом, но что касается будущего, ответ всегда один: она должна отвоевать скипетр, принадлежащий ей по праву. С детской доверчивостью герцог Лимбургский и князь Радзивилл принимают горячее участие в ее судьбе. Они мечтают отправиться в Турцию, чтобы настоящая царица Елизавета II помогла туркам и полякам в их борьбе с узурпаторшей Екатериной II. Подписание Кючук-Кайнарджийского договора свело на нет ожидания Радзивилла и его друзей. От замысла ехать в Константинополь пришлось отказаться. Но Алексей Орлов, стоящий с эскадрой в Ливорно, упорно испрашивает у Екатерины указаний, как быть с «авантюристкой». Разумеется, Екатерина не верит ни одному слову из выдумок Таракановой. Она точно знает, что у Елизаветы никогда не было детей. Кстати, если бы у покойной государыни и был ребенок, она его воспитала бы поблизости от себя, как Екатерина поступила с Алексеем Бобринским, ее незаконным сыном от Григория Орлова. Нет, конечно же, эта женщина, нагло насмехающаяся над императрицей всея Руси, – мифоманка, «мошенница», как назвала ее сама Екатерина. Ее выдумки достойны лишь презрения. Но бунт Пугачева сделал царицу крайне боязливой. Она не может терпеть, чтобы кто-то, хоть полоумная или взбалмошная баба, ставил под сомнение законность прав императрицы. В письме от 12 ноября 1774 года она предписывает Алексею Орлову «схватить эту тварь, столь нагло присвоившую себе имя и происхождение, ей отнюдь не подходящие». Пусть прибегнет «к угрозе, в случае неподчинения, и к наказанию, если потребуется». Пусть подвергнет артобстрелу город Рагузу, если надо, но заставит администрацию выдать эту мошенницу. Лучше, конечно, действовать по-тихому, чтобы все было сделано «без шума, по возможности». Послушный Алексей Орлов выбирает хитрость. В голове его созрел дьявольский замысел. Он сообщает «претендентке на престол», что убежден в подлинности ее заявлений и что, оскорбленный опалой, в которую попал его брат Григорий, питает к императрице только ненависть. Уговаривает юную даму встретиться с ним в Пизе, чтобы обсудить, как лучше помочь ей в борьбе за власть. Она не чувствует опасности и едет в назначенное место, где восхищается королевским приемом, оказанным ей столь высокопоставленным лицом. Орлов устраивает ее в пышных апартаментах, организовывает праздники в ее честь и в конце концов признается ей в страстной любви. Да, говорит он, влюбился с первого взгляда. Если она согласится стать его женой, он разделит с ней бремя правления Россией. Она в восхищении, соглашается и едет со своим возлюбленным в Ливорно, входит с ним на борт адмиральского судна, где происходит инсценировка. Переодетый священником морской офицер соединяет чету под грохот артиллерийского салюта и криком «Да здравствует императрица!». Невеста – в слезах от счастья. Внезапно Алексей Орлов исчезает. Солдаты окружают «Ее величество», грубо заталкивают в каюту и запирают, не говоря ни слова. Корабль поднимает якорь. Ведет его капитан Грейт. Ему поручено доставить пленницу в Санкт-Петербург. А Алексей Орлов, совершив некрасивый поступок, остался в Ливорно.

12(23) мая 1775 года корабль прибывает в Кронштадт, и Тараканову бросают в каземат Петропавловской крепости. Вести допрос поручено фельдмаршалу князю Голицыну. Судя по первому его докладу, пленница хороша собой и похожа на итальянку, говорит по-французски и по-немецки, по-русски ни слова не знает. Говорит, что ей двадцать три года, зовут Елизаветой. После долгих непрерывных допросов признается, что не знает, кто ее родители, кто она по национальности и где родилась. Заявляет, что жила в Багдаде, потом – в Исфагани, противоречит сама себе и пишет, наконец, письмо Екатерине, где обещает ей «огромные выгоды», если прекратят «все интриги против нее». Подписано письмо именем «Элизабет». «Какая нахальная сволочь!» – восклицает Екатерина, прочитав записку. Врачи находят у нее чахотку в тяжелой форме, болезненное истощение Таракановой быстро прогрессирует. Строгий режим заключения, под постоянным наблюдением днем и ночью, холод, пронизывающий до костей, частые перерывы в получении пищи – все это заставило узницу еще раз написать императрице с мольбой простить ее, если она оскорбила ее, и освободить из застенка, где «сама природа содрогается от ее состояния». Екатерина непоколебима. В обычное время она способна на милосердие и даже нежность, но когда этого требует государственный интерес, она может стать жестокой и непреклонной. Как будто облачается в железную броню, становится как статуя каменная. Человеческие чувства ей сейчас недоступны. Она считает, что в политике снисходительность рано или поздно оборачивается против того, кто ей поддался. Тараканова вступила в игру. И проиграла. Пусть платит. Екатерина не только не выпускает узницу, но и не смягчает ее участь. Проходят недели. Никто больше не вспоминает о той, что заживо погребена в Петропавловской крепости. И вот 4 декабря 1775 года она умирает, но не в результате наводнения, как утверждали некоторые, а от туберкулеза легких, истощенная и харкающая кровью, в ледяном и темном каземате.[100]

Итак, «отвратительный бунтарь», выдававший себя за Петра III, уничтожен, доведена до могилы «полоумная», называвшая себя Елизаветой II, но через год после ее смерти арестовывают третьего самозванца, выдающего себя за национального героя Пугачева, вернувшегося с того света на землю.[101] Екатерина в растерянности. Что за удивительная страна эта Россия! Легенды в ней то и дело становятся реальной силой. Тому, кто правит этим народом с иррациональным мышлением, приходится бороться то с живыми людьми, то с привидениями.

Глава XIX

Потемкин

Поглощенная политическими заботами, Екатерина мечтает иметь рядом мужчину, чья любовь и мужество помогли бы ей выстоять в трудном деле. Красавец Васильчиков с головой, «набитой соломой», никак для этого не годится. Улыбающееся согласие со всем, грациозная послушность и мелкотравчатость этого любовника представляются ей недостойными ее великого предназначения. Говорить с ним она не может ни о чем, в его присутствии одинока, как ни с кем другим, и в их приевшихся ночных забавах душа не участвует. Словом, он ей быстро надоедает, и она не может ему простить те привилегии, которыми сама же и одарила, по своей слабости. Все чаще думает она о Потемкине, таком забавном, вместе с тем твердом и мужественном, храбро сражающемся под стенами Силистрии. Она держит его в своем резерве уже давно. Несколько раз посылала ему через секретаря записочки с выражением симпатии. И вот 4 декабря 1773 года пишет ему собственноручно: «Господин генерал-лейтенант, Вам, конечно, некогда читать мои письма: Вы очень заняты созерцанием Силистрии, и хотя я до сих пор не знаю, была ли успешной Ваша бомбардировка, все же уверена, что все Ваши усилия объясняются горячим желанием потрудиться для меня лично и вообще ради любимого отечества, служить которому Вы так хотите. Но поскольку я желаю сохранить людей усердных, смелых, умных и образованных, прошу не терять напрасно время для выяснения вопроса: зачем все это писано. Могу ответить: для подтверждения моего к Вам отношения, ибо я по-прежнему Ваша, благожелательно к Вам настроенная, Екатерина».

Это едва замаскированное объяснение в любви преисполняет Потемкина радостным нетерпением. Ведь он когда-то подумывал о монашеской келье, отчаявшись познать фавор императрицы, где нераздельно царил Григорий Орлов. Тогда он писал: «О Боже, что за мука любить и не сметь сказать об этом, любить ту, что не может стать моей. Жестокое небо, зачем создало Ты ее такой прекрасной и такой великой? Почему могу любить я одну ее и только ее?» И вот «недоступная» зовет его к себе нежным голосом, перекрывающим, однако, грохот баталии. В январе 1774 года он испрашивает отпуск и мчится ко двору.

Но там его ждет горькое разочарование: фаворит Васильчиков все еще на месте. И этот юноша так хорош собой, что, глядя на себя в зеркало, Потемкин теряет всякую надежду быть избранным на его место. Раньше он еще напоминал Алквиада, но теперь, в тридцать пять лет, стал грузным и уродливым. Волосы черные, лицо загорелое, выбитый глаз без повязки. Черты лица огрубели, крепкое тело не элегантно, отяжелело; но при этом от лица его веет смелой удалью, мужской силой. Женщины его привечают. Некоторые из них находят его ужасным, других волнуют взгляды единственного его глаза и блеск зубов. Они чувствуют, что его окружает аура страсти. Он напоминает циклопа в одежде придворного. «У циклопа есть небольшой грешок, – пишет Рибонвер, – он исступленно грызет ногти, яростно, до крови». Посол Англии, сэр Роберт Ганнинг, доносит, что новичок «гигантского роста, нескладно скроен» и что «лицо его отнюдь не привлекательно». Но добавляет: «Впечатление такое, что он глубоко познал людей и вообще обладает здравым суждением более, чем кто-либо из его соотечественников».

Ревнуя Васильчикова, с которым трудно соперничать в галантности, Потемкин объявляет, что он намерен постричься в монахи из-за несчастной любви. Таким образом он надеется смягчить императрицу, ведь она, как любая женщина, должна почувствовать искреннюю страсть и предвидеть крайние решения, ею вызываемые. Такого Екатерина и не требует. Едва ее воздыхатель удаляется в монастырь, как она направляет туда графиню Брюс с повелением вытащить его в мирскую жизнь, где он найдет удовлетворение всех желаний. В ответ Потемкин пишет длинное письмо, где нижайше испрашивает чести быть назначенным «личным генерал-адъютантом» Ее величества, что равнозначно просьбе стать фаворитом. «Это не может никого обидеть, – пишет он, – но для меня это было бы верхом счастья, тем более что, находясь под особым покровительством Вашего величества, я буду иметь честь пользоваться Вашими мудрыми советами и, следуя им, смогу лучше служить Вашему императорскому величеству и отечеству». Екатерина с большим удовольствием удовлетворяет его просьбу и повелевает Васильчикову покинуть столицу «по состоянию здоровья». В награду за двадцать два месяца безотказной службы уволенный фаворит получит сто тысяч рублей, семь тысяч душ крепостных, массу бриллиантов, пожизненную ренту в двадцать тысяч рублей и дворец в Москве, откуда ему не велено уезжать. Как только он освободил свои покои, где до него жил Григорий Орлов, туда въехал Потемкин. Место еще тепленькое. До спальни императрицы – два шага и винтовая лестница, ведущая вверх. С наступлением ночи волосатый одноглазый гигант аккуратно появляется там в одном халате, без белья. Несмотря на изуродованное лицо, она находит его красивым и сильным. Он забавляет ее, удивляет, очаровывает, покоряет, перевертывает все в ней, возвращает ей молодость. Вот что она пишет Гримму: «Я рассталась с прекрасным, но очень скучным гражданином, которого тотчас сменил, сама не знаю как, один из самых великих, самых странных и самых забавных оригиналов этого железного века».

На следующий день после появления во дворце нового фаворита жена фельдмаршала Румянцева пишет мужу: «Дорогой мой, советую, если тебе что-то нужно, обращайся к Потемкину». Дочь Кирилла Разумовского возмущается: «Как можно ухаживать за этим одноглазым уродом и зачем это нужно?» Сэр Роберт Ганнинг доносит своему шефу, лорду Саффолку: «Он (Потемкин), естественно, может надеяться достигнуть высшего положения, куда толкает его безграничная амбиция». «Она от него без ума, – говорит сенатор Елагин Дюрану де Дистрофу. – Они, наверно, очень любят друг друга, поскольку абсолютно схожи!» Однажды, поднимаясь по парадной дворцовой лестнице, Потемкин встречает Григория Орлова и любезным тоном спрашивает его: «Что говорят при дворе?» – «Ничего, – отвечает Орлов, – говорят, что вы поднимаетесь, а я опускаюсь».

Потемкин «поднимается» так высоко, как, видимо, никто до него не поднимался в близости к императрице, как физически, так и душою. Впервые в жизни отдается она любви свободной, бурной, бескорыстной и обогащающей. Забывает и положение свое, и могущество и беспокоится лишь о настроении своего любовника. Ей сорок пять. На десять лет больше, чем ему. Ежеминутно она летит душой к нему. Когда его нет рядом, она тотчас пишет ему любовную записку, будь то ночью, или днем на деловом заседании, или на заре, когда дворец еще спит. Верный слуга срочно доставляет послание. Потемкин отвечает. Она сжигает его письма. Он же хранит ее записки во внутреннем кармане, у сердца. Несколько строчек, наспех нацарапанных, – лавина безумных слов, страстный лепет. Ее величество, императрица всея Руси придумывает для своего любовника самые милые и нелепые названия: «Дорогуша, мой миленький… родная душенька моя… кукленочек мой… дорогой мой игрушоночек… тигрище ты мой… попугайчик миленький… гяур ты этакий… Гришуня… золотой мой фазанчик… петушок золотой… лев мой косматый… волчище, птичка крылатая…»

Она восхищается им и говорит: «Красавец скульптурный, мраморный… миленок мой, всех королей прекраснее… никто на свете с тобою не сравнится…»

Вдруг она пугается пылкости собственной страсти и делает вид, что исправляется:

«Я категорически повелеваю всему моему телу, вплоть до самого маленького волоска, не проявлять более никаких признаков любви по отношению к Вам. Заперла любовь в сердце под десятью замками, она там задыхается, ей дурно, и я боюсь, что все взорвется».

Потом признается в своем поражении: «Из головы моей течет поток абсурдных слов. Как ты можешь терпеть женщину с такими непоследовательными мыслями». И гордо добавляет: «Ах, господин Потемкин! Какое нехорошее чудо сотворили Вы, заморочив голову, прежде считавшуюся одной из лучших в Европе!.. Какой стыд! Грех какой! Екатерина Вторая во власти безумной любви! Себе я говорю: ты оттолкнешь его таким безумием!» Движимая страстью, она порой яростно набрасывается на него: «Есть на свете женщина, которая любит Вас и имеет право на нежное слово из уст Ваших. Дурак, нехристь, грубиян, гяур, москаль, черт противный!» А то, не находя слов, начинает импровизировать: «Бутончик мой… Конфеточка моя…» Любит, когда ее «гяур» рассказывает байки из жизни: «Дорогуша, какую смешную историю рассказал ты мне вчера! Я до сих пор смеюсь, ее вспоминая… Мы были вместе четыре часа и ни минутки не скучали. Расстаюсь с тобой всегда, скрепя сердце. Голубчик мой дорогой, я так тебя люблю. Ты прекрасен, умен, забавен». Иной раз она вспоминает не о беседах, а о физических наслаждениях. Искушенная в сладострастии, она очарована тем, как обращается с ней ее новый фаворит. Их чувственная близость, считает она, еще больше скрепляет их согласие душевное. Она покорно признается в своем желании этого мужественного тела, грузного и душистого: «Ах, гяур, каждая клеточка моего тела тянется к Вам!..», «Благодарю тебя за вчерашнее угощение. Мой Гришенька насытил и утолил мою жажду, но не вином…», «У меня голова, как у кошки в брачный период…», «…Я буду для тебя „огненной женщиной“, как ты меня часто называешь. Но постараюсь пригасить мой пыл…», «Двери будут открыты, и все зависит от желания и возможности, а я ложусь…», «Дорогой. Я сделаю как прикажешь, мне прийти к тебе или ты придешь?»

Человек с переменчивым характером, тщеславный сумасброд, мрачный ревнивец, быстро переходящий от безудержного веселья к болезненному унынию, Потемкин однажды упрекает ее в том, что у нее было пятнадцать любовников до него. Уязвленная, она признает только пять: «Первого меня заставили принять, а четвертого я приняла от отчаяния! – восклицает она. – Остальные трое, видит Бог, были мне нужны не для блуда, я никогда этим не грешила».[102] Он ей напоминает про Васильчикова. Разве она его уже не любит? Она отвечает: «Тебе абсолютно нечего опасаться. Я и так обожглась на этом дурачке в моей душе и сердце… Я люблю тебя безгранично». Порою он ведет себя нагло: отдаляется, беспричинно обижается. Может быть, небо слишком хмурое, может быть, встал с левой ноги. Она урезонивает его ласковыми словами: «Если Ваше нелепое настроение покинуло Вас, соблаговолите проинформировать меня об этом… Вы злой татарин!», «Я пришла сказать тебе, как я тебя люблю, а дверь твоя была закрыта!», «И мучаешь меня без причины…», «Только почувствую себя в безопасности, как вдруг сваливается на меня тяжесть неимоверная, просто гора…», «Право, пора нам жить в согласии. Не мучай меня и не обижай. Тогда и я не буду холодна…», «Душа моя, я привязала к одному концу веревки камень, а к другому – все наши ссоры и забросила все в бездонную пропасть… Здравствуй, дорогой мой! Добрый день, без ссор, без споров и без дрязг…»

Она чувствует себя так близко к нему физически, что не скрывает самых интимных недугов:

«Не приду к тебе, потому что я была в поту всю ночь и кости мои болят, как вчера…», «Сегодня меня немного слабит, но в остальном, золотой мой, все в порядке…», «Не беспокойся из-за моего поноса, это освобождает кишечник».[103]

Полагают, что, вся во власти своей страстной любви, она идет на то, чтобы тайно обвенчаться с Потемкиным. Есть данные, что обряд венчания имел место в конце 1774 года в церкви Св. Сампсония, в Санкт-Петербурге. Свидетелями были верная горничная, Перекусихина, граф Самойлов, племянник Потемкина, и камергер Чертков. Документы об этом тайном венчании не найдены. Зато содержание двадцати трех писем Екатерины фавориту говорит, что отношения их совершенно супружеские: «Дорогой мой супруг… Муж мой любезный, самый милый, самый хороший… Милый супруг… Миленький муженек… Прошу меня больше не обижать… Это нехорошо в отношении кого угодно, а в отношении собственной жены – тем более… Целую тебя и обнимаю всем сердцем, всем существом, любимый мой супруг… Зачем верить болезненному воображению, а не фактам, ведь они подтверждают слова жены твоей?.. Разве не предана и не привязана к тебе, вот уже два года, самыми священными узами?.. Остаюсь Вашей верной супругой, любящей Вас вечной любовью».

Было венчание или нет, но Екатерина и Потемкин являют собой чету людей сильных, властных, исключительных по здоровью и уму, жадных на удовольствия и на работу. И хотя Потемкин привязан к постели царицы, он с самого начала доказывает, что в нем нет ничего от фаворита-временщика. Покоренная своим другом, Екатерина советуется с ним по всем важным политическим вопросам и порою склоняется к его мнению. Перед любовными утехами и после них, днем и ночью, между двумя приливами нежности они спорят по государственным делам, обсуждают доклады министров, донесения послов, намечают проекты реформ, внешнеполитических союзов, то так, то этак переделывают в уме Россию и Европу. «Разногласия между нами если и бывают, то лишь в области политики, но никогда – в любви, – пишет она ему. – Рассказывайте о себе, и я никогда не буду сердиться». На самом деле даже расхождения во взглядах ее радуют. Она счастлива, что впервые перед ней – человек сильного ума, способный на равных спорить с ней. Наконец-то она не одна правит Россией.

Потемкин быстро достигает высших постов. Он назначен членом Тайного совета, вице-председателем Военного совета в чине генерал-аншефа, ему поручают множество почетных обязанностей, он кавалер ордена Святого Андрея Первозванного. Фридрих II награждает его прусским орденом Черного орла; король польский, бывший любовник Екатерины, – орденом Белого орла; Дания – орденом Белого слона; Швеция – орденом Святого Серафима; Иосиф II, вопреки сопротивлению Марии Терезии, присваивает ему титул князя Священной Империи. Но есть и промахи: Франция отказывается наградить фаворита Екатерины орденом Святого Духа, предназначенным только для католиков, а Англия – орденом Подвязки. А по случаю празднеств в честь заключения мира с Турцией Екатерина присваивает ему титул графа Российской империи и награждает своим миниатюрным портретом в обрамлении из бриллиантов. Как когда-то Григорий Орлов, он будет носить его на груди. Поэты воспевают его в выспренних одах. Двор – у ног его. Иностранные послы ищут благосклонности Потемкина. Его появление в зале знаменуется восхищенным шепотом. Вся семья его перебралась во дворец: мать, сестра, пять племянниц, одна другой красивее и милее, все в него влюбленные. Вскоре он становится губернатором «Новороссии», что на Юге России. Когда ему нужно принять важное решение, он запирается в своем кабинете и играет на столе драгоценными камнями, складывая и раскладывая их, пока решение не приходит в голову; а то сидит и долго чистит щеточкой камни на своих перстнях, а сам думает о своем. Он осыпан дарами в виде денег, драгоценностей, поместий с крепостными. Ежемесячно получает двенадцать тысяч рублей, и дом его полностью на содержании казны. Обеды и вина оплачиваются из бюджета двора. Его обслуживают придворные слуги и экипажи. В прошлом бедный рядовой офицер, теперь он купается в роскоши. И тратит, тратит без счету, проигрывает в карты, залезает в долги и каждый раз прибегает к помощи императрицы, а та с улыбкой оплачивает его счета, ведь сама она тоже любит тратить, как уж тут не помочь фавориту.

И все же у этого человека, чье везенье удивляет всех, бывают приступы уныния и отвращения, когда он жалеет, что не ушел в монастырь. Наделенный всеми талантами – музыкант, поэт, любитель искусств, воин, администратор, дипломат, экономист, строитель, он берется за все с жаром и внезапно все бросает, теряет интерес и целыми днями валяется на диване, полуодетый, неумытый, непричесанный, грызет сухую корку да кусает ногти. Однажды, обедая с ним, племянник его, Энгельгардт, восхищается его благодушным настроением. Тотчас Потемкин мрачнеет и говорит: «Может ли человек быть счастливее меня? Все желания, все мечты мои исполнились как по волшебству. Я хотел занимать высокие посты – я получил их; иметь ордена – все имею; любил играть – могу проигрывать без счета; любил праздники – даю блистательные балы; любил приобретать землю – у меня ее столько, сколько хочу; любил строить – построил дворцы; любил драгоценности – ни у кого нет таких редких, таких прекрасных. Одним словом – баловень судьбы». И, схватив тарелку драгоценного сервиза, швыряет ее об пол и запирается в спальне.[104] Человек крайностей, славянин до мозга костей, он одновременно ласковый и грубый, веселый и печальный, ленивый и активный, дикий и деликатный. Любитель поесть и выпить, он поглощает без различия и тончайшие яства и грубую еду. За столом у него подают устрицы, стерлядь, фиги из Прованса, астраханские арбузы, но начинает еду он с чеснока и пирожков, запивая их квасом. При дворе он является в шитом золотом мундире, усыпанном бриллиантами, а дома обычная его одежда – просторный халат. Под ним – ни брюк, ни кальсон, и в таком виде принимает не только императрицу, но и фрейлин, министров и даже послов. Граф де Сегюр, будучи в Петербурге, наносит ему визит. Его принимает волосатый одноглазый великан, валяющийся в постели, который не думает даже встать, чтобы оказать честь посланцу короля Франции. Вот как живо описывает его Сегюр: «У него ни с чем не сравнимая сила ума и расслабленность тела. Храбрость его не останавливалась ни перед какой опасностью, он не отступал ни перед какой трудностью, но все успехи его начинаний причиняли ему горькое разочарование… С ним все было сложно: и дела, и досуг, и настроение, и обстановка… Он был суров с теми, кто лебезил, и благоволил тем, кто фамильярничал. Любил давать обещания и редко выполнял их, он никогда не забывал то, что видел и слышал. Читал очень мало, но обладал на редкость обширными знаниями… Неуравновешенность темперамента делала неописуемо странными его желания, поведение и весь образ жизни… Эти странности хотя и сердили нередко императрицу, но делали Потемкина, в ее глазах, еще интереснее».

Вот что писал принц де Линь: «Это – самый удивительный человек, какого я встречал. Выглядит бездельником, а работает непрерывно… вечно валяется, но не спит ни днем ни ночью, ибо им постоянно движет усердие по отношению к государыне, которую он обожает… В веселье грустен, несчастен от постоянного счастья, пресыщен всем, легко проникается отвращением ко всему, мрачный, непостоянный, глубокий философ, умелый министр, тонкий политик с душой десятилетнего ребенка…; он богат как никто, а денег нет ни копейки; генералам говорит о богословии, а архиепископам – о войне; никогда не читает, но собеседников прощупывает насквозь…; как ребенок, хочет всего, но может обходиться безо всего, как взрослый мужчина… В чем его волшебство? Это гений, и еще раз – гений, и еще раз – гений!»

Его переходы от темпераментного порыва к охлаждению, от галантности к грубости постоянно влекут к нему Екатерину. Даже когда первый пыл страсти у них проходит, Потемкин хочет вновь быть для нее высшим убежищем и помощью. Он ли первым испытывает усталость от этой стареющей женщины? Она ли, утомленная переменами настроения «гяура», хочет чего-нибудь попроще и посвежее? Факт тот, что после двух лет радостного общения он уже поглядывает на молоденьких, а она опять интересуется юношами. Ни он, ни она не устраивают драмы из этого взаимного разочарования. Их чувственный аппетит ослаб, но любовь и восхищение друг другом не уменьшились. Когда Потемкин понял, что в их отношениях произошел такой перелом, он начал с того, что постарался сохранить влияние на Екатерину, а для этого подыскал ей заместителя по своему выбору. Так, хотя ею будет обладать другой, она не совсем перестанет принадлежать ему. А этим «другим» станет молодой и очаровательный украинец, Петр Завадовский. Тотчас после представления императрице его кандидатура одобрена и допущена к испытанию. Опыт был удачным. Узнав об альковной революции, все при дворе решили, что Потемкин в опале. Некоторые радуются. «Его надменное поведение во время фавора создало ему столько врагов, что у него есть все основания ожидать такого же отношения со стороны окружающих, – пишет сэр Ричард Оутс в секретном донесении. – Не удивительно, если его карьера закончится в монастыре, ведь он всегда мечтал о такой участи».

Плохо же знал он Потемкина. После непродолжительной поездки в Новгородскую губернию он возвращается в Санкт-Петербург и уступает свои служебные апартаменты Завадовскому за сто тысяч рублей. Оплатив таким образом необычную квартплату, новый фаворит приобретает право доступа к спальне императрицы. Тем самым он как бы оплачивает и услугу, оказанную ему прежним владельцем апартаментов. Но Потемкин вовсе не собирается устраняться от возлюбленной. Конечно, он не рассчитывает вновь занять место в постели Екатерины, но и не позволит постороннему находиться там, как только каприз ее кончится. Он уже не любовник императрицы, он поставщик двора. Его влияние и власть будут тем больше, чем мимолетнее будут ее желания. Так что в его интересах подталкивать ее к переменам и разнообразию. Странно, но чем ревнивее он, чем тверже, тем больше будет желать, чтобы кавалеры почаще сменялись на ложе женщины, которую он любит. Пока она ищет в этих юнцах только плотское удовольствие, он будет хозяином положения. Расчет его точен. Он поселился в особняке, связанном с дворцом императрицы крытой галереей. Таким образом, императрица может в любое время, не привлекая постороннего внимания, нанести ему визит. И она не лишает себя этого удовольствия. Никогда не нуждалась она в советах своего Гриши так, как сейчас. В ее жизни есть две части. Ночью – безумные ласки с второстепенным лицом; днем – плодотворное дружеское общение с тем, кого она почитает за супруга. Отныне все «избранники» императрицы проходят предварительный отбор Потемкина. Их срок – не более нескольких месяцев. Завадовский получает отставку в июне 1776 года. «Он получил от Ее величества пятьдесят тысяч рублей, пенсию в пять тысяч и четыре тысячи душ крестьян на Украине, где они дороже, чем в других местах», – пишет своему брату кавалер Корберон,[105] новый поверенный в делах Франции. «Согласись, друг мой, что такое ремесло здесь неплохо оплачивается».

Завадовского сменил Семен Зорич, прозванный придворными дамами «Адонисом». Императрица нежно зовет его Семой и находит, что у него «чудесная голова». Тот же Корберон пишет: «Потемкин, который ничуть не потерял фавора и играет теперь ту же роль, какую играла Помпадур на закате своих дней при Людовике XV, представил императрице некоего Зорича, гусарского майора, тут же ставшего подполковником и инспектором легкой кавалерии. Новый фаворит обедал с ней. Говорят, что за пробный визит он получил 1800 душ крепостных! После обеда Потемкин поднял бокал за здоровье императрицы и уселся у нее на коленях».

Красавец Зорич, серб по происхождению, так счастлив своему возвышению, что предложил Потемкину в знак благодарности сто тысяч рублей. А чего стесняться! Потемкин берет, и так устанавливается порядок среди «приглашенных»: в день восшествия они платят сто тысяч тому, кто рекомендовал их императрице. И это не так уж дорого за обеспеченную старость в достатке и почете, после того как провел какое-то время в зените славы, деля ложе с самой императрицей. Но вот Зорич теряет позиции. Новый посол Англии, Джеймс Ховард Харрис, в донесении своему правительству пишет: «Нынешний фаворит Зорич, по-видимому, скоро будет сменен. Возможно, Потемкину поручат найти ему замену, и я слышал, что он уже присмотрел некоего Ахарова». А в частном письме он добавляет: «Зорич будет выдворен, но говорят, что он решительно настроен потребовать сатисфакции у того, кто его сменит. „Я понимаю, – говорит он, – что вылечу отсюда, но видит Бог, я отколочу того, кто займет мое место“[106]». Подозревая, что у «патрона» припасен новый кандидат, Зорич устраивает ему бурную сцену с грубой бранью и вызовом на дуэль. Потемкин отвечает презрительно на эту выходку и просит императрицу немедленно отделаться от смутьяна. В тот же вечер она передает гусару, что его присутствие во дворце более нежелательно и будет лучше, если он уедет. В ярости бросается он к любовнице за объяснением, но все двери заперты. Советы Потемкина, обещание выдать пожизненную ренту и дарственная на землю с 7 тысячами крепостных утихомирили обиду падшего фаворита. Он выезжает, а некий Римский-Корсаков, приведенный Потемкиным, робким шагом входит во дворец под ободряющим взором царицы. На смену ему придут другие.

Из-за Потемкина, приобщившего ее к прелестям свободной любви, целомудренная, верная и законопослушная Екатерина постепенно открывает для себя удовольствие, подбирая поздние ягоды на виноградниках любви. В каждом новом фаворите она находит редкую жемчужину. Влюбленная, помолодевшая, возбужденная, представляет она его двору как сверхчеловека, одевает его в пышные наряды и таскает по официальным приемам, приходит в восторг от каждого его остроумного слова, но никакой фамильярности на людях ему не позволяет. Служба его продолжается круглые сутки: днем он – галантный кавалер, ночью – безумный любовник. Страх оказаться не на высоте в нужный момент для некоторых оборачивается навязчивой идеей. Так, юный Ланской, слабый здоровьем, чтобы избежать разжалования, будет вынужден принимать возбуждающие средства и тем доконает себя. Конечно, опытная Екатерина допускает изредка неудачи любовника. Но если инцидент повторяется слишком часто, его ждет категорический отвод. Когда фаворит перестает нравиться, его осыпают подарками, назначают щедрую пенсию, и он незаметно покидает служебную квартиру, а Потемкин начинает подыскивать нового адъютанта. «Кривой гений» знает вкус императрицы лучше, чем кто-либо. Возврат товара с ее стороны бывает крайне редко. Условия вольного найма оговариваются весьма откровенно и даже цинично. Процедура восхождения предполагает элементарные меры предосторожности. Кандидата подбирает Потемкин, и если императрица одобряет, молодого человека приглашают во дворец, где медик Ее величества, англичанин Роджерсон, осматривает его тщательнейшим образом. Затем его представляют графине Брюс, та осторожно беседует с ним, чтобы проверить умственные способности, культурный уровень и характер. И наконец, та же графиня Брюс (позже ее сменит мадемуазель Протасова) подвергает кандидата более интимному испытанию, дабы проверить его физические способности.[107]«Проверялицица» составляет подробный доклад императрице, а та уже является последним судьей. Если результат удовлетворительный, юношу поселяют в служебную квартиру, из которой выпроваживают его предшественника. Новосел находит в секретере шкатулку, а в ней сто тысяч рублей золотом, это первый дар, освященный обычаем, а за ним последуют другие. Вечером его представят ко двору рядом с императрицей, под ободряющим взором Потемкина. В десять часов игра в карты заканчивается, царица удаляется в свои покои, а за ней туда же проникает новый фаворит. Вслед ему слышится завистливый шепот. Но ему от этого не легче. Он знает, что вот-вот решится его судьба.

Если Екатерина соглашается с такой системой поставок от Потемкина, то это лишь потому, что слишком занята, чтобы самой заниматься столь мелкими поисками для чувственной жизни. Она полагает, что после долгих занятий умственным трудом надо иметь возможность получить от надежного друга подобранные им объекты, доставляющие физическое удовольствие. Никакого секрета из своих любовных утех она не делает. Удовлетворение чувственности соответствует естественной потребности, и она не собирается ни краснеть, ни хвастаться по этому поводу. Немногие женщины так же игнорировали темные лабиринты подсознательного, тайные бури и волнения, подымающиеся из глубин существа. Она – воплощение ясности. Богиня дня.

Иностранные дипломаты шокированы распущенностью царицы. «Постепенно, – пишет Харрис, – ее двор стал театром разврата и аморальности… Теперь уже нет надежды, что императрица выберется из этой трясины, и, если только не случится какое-то чудо, не приходится ожидать, что в этом возрасте, когда уже поздно исправляться, произойдет какое-либо изменение к лучшему в поведении ее на людях и в интимной жизни. Князь Потемкин полностью командует ею. Он отлично знает все ее слабости, желания, страсти и направляет их по своему усмотрению. Кроме влияния на нее с этой стороны, он поддерживает в ней постоянный страх перед великим князем и внушил ей, что он – единственный человек, который может вовремя раскрыть заговор цесаревича и защитить ее». Тот же Харрис так анализирует характер Екатерины: «Мне кажется, что у императрицы мужской склад ума, она упорна и бесстрашна в достижении цели. Но ей не хватает таких сугубо мужских черт, как способность обсуждать, умеренность в богатстве и точность суждения. Зато у нее с лихвой имеются слабости, приписываемые обычно представительницам ее пола: любовь к лести и связанное с ней тщеславие, нежелание слушать и следовать полезным, но неприятным советам, склонность к сладострастию, влекущая ее к таким крайностям, которые способны обесчестить любую женщину, каков бы ни был ее титул». А кавалер де Корберон, посланник Версаля, добавляет: «Спрашивается, как же держится это государство? Отвечаю: управляется оно, можно сказать, от случая к случаю и держится благодаря естественному равновесию, подобно тому как держатся огромные глыбы, прочность которым придает их гигантский вес и которые противостоят всем нападкам и разрушаются лишь из-за постоянного разложения и старости».

Разумеется, такое суровое суждение очень отличается от того, что думает Екатерина о себе и о своей деятельности. Оглядываясь назад, она видит только цепочку успехов. К сорока шести годам, вопреки враждебно-насмешливой Европе, она присоединила часть Польши и посадила преданного ей короля на трон в этой несчастной искромсанной стране; она победила Турцию, отодвинула на юг границы России и открыла своему флоту новые морские пути; противодействовала французской дипломатии; разгромила бунт Пугачева; покорила философов миражом своих великих мыслей; устранила угрозу трону со стороны призрака в виде Ивана VI…

Теперь главная забота – собственный ее сын. Женитьба Павла явно не удалась. «Цесаревна во всем любит крайности, – пишет Екатерина Гримму. – Не слушает никого, и я не вижу в ней ни соблазнительности, ни ума, ни душевности». Или еще: «Все у этой дамы доведено до крайности! Все бы ей вертеться!» К тому же эта дура с претензиями, не желающая учить русский язык, – интриганка. Она ждет не дождется, когда муж ее взойдет на трон. Во дворце по рукам ходит список заговорщиков. Узнав об этом, Екатерина вызывает к себе великого князя и его жену и в их присутствии бросает в огонь компрометирующую их бумагу. Оба конспиратора понимают, какой урок им преподали, и уходят, понурив голову.

Наталья так рвется к власти потому, что, как женщина, глубоко разочарована в интимной жизни. Выходя за некрасивого царевича-зубоскала, ограниченного и коварного, она переоценила свою способность жить по принципу «стерпится – слюбится». К счастью, рядом с этой парой все время находится очаровательный Андрей Разумовский, лучший друг Павла. Наталья скоро влюбляется в него и оказывается в его объятиях. Любовники взяли за привычку подмешивать мужу чуточку опиума, чтобы после ужина их трио «свелось бы к простому дуэту», по выражению графа д'Алонвиля. Двор знает о неверности великой княгини. Императрица намерена удалить от двора Андрея Разумовского. Но ничего не подозревающий Павел возражает, заявляя, что не потерпит, чтобы удаляли человека, для него самого дорогого после жены. Екатерина могла бы раскрыть ему глаза на измену жены. Ее удерживает одно: Наталья беременна. От Павла или от Андрея? Это не важно. В ее чреве – долгожданный наследник. Значит, она неприкосновенна, как была неприкосновенна Екатерина для Елизаветы во время «официальной» беременности. Павел без ума от гордости, что скоро у него будет сын. Екатерина поддерживает в нем эту иллюзию.

Когда у Натальи начались схватки, царица повязывает себе поверх платья большой передник и помогает акушерке в ее работе. Роды трудные, роженица три дня криком кричит от боли. На помощь позвали докторов. «У меня спина болит не меньше, чем у роженицы, – пишет Екатерина в записке Потемкину. – Это, наверно, от пережитой тревоги». Наконец ребенок выходит из чрева матери. Это посиневший и безмолвный комок мяса. Мальчик родился мертвым. Делать операцию не захотели. Спасти Наталью не смогли. Началась гангрена, помещение наполнилось зловонием. Немного спустя, около шести часов вечера, потерявшая все силы молодая женщина испустила дух. Екатерина убита горем, но сохраняет хладнокровие. Обезумевший от горя Павел крушит все в своей комнате, пытается выброситься из окна. Она его уговаривает, но он не желает ничего слушать. Хоронить жену не дает. Требует, чтобы она оставалась рядом с ним. Она жива. Врачи солгали! Екатерина пишет мадам де Бьельке: «Спасти цесаревну было свыше человеческих возможностей… Она была обречена… После смерти, по вскрытии трупа выяснилось, что для выхода плода было отверстие в четыре пальца, а плечи ребенка были шириной в восемь пальцев». Совсем другого мнения кавалер де Корберон. Хирург Моро, с которым он беседовал за обедом, сказал ему, что он считает придворных врачей ослами. Цесаревна вполне могла выжить. Поистине, можно удивляться, как плохо обращались с ней. Народ возмущен, люди плачут, озлобляются. Вчера и сегодня в лавках только и слышно: «Молоденькие умирают, а старые бабы не умирают».

Разумеется, Екатерина очень огорчена этой смертью, но с холодной ясностью ума и жестоким прагматизмом заканчивает письмо госпоже де Бьельке такими словами: «Так вот, поскольку доказано, что она (Наталья) не могла рожать, можно больше об этом не думать». И ей мало такого надгробного слова. Как всегда перед лицом катастрофы, Екатерина обдумывает свой ответный ход судьбе. Она терпеть не может уныния и покорности, разрушающих волю человека. Жить – значит смотреть вперед, а не назад, в прошлое. Главное теперь – найти замену покойнице. В день, когда умерла цесаревна, Екатерина посылает Потемкину записку, наспех нацарапанную карандашом, где излагает свои намерения. Это – план из шести пунктов, цель – новая женитьба великого князя. Его пошлют в Берлин, где для него подыщут другую немецкую принцессу. Девушку заставят принять православную веру, обручение совершат в Санкт-Петербурге. «Об этом – молчок, пока все не подготовим и не начнем». Еще не обмыли труп Натальи, а царица уже перебирает в уме возможных кандидаток; наиболее подходящей ей кажется София Доротея Вюртембергская. Но надо, чтобы она понравилась этому болвану Павлу! А он все рыдает, воем воет, проклинает всех вокруг. Как это часто бывает у людей слабохарактерных, несчастье усиливает его ненависть к матери. Он считает, что она виновата во всем. Видя такое безумство, Екатерина решает пойти на крайние меры. Она взламывает секретер Натальи и, как и ожидала, находит там любовную переписку с Андреем Разумовским. Милосердие должно было бы заставить ее сжечь эти письма и оставить сына в неведении. Но в ней всего сильнее были соображения интересов государства, а также желание отрезвить безумца спасительным ударом. С сухой расчетливостью и решительностью сует она под нос несчастному доказательства его невезения. Он читает, недоумевает, рычит от страдания, от стыда и гнева, а когда нервы сдают, соглашается покориться всем решениям матери. Екатерина торжествует. Гримм шлет ей патетическое выражение соболезнования, а она ему отвечает резко: «Я не стала терять времени. Тут же начала ковать железо, чтобы возместить потерю, и тем самым сумела смягчить глубокую скорбь, нас сразившую… Потом сыну сказала: „Мертвых не воскресишь, надо думать о живых!.. Если считаешь себя счастливым и вдруг теряешь эту веру, надо ли отчаиваться, что другой не найдешь? Давай лучше искать другую“. – „Но кого?“ – „Есть одна у меня на примете“. – „Как, уже?“ – „Да-да, да еще какая: жемчужина!“ И вот уже любопытство заговорило. „Кто она?.. Брюнетка, блондинка, маленькая, высокая?“ – „Добрая, красивая, очаровательная, жемчужина, жемчужина…“ И вот зажатые сердца начинают оттаивать».

Андрея Разумовского отсылают в Ревель. Цесаревну хоронят с плачем и песнопениями. Великий князь носит траур с видом отупения и почти безразличия. Двор переезжает в Царское Село. И тут, под влиянием очарования пикников и прогулок по полям, Екатерина и принц Генрих Прусский, находящийся с дипломатической миссией при русском дворе, изучают возможность встречи в Берлине молодого вдовца и юной Софии Доротеи Вюртембергской. Пишут письмо Фридриху II, царствующему над трепещущими от нетерпения принцессами на выданье. Он с радостью соглашается участвовать в кампании по укреплению уз, соединяющих две державы. Загадочные послания летят из Берлина в Штутгарт и в Санкт-Петербург. Лихорадочно готовятся к поездке цесаревича. Выезжает он из Царского Села при полном параде и со свитой, соответствующей его рангу. Его сопровождает принц Генрих.

Первая остановка – в Риге. Принца Генриха там уже ждет письмо от Екатерины. «Не знаю другого примера подобной акции, которая велась бы столь же тщательно, – пишет она. – Ведь это – результат самой искренней дружбы и полного доверия. Залогом успеха будет принцесса (София Доротея). Каждый раз, глядя на нее, я буду вспоминать, как готовилась эта поездка, организованная и завершенная королевским двором Пруссии и императорским русским двором».[108] Она с нетерпением ждет откликов на первую встречу между молодыми людьми. Лишь бы ее дурак сынок не сплоховал в последнюю минуту! А он способен, даже может нарочно устроить провал, чтобы сделать все назло матери. Что будет, если он не захочет Софию Доротею? На всякий случай она просматривает список других кандидатур. Все они – с немецкими именами.

Глава XX

Екатерина Великая

Встреча прошла успешно! Увидев Софию Доротею Вюртембергскую, приехавшую в Берлин по велению Фридриха II, Павел приходит в восторг. За последние тридцать лет король Пруссии в третий раз проявляет талант свата, поставляя невест для Российской империи.

София Доротея уже была обещана наследнику княжества Дармштадтского. Ну и что? По указанию Фридриха II, обручение с этим второстепенным принцем отменяется и девица свободна, она согласна, взволнованна, ей шестнадцать лет, и союз с цесаревичем, наследником российского престола, конечно же, несравненно престижнее. Сгорая от нетерпения, Павел забывает и траур, и неудачу с прошлым браком. Он только и мечтает о Софие Доротее в его постели. Тот факт, что ее сосватал сам Фридрих II, делает ее вдвойне желаннее. Ведь по примеру предполагаемого отца своего, Петра III, он безгранично обожает этого монарха и вообще все прусское. Фридрих II, со своей стороны, находит Павла «высокомерным гордецом с буйным характером, а это, по мнению знатоков России, дает основание опасаться, что ему будет трудно удержаться на престоле».[109] Празднества, разнообразные церемонии, включая артиллерийские салюты, окончательно вскружили голову цесаревичу. Чтобы отблагодарить берлинское брачное агентство, Екатерина возобновляет союзнический договор с Пруссией. С радостью встречает она юную принцессу, прибывшую из Германии тотчас после возвращения цесаревича. Немочка испытывает то же смешанное чувство надежды и тревоги, горько-сладкий вкус которого когда-то познала и Екатерина. Она в восторге от будущей невестки и пишет госпоже де Бьельке: «Признаюсь, что я без ума от этой очаровательной принцессы, буквально без ума. Она именно такая, какую хотелось иметь: стройна как нимфа, цвет лица – лилия и роза, великолепная нежная кожа, высокая, рослая и крепкая, легкая, добрая, на лице написаны нежность сердца и невинность».

Девица быстренько меняет веру и становится цесаревной, взяв имя Марии Федоровны. На следующий день после обручения она пишет жениху: «Клянусь, и письмо мое в том порукой, что буду любить Вас и обожать всю жизнь, всегда буду к Вам привязана и ничто на свете не заставит меня переменить мое к Вам отношение. Таковы чувства Вашей навеки верной и нежной суженой».

В свою очередь, Павел пишет Генриху Прусскому: «Она (цесаревна) умеет не только разгонять мои мрачные мысли, но и возвращать мне веселое настроение, какого я за последние три года несчастий никогда не имел». Он же пишет Заккену: «Вот видите, я вовсе не каменный и сердце мое вовсе не жестокое, не черствое, как думают многие; дальнейшая жизнь докажет это».[110]

Срочно готовят свадебную церемонию. Года не прошло после смерти Натальи, а колокола уже трезвонят о женитьбе Марии и великого князя Павла.

Поначалу Мария выглядит вполне довольной своей судьбой. «Милый мой муж – сущий ангел, я люблю его безумно», – пишет она баронессе Оберкирх. Екатерина рассчитывает, что невестка сделает Павла разумным. Страстно желая примирения, она уделяет из своего столь ценного времени два утра еженедельно для политического обучения сына. Но он не хочет заниматься государственными делами. Его интересуют лишь незначительные детали военного дела. И в этом смысле есть в кого. Странная мимикрия: конечно, при дворе каждое недоброе слово повторяется на сотни ладов, и он наверняка слышал, что отец его, по-видимому, не Петр III, а Салтыков. Но он отказывается верить в эти сплетни. Всей душой он считает себя сыном убиенного царя. И, чтобы доказать это себе и другим, присваивает себе привычки покойного. Хочет быть пруссаком, как он, вспыльчивым, как он, солдафоном, как он. В отношениях с армией он быстро превосходит Петра III в том, что касается слепого повиновения приказу и жестокости наказаний. Навязчивая идея: сделать из солдат автоматы. За плохо пришитую пуговицу или неточное выполнение артикула – розги, а то и ссылка. Без устали гоняет он полки на смотрах, заставляет топать по грязи, проводит учения с имитацией боя, кричит, бушует, грозит, воображая себя то гениальным стратегом, то фельдфебелем, опьяненным своей властью над людьми.

Императрица опечалена этой военной манией, но утешает себя мыслью, что, по крайней мере, в отличие от Петра III, он способен оплодотворить женщину. И действительно, очень скоро Мария забеременела. Екатерина торжествует. Радуется больше, чем радовалась своей собственной беременности. Внучок, что скоро придет на свет, а это может быть только мальчик! – уже ее плоть, ее кровь, ее душа. Он будет наследником и продолжателем ее дела. Он станет тем, кем не сумел стать Павел. Да, еще до рождения ребенка в голове будущей бабушки зреет мысль завещать престол не сыну недостойному, а внуку, которого еще не видела. Ну и что, ей только сорок восемь лет. Еще успеет воспитать маленького наследника. Этот будущий император в ее мечтах будет совершенством, и телом и умом. Чтобы лучше его воспитать, она, несмотря на массу других безотлагательных дел, погружается в труды по педагогике. Запоем прочитывает «Эмиля» Жан-Жака Руссо, знакомится с новыми исследованиями Песталоцци, проглядывает теории Базедова и Пфеффеля. Цесаревна Мария, поклонница Лаватеpa, советует свекрови прочесть его «Отрывки из физиогномики». Екатерина выписывает на бумагу принципы ухода за новорожденным, она хочет их применять, хотя почти все они противоречат существовавшим в ту пору обычаям: «Не следует слишком тепло одевать или укрывать детей ни зимой, ни летом. Лучше детям спать ночью без колпака на голове. Как можно чаще купать младенца в холодной воде… Было бы полезно научить плавать ребенка, как только он достигнет возраста, для этого подходящего… Позволяйте ему играть на ветру, на солнце, под дождем, причем без головного убора…» Екатерина считает дни в ожидании рождения почти божественного внука. Весь двор не спускает глаз с живота цесаревны. И вот, 12(23) декабря 1777 года, после нескольких часов схваток и без малейших осложнений, Мария рожает сына. Он увесистый, сильный, складный, громко кричит, это – будущий император. В восхищенном экстазе Екатерина падает на колени перед иконами и истово молится. Глаза ее полны слез. Потом велит искупать малыша, укутывает и нежно прижимает к груди. Будущий самодержец может носить только великое имя: Александр. Позабыв то горе, что причинила ей Елизавета в свое время, забрав у нее сына, Екатерина уносит новорожденного в свои покои. Родителям позволено видеть ребенка время от времени, но воспитывать его будет она. Нельзя же доверить молодым неопытным людям воспитание царевича.

Грохочут пушки, несется веселый перезвон колоколов, в Казанском соборе отслужили благодарственный молебен, и придворный поэт Державин сочиняет в тот же день поэму «На рождение в Севере порфирородного отрока».

…В это время столь холодно,

Как Борей был разъярен,

Отроча порфирородно

В царстве Северном рожден.

Родился, – и в ту минуту

Перестал реветь Борей…

Александра положили на железную кроватку, а не в колыбель, чтобы никому не вздумалось его баюкать. Кормилицей стала жена садовника из Царского Села, врачи засвидетельствовали, что у нее хорошее молоко. Вокруг ребенка всегда говорят громко, даже когда он спит. В его комнате температура всегда 14–15 градусов, не выше. И зимой и летом его умывают холодной водой. «Когда ему исполнилось четыре месяца, чтобы его не носили на руках, я выдала коврик, который постелили в детской, – пишет Екатерина королю Швеции Густаву III.[111] – Там одна или две няни садятся на пол и господина Александра кладут на животик. В такой позе он и лежит, смотреть на него одно удовольствие… Он не простужается, толстенький, большой, здоровый и очень веселый, почти никогда не плачет, зубов пока нет ни одного».

Скоро она располагает «божественное дитя» рядом со своим рабочим столом. Вот что пишет Екатерина Гримму, который, на правах «объекта насмешек», получает самую точную и подробную информацию о характере, играх, воспитании и первых словах маленького вундеркинда. «Я без ума от этого мальчишки, – пишет она. – Во второй половине дня мой малыш приходит ко мне столько раз, сколько хочет, и проводит три-четыре часа в день в моей комнате…» И дальше: «Я делаю из него очаровательного мальчугана. Удивительно, что, не умея еще говорить, этот ребенок двадцати месяцев знает больше, чем другой в три года. Бабушка делает из него что хочет. До чего же прелестный будет мальчик!» Или такая запись: «Несмотря на занятость законотворчеством, я для своего удовольствия решила составить для господина Александра маленький букварь, он, право, недурен. Все, кто видел его, отзываются очень хорошо… Нанизывая правила, одно за другим, как бусинки на ниточку, мы узнаем самые разные вещи; я преследую этим две цели: расширить кругозор впечатлениями от разных предметов и возвысить душу, формируя характер».

Гримму она посылает эскиз костюма, придуманного ею для внука. «Все части его сшиты вместе, он одевается в один прием и застегивается сзади на четыре или пять крючков… При этом никаких завязок или перетяжек, и ребенок почти не замечает, что его одевают; ему вдевают ноги и руки в одежду и все готово. Этот костюм – гениальная находка с моей стороны. Король Швеции и принц прусский запросили и получили модель одежды господина Александра».

Екатерина убеждена, что никогда отец и мать «господина Александра» не сумели бы развить ум и характер сына, как это сделала она. Он – ее творение. Ее собственность. Слушается только ее, любит только ее. Однажды этот вундеркинд спросил горничную императрицы, на кого он похож.

– Лицом на мамашу.

– А характером, манерами?

– На бабушку.

– Я так и знал! – восклицает Александр и кидается на шею горничной.

Екатерина в восторге от этого разговора и рассказывает о нем всем подряд. И Гримму в том числе: «Это будет исключительнейшая личность, если „посредники“ не помешают мне развивать его». «Посредниками» императрица презрительно называет своего сына и невестку.

А «посредники» между тем не теряют времени. Мария щедра на потомство. Не успели оглянуться, как она опять забеременела. Через семнадцать месяцев после Александра она рожает еще одного мальчика. Екатерина в восхищении. Второму внуку она дает имя Константин, в надежде, что когда-нибудь он будет править Константинополем.[112] По этому поводу чеканится медаль: на лицевой стороне – церковь Святой Софии в Константинополе, на обратной – карта Черного моря со звездой в верхней части. На празднестве, организованном Потемкиным в честь радостного события, читают стихи Гомера. Но младенец хил здоровьем. Бабушка разочарована и пишет довольно холодно: «Что касается другого (Константина), то за него я и гроша не дам: почти уверена, что он не жилец».

Но «не жилец» уцелел, вырос и умом и телом, так что у Екатерины возрождаются надежды на византийскую гегемонию. Чтобы вскормить нового монарха, коему уготовано править Восточной империей, нужно молоко с Олимпа. И вот запрашивают кормилицу из Греции. Приезжает кормилица, а в ее пышных грудях – все античные добродетели. Так что теперь двое ребятишек играют на ковре у стола императрицы, а Екатерина, разбирая дела, диктуя доклады, подписывая указы, тает от счастья каждый раз, когда среди политических забот слышит веселый смех внуков.

А забот политических больше, чем когда-либо. Вся Европа приходит в движение. Через несколько дней после рождения Александра приходит весть о смерти, 30 декабря 1777 года, князя Баварского, Максимилиана Иосифа. В мировом балансе той поры личность государя, его симпатии и антипатии, семейные узы и тайные помыслы играют такую важную роль, что кончина его может полностью изменить судьбу страны. После каждой смерти монарха Екатерина взвешивает предстоящие потрясения, с тем чтобы в будущем извлечь из них максимальную выгоду для России. Ей приходилось уже не раз переживать исторические кончины: германских государей Карла VI и Карла VII, царицы Елизаветы, Августа III, короля Саксонии и Польши, и в 1774 году – смерть Людовика XV.

Эта последняя смена короля вызвала полную перемену в личном отношении императрицы к Франции. К Людовику XV она питала презрение на грани ненависти, а к Людовику XVI открыто проявляет глубочайшее уважение. Маркиз де Жюинье, новый посол Франции, писал в 1776 году: «Я отнюдь не думаю, что предубежденность Екатерины против Франции неисправима. Я полагаю даже, что она значительно уменьшилась по отношению к нашему правительству, причем по важнейшим вопросам». Со своей стороны Екатерина пишет Гримму: «Ваш г-н де Жюинье прибыл. Вчера я его видела. Этот не глуп, по-видимому. Молю Бога, чтобы он возвысил его ум и поставил его выше пустых мечтаний, лихорадочных возбуждений, грубой клеветы, глупостей и политических умопомрачений, которые были свойственны его предшественникам, а главное – чтобы не болтал он глупости обо всем, как делал это последний из них,[113] чтобы не исходил он желчью, не был бы мрачным ипохондриком, на манер тех чинуш, что приезжали до него и до его предшественника». И далее: «Мне так нравится все, что происходит при дворе короля Людовика XVI, что я готова бранить тех, кто критикует его».

Подобно отливу, столь же сильному, как и неожиданному, французское общественное мнение, враждебно настроенное по отношению к России до того, вдруг становится благожелательным. Все русское наивно считается хорошим. Театр увлекается сюжетами из русской истории: «Скифы» Вольтера, «Петр Великий» Дора, «Меншиков» де Лагарпа… В Париже повсюду появляются то гостиница «Россия», то кафе «Дю Нор».[114] Хозяйка магазина модной одежды дает своему заведению название «Русская галантность». Другой лавочник сделал вывеску «Русская императрица». Портной Фаго нажил состояние на том, что стал шить детскую одежду по модели, сообщенной Екатериною Гримму. Мамаши из самых знатных парижских семей хотят, чтобы их крошки были одеты, как маленький царевич Александр. Екатерину это забавляет. «Я считаю, что господин Фаго делает свое дело, удивительно другое: мода приходит с севера, именно северные страны, и Россия в особенности, стали модны в Париже. Возможно ли такое, ведь о нас думали, говорили и писали так плохо, так плохо!»

Если после кончины Людовика XV франко-русские отношения несколько потеплели, то смерть курфюрста Баварского оказала совсем другое влияние на международную обстановку. Кончина Максимилиана Иосифа и обрыв баварского рода предоставили Австрии долгожданную возможность расширить свою территорию. Но распространение влияния Иосифа II Габсбурга на Баварию никак не устраивает других германских князей, и в первую очередь двор Гогенцоллернов. «Скорее соглашусь на бесконечную войну, чем на опеку чванливых Габсбургов!» – восклицает Фридрих II. И опять Австрия и Пруссия сцепились словесно и грозят перейти от слов к делу. Но ни та ни другая сторона не уверена в силе своего оружия. У них равные силы, и военные и дипломатические, и рассудить их может только война на износ. Если только Россия не поддержит ту или другую сторону.

Екатерина понимает это и спокойно соразмеряет рост своего престижа в этом мире, который еще недавно третировал ее как авантюристку. Фридрих II, поставивший ей двух невесток, умоляет свою «русскую сестру» выступить в качестве «арбитра Европы». «Только от нее, – пишет он, – зависит сегодня, быть миру или войне». Стоит ей заявить о поддержке Пруссии, то есть германских княжеств, и Иосиф II с Марией Терезией покорятся.[115] Со своей стороны и Мария Терезия, которая терпеть не могла Екатерину, шлет теперь любезные письма и тоже предлагает ей разрешить конфликт, естественно, в пользу австрийской монархии. Получив просьбы обеих сторон, Екатерина не спешит высказываться. Она питает дружеские чувства и к Фридриху II, и к Иосифу II. К тому же оба ей нужны, если она хочет безнаказанно закончить раздел Польши и изгнать турок с захваченных ими земель в Европе. Продолжать свою политику в Восточной Европе она сможет только при условии, что оба монарха закроют на это глаза и не будут ей мешать. Как помочь Пруссии и не настроить против себя Австрию, и наоборот? Она горда, что ее просят быть посредником, но ее беспокоит мысль, что надо принять решение, которого так ждут и Габсбурги, и Гогенцоллерны. «Какой герб может решить, кто из них прав? – пишет она Гримму. – Кто не прав? Кто хитрит больше? О, Боже, как сделать, чтобы вопрос о наследии в Баварии был решен ясно и справедливо!» В апреле 1778 года король Пруссии, не получив никаких заверений от Екатерины, теряет терпение и отправляется в поход. А Екатерина все выжидает, выясняет вопросы, предложения, испытывая постоянное давление дипломатов, сменяющих друг друга в ее приемной.

По правде говоря, ни на минуту не забывая о споре за баварское наследство, Екатерина довольна своей личной жизнью. Счастливая бабушка, она вновь счастлива в любви. Благодаря Потемкину, гусарский офицер Зорич сменен на русского унтер-офицера Ивана Николаевича Римского-Корсакова, тоже из гусарского полка. Новый фаворит – из старинного рода смоленских дворян, ему двадцать четыре года. Гримм осторожно поддразнивает Ее величество за то, что она «втюрилась» в нового фаворита, на что она в сорок девять лет отвечает с совершенно юным энтузиазмом: «Втюрилась, втюрилась! Знайте же, что это выражение не подходит, когда речь идет о Пирре, царе Эпира, неподвластном кисти живописца и резцу скульптора. Такие шедевры природы вызывают восхищение и восторг, сударь мой… Когда Пирр берет в руки скрипку, все собаки заслушиваются; когда он начинает петь, слетаются птицы, чтобы слушать его, как Орфея. Никогда Пирр не совершил неблагородного поступка, не сделал неграциозного жеста; он излучает свет, подобно солнцу, вокруг него ореол, нимб; никакой при этом женственности, а только мужественность, да еще какая… Все в нем гармонично. Нет каких-то деталей; он производит впечатление драгоценных даров природы, собранных в одном прекрасном существе…»[116]

Позже она пишет: «Ну скажите же, что Пирр прекрасен, что у него благородное и гордое лицо; знайте также, что если бы Вы услышали, как он поет, Вы бы расплакались, как Вы плакали, слушая пение Габриеллы у Елагина».[117]

Действительно, Римский-Корсаков хорошо поет, и, чтобы у него были партнеры, в Санкт-Петербург выписывают лучших артистов из Италии. Он хотел бы попробовать свои силы в пластических искусствах, в литературе. Книгопродавец получил заказ подобрать ему библиотеку. «Какие книги Ваше превосходительство желали бы иметь?» – спрашивает книготорговец. «Знаете что, – отвечает тот, – такие вот толстые большие тома внизу, а над ними поменьше, как у императрицы».

Хорошо знавший Римского-Корсакова кавалер де Корберон пишет о нем: «Это был самодовольный манекен, причем самого низкого пошиба, такого даже в Париже не потерпели бы». Возможно, Потемкин потому и толкнул его в объятия Екатерины, что юноша глуп и лучезарен. Он понимает, что такой фат не может стать для него опасным соперником. Как обычно, он старается развлечь царицу временщиками, оставляя себе главное: ее сердце и ум. Став адъютантом Ее величества и кавалером польского ордена Белого орла, усыпанный, как обычно, титулами, наградами и подарками, Пирр совсем опьянен своим везением и решает позволить себе немножко разнообразия. Для этого он завел любовницу, графиню Строганову. Но этого ему мало. Он сохранил отличное воспоминание о связи с графиней Брюс, которая его «опробовала», и вот решил к ней вернуться для нового испытания. Екатерина застает их в сладострастных объятиях. На этот раз графиня Брюс не может объяснить свои потехи необходимостью услужить императрице. Екатерина не сдерживает гнева. Но буря – сугубо внешняя. Сердце ее не страдает. Наверное, Ее величеству слегка надоел Пирр. Графиню Брюс отсылают на какое-то время в Москву, а Римский-Корсаков, отслужив в постели пятнадцать месяцев, удаляется с щедрыми дарами. На своих бывших любовников царица зла не держит.

Кто на очереди? Когда Вольтер в свое время почтительнейше упрекал ее в непостоянстве, она отвечала, что, наоборот, она «абсолютно верна». «Кому? Красоте. Только она меня и привлекает!» Ей хочется поболтать обо всем этом со старым отшельником из Ферне. Но, увы, он умер 30 мая 1778 года. Екатерине трудно пережить потерю этого человека, хотя встретиться с ним ей ни разу не довелось.

«Меня охватило чувство отчаяния и разочарования во всем, все на свете стало отвратительно, – пишет она Гримму. – Ах, почему не завладели Вы его телом от моего имени? Прислали бы мне его и, клянусь!.. у него был бы самый драгоценный надгробный памятник… Купите его библиотеку и все его архивы, включая мои письма. Я щедро заплачу наследникам, которые, как я полагаю, не понимают ценность этих бумаг».[118]

И дальше: «Теперь, когда его не стало, мне кажется, нет больше никакого достоинства в хорошем настроении; ведь он был божеством веселья. И вообще, он мой учитель, он, а также его произведения сформировали мой ум, мою голову».

Через посредство Гримма Екатерина ведет переговоры с наследниками писателя о приобретении библиотеки Вольтера. Эта библиотека, где в большинстве книг на полях имеются пометки, сделанные рукою патриарха из Ферне, поступит в Эрмитаж, туда же, где хранится библиотека Дидро, и будет предана забвению на долгие годы. С нею приедет статуя Вольтера работы Гудона. У Екатерины какое-то время даже был замысел построить в Царском Селе копию замка в Ферне. Потом она отказалась от такого замысла. При этом категорически отказывается дать разрешение на публикацию ее переписки с покойным. Она боится, что ее письма написаны плохо, а письма Вольтера слишком хвалебны по отношению к ней и слишком критичны по отношению к другим монархам.

Среди всех этих трауров, радостей, личных переживаний она, в конце концов, принимает решение по поводу австро-прусского конфликта. После нескольких бессонных ночей она наконец решается. Право на стороне Пруссии, считает Екатерина. И сообщает Марии Терезии и Иосифу II, что, если они не перестанут заявлять претензии на Баварию, она «не сможет безразлично смотреть на несправедливую войну и будет вынуждена принять меры для защиты интересов России и ее друзей, германских княжеств, которые запросили у нее помощи». Фридрих II в восторге. Мария Терезия возмущена. Иосиф II огорчен, но хочет сохранить хорошую мину при плохой игре и даже думает, для восстановления ситуации, заключить договор о дружбе с Россией. Екатерина очень ловко пугает Версаль. Французский и русский послы не знают покоя. Этот лихорадочный балет дипломатов приводит к тому, что 13 мая 1779 года между Пруссией и Австрией заключаются Тешенские соглашения.[119] Как ни странно, вся эта история, в которой Россия была замешана лишь косвенно, наибольшую выгоду принесла именно интересам России. Всеми своими действиями в этой запутанной игре Екатерина доказала свою проницательность, прагматизм и решительность, которые вынуждены признать даже ее противники. Неожиданно она предстала в роли «мирового судьи Европы», как она сама себя назвала, а прочие монархи с изумлением обнаружили ее превосходство над ними.

В том же году она отказывается участвовать в споре между Великобританией, с одной стороны, Францией и Испанией – с другой, в вопросе о независимости Америки. Она заявляет, что не потерпит, чтобы флоты этих трех стран захватывали корабли нейтральных государств, таких, как Россия, например. В своем порыве «законотворчества» она составляет «Декларацию о нейтралитете на морях», чтобы гарантировать свободу торговли и мореплавания невоюющих сторон. Во всех европейских дворах проект Екатерины встречает отличный прием, его называют шедевром правосудия. «Среди множества чудесных достижений, коими отмечено царствование Вашего императорского величества, – пишет Фридрих II, – далеко не последнее место занимает недавно объявленный Морской кодекс. Человек, который принял столь мудрые законы для крупнейшей в Европе монархии, вполне заслужил право распространить их на морские пределы». Большинство государств присоединяются к этой конвенции. Одна лишь Англия негодует. Охлаждение русско-британских отношений способствует улучшению отношений франко-русских.

Что касается отношений между Россией, Австрией и Пруссией, то после Тешенского мира они развиваются весьма странным образом. Получивший поддержку Екатерины, Фридрих II не пользуется в Санкт-Петербурге такой же симпатией, какая проявляется по отношению к Иосифу II, у которого были все основания обижаться на Екатерину. А дело в том, что прусские посланцы проявили глупость: они поддерживают дружеские отношения с великим князем и «молодым двором», что раздражает императрицу. А император Австрии повсюду свидетельствует свое восхищение Екатериной, что льстит ей. После баварского случая он даже стал подумывать о сближении с Санкт-Петербургом. К большому удивлению своей матушки, он объявляет, что хотел бы нанести визит Екатерине. Мария Терезия возмущена: как! ее сын, император «Священной Римской империи» германской нации, потомок Карла V, собирается в варварскую страну и ищет дружбы какой-то «окатериненной принцессы Цербстской», убийцы и развратницы, чьи любовные похождения стали притчей во языцех во всех европейских дворах?! Но он настаивает. Мария Терезия уступает, но пишет дочери своей, королеве Марии-Антуанетте, что она очень неспокойна из-за «выдумки» сына. А своему канцлеру Кауницу доверительно сообщает: «Это еще одно доказательство, что я не могу уже ничем помешать планам сына моего. А ведь позор потом падет именно на меня!» Екатерина заявляет, что считает для себя «высокой честью» предстоящую встречу. Ей действительно любопытно встретиться один на один с молодым императором, о котором говорят, что культура у него, как у самого Вольтера, а простота – как у Руссо. Выбрано и место встречи: Могилев. Иосиф II прибудет вместе с двумя аристократами под псевдонимом «графа Фалькенштейна». Путешествие будет носить частный характер, без официального окружения. Иосиф II будет останавливаться в дорожных гостиницах, просить по пути у крестьян молока, хлеба и самую простую пищу. Узнав о намерении придерживаться столь скромного сельского образа жизни, Екатерина не может сдержать улыбки. Ей вспоминается сестра Иосифа II, которая в садах версальского Трианона изображает пастушку и привязывает на шею овечкам розовые бантики. Ну что ж, раз «юноша из Вены» не желает останавливаться по пути в поместьях русских дворян, его демократическая прихоть будет соблюдена. Но как быть? В России нет «дорожных гостиниц». Отвратительные почтовые станции-клоповники совершенно непригодны для приема Габсбурга, какую бы приверженность сельским нравам он ни объявлял. И Екатерина идет на хитрость: она приказывает построить частные жилые дома с вывеской «Гостиница» над воротами. Владельцам предписано не появляться на глаза, пока в доме находится некий граф Фалькенштейн, а прислуге приказано относиться к нему, как к обычному проезжему.

Сама же Екатерина, наоборот, обставляет свою поездку с величайшей помпой, превращает въезд в каждый город в официальный триумф. В Могилеве оба великих монарха стараются друг друга очаровать. Екатерине нравится молодость, манеры и высокая культура собеседника. Но это не мешает ей сразу понять, что перед нею двуликий Янус, у которого медоточивые речи скрывают полное отсутствие принципов. Он, в свою очередь, восхищается политическим умом императрицы, но в плане человеческом выносит о ней суровое суждение. Та корреспонденция, которую он высылает в Вену и которая, как он уверен, будет вскрываться русской тайной полицией, полна лестных отзывов о Екатерине, а вот личный его гонец отвозит письма совсем иного содержания. «Следует иметь в виду, что это – женщина, которую интересует только ее собственная судьба, а о России она печется не больше, чем я. Поэтому надо щекотать ее самолюбие. Тщеславие – ее бог; ее испортили дикое везение, счастье и чрезмерные почести, вызывающие зависть всей Европы. Но, с волками жить – по-волчьи выть: лишь бы все пошло на пользу, а в какой форме это делается – неважно».

В ходе этой встречи он ее «щекочет», но и она его – не меньше. Настоящий конкурс утрированной любезности. Конечно, беседы касаются политики, но очень скоро разговор переходит на другие темы, хохочут оба до слез, «а в это время Европа теряется в догадках – о чем там говорят». «Видя нас всегда рядом, слушающими друг друга, некоторые думают, что мы поженимся», – пишет Екатерина Гримму. Действительно, и в Могилеве и в Царском Селе, куда приезжает Иосиф, их беседы с глазу на глаз выливаются в политическое обручение, а точнее – в сговор амбиций. Иосиф с удовольствием выслушивает планы Екатерины о разделе турецких территорий: она прибирает себе Греческий архипелаг, Константинополь и, разумеется, Крым, который уже под ее влиянием; Иосиф получает Сербию, Боснию и Герцеговину. Он не возражает. Во всяком случае, заверяет он, Австрия ничего не будет предпринимать, не посоветовавшись с Россией.

Екатерина пишет Потемкину: «Князь-батюшка! Думаю, что из живущих ныне монархов ни один не сравнится с ним (с Иосифом II) в достоинствах, знаниях и вежливости; я в восторге, что познакомилась с ним». Это признание написано по-французски. Затем следуют строчки на русском: «Будь уверен, что моя к тебе дружба такая же, как твоя ко мне привязанность, а она для меня бесценна. Александр Дмитриевич (Ланской) шлет Вам привет; мы ужасно без Вас скучаем!»

Разумеется, Потемкин, как ближайший советник, участвовал в переговорах в Могилеве. Не успел он расстаться с государыней, как она испытывает потребность выразить ему свою «дружбу». А любовь она сохраняет для других.

9 февраля 1779 года Харрис предупреждает британское правительство: «Императрица выразила пожелание сменить фаворита, и тут же множество кандидатов предложили свои услуги». Он называет фамилии, даже высказывает прогнозы: Страхов, Леваснов, Свыковский, ими занимаются князь Потемкин и графиня Брюс. «Высшим авторитетом является князь Потемкин, как в делах серьезных, так и в удовольствиях», – пишет он. «Графиня занимается только удовольствиями и по тем же соображениям, по каким, в старину, один из придворных должен был пробовать вино и яства перед тем, как их подавали государю». В конце концов над всеми соперниками верх одержал Александр Ланской, тот самый, о котором шла речь в письме императрицы Потемкину.

«Молодой человек хорош собою, с покладистым характером», – пишет Харрис. После падения Римского-Корсакова Ланской поселяется в апартаментах для избранников. Так что, приехав на встречу с Екатериной, Иосиф II находит ее в окружении фаворита прошлых дней и фаворита сегодняшнего. Один – массивный старый лев с могучей головой, другой – двадцатипятилетний молодой человек, стройный, красивый, с элегантными манерами. Был ли он для Екатерины своего рода духовным сыном, как считают некоторые,[120] или любовником, ревниво опекаемым, как думают иные? Личный секретарь Ее величества Храповицкий пишет в своем «Дневнике»: «Доверие между ними такое, какое редко бывает даже между матерью и сыном». А вот что сообщает английский посол своему правительству: «Г-н Ланской, по-видимому, по-прежнему в зените фавора. Царица проявляет к нему даже при всех признаки внимания и расположения столь демонстративные, что, хотя они и не выходят за рамки строгого этикета, для меня, например, человека здесь нового, кажутся несколько необычными». Кавалер Корберон не питает никаких иллюзий в отношении истинной роли, которую играет молодой человек при императрице: «Нет ничего естественнее чувства, возникшего у женщины ее возраста, охваченной страстью; вместе с тем нет ничего и более печального, ибо это чувство порождает слабости, недостойные государыни. Хотелось бы, чтобы она ограничила роль любовника только физиологической стороной; однако у людей пожилых это бывает редко и, когда их воображение не ослаблено, они способны на безумства в сотню раз большие, чем молодые люди».

С уверенностью можно сказать одно: Ланской для Екатерины нечто гораздо большее, чем какой-нибудь Римский-Корсаков или Зорич. С этим юношей она не ограничивается ночными наслаждениями. Он ее волнует, интересует, развлекает, она готовит для него незаурядную политическую карьеру. Екатерина знает его давно. Он воспитывался при дворе одновременно с ее незаконным сыном Бобринским (в 1780 году ему было восемнадцать лет) и с протеже Потемкина Платоном Зубовым (в 1780 году – тринадцать лет). Все трое получили прекрасное воспитание и учились у лучших профессоров. Дав им образование по своему плану, Ее величество надеется сделать из них будущих министров. Самый способный из них, самый умный и грациозный, конечно же, – Ланской. Как же он отличается от полоумного цесаревича Павла, человека пугливого и буйного одновременно, и от Бобринского, ничтожного и беспутного; оба они не способны интересоваться государственными делами! Разочарованная в обоих своих сыновьях, Екатерина вложила в Ланского всю свою нерастраченную материнскую любовь, свою потребность сформировать молодого человека собственной школы. В нем видит она ученика. Того, кто, возможно, заменит когда-нибудь Потемкина. Но может ли эта страстная женщина, которая в обычное время не обходится без мужчины больше чем месяц, оставаться из-за любви к Ланскому недотрогой несколько лет кряду?

По-видимому, холя его как мать, по ночам она открывает ему дверь в спальню. И вот он и любовник и сын одновременно. Восхитительная смесь, где душа и тело одинаково находят удовольствие, где стираются грани между поколениями, где удовольствие от воспитания дитяти доходит до сладострастной самоотдачи мужчине.

При дворе все в курсе новой прихоти императрицы. Как водится, Ее величество присваивает Ланскому звания генерала, камергера, командира полка кирасиров, награждает его орденом «Полярной Звезды». Подарки ее текут нескончаемым потоком: деньги, дворцы, земли, крестьяне, бриллиантов на семь миллионов рублей. Приставляет к Ланскому учителя французского языка, поощряет его к чтению, восторгается его успехами во всем: «За одну зиму он „проглатывает“ массу поэтов и стихов, за другую зиму – прочитывает нескольких историков, – пишет она Гримму в июне 1782 года. – Романы нам докучают… Почти не зубря, мы приобрели уйму знаний и любим быть в изысканных и наиболее образованных компаниях. Кроме того, занимаемся строительством и садоводством, мы щедры, веселы, честны и полны нежности». Правда, в ее письмах Гримму все ее многочисленные любовники похожи друг на друга. В каждом из них она ищет и не находит идеального спутника, поиск упорно продолжается. Читая ее письма, можно подумать, что речь идет об одном и том же человеке, который, под разными именами, занимает ее мысли и ее постель. Впрочем, по общему мнению, новичок действительно ласков и умен. В своих «Секретных мемуарах» Массон, враждебно настроенный к императрице, по поводу Ланского пишет так: «Это – пример доброты, гуманности, любезности, скромности и красоты… Любитель искусств, друг талантов, он человечен и доброжелателен…» Постепенно у Екатерины входит в привычку приглашать Ланского для работы с ним в течение двух часов кряду над докладами министров. Он так тесно сотрудничает с ней в принятии решений, что Потемкину это становится неприятным. Эти небольшие вспышки ревности старшего фаворита по отношению к младшему забавляют Екатерину, но не слишком ее беспокоят.

А тем временем в Европе встреча Иосифа II и императрицы начинает беспокоить пруссаков. Фридрих II не думает, что «дуэт исполнен, никаких последствий не будет», как считает его посол, и решает направить в Санкт-Петербург своего племянника и наследника престола, принца Фридриха Вильгельма. Узнав об этом, Иосиф II пишет матери: «Принц прусский приедет сюда… с целью испортить все, что мне удастся сделать полезного». Но его опасения напрасны. Екатерину нелегко заставить отказаться от своих планов. Она принимает Фридриха Вильгельма холодно, строго, по протоколу, ей неприятны его ограниченность и тупость, она скучает в его обществе и не скрывает этого. Почти не разговаривает с ним, предоставляя Потемкину и Ланскому труд развлекать непрошеного гостя. Тот обижается и идет на сближение с цесаревичем Павлом, проявляя к нему дружеское расположение, чем окончательно выводит из терпения императрицу.

Миссию прусского принца можно считать провалившейся с приездом из Вены самого принца Карла де Линя, арбитра космополитической элегантности и утонченной культуры. Ему сорок пять лет, он камергер Иосифа II и муж принцессы Франсуазы Лихтенштейнской. За красивое лицо, храбрость и лукавый ум его прозвали в Париже «сказочным принцем». Вот как он сам представляется: «Весельчак и зануда, набожный, но не праведный, христианин, но не католик, хотя и готов им стать, бормочу оду Гомера вместо молитвы, у меня шесть или семь отечеств: Священная империя, Фландрия, Франция, Испания, Австрия, Польша и немного Венгрия».[121] Официально он австриец, поскольку Бельгия входит в ту пору в Австрийские Нидерланды, а служит он императору Иосифу II, но на самом деле у него нет родины. Его зазывают во все салоны, все дамы от него без ума. Шепотом передаются его международные похождения. При его появлении в Санкт-Петербурге все знаменитости тускнеют. Екатерина подпадает под его очарование. Он же коротко записывает: «Она была еще недурна». Разумеется, в пятьдесят один год она не может соперничать с молоденькими, в которых он обычно влюбляется. Но ум ее возбужден как никогда. Ее беседа с принцем де Линем напоминает молниеносный поединок на рапирах. Во время вечерних раутов в Эрмитаже в узком кругу она задыхается от счастья, слушая остроты и анекдоты своего гостя. Чтобы придать большую неожиданность репликам, она предлагает перейти на «ты». Невозмутимо принц де Линь начинает: «Что думает Твое величество…» Общий взрыв смеха, в том числе и царицы, прерывает его речь. Однажды, показывая ему новый дворец в Москве, она говорит: «Признайтесь, ведь красивая анфилада!» Он холодно отвечает: «Больничная красота!» Ее забавляет его дерзость. Она пишет Гримму: «У нас в гостях принц де Линь, это один из самых забавных и легко живущих людей, каких я встречала. Какой оригинальный ум, мысли его глубокие, а шалит он как ребенок». Рядом с этим шалуном и непоседой принц Фридрих Вильгельм выглядит тупым олухом. Стоит ему попасть в поле зрения Екатерины, как ей становится не по себе. Лицо ее застывает в холодную властную маску. Фридрих Вильгельм понимает это, отчего дурное расположение, настороженность и неловкость его еще больше усиливаются. Когда, поняв свой провал, он наконец уезжает, она вздыхает с облегчением. «Уверяю Вас, – пишет она Гримму, – что он (Фридрих Вильгельм) своей занудностью способствовал усилению ревматических болей в руке, которые у меня были, но стали проходить сразу после его отъезда».

Фридрих II очень скоро понял, какую услугу австрийцам оказал его племянник своей неумелостью. От приступа гнева у него разыгралась подагра. А тем временем Екатерина и Иосиф II обменялись письмами, написанными ими собственноручно. Это настоящая секретная конвенция о разделе Оттоманской империи.[122] Узнав об этом противоестественном сговоре, Фридрих II вынужден спрятать когти и молча бесится. Переписка его с царицей становится все реже, а потом и вовсе прекращается. Договоры между Россией и Пруссией, сроки действия которых истекали в 1780 году, более не продляются. 29 ноября того же года Мария Терезия умирает, и, освободившись от тиранической опеки матери, Иосиф II еще больше сближается с императрицей. Хотя Екатерина и считает себя ученицей Вольтера, но порою ей кажется, что небо поспешествует ей в самых смелых ее начинаниях. Конечно, никакой мистики в ее поведении нет. Она терпеть не может неосознанные движения сердца. Но убеждена, и это убеждение лежит в глубине ее души, что она – человек исключительный и ей сопутствует успех. Если Бог существует, он явно с нею заодно. Он ее вдохновляет, когда она стремится продолжать дело Петра Великого. Пришло время серьезно заняться памятником, которым она хочет прославить своего предшественника.

Вот уже много лет, среди всеобщего непонимания, Фальконе работает над огромной статуей царю. Чтобы помочь ему схватить движение коня, поднявшегося на дыбы, в течение нескольких месяцев специальный берейтор проделывал перед скульптором различные фигуры с помощью двух любимых лошадей императрицы: Бриллианта и Каприза. А голову Великого Строителя вылепила ученица мэтра, француженка Колло.[123] К весне 1770 года модель готова. Дидро во время своего визита в Санкт-Петербург, увидев гигантскую фигуру из глины, воскликнул: «Я знал, что Вы мастер, но, черт побери, никогда не думал, что у Вас в голове сидит нечто подобное!» Впрочем, хлопоты Фальконе только начались. Старик Бецкой, президент Академии изящных искусств, почитает его за мастерового, «раба литейного цеха», и считает своим долгом давать ему советы. По его мнению, Петр Великий должен быть поставлен так, чтобы казалось, что он смотрит одновременно и на Адмиралтейство, и на здание Двенадцати Коллегий. Большого труда стоило объяснить ему, что в таком случае царь косил бы обоими глазами. Фальконе представил своего героя одетым в костюм римского императора; тут же церковные иерархи обращаются к Екатерине с протестом: как смеет этот французик придавать царю всея Руси, главе православной Церкви, облик языческого монарха? По правде говоря, она и сама несколько озадачена этим античным всадником, в котором ей трудно признать Петра I, такого сильного, такого русского, так близко стоящего к народу. Тем не менее она доверяет Фальконе и успокаивает иерархов, уверяя их, что Петр I вовсе не представлен в «языческой» одежде. «На нем, – говорит она, – идеализированный русский костюм». Такое заявление удовлетворяет церковников, но не аристократов: зачем представлять императора в «идеализированном русском костюме», когда он всю жизнь боролся за введение в его стране европейского костюма? И тут Екатерина отсылает советчиков коротко и резко. Четыре года, с 1770-го по 1774-й, проходят в напрасных поисках мастера, способного отлить скульптуру такого размера. В отчаянии Фальконе решает сам попробовать. Два раза подряд его рабочие разбегались в страхе, не окончив отливку. Ничего не получается. И может быть, и не получится. Денег не хватает, Фальконе нервничает, месяцы проходят в бездействии и отчаянии. Наконец, третья отливка удается. Статуя установлена. Но Екатерина занята своими делами и не думает открывать памятник. Некоторые недоумевают, почему царя изобразили в три раза больше натуральной величины. Он «меньше похож на себя» из-за того, что скульптор сделал его гигантом. А лошадь? Где он увидел такую лошадь? Измученный критикой и волокитой, усталый и больной, Фальконе проклинает неблагодарную Россию, где он провел двенадцать лет, и просит царицу отпустить его. Она не принимает его, велит с ним рассчитаться и отпустить. Уныло возвращается он в Париж, где его ждут однообразие, почет и старость.

А открытие памятника состоится позже, в отсутствие скульптора.[124] На Сенатской площади, лицом к памятнику, скрытому от глаз покрывалом, построены полки гвардейцев. Екатерина, окруженная министрами, послами, придворными и именитыми гостями, подает сигнал.

Раздается артиллерийский салют, покрывало спадает, и толпа ахает в восхищении перед бронзовым царем, обуздавшим коня, поднявшегося на дыбы у края пропасти. Левая рука монарха крепко держит бразды правления, протянутая правая рука властно указывает на Неву, неласковую реку, на берегах которой построил он столицу. Взор его обращен далеко за горизонт, а копыта коня прижимают к земле извивающуюся змею зависти. В этом апофеозе автор забыт. Никто даже его имени не вспоминает. Творение возникло само по себе. Это – явление природы. Как та скала, на которую поднялся медный всадник. Есть только Петр Великий и перед ним – Екатерина Великая. Она знает, что сей монумент прославляет и ее предшественника, и ее. Когда ее спрашивают, какую надпись хочет она видеть на пьедестале, она с гордостью говорит: «Петру I Екатерина II».

Глава XXI

Ланской

Екатерина терпеливо вынашивает свой «греческий проект». Потемкин строит крепости вдоль турецкой границы. Суворов прочно обосновался на Кубани. Безбородко, новый личный советник императрицы, поговаривает о нападении на Перекоп и о нейтрализации турецкой крепости Очаков. А тем временем армия готовится: генералы советуются, арсеналы пополняются, растет накал военной лихорадки. В письмах, которыми обменялись Екатерина и Иосиф II, все серьезнее ставится вопрос об изгнании турок из Европы. Екатерина предлагает образовать империю Дакию, управляемую православным монархом и включающую Молдавию, Бессарабию, Валахию, крепость Очаков, территорию между Бугом и Днестром, а также несколько островов Греческого архипелага. Что же касается Крыма, где царит «счастливая анархия», то его Екатерина уже считает практически русским. Иосиф II заявил о своем принципиальном согласии с этим, но потребовал себе Боснию, Сербию, часть Валахии, Орсову, Видин и венецианские владения на суше. Эти претензии были расценены Екатериной как совсем «нескромные», о чем она сухо сообщила своему партнеру. Тот заартачился. Вокруг турецкого пирога стали переругиваться еще до того, как был поднят нож, чтобы его разрезать. Фридрих II, этот «старый лис из Сан-Суси», посмеивается над этим спором и предсказывает, что Вена и Санкт-Петербург никогда не придут к согласию по османскому вопросу. Но Екатерина все же надеется: удачная война прояснит положение. И в один прекрасный день, если Господь действительно на стороне русских, великий князь Константин окажется на троне Дакии. Таким образом, оба внука царицы после ее смерти будут царствовать в двух крупнейших империях мира. Очевидно, потребуется изменить порядок наследования, с тем чтобы ее наследником стал очаровательный Александр, а не маньяк и сумасброд Павел. Эта тайная мысль давно владеет ею. Потому-то и держит она при себе так упорно обоих цесаревичей, как будто они – ее дети. Екатерина слишком хорошо знает, что, если вернет их родителям (на чем те настаивают), внуки будут воспитаны в духе ненависти к бабке и неуважения к ее политическому наследию. Для утешения у великой княгини Марии есть две дочери, родившиеся подряд одна за другой после Константина. Их ей охотно оставляют. Даже предлагают ради развлечения завести себе еще детей. Но Мария жалуется: «Мы не смеем никого приставить к детям (мальчикам), императрица лично назначает всю прислугу, вплоть до горничных». Что же касается великого князя Павла, у которого отняли сыновей, то он чувствует себя как бы лишенным отцовской власти и его злоба на императрицу становится навязчивой идеей. Почему мать, которая никогда не занималась им, не дает ему заниматься своими сыновьями? Какая утонченная жестокость запрещать ему нормальную семейную жизнь! Куда бы он ни подался, она всегда стоит на его пути. В его болезненном воображении она предстает огромным спрутом с постоянно движущимися щупальцами. Она его связывает, околдовывает и, может быть, убьет, задушит, чтобы вручить скипетр Александру. Павла поддерживает в его настроении Никита Панин, отстраненный от власти на 74-м году жизни и не простивший этого Екатерине. После своей отставки старый министр сблизился с «молодым двором», потакает сумасбродству Павла, считая его законным наследником престола.

Свидетель распри между матерью и сыном, Иосиф II предложил Екатерине во время визита в Санкт-Петербург, чтобы великокняжеская чета совершила путешествие по Европе. Он полагает, что, удаленный на некоторое время от императрицы, Павел вновь обретет столь необходимое ему спокойствие, а посещение иностранных дворов завершит сглаживание его крутого характера. Прекрасный проект, подумала Екатерина. Но как заставить великого князя принять его? Всякая исходящая от нее мысль кажется ему подозрительной. Он проявляет интерес лишь к делам, которые могут раздражать ее. И вот она прибегает к уловке и поручает молодому князю Репнину внушить Павлу, что тому пора не считаться с волей матери и потребовать, чтобы она отпустила его вместе с женой познакомиться с европейскими столицами. Пришпоренные столь хитроумным способом, Павел и Мария дают себя увлечь идеей путешествия. И впрямь, думают они, их будущая ответственная политическая роль делает необходимой эту встречу с лучшими умами современного мира. К тому же великая княгиня сможет, сделав крюк в сторону Вюртенберга, обнять своих любимых родителей. Можно будет доехать до Швейцарии, чтобы повидаться там с Лаватером, туманный мистицизм которого очаровывает молодых супругов и приводит в отчаяние Екатерину. Молодая чета побывает, разумеется, в Париже и в Версале!.. Иосиф II, Мария-Антуанетта, Людовик XVI, Гримм, Дидро… Целая программа. Возбужденный, Павел испрашивает у матери милостивого разрешения на совершение этого политического и светского турне, изобретателем которого он считает себя. Она разыгрывает удивление, недоверие и беспокойство. Как это он, наследник престола, может думать об отъезде из Санкт-Петербурга? Он умоляет ее на коленях, Мария плачет, Екатерина притворяется взволнованной и в конце концов соглашается. Намеченный маршрут проходит через Польшу, Австрию, Швейцарию, Италию, Францию, Голландию, Бельгию. Но, зная пагубную страсть своего сына к Фридриху II, Екатерина запрещает ему посещение Берлина. О поездке официально уведомляются все иностранные дворы. Молодая чета будет путешествовать инкогнито, под прозрачным псевдонимом графа и графини дю Нор.

Но тут, в обстановке всеобщего ликования, старый Никита Панин неожиданно отколол номер. Обида на Екатерину сделала его настоящим Макиавелли. Чтобы воспрепятствовать планам императрицы, он убеждает Павла, что мать готовится провести его. Если он уедет, она не разрешит ему вернуться в Россию и воспользуется его отсутствием, чтобы опубликовать манифест, провозглашающий Александра прямым наследником. Ошеломленные Павел и Мария уже чувствуют себя изгнанниками, лишенными короны, навсегда разлученными со своими детьми. После того как они умоляли императрицу разрешить им уехать, теперь умоляют ее разрешить им остаться. Она упрямится, ссылаясь на то, что иностранные дворы уже готовятся к их приему. Вопли, слезы, проклятья являются ответом на материнский отказ. Павел кричит, что он не тронется с места. Мария лишается чувств от горя. Не раз и не два тщетно пытается Екатерина урезонить молодых супругов. В день отъезда они отказываются выйти из своих покоев. Екатерине приходится тащить сына за руку до самой кареты. Следом за ней князь Репнин несет на руках великую княгиню в полуобморочном состоянии. Он усаживает ее, недвижимую, в карету рядом с супругом, сидящим с мертвенно-бледным, как у осужденного на смерть, лицом. Гони, кучер! Екатерина вздыхает с облегчением. Неужели ей придется действительно когда-нибудь передать Россию в руки сына-сумасброда?

Донесения, которые поступают к ней с каждого этапа путешествия, подтверждают ее беспокойство. Во Флоренции, в беседе с Леопольдом Тосканским, Павел критикует экспансионистскую политику своей матери, высказывает восхищение прусским королем, изрекает угрозы приближенным императрицы, продавшимся венскому двору. «Когда у меня будет власть, я заставлю высечь их, я сломлю и изгоню их», – заявляет он. В Брюсселе, в присутствии принца де Линя, он рассказывает истории с привидениями и говорит о своих галлюцинациях, вылечить от которых не может ни один врач. В Версале, где ему устраивают пышную дружественную встречу, он поверяет Людовику XVI и Марии-Антуанетте, что в Санкт-Петербурге он окружен «притеснениями и коварством», что его преследуют фавориты его матери, что жизнь его там – сплошной ад. А когда королева спросила его, верно ли, что он ни на кого не может рассчитывать, он воскликнул: «Мне было бы тяжело иметь при себе преданного пуделя, потому что не успели бы мы уехать из Парижа, как моя мать повелела бы бросить его в Сену с камнем на шее». Ужины в тесном кругу, спектакль в версальской опере, праздник в Малом Трианоне, большой бал в Зеркальной галерее, парад французских гвардейцев на Марсовом поле, концерт в Багатели, посещение Академии, прием у принца Конде в Шантийи – все говорят о том, что «граф дю Нор» выглядит во Франции более значимым, чем в России. Он сияет, преисполняется собственным величием и уже не может держать язык за зубами. Хотя льстивый Гримм и уверяет Екатерину, что ее сын и невестка добились большого успеха в Париже, «безо всяких „если“ и „но“»,[125] создается впечатление, что путешествие этой болтливой, подозрительной пары с большими претензиями поставило в затруднительное положение монархов, министров и придворных. После пребывания Павла в великом герцогстве Баден государственный министр Эдельсхейм выразил общее мнение следующими словами: «Наследный принц объединяет в себе сумасбродство и высокомерие, слабость и эгоизм; кажется, голове его суждено носить глиняную корону». А вот что пишет принц де Линь: «Ум его фальшив, сердце прямое, а суждения случайны. Он недоверчив и обидчив… Фрондер, прикидывающийся гонимым… Горе его друзьям, врагам, союзникам и подданным… Он ненавидит свой народ и говорил мне о нем когда-то в Гатчине такое, что я не могу повторить». При посещении Вены Павел должен был присутствовать на представлении «Гамлета». Актер Брокман отказывается играть в его присутствии, опасаясь, что именитый зритель усмотрит в помешательстве принца Датского намек на собственное несчастье.

Возможно, больше всего возмутило Екатерину сообщение, что ее сын и невестка встречались в Цюрихе с Лаватером. Она с подозрением относится к влиянию, которое могли оказать на истерическую натуру Павла туманные теории протестантского теолога. Она сожалеет, что великая княгиня поддерживает своего мужа в его мечтаниях о сверхъестественном. Екатерина питает отвращение к членам мистической секты «Роза и Крест», к франкмасонам, мартинистам и к прочим любителям носиться по волнам потустороннего мира. Кстати, она запретила Калиостро появляться при своем дворе. Русские и без того слишком подвержены мистике. Миф об Иване VI и восстание Пугачева обязаны своим происхождением именно этому. Править русскими должен ясный, организованный и рациональный ум. Нужны такие личности, как Петр Великий и Екатерина Вторая, но не Павел Первый.

Если еще недавно она нетерпеливо выпроваживала сына, то теперь с нетерпением ждет его возвращения, опасаясь, как бы он не наделал еще больше глупостей по дороге. По возвращении супружеской пары она возмущается количеством покупок, сделанных молодыми супругами за границей, и приказывает вернуть нелепые образчики французской моды, переполняющие их багаж. Речь идет, как пишет Харрис, о «двухстах сундуках, набитых легкими тканями, помпонами и прочими предметами туалета из Парижа». В связи с этим катастрофическим отказом знаменитая портниха мадемуазель Бертен закатывает истерику. «Она отстояла свои тряпки», – замечает Гримм. Расспрашивая великого князя, Екатерина констатирует, что лестные приемы в честь Павла лишь усилили его помешательство и высокомерие. Она все более убеждается в необходимости держать своих внуков подальше от отца. При этом императрица не должна пренебрегать и внучками, которые, к сожалению, были оставлены на попечение своим родителям. Маленьким княжнам нужна отменная гувернантка, способная своим авторитетом и мягкостью сбалансировать пагубное влияние семьи.

Действуя по указанию Ее величества, Сиверс останавливает свой выбор на Шарлотте де Ливен, вдове генерал-майора, скромно живущей со своими четырьмя детьми в предместье Риги. Госпожа де Ливен уклоняется от той чести, которую ей хотят оказать. Она не хочет менять свое убежище на атмосферу придворных интриг. Однако приказы императрицы не обсуждаются. Раз госпожа де Ливен не хочет прибыть в Санкт-Петербург по доброй воле, ее доставят туда силой. Ее сажают в походную карету и под охраной доставляют в Зимний дворец, где один из секретарей Ее величества учиняет ей первый допрос. Измученная и возмущенная, она говорит о своих детях, которых вынуждена была покинуть, о своем отвращении к пышности светской жизни, о стремлении к покою и одиночеству. Женский голос прерывает ее: «Вы как раз тот человек, который мне нужен! Следуйте за мной!» Императрица, слушавшая де Ливен за занавесом, подходит к ней, целует и уверяет ее, что лишь она одна может обеспечить воспитание царских внучек. Растроганная, госпожа де Ливен уступает. Четверо ее детей вскоре прибудут к ней.[126]

В то время как новая гувернантка пытается завоевать симпатии своих учениц, великий князь Павел лишается своего последнего советника и своей лучшей опоры: умирает Никита Панин. После кончины бывшего министра Павлу кажется, что вокруг него лишь мрачная пустота. Он больше не знает, на кого рассчитывать, кто будет поддерживать его чудачества. В гневе он причисляет и жену и дочерей к враждебному клану.

Екатерину беспокоит еще одно помешательство. Ее бывший любовник Григорий Орлов, потеряв свою молодую жену, умершую в Лозанне 16 июня 1782 года, пытается забыться от горя в поездке по Европе. Из Карлсбада он едет в Эльс, из Эльса в Виши, но лечение на курортах никак не улучшает его состояния. Он страдает от раскаяния. Когда Григорий вновь появляется в Санкт-Петербурге, Екатерину ужасает его вид. Перед ней – живой труп с высохшим лицом, седыми волосами и блуждающим взглядом. Таким стал пылкий друг ее молодости. Он считает себя виновным в кончине жены, которую не сумел сберечь. Но по ночам его преследует другой фантом. Во время приступов безумия перед ним временами возникает призрак Петра III. Орлов считает себя его убийцей и бормочет: «Это моя кара!» Екатерина поселяет его во дворце под контроль своих врачей. Иногда он воет от страха. Тогда, оповещенная слугой, она приходит и садится у изголовья больного, тихо и нежно говорит ему что-то, пока он не успокоится. Понемногу душевная болезнь Григория Орлова принимает такие размеры, что его вынуждены перевести в отдельный особняк в Москве. Там он и умирает в апреле 1783 года. «Хотя я и была подготовлена к этому печальному событию, я очень глубоко скорблю, – пишет Екатерина Гримму. – Что бы мне ни говорили, что бы я ни говорила себе, из того, что говорят в подобных случаях, рыдания являются моим ответом, и я ужасно страдаю… Гениальность князя Орлова несомненна… При всех его достоинствах ему не хватало последовательности… Природа баловала его, и он с ленцой относился ко всему, в чем не находил быстрого решения… В кончине князя Орлова есть одна странность: граф Панин умер на четырнадцать или пятнадцать дней раньше него и ни один из них не знал о кончине другого. Эти два человека, всегда придерживавшиеся противоположных взглядов и вовсе не любившие друг друга, весьма удивятся, встретившись на том свете».

Взамен обоих умерших Екатерина имеет при себе молодого Александра Ланского, своего дорогого «Сашу», такого очаровательного, такого умного, такого любезного, а вдали, «на боевом посту» – бурного и беспечного Потемкина. Этот последний задался целью подарить ей Крым. «Своим положением Крым перерезает наши границы, – пишет он Екатерине. – Предстоит ли нам столкнуться с турками на Буге или со стороны Кубани, на нашем пути каждый раз лежит Крым… А теперь представьте себе, что эта бородавка на носу удалена. Тогда сразу положение на границах становится замечательным».

В апреле 1783 года Потемкин, поддержанный войсками генерала Самойлова, вступает в переговоры с ханом Шагин-Гиреем, выборы которого в Крыму организованы так же, как до этого было организовано избрание Понятовского в Польше. И так же, как Понятовский смирился с расчленением своей страны, хан Шагин-Гирей, учитывая мнение татарских племен на Кубани, соглашается уступить Крым, который становится губернией Российской империи. Екатерина внимательно следит за ходом переговоров, дабы присоединение этой территории не вызвало европейскую войну. Иосиф II оказывается перед свершившимся фактом. Франция ограничивается дипломатической демонстрацией: она предлагает посреднические услуги в переговорах с Турцией, если Россия возьмет на себя обязательство не расширять свое преимущество. Екатерина отказывается связать себя таким обещанием. «Я приняла твердое решение ни на кого, кроме нас самих, не рассчитывать, – пишет она Потемкину. – Когда пирог будет испечен, у каждого появится аппетит. Я столь же мало рассчитываю на наших союзников, как мало опасаюсь и уважаю французские громы, или, вернее сказать, французские зарницы». Никем не поддержанный, султан Абдул-Хамид признает, что не располагает еще достаточно крепкой армией для начала военных действий, и на этом дело кончилось. 21 июля 1783 года специальным манифестом царица объявляет о присоединении Крыма и поздравляет Потемкина с его успехом. Отныне Россия контролирует Черное море, как уже контролировала море Каспийское.

В Крыму, только что присоединенном к Российской империи, Потемкин купается в роскоши, подобно восточному владыке. По воле государыни он стал «князем Таврическим», и им овладело неистовое желание организовывать и строить на переданных под его начало целинных землях. Он основывает города, прокладывает дороги, создает учебные заведения, разбивает парки, сажает виноградники, роет портовые бухты, открывает верфи, привлекает колонистов, финансируя их обустройство. У него там свой гарем, «курятник», как он его называет, из пяти красавиц, племянниц Энгельгардт. Они становятся поочередно его любовницами. Его не смущают ни разница в возрасте, ни родственные отношения. Будучи неофициальным мужем императрицы, он относится к ней с нерушимым обожанием, не отказывая себе, вместе с тем, и в более зеленых плодах. О пыле его чувств свидетельствуют письма к одной из его фавориток, маленькой Варваре: «Люблю тебя, душа моя, и как! Как никогда еще не любил… Целую тебя всю…», «Дружочек мой, дорогие мои губки, мамочка моя, сокровище мое…», «Любовь моя нежная, твоя победа надо мной прочна и вечна…», «Приди, о, любовь моя, спеши, о, друг мой, бесценный дар, который сам Бог послал мне…», «Я весел, когда ты весела, сыт, когда ты не голодна. Я всюду следую за тобой, вплоть до качелей, на которых ты любишь качаться; только мне не по себе, когда ты взлетаешь слишком высоко». Получала ли когда-либо Екатерина столь пикантные послания от своего возлюбленного? Во всяком случае, она не ревнует. Да и как ревновать, когда она сама, а ей пятьдесят четыре, крутит пылкую любовь со своим Сашей Ланским, которому двадцать пять?

В этом 1783 году от общения с Ланским она получает такое удовлетворение, о котором может только мечтать. Он не реагирует на попытки прельщения со стороны зарубежных монархов, идет ли речь об Иосифе II, о принце Пруссии или о шведском Густаве III. Преданный Екатерине, он думает лишь о счастье любовницы и о величии страны. Мягкость его характера завоевывает ему доверие велико-княжеской супружеской пары. Двор удивлен, что он оказывается в стороне от интриг. Ланской стремится к знаниям и тратит все свои средства для пополнения своей библиотеки. Вместе с царицей увлекается он историей России. Усевшись рядышком, они роются в старых монастырских архивах. С 1772 года Екатерина пользуется при чтении очками. Она не стесняется надевать их в присутствии своего фаворита. Близость их так сильна, что исключает кокетство. Может быть, даже главное их удовольствие состоит в обмене мыслями. Это сотрудничество ярко проявляется, когда дело доходит до возрождения Российской академии, впавшей в летаргический сон при ее руководителе Домашневе. Ланской предлагает заменить этого расточительного и бестолкового человека энергичной княгиней Дашковой. Она только что вернулась в Россию и представляет себя жертвой царской неблагодарности, поскольку, по ее словам, Ее величество не соблаговолила признать оказанные ею услуги во время государственного переворота 1762 года. Прекрасная возможность заткнуть жадный рот лакомым куском. А потом, какой урок можно будет преподать просвещенным умам Европы: женщина назначается главой Российской академии!

Екатерина одобряет проект. Но княгиня Дашкова артачится. «Назначьте меня начальницей над вашими прачками!» – отвечает она государыне во время придворного бала. Очевидно, Дашкова надеется на более значительный пост. Вернувшись к себе и не снимая парадного платья, она пишет длинное послание императрице, мотивируя свой отказ от ее предложения опасением оказаться не на высоте. В семь часов утра она посылает письмо во дворец, а спустя час получает в ответ несколько любезных строк, где ничего не говорится об ее отказе. «Вы встаете раньше меня, голубушка, – пишет ей Екатерина, – и прислали мне записку к завтраку… Я Вас прощаю прежде всего потому, что Вы не отклонили мое предложение (?)… Будьте уверены, что в любом случае мне будет приятно служить Вам словом и делом». В тот же вечер в Сенат передается указ о назначении княгини Дашковой на должность руководителя Российской академии. Она кипит от гнева, но отступать уже поздно. Через несколько дней она вступает в зал заседаний под руку с восьмидесятилетним Эйлером, чтобы председательствовать на учредительном заседании Академии. Очень скоро она войдет во вкус новой работы. По примеру Французской академии Дашкова дает задание Российской академии разработать первый словарь национального языка и установить правила орфографии, грамматики и произношения. Для расположения слов новые лексикографы принимают не алфавитный, а этимологический порядок. Результат разочаровывает Екатерину. «Труд получился… сухим и тощим, – пишет она княгине Дашковой. – В его нынешнем виде я вижу в нем лишь перечень не вошедших в обиход и не распространенных слов. Что касается меня, уверяю, что из них я не понимаю и половины… Французская академия очистила национальный язык, изъяв из него все, что там было варварского». Обескураженная непониманием Ее величества, княгиня Дашкова тем не менее продолжает начатое дело. За чистку языка и помещений Академии она берется с рвением домашней хозяйки. Реорганизуя Музей изящных искусств, Дашкова с ужасом обнаруживает два сосуда с заспиртованными человеческими головами, отсеченными по приказу Петра Великого: голову любовницы царя Марии Гамильтон, обвиненной в неверности, и голову Вильяма Монса, любовника царицы.[127] Эти страшные останки служили экспонатами с 1724 года и вызывали любопытство публики. Княгиня Дашкова распорядилась убрать их. В типографии Академии она печатает исторические труды Екатерины и просит ее сотрудничать в созданной ею газете «Собеседник друзей русского языка». Очень довольная этим, императрица анонимно пишет серию небольших веселых статеек – карикатурных портретов своих близких, забавные воспоминания, безобидные шутки, испещренные скобками и примечаниями. Ланской исправляет грамматические ошибки Ее величества. Но стиль, иронический и острый, только ее, Екатерины. «Должна Вам сказать, – сообщает она Гримму, – что вот уже четыре месяца, как в Санкт-Петербурге выходит русская газета, где замечания и примечания зачастую заставляют смеяться до слез. В целом эта газета является забавной смесью всякой всячины». Так же анонимно Екатерина пишет пьесы, которые ставятся на сцене Эрмитажа. «Вы спрашиваете меня, – пишет она тому же Гримму, – почему я пишу столько комедий… Во-первых, потому, что это забавляет меня; во-вторых, потому, что мне хотелось бы содействовать подъему национального театра, которому, из-за нехватки новых пьес, уделяется недостаточно внимания; и в-третьих, потому, что полезно немного поругать выдумщиков, которые начинают задирать нос. Пьеса „Обманщик и обманутый“ имела огромный успех… Самое забавное то, что на первом представлении стали вызывать автора, который… сохранил полное инкогнито». В «Обманщике и обманутом» Екатерина показала своего рода Калиостро, окруженного глупцами-поклонниками. Впрочем, большая часть ее пьес является плохо состряпанной философской сатирой с бледными характерами. К тому же возможно, что ей тайно помогал в литературном труде какой-нибудь публицист, пользующийся милостью двора. Общая направленность ее писаний являет собой смесь вольтерианства и русской традиции. Гримму, который направляет ей робкую критику этих работ, она весело отвечает: «Ну что, разбиты в пух и прах эти драматические произведения, не так ли? Вовсе нет. Я считаю, что все сгодится за неимением лучшего, а раз все стремятся попасть на спектакль, раз зритель смеется и раз пьесы способствовали снижению влияния сектантов, значит, эти пьесы, несмотря на недостатки, достигли желаемого успеха. Пусть, кто может, напишет лучше, и когда таковой объявится, мы больше писать не будем, а будем развлекаться на спектаклях по его пьесам». Она даже пробует свои силы в поэзии на русском, французском и немецком языках, но признает свою слабость в этой области: «Четыре дня я занималась стихотворством, но на это уходит слишком много времени, да и начала я слишком поздно».

Из всех литературных жанров Екатерина предпочитает комедию. Она любит посмеяться, искренне, без задней мысли. Ее шокирует «Женитьба Фигаро». «Что касается комедий, то если я и буду их писать, – сообщает она Гримму, – то „Женитьба Фигаро“ не будет служить мне образцом, потому что… я никогда не оказывалась в худшей компании, чем на этой знаменитой свадьбе. Очевидно, ради подражания древним, театру вернули привкус, от которого, казалось, уже избавились. Выражения героев Мольера были либеральны и полны кипучего естественного веселья; но мысль его никогда не была порочной, в то время как в этой столь известной пьесе подтекст решительно ниже всякой критики и все это действо длится три с половиной часа. Кроме того, это клубок интриг, где выпирает наружу кропотливый труд автора и нет ни капли естественности. Читая пьесу, я ни разу не засмеялась».[128]

На самом же деле она не признается, что критикует «Женитьбу Фигаро» прежде всего за крамольные мысли автора, которые просматриваются сквозь звонкие фразы. В Бомарше она угадывает одного из ненавидимых ею поджигателей. И вообще французский театр, который так забавлял Екатерину, теперь ей наскучил. «Большая часть французских пьес навевает на меня сон, потому что они холодны, как лед, и манерны до ужаса, – пишет она Гримму. – Во всем этом нет ни живости, ни соли: не знаю, но мне кажется, что живость и вкус к красоте и величию все более и более уходят из этого мира… О, Вольтер, вы-то умели раздуть огонь из искр, остававшихся в пепле». Она охотно переписала бы – да нет у нее времени! – все эти французские пьесы, которые разочаровывают ее. Если она не любит «спать» на комедиях, то в не меньшей степени не любит плакать на трагедиях. Часто достаточно было бы изменить несколько фраз, чтобы спасти произведение. Уважение к воле автора не останавливает Екатерину. Даже когда речь идет о великом Вольтере. Печальная развязка «Танкреда» настолько ей не понравилась, что она приказала изменить ее в постановке на сцене Эрмитажа. Никакой «резни». В конце спектакля Танкред, после того как спас Аменаиду, не умирает, а женится на ней. Ведь правда, так лучше? К тому же примерно в это время Екатерина начинает отходить от французской литературы. Кроме Вольтера, который ее «породил», Корнеля, который «всегда возвышал душу», и неподражаемого Мольера французские писатели не заслуживают даже того, чтобы листали их книги. Теперь спасение маячит со стороны немецкой литературы. Со свойственной ей увлеченностью Екатерина готова расстаться с французскими авторами и создать исключительно немецкую библиотеку. Однако странным образом она игнорирует Лессинга, Шиллера и Гёте, своих знаменитых современников, и увлекается второстепенными писателями. «Эта немецкая литература намного опережает весь остальной мир и идет вперед семимильными шагами!»[129] – пишет она.

Что же касается немецкой музыки, то ее она великолепным образом игнорирует. Так же, кстати, как и музыку других стран. Тем не менее, чтобы доставить удовольствие своему милому Саше Ланскому, считающему себя меломаном, она приглашает знаменитого дирижера Сарти и организует концерты в Эрмитаже. К сожалению, она не может высидеть более часа под мудреным водопадом звуков. В качестве вознаграждения она слушает затем, как важным тоном Саша Ланской объясняет ей дух и структуру произведения, которое они вместе слушали. Все, что исходит от него, приводит ее в восторг и ободряет. Ему она поручает выбор воспитателя для великих князей Александра и Константина. Саша Ланской настойчиво предлагает Фредерика Сезара де Лагарпа, двадцатидевятилетнего непримиримого республиканца из Швейцарии.

Родившийся на берегу Женевского озера, Лагарп не выдержал придирок бернского правительства и решил отправиться в Америку, чтобы участвовать в создании там идеального общества, не знающего принуждения. Его товарищ по учебе, Рибопьер, иностранный член Российской академии, советует ему изменить место своей вынужденной ссылки и поехать в Россию. Как раз в это время фаворит императрицы искал ментора, но не для великих князей, а для двух своих младших братьев графов Ланских, сорванцов, путешествующих по Европе и которых нужно было вернуть в Санкт-Петербург. После долгих колебаний Лагарп берется за это дело. Однако когда он вместе с обоими парнями находился в Италии, то был поражен их наглостью, чванством и глупостью. Создавшаяся ситуация и злит его, и одновременно смешит. В письме к Рибопьеру он рассказывает о своих приключениях с такой самоиронией и умом, что тот приходит в восторг и показывает письмо Саше Ланскому, который передает его Екатерине. С этого момента у фаворита зародилась мысль: человек с характером Лагарпа заслуживает не таких учеников, как эти два шалопая, возвращение которых в отчий дом ему было поручено. Нужно доверить ему великих князей. Екатерина согласна. Как устоять ей, другу философов, перед соблазном поручить своих внуков этому фанатику справедливости и свободы? Республиканец – воспитатель двух будущих монархов, по ее замыслу, внушит им уважение к человеческой личности, не ставя под сомнение законность их власти. Находясь в Риме, Лагарп, враг деспотизма, получает официальное приглашение воспитывать двух князей, которым предстоит деспотически царствовать над миллионами подданных. В письме говорится, что он должен стараться сделать «людьми» этих завтрашних властителей. Исполненный энтузиазма, он уже представляет себя творцом характеров либеральных монархов и тем самым спасающим Россию от ига абсолютизма.

В Санкт-Петербурге Лагарпа очень тепло принимает Екатерина, она вручает ему «Наставление», своего рода программу воспитания, которую разработала с помощью Саши Ланского. Чтение этого документа приводит в восторг нового воспитателя, который считает, что «Наставление» достойно занять почетное место в истории педагогики! «Дети должны любить животных и растения и учиться ухаживать за ними… категорически запрещается лгать, каждый случай лжи надлежит наказывать самым строгим образом… Цель воспитания – привить детям любовь к ближнему… Нужно научить разум учеников умению хладнокровно выслушивать чужие мнения, даже резко противоречащие их собственному… Приобретаемые ими знания должны позволить им хорошо понять свои княжеские обязанности. Главное – привить им хорошие нравы и добродетели, дать этим качествам укорениться, остальное придет со временем, дополнительно».

Правда, очень трудно немедленно воплотить на практике эти замечательные принципы, потому что великим князьям еще мало лет. В ожидании, пока Их высочества смогут вкусить его республиканское воспитание, Лагарпу предлагается научить их нескольким французским выражениям и водить их на прогулку. Обманутый в своих чаяниях, он возмущается и, пренебрегая протоколом, пишет в Совет по воспитанию молодых князей письмо, где излагает свою личную программу и спрашивает, в каком качестве его вызвали в Санкт-Петербург: воспитателя или репетитора французского языка и бонны при детях. Екатерина отнюдь не возмущена, наоборот, ее подкупает такой откровенный разговор. Вот, наконец, человек, который знает, чего хочет, и, пренебрегая милостями двора, ставит свои условия, не давая себя ослепить величием императорского декора! Или его принимают таким, каков он есть, или он укладывает пожитки и возвращается в Швейцарию. Ни за что на свете Екатерина не расстанется с этим гениальным сумасбродом, непреклонным, как сталь. На полях программы Лагарпа она собственноручно пишет следующую оценку: «Тот, кто написал это, действительно способен на большее, чем обучение французскому языку».

В начале лета 1784 года Екатерина поселяется в Царском Селе. Саша Ланской, Александр и Константин находятся при ней, они образуют три вершины магического треугольника, от которого зависит ее счастье. Опираясь на руку своего любовника, пылкая бабушка с нежностью взирает на своих внуков, валяющихся на лужайке. Погода прекрасная, парк блистает свежей зеленью, распускаются первые розы, журчат фонтаны, по лугу бегают английские пони великих князей. Все ждут Потемкина, возвращающегося с юга, где он сотворил чудеса. Россия могущественна. Несмотря на свои пятьдесят пять лет и полноту, Екатерина ощущает себя бодрой и счастливой. И вдруг удар, крах, мрак. Вечером 19 июня Саша Ланской вынужден лечь в постель, трясясь от озноба, с воспаленным горлом, сжатым, как тисками. Час от часу ему все труднее дышать. Скоро он совсем не может говорить. Вызванные к больному врачи устанавливают диагноз: дифтерит и умоляют Ее величество отойти от постели из-за боязни заражения. Она отказывается и перебирается в комнату того, кого она называет «своим ребенком». Не переодеваясь, почти не ложась спать, не принимая пищи, Екатерина становится сиделкой этого борющегося со смертью молодого человека. 24 июня срочно вызванный знаменитый врач Викар прибывает в Царское Село, осматривает больного и объявляет его безнадежным. Императрица отказывается поверить: «Вы не знаете, какой у него сильный организм!» Она думает о проведенных вместе ночах. В своих «Мемуарах» доктор Викар дает понять, что эта «сила организма» Саши Ланского обязана порошку шпанской мушки, который он употреблял в больших дозах.[130] Видимо, это и подорвало его здоровье. Некоторые, в частности Массон, считают, что Ланской был отравлен по приказу Потемкина, ревновавшего его к императрице. Как бы то ни было, но 25 июня Александр Ланской, незаменимый красавец Саша, испускает последний вздох на руках Екатерины.

Похороны состоялись в парке Царского Села. После похорон убитая горем Екатерина слегла сама. Врачи опасаются воспаления мозга. Неделю она испытывает отвращение к какой-либо деятельности. 2 июля Екатерина наконец встает и находит на своем столе неоконченное письмо к Гримму. Берет перо и с грустью продолжает: «Когда я начинала это письмо, я была исполнена счастья и радости, а мысли мои рождались так быстро, что я не успевала за ними следить. Теперь не то; счастья моего больше нет, и я очень, очень страдаю. Я думала, что сама умру от невозместимой потери моего лучшего друга неделю назад. Я надеялась, что он станет опорой моей старости. Он старался, пользовался советами, стал разделять мои вкусы. Я воспитывала этого молодого человека, который был признателен, нежен, честен, разделял мои печали, радовался моим радостям. Одним словом, с прискорбием и рыданиями сообщаю Вам, что генерала Ланского больше нет… Комната моя, столь приятная для меня в прошлом, опустела, и я с трудом хожу, подобно тени. Как только вижу человеческое лицо, рыдания лишают меня дара речи. Не могу ни спать, ни есть. Чтение надоедает, а писание выше моих сил. Не знаю, что станет со мной, но знаю, что никогда в жизни я не была столь несчастна, как с тех пор, как мой лучший и любимейший друг покинул меня. Я открыла ящик стола, обнаружила начатое письмо, написала эти строки, но больше не могу…»

На протяжении нескольких дней она объявляет себя неспособной заниматься политическими делами. «Со времени смерти г-на Ланского она не принимала ни одного из министров и даже никого из своего ближайшего окружения», – пишет английский посол Фитц-Герберт. Наконец, она берет себя в руки и с упорством возвращается к делам. Потемкин рядом с ней. Он «воет» от горя вместе с Ее величеством. Но, по правде говоря, он, должно быть, не очень огорчен этой кончиной, которая освобождает его от слишком одаренного соперника. Екатерина рада чувствовать рядом с собой сильную личность в лице своего бывшего любовника и неофициального мужа. Он помогает ей перенести несчастье. «Не думайте, что, несмотря на весь ужас положения, я пренебрегла какой-нибудь мелочью, требовавшей моего внимания, – пишет она Гримму двумя месяцами позже. – В самые ужасные моменты от меня требовали приказаний по всем вопросам, и я их отдавала по порядку и разумно… Я стала весьма скучным существом, говорящим лишь односложно… Все меня угнетает, я никогда не любила, чтобы меня жалели».

В личном саду Царского Села она велит установить погребальную урну со следующей надписью на французском языке: «Моему самому дорогому другу». Позже она распорядится построить церковь, которая служила бы фамильным склепом всей семье Ланских. Но похоронен там будет только ее фаворит. Никто из его родственников не примет предложения когда-нибудь присоединиться к нему. В глазах своей родни он обесчестил себя, став любовником царицы. Это единственный случай, когда русская семья сочла позором «милость», оказанную Екатериной одному из членов этой семьи. Брат покойного, Яков Ланской, построив церковь в своем имении, заказывает для нее иконы святых, лики которых воспроизводят черты лиц членов его семьи, а на картине, изображающей ад, фигурирует красавец Саша, объятый пламенем вечного огня. Не ведая об этой враждебности клана Ланских, Екатерина на следующий день после кончины пишет очень ласковое письмо матери умершего. Проходят месяцы, а «сердце ее кровоточит, как в первый момент».

Чтобы справиться с депрессией, она погружается в сравнительное языкознание и роется в словарях. Ее интересуют финский, марийский, турецкий, эфиопский языки. Она переписывается с естествоиспытателем Петром Палласом, просит берлинского издателя Николаи достать ей кое-какие документы, всячески старается доказать присутствие славянского начала в мировых исторических движениях, наконец, завязывает переписку с доктором Циммерманом, швейцарским врачом и философом при Ганноверском дворе, книга которого «Об одиночестве» помогла ей вынести первые дни смятения после кончины Ланского. Умный, язвительный, порой циничный Циммерман становится для нее новым Дидро. Она представляет ему свои произведения, поручает открыть ей литературные и художественные сокровища, просит его пригласить от ее имени ученых, врачей для работы в России. Больше всего она хочет, чтобы сам Циммерман поселился в Санкт-Петербурге. Но Циммерман требует для этого жалованье по меньшей мере в восемь тысяч талеров. «Это слишком дорогой человек», – говорит Екатерина и прерывает переговоры. Что не мешает ей продолжать переписку с врачом-философом, причем темы затрагиваются самые разные: история, мистика, искусство и мораль, политика и даже сыроварение.

Все эти занятия дают пищу уму, но не могут заменить горячую плотскую любовь. Потемкин это понимает и, как только чувствует, что она готова к этому, осторожно выдвигает вперед нового кандидата, Александра Ермолова. Ему тридцать один год, он блондин, высок ростом, у него раскосые глаза и слегка приплюснутый нос, за что Потемкин прозвал его «белокурым негром». А в остальном в нем – ни ума, ни веселости. Впрочем, министр Безбородко считает, что он скромен, серьезен и хорошо воспитан. Что касается императрицы, то она пишет Гримму: «Одним словом, у меня есть друг весьма способный и достойный этого звания». Впрочем, после перенесенного горя она еще не расположена к серьезным любовным нагрузкам. Видимо, соглашается принять любовника по привычке, из необходимости иметь компаньона в постели. Но ее сердце – в прошлом. При дворе взвешивают шансы фаворита, внимательно следят за улыбками, словами царицы в его присутствии; придворные то ищут с ним сближения, в расчете на привилегии, то отдаляются, стоит Ее величеству нахмурить брови. Послы стараются понять, к какому политическому клану примыкает новенький, и комментируют в своих донесениях малейшие перемены в спальне царицы, как если бы речь шла о государственном деле. Большинство считает, что долго Александр Ермолов не продержится: в нем нет необходимых качеств. Скоро, предав интересы того, кому Ермолов обязан своим положением, он имеет неосторожность перейти в лагерь противников князя Таврического. А их немало, и силы у них предостаточно. Под их влиянием фаворит сообщает Екатерине, что Потемкин присваивает себе средства, отпущенные на освоение Белоруссии. Потемкин тут же оправдывается перед царицей, говоря, что речь идет о простом займе с его стороны и что он все вернет в казну, как только продаст одно из своих имений. Тогда, по совету друзей, Александр Ермолов передает Екатерине письмо бывшего крымского хана, интернированного в Калуге, где тот жалуется, что не получает денежного довольствия, потому что князь Таврический присваивает деньги себе. Доверие Екатерины поколеблено, она охладевает к Потемкину, что тут же отмечается всеми придворными. Некоторые уже отворачиваются от него, как от прокаженного. Посол Англии сэр Фитц-Герберт пишет в Лондон: «Доверие к Потемкину сильно ослабло из-за его высокомерия и спеси, а также из-за многочисленных злоупотреблений властью и разных капризов. Ненависть к нему так сильна, что можно опасаться серьезных последствий».

Но когда Потемкина предупреждают о возможной опале, он надменно отвечает: «Успокойтесь, не этому мальчишке меня свергнуть. Да и кто осмелится?» На какое-то время он исчезает из дворца, чтобы там, наверху, знали, что он обижен и страдает. Затем, в день годовщины коронации, появляется вновь в великолепном мундире, усеянном орденами, бросает убийственный взгляд на жалкого Ермолова, уже возомнившего себя победителем, и кидается в будуар императрицы, не дав времени объявить о своем появлении. Ею в этот момент занимается парикмахер. С ходу Потемкин кричит: «Мадам, надо сделать выбор и выгнать или Ермолова, или меня, ибо пока этот белокурый негр при Вас, ноги моей здесь не будет!» Эта горячность нравится Екатерине, которой надоел безликий фаворит, приставленный к ее персоне. Ревность Потемкина ей льстит. В памяти воскресают великолепные воспоминания. Может ли она колебаться между «белокурым негром» и «рычащим одноглазым»? Без малейшего сожаления расстается она с юным любовником. Тот просит разрешения в последний раз повидать императрицу-любовницу, прежде чем покинет дворец. Екатерина отказывает ему в этом. Но, как всегда, щедро одаривает напоследок: сто тридцать тысяч рублей и четыре тысячи душ крепостных.

Покои фаворита пустуют. На винтовой лестнице, ведущей в спальню Ее величества, не слышно скрипа ступенек. Пустота, воздержание, печаль. Удивленные отставкой Александра Ермолова, недруги Потемкина пытаются подыскать другого чемпиона, способного удовлетворить страсти императрицы. И какое-то время кажется, что это им удалось с курляндцем по фамилии Менгден, но проект этот отпал. Екатерина его не хочет. По общему мнению, на этот раз она проявляет непривычную разборчивость. Огромная, постаревшая, с одышкой, она хочет только отборных юнцов. Ей не нравится никто. Наконец Потемкин примечает двадцатишестилетнего гвардейского офицера Александра Мамонова; он отлично сложен и элегантен, в нем чувствуется порода. Этот наверняка подойдет, думает он. Как было условлено с императрицей, он посылает к ней своего протеже с пейзажем, писанным акварелью. Екатерина делает вид, что рассматривает картину, а сама опытным глазом изучает посланца. Затем на обороте бумаги пишет: «Контуры красивы, но выбор красок не очень удачен», что означает: мальчик красив, но желтоватый цвет лица оставляет желать лучшего. Так что же, неудача? Да нет, по-видимому. Ее величество перешла к «краскам» из уважения к «контурам». Мамонов принят. Весь двор в волнении: новый фаворит вселяется в «служебную квартиру». Говорят, он – сторонник французского влияния. Выходец из знатной семьи, любитель литературы и искусства, он свободно говорит на языке Вольтера и может поддерживать умный разговор. Сразу повеселевшая Екатерина наконец забывает траур и проявляет бурную радость невесты при женихе, которого она прозвала «Месье Красный мундир» за цвет его офицерской формы. Вот что она пишет Гримму: «В этом красном мундире скрывается наивеликолепнейшее из сердец исключительной порядочности; он очень умен, весельчак, оригинально воспринимает вещи и представляет их, отлично воспитан, исключительно образован во всем, что придает блеск уму. Он скрывает как преступление свою склонность к поэзии, страстно любит музыку, легко воспринимает все, чего он только не знает наизусть. Он декламирует, умеет поболтать, выглядит как человек высшего света, очень вежлив, пишет по-русски и по-французски, как редко кто у нас умеет писать и по стилю и по характеру; внешность его полностью соответствует внутреннему содержанию; правильные черты лица; великолепные черные глаза с редкими по красоте бровями, рост выше среднего, вид благородный, походка легкая; одним словом, внутренняя прочность сочетается с силой, ловкостью и блеском внешности. Я убеждена, что, если Вы встретите этот „Красный мундир“, Вы спросите: „кто это?“, если не угадаете сами его имя».[131]

Через две недели: «Господин Красный мундир – совершенно незаурядная личность. У него блестящий ум, но он никогда не старается извлечь из этого корысть; он отличный рассказчик и на редкость веселый человек. Он преисполнен порядочности, вежливости и ума; одним словом – выдающаяся личность».[132] И далее: «Этот Красный мундир так мил, умен, весел, красив и любезен, так хорош в компании, что Вы правильно сделаете, если полюбите его, даже не встретившись с ним ни разу».[133]

Как может эта пятидесятисемилетняя женщина, эта государыня, умудренная в хитростях политики, так наивно говорить о «порядочности» молоденького мужчины, которого она в приказном порядке уложила с собой в постель? Верит ли она, что он испытывает физическое влечение к ее обветшалым прелестям? Наверное, ей следовало бы хвалить любовника больше за слепую силу, чем за удобную мораль? Можно только удивляться способности Екатерины предаваться иллюзиям в том, что касается любви, во всяком случае – в начале сближения. Чтобы лучше отдаваться, ей хочется верить. Ее, по выражению Массона,[134] всегда окружали поэтическими украшениями. Она и чувственна и чувствительна одновременно. Ей нужно, чтобы рядом был новый, красивый, большой и сильный мужчина, способный удовлетворить ее огненный темперамент, и чтобы он был другом, советником, чудесным собеседником, а порой и ребенком, которого можно утешить и убаюкать. Плотские наслаждения в ней никогда не исключали нежность, дружелюбие, преданность. В ней нет ничего от истерической нимфоманки. Она – удивительно простая и здоровая натура; ей нужен самец для физического равновесия и для более полного духовного раскрытия. Ей нравится мужественность. Женщины редко привлекают ее к себе. Зато стоит мужчине проявить ум и храбрость, она сразу же идет ему навстречу, даже если не намерена сделать из него любовника. Так, когда-то ее очаровал принц де Линь, сейчас она очарована новым послом Франции, графом Луи Филиппом де Сегюром, недавно прибывшим в Петербург.

Тридцатидвухлетний светский человек, производящий на окружающих чарующее впечатление, Сегюр был отобран Верженном,[135] который надеялся с его помощью улучшить франко-русские отношения и подготовить переговоры о торговом соглашении. Екатерину сразу заинтриговал этот человек, который, несмотря на аристократическое происхождение, разделяет демократические взгляды и воздает должное революционерам, противникам его касты. Однажды он, с двумя десятками юношей из дворян, отправился на корабле за океан, чтобы присоединиться к Лафайету и сражаться в Америке. Вернувшись во Францию, он признан всеми как «герой борьбы за свободу» и мечтает, служа королю, добиваться счастья для народа. Эта противоречивая смесь нравится царице. Ведь она сама выбрала швейцарца-республиканца в учителя своим внукам. Порою она еще считает себя государыней с философскими воззрениями. С пером в руках она думает продолжать дело Вольтера. При этом всегда готова одернуть, стоит только кому-нибудь из подданных сделать шаг влево. Вот что пишет она доктору Циммерману: «Я полюбила философию потому, что душою была всегда сугубой республиканкой. Понимаю, что это должно казаться странным, такая закалка души при той неограниченной власти, какую дает мне мое положение, но в России никто не скажет, что я злоупотребила этим… В политике я старалась следовать планам, казавшимся мне наиболее полезными для моей страны и наиболее подходящими для других… В моем лице человечность имеет друга, не изменявшего ни при каких обстоятельствах». И она сочиняет эпитафию для самой себя, по-французски и с юмором: «Здесь лежит Екатерина Вторая, родившаяся в Штеттине 21 апреля (2 мая) 1729 года. В 1744 году приехала в Россию, чтобы выйти замуж за Петра III. В возрасте четырнадцати лет составила тройной проект: понравиться супругу, Елизавете и народу. Чтобы добиться этого, она сделала все. За восемнадцать лет тоски и одиночества при живом муже прочла много книг. Поднявшись на трон России, она хотела творить добро и старалась сделать подданных счастливыми, дать им свободу и собственность. Легко прощала и никого не ненавидела. Была снисходительной, жила легко, имела нрав веселый, доброе сердце, душу республиканца, у нее было много друзей. Работа давалась ей легко, она любила быть в обществе и покровительствовала искусствам». Такой она видела себя и хотела, чтобы такой видели ее друзья. Особенно тот, чье мнение для нее было самым важным в ту пору: Сегюр. Беседы с этим человеком приводят ее в восторг. Она расспрашивает его об Америке, о переселенцах-пуританах, о конном походе по прериям Венесуэлы, а также о Версале, о Вольтере, похвалившем ее за стихи, сочиненные в юности, о дорогом Дидро, умершем в 1784 году, о Фридрихе II, скончавшемся в 1786 году, оставив трон тупоумному племяннику Фридриху Вильгельму, о мадам дю Деффан, о Марии-Антуанетте. Скоро Сегюр стал одним из завсегдатаев ужинов для близких в Эрмитаже. Он был непревзойденным в литературных играх. Его коньком было буриме. Однажды ему пришлось придумать с ходу четверостишие, где рифмами должны были быть слова: народ – бьет и скрижали – бежали. Не задумываясь, он декламирует:

Екатерину любит весь народ,

История внесет ее в скрижали.

Триумф победы барабан пробьет,

Противники с позором убежали.

Стихи вызвали всеобщее восхищение. Екатерина пишет Гримму: «Лучший поэт Франции – несомненно граф Сегюр. Ныне никого рядом с ним не поставила бы». Потемкину симпатичен этот француз. Мамонов, «Красный мундир», ищет его общества и советов. Екатерина видит в Сегюре скорее друга, чем дипломата. Чтобы выразить ему свое расположение, она велит поставить в театре его пьесу «Кориолан». Эти знаки внимания не остаются без ответа. Сегюр находит Мамонова «выдающимся человеком и внешне и духовно», высоко отзывается о запутанном парадоксальном, проявляющемся рывками, гении Потемкина. О любовной жизни Екатерины он написал деликатнейшее суждение: «Вполне можно снисходительно закрыть глаза на ошибки женщины – великого человека, раз она даже в своей слабости проявляет столько самообладания, столько мягкости и великодушия. Очень редко встречаются в одном человеке неограниченная власть, ревность и умеренность; такой характер может осудить только бессердечный, только владыка, не знающий слабостей». Посол Франции гораздо резче отзывается о великом князе Павле, чей неуравновешенный характер представляется ему опасным для будущего России. «Никогда, – пишет он, – не встречал я человека легкомысленнее, трусливее, капризнее, одним словом, полностью не способного сделать кого-нибудь счастливым, в том числе и себя… Навязчивой идеей у него стала история всех царей, лишенных трона или убиенных… Воспоминание о них постоянно преследует его как призрак и гасит в нем свет разума».

Вернувшись в Россию, Павел уединяется в Гатчине с женой и дочерьми, где грубо и жестоко третирует их и проклинает императрицу, позволяющую им лишь изредка, по особому разрешению, видеть сыновей Александра и Константина. Да и сам он видит матушку только на официальных церемониях. Их контакты поддерживаются лишь в виде писем, выдержанных в холодном протокольном стиле. «Добрейшая и дорогая матушка, письмо Вашего Императорского Величества доставило мне чувствительное удовольствие. Прошу принять выражение моей признательности», – пишет он. А она отвечает: «Получила, дорогой сын, Ваше письмо от 5 числа сего месяца с выражением Ваших чувств, на кои мои и отвечают. Прощайте и будьте здоровы».

В Гатчине Павел полностью отдается своей военной страсти. Окруженный отборными немецкими солдатами, он присваивает офицерские звания, одевает войска по своей прихоти, насаждает железную дисциплину и оболванивает их ежедневными учениями. Весь в своих мечтах, он не принимает никакого участия в политической жизни страны. Екатерина считает, что нет смысла подключать сына к ее планам правления. А ведь она готовится к мирной экспедиции, в которой и великокняжеская чета будет участвовать. Речь идет о предложенном Потемкиным торжественном и праздничном путешествии в Крым. Увидев приобретенные недавно южные области, царица сможет убедиться на месте в административном, архитектурном и военном таланте князя Таврического. Иностранные послы, сопровождающие Ее величество, проинформируют свои правительства о русском чуде. И наконец, турки, убедившись в том, какой интерес проявляет императрица к этим территориям, и в той мощи, какой она располагает для их защиты, крепко подумают, прежде чем выступить с оружием для пересмотра границ. Весь двор лихорадочно готовится к неслыханной поездке. Екатерина приглашает Иосифа II и принца де Линя поехать с ней. Она назначает поименно, какие западные дипломаты будут ее сопровождать: граф Кобенцль, посол Австрии, сэр Фитц-Герберт, посол Великобритании, граф де Сегюр, посол Франции. Русские министры и сановники, фрейлины и, разумеется, фаворит Мамонов также составят эскорт императрицы.

Потемкин выезжает вперед, чтобы подготовить прием государыни. Екатерина предвкушает радость от такой перемены мест. Она хотела бы взять с собою внуков. Но родители протестуют: почему внуков, а не их? Екатерина не решается прямо заявить, что одно их присутствие способно испортить всю поездку, тогда как она была бы счастлива и горда, если бы могла прокатить Александра и Константина через всю империю. Она пишет Павлу и его жене: «Ваши дети принадлежат вам и мне и всему государству. Я считала для себя приятным долгом, с самого раннего их возраста, заботиться о них нежнейшим образом… Вот я и подумала: вдали от вас для меня будет утешением, если они поедут со мной. Из пятерых детей трое при вас.[136] Неужели мне на старости лет придется на полгода лишиться всех членов семьи?» В конце концов решили, что из опасения трудностей дорожной жизни и Александр и Константин останутся с родителями.

Срочно готовят сани, собирают табуны коней для перекладных, обновляют туалеты, отправляют курьеров в большие города-этапы. В конце декабря 1786 года все готово к отъезду.

Январь 1787 года. Императрица, как обычно, принимает поздравления придворных и дипломатов по случаю Нового года. Но, выслушивая пресные поздравления по этому поводу и отвечая легким поклоном на реверансы, мысленно она уже далеко, на заснеженных дорогах, ведущих в сказочно богатые южные земли.

Глава XXII

Путешествие в Крым

В морозный день в начале января 1787 года императорский кортеж тронулся в путь под залпы артиллерийского салюта и приветственные крики собравшегося перед дворцом простого люда. Ее императорское величество, министры, высшие сановники и дипломаты разместились в четырнадцати санях. На самом деле это не просто сани, а удобные домики на полозьях с креслами, подушками, коврами, диванами и столами. Свет в них попадает через три окна, устроенных с каждой стороны. Сани так высоки, что в них можно стоять. Упряжки в восемь или десять лошадей тянут по снегу эти царские салоны. Свита и прислуга теснятся в 164 более скромных санях. Шестьсот лошадей ожидают поезд на каждой станции. Для того чтобы кучера не сбились в обманчивой белизне заснеженных полей, Потемкин велел вдоль всего пути развести огромные костры, огонь в них должен был поддерживаться день и ночь, пока не проедет весь поезд.

Путники останавливаются либо в казенных домах, самым тщательным образом обставленных для такого случая, или же у частных владельцев, которым заранее заплачено за приведение жилья в надлежащий вид. Тучи слуг прибывают на место до приезда государыни и ее гостей. Когда те ступают на землю, на богато убранном столе их уже ожидают горячие кушанья. Каждый раз пользуются новой посудой, новыми скатертями и салфетками, которые потом оставляются в подарок либо владельцу, если все останавливались в частном доме, либо кому-нибудь из свиты, когда речь шла о казенном доме.

Не обращая внимания на превратности путешествия, Екатерина строго придерживается собственного распорядка дня. Она встает в шесть часов утра, занимается одна или с министрами до восьми часов, потом созывает немногочисленных приближенных на завтрак. В путь отправляются в девять и до двух часов дня сани скользят по бескрайним снежным просторам, задерживаясь лишь для того, чтобы перекусить где-нибудь в наскоро построенном новом деревянном дворце, – и снова в путь. В четыре часа поезд останавливается в чистом поле, за дело принимаются слуги и, поставив кипящие самовары прямо на снег, наливают чай и бегом разносят стаканы и пирожные от одних саней к другим. Во время таких остановок путешественники меняются местами, чтобы разнообразить темы разговора и завязать новые отношения. Екатерина сама назначает тех, кто поедет с ней. Сегюр чаще других оказывается среди этих лиц. Каждый раз он находит рядом с Ее величеством Мамонова, ее «баловника в красном мундире». Как и на вечерах в тесном кругу в Эрмитаже, общество весело болтает, загадывает шарады, играет в забавные игры, составляет буриме. Императрица задает тон, рассказывая смешные истории из своего богатого событиями прошлого. Ведь она знала стольких весьма интересных людей, пережила так много удивительных событий! Рассказывая о них, она смеется от всего сердца. Однако как только кто-нибудь из приглашенных начинает рассказывать слишком вольный анекдот, она его останавливает. Конечно, правила этикета во время путешествия соблюдались не так строго, как во дворце, однако и в дороге она не стала более терпимой к фривольным разговорам.

На границе каждой области императрицу встречает генерал-губернатор и сопровождает ее затем во время всего проезда по своей территории. Она проводит день-два в каждом из главных городов. Собравшиеся толпы народа на коленях приветствуют Екатерину. Ее появление кажется чудом всем этим людям, привыкшим думать о ней как о чем-то нереальном, всемогущем и недостижимом. Для них она – Царица Небесная, спустившаяся на землю.

9 февраля 1787 года кортеж достигает Киева. Там, в ожидании весны, Екатерина останавливается на отдых. Посланцы всех стран прибывают туда, чтобы приветствовать императрицу. Она даже принимает прибывших с богатыми дарами китайских, персидских, индийских и татарских знатных послов. Сегюр пишет: «Перед нашим удивленным взором представали одновременно пышный двор, властительная императрица, богатая и воинственная шляхта, гордые и блистательные князья и знатные особы, бородатые купцы в длинных кафтанах, офицеры всех родов войск, знаменитые донские казаки в богатых азиатских одеждах, татары, когда-то покорившие Россию, а теперь смиренно склонившиеся под властью женщины и христианки, грузинский князь, несущий к подножию трона Екатерины дары Фазиса,[137] Колхиды. Множество посланцев от бесчисленных киргизских племен и, наконец, дикие калмыки, выглядевшие точь-в-точь как те гунны, чьи скуластые лица внушали Европе такой же ужас, как и меч их жестокого повелителя Аттилы». Всех приехавших селили и кормили за счет Ее величества. «Она запретила нам за что-либо платить», – с благодарностью отмечает Сегюр в своих записках.

Любопытно, что Потемкин, подлинный творец всего этого великолепия, разместив гостей во дворцах, сам уединяется в Киево-Печерской лавре. Тот, кто хочет засвидетельствовать ему свое почтение, должен покидать оживленное светское общество, окружавшее императрицу, и посещать Потемкина в лавре, погружаясь в атмосферу спокойствия и благочестия.

«Казалось, что вы присутствуете там на приеме у константинопольского, багдадского или каирского визиря, – пишет Сегюр, – такая там царит тишина и атмосфера какого-то страха. То ли в силу природной распущенности, то ли из-за выставляемой напоказ гордыни, которую он считал полезной и уместной, но этот могущественный и привередливый фаворит Екатерины, несколько раз показавшись в парадной маршальской форме, усыпанной орденами и брильянтовыми наградами, обшитой кружевами и узорами, тщательно причесанный, завитой и напомаженный не хуже, чем кто-либо из наших прежних придворных льстецов, теперь чаще всего был в простом халате, с голой шеей, неприкрытыми ногами в широких туфлях, с прилипшими и плохо причесанными волосами; он лежал, лениво растянувшись на широком диване, в окружении толпы офицеров и самых влиятельных сановников империи, лишь изредка приглашая кого-нибудь из них присесть… Он никого и ничего не стеснялся – и все-таки выпавшая на его долю удача утомляла и подавляла его, человека ненасытного в своих страстях, в стремлении к власти и роскоши, желавшего познать всю славу мира… Этого человека можно было сделать богатым и могущественным, но сделать из него человека счастливого было невозможно».

Среди самых заметных фигур, составлявших общество Екатерины в Киеве, Сегюр с радостью замечает принца де Линя, прибывшего известить о предстоящем приезде его государя, Иосифа II. «Его присутствие, – пишет он, – оживило всех скучавших, рассеяло всякую тень уныния и вернуло живой характер всем развлечениям. С этого момента нам стало казаться, что тяготы хмурой зимы умчатся, что веселая весна не замедлит наступить».

Екатерина также была рада новому собеседнику, чью обходительность и красноречие она не забыла. Их встреча была воистину дружеской. Принц де Линь прозвал ее «Екатерин Великий» и заявил, что «сила ее чар сделала его пребывание очаровательным». Позднее, вспоминая об их встрече в Киеве, он нарисовал такой портрет императрицы: «Было видно, что она скорее прекрасна, чем красива; величественные линии ее лба смягчались приятностью глаз и улыбки, однако этот лоб говорил все. Не нужно было быть Лафатером,[138] чтобы прочесть в нем, как в книге, гений, справедливость, прямоту, смелость, глубину, равенство, мягкость, спокойствие и твердость; ширина этого лба говорила о большой памяти и сильном воображении; было видно, что в этой голове всему найдется место. Ее немного острый подбородок совсем не выдавался вперед… Овал лица не был четко очерчен, но должен был бесконечно нравиться, потому что на губах постоянно было выражение прямоты, откровенности и веселости. Ее кожа казалась свежей, а грудь была красивой; однако стала она такой только в ущерб талии, когда-то настолько тонкой, что казалось, вот-вот переломится; увы, в России люди сильно полнеют. Она была чистоплотной и, если бы не зачесывала так высоко волосы, а отпускала их немного ниже, чтобы они обрамляли лицо, то казалась бы еще привлекательнее. Ее малый рост не был заметен. Однажды она медленно сказала мне, что когда-то была чрезвычайно живой и подвижной, – вещь, о которой сейчас невозможно и догадаться… Все в ней было размеренно и соразмерно. Она владела искусством слушать собеседника и так привыкла выказывать присутствие духа, что, казалось, слышала все даже тогда, когда думала о другом. Она не говорила только для того, чтобы говорить, и подмечала все ценное в высказываниях других… У императрицы было все, что составляло достоинство, то есть величие Людовика XIV. Она походила на французского короля своим великолепием, празднествами, щедрыми подарками, покупками, блеском. Она лучше содержала свой двор, потому что у нее не было ничего театрального или чрезмерного… Она требовала отнюдь не внешнего обожания. При виде Людовика XIV дрожали, при виде Екатерины II – ободрялись. Людовик был опьянен своей славой; Екатерина же добивалась и увеличивала ее, не теряя головы».

Находясь между принцем де Линем и графом де Сегюром, Екатерина оказывалась в сетях постоянной и тонкой лести, и даже называла их своими «карманными министрами». Желая понравиться им как своей щедростью, так и простотой, она не колеблясь принимает в их присутствии бедных крестьян. Эти несчастные люди рассказывают ей о развалившейся общинной пекарне, о пропавшем урожае, о церкви, у которой появились трещины, а она слушает их с таким же вниманием, как если бы они были послами короля. Иностранные дипломаты более всего удивлены смесью обожания и простоты в обращении государыни с ее подданными. Те самые мужики, которые простирались ниц перед ней, как перед иконой, вдруг начинают говорить с какой-то неосознанной свободой, обращаются к ней на «ты», называют ее «матушкой». Екатерина, хотя она уже давно привыкла к русским обычаям, иногда выглядит сбитой с толку и очарованной во многом противоречивым характером своего народа. Этот народ в одно и то же время подвержен и мистическим верованиям и язычеству, ослеплен величием Бога и пронизан всевозможными предрассудками; он с легкостью соглашается на порабощение тела, но воспевает свободу духа; он то мягок, то поддается приступам опьяняющей жестокости; он ненавидит войну – и дерется с безумной храбростью; мужик может бить свою жену и с глубоким уважением говорить о матери; народ ненавидит дворянство и не может обойтись без барина… Иногда императрица задумчиво спрашивает себя: а не узнает ли она больше о России от этих безграмотных просителей, чем от своих ученых министров? Однако действовать против правил нельзя. Политика делается в кабинетах, а не на земле и не в толпе. Чтобы действовать, надо уметь отвлечься от раздробленной картины отдельных лиц и душ. Надо видеть перед собой массы. Надо вести счет на миллионы душ населения. Надо передвигать границы, не заботясь о судьбах отдельных людей. Ведь нежность отнюдь не относится к достоинствам правительств.

И вот пришла долгожданная весна. Тает снег, и артиллерийские залпы возвещают «ледоход на Борисфене» (Днепре). Потемкин решил, что путешествие будет приятнее, если продолжить его по воде. Для облегчения продвижения на юг надо было взорвать пороги и сровнять песчаные отмели, которые то здесь, то там перекрывали реку. Семь гигантских барок, выкрашенных в красный и золотой цвета, были приготовлены для царицы и ее знатных гостей. Семьдесят три лодки попроще должны были перевозить мелкую придворную челядь. Общая численность прислуги составляла три тысячи человек, но сколько среди них было галерников, прикованных к веслам, летописцы не говорят: явление слишком обычное, чтобы быть замеченным. Восхищенные путники обнаружили в своих каютах комнатку для умывания с запасом воды, удобную кровать, обитый китайской тафтой диван, бюро из красного дерева, кресла. На каждом из наиболее богато обустроенных судов был зал для музицирования, общий салон с библиотекой и устроенный на палубе навес, для того чтобы иметь возможность подышать воздухом, укрывшись от солнечных лучей. Двенадцать музыкантов сопровождают веселенькой мелодией каждый приход и уход гостей. Оркестром императорского корабля дирижирует сам маэстро Сарти. Самые близкие спутники сходятся за столом на галере Екатерины, однако есть и специальная барка с обеденной залой на семьдесят мест для важных приемов. Целая стая шлюпок и лодок беспрестанно снует по обеим сторонам этой эскадры, которая, по словам Сегюра, похожа на «феерический спектакль». Две одинаковые сдвинутые кровати, которые каждый может видеть в каюте императрицы, не оставляют никаких сомнений в ее связи с Мамоновым. Однажды вечером Мамонов собрал у себя несколько человек для партии в карты. Принц Нассауский, который был в их числе, описывает следующую сцену: «Как только мы начали играть в маленьком салоне императрицы, она вошла в халате, с распущенными волосами и готовая надеть свой ночной чепец. Спросила, не помешает ли нам, села рядом, была очень весела и очаровательно любезна. Она извинилась перед нами за свой домашний халат, хотя выглядел он как нельзя более изящным. Сшит он был из тафты абрикосового цвета с голубыми лентами… Она осталась с нами до половины одиннадцатого».

Каюта принца де Линя была расположена по соседству с каютой графа де Сегюра. Однажды утром посланец Иосифа II постучал в перегородку, разбудил своего соседа и прочел ему стихотворные экспромты, которые только что написал. Потом он послал к нему своего слугу с письмом, в котором были смешаны «мудрость, безумие, политика, галантность, военные истории и философские эпиграммы». Сегюр ответил ему в том же духе. «Ничто в мире не велось так же последовательно и с большей четкостью, чем эта странная переписка между австрийским генералом и французским послом, лежавшими в своих кроватях один неподалеку от другого, на одном и том же корабле, рядом с императрицей Севера, и плывшими по Борисфену через страну казаков, чтобы достичь страны татар».

Если императрице становится скучно, она приказывает поднять на мачте своего корабля сигнал, по которому к ней съезжаются обычные ее забавники: остроумный граф Сегюр, элегантный принц де Линь, развязный Кобенцль, Фитц-Герберт с его холодным юмором, принц Нассауский, Мамонов, Лев Нарышкин… Во время разговоров о том о сем не забывают и политику. Между двумя забавными репликами тот или иной посол вставляет хитрые вопросы, чтобы выведать намерения Екатерины. А она, со своей стороны, может привести своего соседа по столу в смятение остро высказанным замечанием. Так, например, она вдруг напустилась на Сегюра: «Вы что, не хотите, чтобы я прогнала ваших любимых турок? Вот уж нашли с кем связаться! Допустим, у вас в Пьемонте или в Савойе соседи убивают или берут в плен тысячи ваших соотечественников, что бы вы сказали, если бы мне в голову пришла идея взять их под защиту?»

С первых дней этого «неповторимого» путешествия Сегюр мечтает найти наилучший способ для выполнения своего задания, состоявшего в заключении торгового договора, в то время как Фитц-Герберт старается убедить императрицу в преимуществах, которые она получит от сближения с Англией, а Кобенцль настаивает на необходимости полного совпадения взглядов между Россией и Австрией. К счастью для Сегюра, на его стороне в этом деле симпатии Потемкина. Однако князь Таврический редко поднимается на борт судов. Его работа, а ведь он был режиссером всего этого спектакля, заставляет его большую часть времени находиться впереди флотилии и устанавливать декорации. Однажды, оказавшись на одном корабле с Сегюром, он заставляет его быстро набросать памятную записку о положениях предполагаемого договора. Таким образом, говорит он, появится возможность сегодня же вечером показать его императрице. Сегюр в восторге от представившегося ему случая, но вдруг замечает, что его слуга отлучился и унес с собой ключ от письменного стола. Ну да ничего страшного: он попросил Фитц-Герберта одолжить ему на время шкатулку с письменными принадлежностями. Ни о чем не догадываясь, тот выполняет просьбу, и вот – пером английского посла и на его же почтовой бумаге Сегюр пишет проект договора, заключению которого его британский коллега противится всеми силами. Вскоре договор будет подписан, а Фитц-Герберт, узнав, при каких странных обстоятельствах он был подготовлен, как истый джентльмен, посмеялся над своей дипломатической неудачей.

Караван судов продолжает медленно и торжественно спускаться вниз по Днепру. Разместившись в ярко украшенных барках, оркестры играют быстрые, веселые мелодии. Корабли часто пристают к берегу, чтобы государыня и ее гости смогли поближе увидеть пеструю толпу обожателей Ее величества. Фасады домов украшены гирляндами и коврами. Все вокруг ликуют, смеются и приветствуют императрицу. Вид такой, что в России живут только счастливые люди. Всех людей с неблаговидной наружностью загнали в глубь территории, а хижины-развалюхи загорожены легкими деревянными свежепокрашенными постройками. Это те самые «потемкинские деревни», о которых принц де Линь спрашивал, есть ли у них крыши, двери, окна и есть ли в них жители. Во всяком случае, можно было видеть и что-то настоящее – величественный пейзаж, голубое небо, солнце, степь, усыпанную цветами. Иногда группы конных казаков вдруг откуда-то появлялись и начинали бешеную скачку и конные игры, причем с такой лихостью и ловкостью, что путешественники раскрывали рты от изумления. Но позвольте, уж не тех ли же самых воинов, только в другом наряде, мы снова видим на следующей остановке? Да, участники массовки передвигаются вместе с кораблями.

Целые деревни вдруг появляются из небытия. Ночью группы рабочих прокладывают дороги, которые послужат только один раз, создают сады, по которым только один-единственный раз скользнет чей-то взгляд.

«После проезда императрицы всех этих несчастных снова разгоняли по их хибарам, – пишет Ланжерон, – и многие умерли из-за таких переездов».

Потемкин показывает себя настоящим кудесником, королем оптического обмана. Однако не все в его деятельности только иллюзия. Он на самом деле сформировал казацкое войско, организовал сельское хозяйство, основал города, привлек кочевое население, иностранных переселенцев, построил корабли, открыл порты. Но это кажется ему недостаточным. Чтобы быть достойным императрицы, он добавляет вымысел к реальности. Вводит в картину настоящего краски возможного будущего. Екатерина прекрасно понимает, что в этом оптимистическом спектакле есть много искусственного. Но она умеет отличить подлинное от простых знаков внимания. Привыкшая к триумфальным аркам и артиллерийским залпам, она считает почти что естественным, что правду приукрашивают. В отличие от нее графу Сегюру и принцу де Линю кажется, что они живут в стране миражей, что вокруг них все ненастоящее – и предметы, и чувства. И, несмотря на это, все их чарует. Казалось, что они перенеслись в другую эпоху и плывут на корабле флота Клеопатры. Похожая на современную царицу египетскую, «Екатерина, в отличие от нее, – пишет принц де Линь, – не глотает жемчужины, а во множестве раздает их». Вместе с де Линем, Сегюром, Кобенцлем, Фитц-Гербертом, Нассау она везет в путешествие всю посольскую и салонную Европу, заковав ее в гирлянды цветов. Организатор этого спектакля Потемкин с каждым днем все больше верит в свой успех. Служа Екатерине, он служит и собственной славе. Он завоевал признательность царицы. Она горда и своим мужем, и своей страной. Не веря, разумеется, полностью в разыгранный перед ними спектакль, сопровождающие ее послы все же признают подавляющее величие России и докладывают об этом своим встревоженным правительствам.

«Огромные стада гуляли по лугам, – пишет Сегюр, – группы крестьян оживляли своим видом берега рек; неисчислимый рой лодок с молодыми парнями и девушками, певшими деревенские песни своей страны, то и дело окружал нас; казалось, ничто не было забыто… Отбросив, однако, все показное, что было им сделано, необходимо отметить и то, что существовало на самом деле.

Когда он (Потемкин) принял власть над своей огромной губернией, там насчитывалось всего лишь двести четыре тысячи жителей, а в его правление всего лишь за несколько лет население увеличилось до восьмисот тысяч».

В Каневе флотилия останавливается: здесь должна свершиться необычная встреча. Станиславу Августу Понятовскому, королю Польши и безутешному любовнику Екатерины, было милостиво позволено увидеть ее вновь после двадцати восьми лет разлуки. Вступив на галеру императрицы, он всячески старается показать, что прибыл не как государь, а как друг, и объявил собравшимся сановникам: «Господа, король Польши поручил мне представить вам князя Понятовского». Он надеется, что нежные воспоминания юности будут витать над его встречей с глазу на глаз с царицей. Однако такая встреча не состоялась. Екатерина приняла его в присутствии фаворита Мамонова. Перед Понятовским вместо стройной великой княгини, которую он когда-то знал, предстала полная матрона в теле, с двойным подбородком, мощным бюстом и властным взглядом. Тем не менее он очень взволнован. Даже погрузнев с годами, она остается для него единственной женщиной, которую он любил. Он старается объяснить ей, что посол России в Польше, князь Репнин, стал настоящим хозяином королевства, что родина его страдает от иностранной тирании и что только она, императрица, может смягчить судьбу бедных поляков. Екатерина слушает его с любезным безразличием, под мстительным взглядом Мамонова. Когда Понятовский покидает ее, лицо его бледно, он в отчаянии. То, что было между ними в прошлом, умерло навсегда. У женщины, которую он увидел, возможно, и есть сердце, но память ее молчит. Екатерина же с удовольствием воспользовалась представившимся случаем принять своего бывшего любовника и уколоть тем самым самолюбие любовника нынешнего. Мамонов делает вид, что он раздосадован и даже взбешен. Он осмеливается робко упрекать Ее величество, а та принимает его упреки с радостью: ей нравится, что она еще может возбудить ревность в молодом мужчине. Близким спутникам она говорит о том, какую жалость вызывает у нее хмурый вид «Саши». Сегюр и де Линь потрясены изобретательностью и хитростью царицы. Однако никто не может набраться смелости, чтобы ее разубедить. И вот весь спектакль заканчивается для нее утонченным наслаждением сердечной победы. На обеде, данном в ее честь Понятовским, она обращается к королю польскому с протокольной холодностью, с любопытством наблюдая за поведением фаворита. Вставая из-за стола, Понятовский ищет шляпу. Екатерина протягивает ее. Он тихо говорит ей с грустью: «Ах! Мадам, когда-то вы мне дали шляпу гораздо красивее этой!» Он умоляет разрешить остаться еще на один день на борту ее галеры. Она отказывает. Зачем ворошить потухший костер? Он выглядит настолько потрясенным таким резким отказом, что принц де Линь говорит ему на ухо: «Ну, не принимайте такой огорченный вид: вы доставляете радость придворным, которые окружают и ненавидят Вас!» Расстроенный, Понятовский уходит, по-видимому, сожалея, что разрушил этой ненужной встречей столь сладкие воспоминания молодости.

Едва лишь он отъехал, как Екатерина объявляет о приезде самого желанного гостя – Иосифа II. По своему обыкновению тот странствует под вымышленным именем графа Фалькенштейна и хочет поэтому, чтобы с ним обращались как с простым путешественником. Он поднимается на борт в Кайдаке и, как и все, попадает под необычайное очарование речного плавания. Конечно, он посмеивается над театральным характером путешествия, но затем, однако, про себя признает, что Россия поражает богатством и необозримостью пространств. Зависть острой иголочкой колет его рекламируемые дружеские чувства к Екатерине. На торжественную церемонию закладки будущего города Екатеринослава[139] собрались губернатор, сановники, духовенство. Положив первый камень, Екатерина предлагает Иосифу II установить на место второй. Возвратив ей мастерок, тот повернулся к Сегюру и шепотом произнес: «Императрица уложила первый камень, а я – последний». Однако его пророчество не сбылось – город быстро строится и развивается. «Мы у себя в Германии и Франции никогда не осмелились бы предпринять то, что делается здесь, – с досадой замечает Иосиф II. – Здесь не считаются с человеческой жизнью и трудами; здесь строят дороги, порты, крепости и дворцы на болотах; в пустынях сажают леса; все это делают, не платя работникам, которые не ропщут, хотя и лишены всего, спят на земле и зачастую страдают от голода… Хозяин приказывает, раб подчиняется… Кроме того, Екатерина может тратить сколько ей заблагорассудится, при этом никогда не влезая в долги. Ее деньги стоят столько, сколько она хочет, чтобы они стоили: она может начеканить монет хоть из кожи».[140]

В Кодаке пороги перегораживают течение Днепра. Покинув барки, вся компания продолжает движение по дороге, через степь. Вряд ли путешествующий там иностранец может отделаться от тревожного ощущения того, насколько ничтожен он в этих бескрайних зеленых просторах под огненно-ярким небом. Вокруг – никакого жилья, и начинает казаться, что он уже навсегда покинул мир людей. Он беззащитен, отдан во власть солнца, трав, пыли и ветра. И как же легко становится у него на душе, когда он видит, что на горизонте вырисовывается хоть какая-то горочка, появляется хоть какая-то деревенька! Прибытие в Херсон воспринимается всеми как победа над угнетающим однообразием южных степей. Екатерина ликует. Всего лишь шесть лет прошло с тех пор, как это поселение попало в руки русских, а Потемкин уже успел превратить его в город первостепенного значения. Город белых домов и прямых улиц с пышной, буйной зеленью. Сотни торговых судов в бухте покачивают своими мачтами, склады на пристанях ломятся от товаров, не умолкает звон колоколов, народ самого разного обличья теснится на улицах, в крепости пушки нацелены на море, на морской верфи строятся два больших военных корабля. Сегюр, обежав магазины и лавочки, с изумлением находит в них товары последней парижской моды. Императрица хочет проехать дальше до Кинбурна, расположенного напротив Очакова, однако небольшая турецкая эскадра бросила якорь рядом с оттоманской крепостью – и Ее величество благоразумно отказывается от такой вызывающей затеи, ведь еще так много надо осмотреть в самой округе! После нескольких дней отдыха караван вновь отправляется в путь, к Перекопу.

Теперь путешественники останавливаются на ночлег посреди степи, в богато убранных и обставленных шатрах. Однажды Екатерина с раздражением сказала Сегюру, жаловавшемуся на уныние окружающего пейзажа: «Чего же вы стесняетесь, господин граф? Если вас пугает скука пустынь, то почему бы не отправиться в Париж, где вас ждут столько удовольствий?» Сегюр опомнился: «Сударыня, неужели вы считаете меня слепым, неблагодарным, безрассудным и бестактным! И позволю себе добавить, что я с горечью вижу в ваших словах отголосок предубеждения против французов, не заслуживших такого необоснованного о них мнения. Нигде вас так не ценят и так вами не восхищаются, как во Франции!» Екатерина меняет гнев на милость.

Однажды вечером, выйдя из палатки царицы, Иосиф II взял под руку Сегюра и повел его в степь. Звездная ночь неземной чистоты раскинулась над безграничным, переливающимся серебряными блестками темным пространством земли. Караван верблюдов проходит по гребню горизонта, как картина из китайского театра теней. Крики погонщиков доносятся откуда-то издалека, словно из пространства, отделяющего землю от других планет.

– Какое странное путешествие! – вздыхает император. – И кто бы мог подумать, что я когда-нибудь окажусь вместе с Екатериной II и посланниками Франции и Англии в этой дикой пустыне? Какая-то новая страница в истории!

– Мне это больше напоминает страницу из «Тысячи и одной ночи», – отвечает Сегюр, – зовут меня Джафар и прогуливаюсь я с переодетым, по своему обыкновению, халифом Гарун аль-Рашидом!

Пройдя еще немного, император и посол натыкаются на стоянку кочевников. «Даже не знаю, снится ли это мне, или ваши слова про „Тысячу и одну ночь“ вызвали этот мираж? – восклицает Иосиф II. – Посмотрите вон туда!» К их огромному удивлению, одна из палаток, крытых верблюжьим войлоком, двинулась им навстречу. Таким образом находившиеся внутри калмыки передвигали свое жилище, не выходя из него. Сегюр и Иосиф II вошли внутрь переносного дома, после чего, переполненные удивительными впечатлениями, вернулись на свою стоянку.

Палатки знатных гостей обшиты серебряной тесьмой, а те, в которых помещались императрица, император, Потемкин и послы, украшены, кроме того, поблескивавшими драгоценными камнями. Над самым большим из полотняных сооружений возвышается изображение короны и двуглавого орла.[141] Под этими гордыми символами сейчас отдыхает пухленькая женщина с железным здоровьем и живым умом, до позднего вечера работающая с министрами. Она считает своим долгом даже из этого затерянного в степях уголка править империей с такой же решительностью, как и из петербургского дворца. Столица России там, где находится царица. На каждой остановке к ней со всех сторон прибывают гонцы. С особым вниманием следит она за размолвкой между Англией и Францией из-за назревающего русско-турецкого конфликта. Однажды, придя в раздражение от известий, поступивших от дворов Сент-Джеймса и Версаля, она определила Сегюру и Фитц-Герберту одну палатку на двоих, с одним маленьким столиком. Послы вынуждены, сидя друг против друга, составлять сверхсекретные и наверняка противоречившие одно другому донесения, время от времени обмениваясь недоверчивыми взглядами. Вечером, во время ужина, все смеются над шуткой императрицы.

Когда караван входит в Крым, веселое настроение путешественников сменяется тревогой. Дело в том, что, желая показать свое расположение к народу этих недавно присоединенных областей, Екатерина решила отказаться от охраны из русских солдат. А ведь не прошло и четырех лет с тех пор, как крымский хан уступил свое место назначенному ею губернатору. В этой мусульманской стране чиновники-христиане сменили чиновников-мусульман, церкви с золочеными куполами выросли среди минаретов, женщины без покрывала ходят по улицам, вызывая ярость у приверженцев старых порядков. Несмотря на опасность, царица верит в благонадежность народов, «добровольно» вставших под ее покровительство. Зная, что люди Востока держат данное ими слово, она требует, чтобы при въезде в Бахчисарай ее окружала охрана из местных воинов. Перепуганные послы вдруг видят, как их окружают сотни великолепно одетых и вооруженных до зубов татарских всадников. Как могут эти мужчины, так презирающие женщин, так враждебно относящиеся к христианам, соглашаться на то, чтобы ими командовала женщина-христианка? Проезжая по улице в одной карете с графом Сегюром, принц де Линь с любопытством поглядывает на скачущих рядом свирепых скуластых воинов со смуглым цветом лица. «Согласитесь, мой дорогой Сегюр, – говорит он смеясь, – вот будет удивительное происшествие, и сколько шуму оно наделает в Европе, если эти двенадцать сотен окруживших нас татар надумают вдруг умчать нас в маленький соседний порт, погрузить на корабль божественную Екатерину, а с ней и могущественного повелителя Священной Римской империи Иосифа II, и отвезти их в Константинополь, на потеху и удовольствие его высочества Абдул-Хамида, верховного правителя правоверных мусульман; и ведь в этой ловкой операции не будет ничего аморального, ведь они выкрадут двух прибывших к ним государей, которые в свое время нарушили права человека и все договоры, захватили их территорию, свергли правителя и лишили их жителей независимости».

Однако новые подданные Екатерины, как она и думала, выказывают ей безграничную верность. Они даже спасают жизнь императрицы, когда лошади вдруг понесли на крутом спуске по дороге к Бахчисараю. Набирая ход, ее карета понеслась вниз, подпрыгивая на камнях и переваливаясь с боку на бок. Остановить ее невозможно. Еще секунда – и она разобьется о скалу. И вот, уже у самого въезда в город, лошади взвились на дыбы, а затем повалились на землю, наехавшая на них карета чуть не опрокинулась от удара, однако бросившиеся к ней татарские всадники удержали ее. Пассажиры экипажа ничуть не пострадали. Находившийся внутри Иосиф II признался, что он очень испугался. Однако на лице Екатерины, добавляет он, «я не увидел ни малейших признаков испуга».

По прибытии в Бахчисарай императрица останавливается в бывшем ханском дворце. Как пишет Сегюр, «Екатерина гордилась и даже наслаждалась тем, что она, женщина и христианка, царица, восседает на троне повелителя татар, которые когда-то поработили Россию и всего лишь за несколько лет до их поражения еще грабили и опустошали ее земли». Она охотно сообщает заграничным гостям, что более десяти веков подряд жители этого края совершали жестокие набеги на окрестные земли и каждый год отправляли тысячи пленников в рабство в Малую Азию. Она могла бы обрушить свой гнев на гордых обитателей этой страны, по-прежнему называющих русских «неверными собаками», однако поступила иначе: стала оказывать покровительство религии, обычаям и языку татар. Такая терпимость приносит свои плоды. В Крыму нет никаких народных возмущений, на улицах царит показное спокойствие и равнодушное безразличие ко всему. Прохожие, торговцы и ремесленники, кажется, и не замечают всей роскоши императорского кортежа. Они или смотрят в сторону, или поворачиваются к нему спиной. «Они, по-видимому, не чувствуют себя униженными, – пишет Сегюр, – ибо не считают, что позор поражения связан с их ущербностью; во всем они винят злой рок».

Пьянящее чувство блаженства охватывает путешественников, открывающих прелести Крыма. Они с восхищением любуются приземистыми белыми домиками под теплым южным солнцем, нежной серебристой листвой оливковых деревьев, лаковым блеском резных листьев пальм, садами, где буйно растут розы, жасмин и лавр, наслаждаются видом гор в фиолетовой дымке и изумрудным, тяжело-матовым морем внизу. И как это возможно, чтобы такой райский уголок принадлежал к той же империи, что и снежные равнины севера? Воистину, у Екатерины можно найти все плоды земные!

Из Бахчисарая вся компания едет во вновь построенный порт Севастополь. Там все гости собираются в зале дворца на устроенный с музыкой обед. Вдруг выходящие на широкий балкон окна распахиваются настежь, и изумленным взорам предстает стоящий на рейде великолепный флот, выстроенные в боевой порядок корабли салютуют императрице пушечными залпами. Грохот артиллерии должен был, казалось, не только приветствовать государыню, но и привести в замешательство Константинополь. Русские министры полны боевого задора. Потемкину потребовалось всего лишь два года, чтобы построить и оснастить великую южную армаду. Стоит Ее величеству сказать одно только слово – и вся эта огневая мощь обрушится на турок. Однако Екатерина сохраняет хладнокровие. Время для этого еще не настало. Она принимает морской парад, присутствует при спуске на воду трех военных кораблей и поручает Булгакову, послу России в Порте, направить султану выдержанную в мирных тонах ноту. После объезда Севастополя, где на стройках трудится масса рабочих, она спрашивает у Сегюра, что он думает об этом новом городе и о флоте. «Мадам, – отвечает тот, – созданием Севастополя вы завершили на юге дело, которое Петр Великий начал на севере».

Вернувшись в Бахчисарай, Сегюр и де Линь отправляются в апартаменты, отведенные им в ханском дворце. Вышло так, что их поселили в бывшем гареме властителя Крыма. Каждому отведена большая комната с мраморными стенами и выложенным плитами полом. По стенам вкруг комнаты устроен диван. В центре, в чаше бассейна, журчит фонтан. Окна наполовину закрыты вьющейся растительностью из сплетенных ветвей роз, лавра, жасмина, гранатов и апельсиновых деревьев. Пребывание в этом, по выражению Сегюра, «приюте наслаждений» настраивает душу на лирический лад. Несмотря на свои пятьдесят лет, де Линь не может усидеть на месте. «Должен же я до отъезда из Тавриды увидеть хоть одну женщину без чадры! – говорит он Сегюру. – Хотите пойти со мной на поиски?» Сегюр соглашается, и оба охотника приключений пускаются в путь. Проблуждав немалое время по округе, они видят на опушке небольшой рощи трех женщин, моющих ноги в ручье. Спрятавшись за ветвями деревьев, они не торопясь разглядывают их. Женщины без чадры, но вот горе-то, среди них не оказалось ни одной молодой и красивой. «Честное слово, – прошептал де Линь, – Магомет, пожалуй, прав, заставляя их скрывать лицо!» И только он это сказал, как все три женщины оглянулись, увидели бесстыдников, закричали и спрятали лица. На крики сбежались татары с большими ножами в руках. Сегюр и де Линь пустились прочь, продираясь сквозь кусты. На следующий день, во время большого обеда, всегда старавшийся позабавить императрицу де Линь рассказывает ей об их вчерашних похождениях. Некоторые из присутствующих смеются, однако Екатерина хмурит брови. «Господа, – сказала она, – эта шутка – очень дурного тона и подает плохой пример. Вы находитесь среди народа, покоренного силой моего оружия; я хочу, чтобы законы, вера, нравы и даже предрассудки этого народа уважались. Если бы мне рассказали об этом приключении, не называя имен его героев, я бы скорее всего подумала на кого-нибудь из моих пажей и строго наказала бы их». Оба провинившихся опускают головы, а императрица, пожалев их, более не продолжает разговор на эту тему.

Радостно-упоительное путешествие продолжается. На некоторых триумфальных арках, воздвигнутых на пути следования царицы, видна вызывающая надпись: «Дорога на Византию». Было запущено столько фейерверков, зажжено столько иллюминаций, что принц де Линь «опасается, как бы ему самому от глядения на все это не превратиться в бумажный фонарик». В награду за пребывание в компании такого остроумного и живого характером попутчика Екатерина подарила ему земли, по размерам не уступающие средней французской провинции. Усевшись в карету, она везет принца показать народ, на коленях ждавший, когда ему станут раздавать мелкие деньги. Де Линь пригоршнями черпает монеты из стоявшего сбоку мешка и разбрасывает их совсем как сеятель. Позже он пишет: «Селяне приходят за пятнадцать-двадцать лье нам навстречу, чтобы увидеть императрицу. Как только она появляется, все падают ниц. И вот, на полном скаку, я швыряю на спины и приникшие к земле головы тяжелое золото, и происходит это со мной по шесть раз на дню. Волею случая я стал главным благотворителем россиян».

Сегюр тоже осыпан подарками, как от Екатерины, так и от Потемкина. Настроение князя Таврического становится в это время все более переменчивым. Он то уединяется для поста и молитвы в оказавшуюся неподалеку пещеру отшельника, то вдруг, наполнясь бьющей через край силой и энергией, устраивает для царицы и ее гостей такой праздник, что они забывают и об усталости, и о том, насколько привычными для них стали такие развлечения. Он может принять иноземных дипломатов, развалясь на диване, с всклокоченными волосами, с мутно глядящим единственным глазом, и жаловаться им на денежные затруднения империи, и он же может во время роскошного приема преподнести императрице жемчужное колье немыслимой стоимости. Его оригинальность, считает Сегюр, граничит с безумием. Однажды утром, когда посол Франции готовится к выходу, он сталкивается с молодой красавицей, переодетой в черкешенку. Сегюр застывает на месте от изумления: незнакомка до мельчайших черт лица похожа на его собственную жену. «В первый момент я подумал, что госпожа де Сегюр прибыла из Франции, чтобы повидать меня, и что ее приезд скрыли от меня, дабы устроить неожиданную встречу», – пишет Сегюр. Когда видение стало удаляться, подошедший Потемкин берет его за руку и говорит: «Неужели сходство так велико?» – «Сходство полное, невероятное», – отвечает ему Сегюр. Потемкин разражается смехом – по-видимому, он подсмотрел портрет графини в палатке посла. «Ну так вот, сударь мой, – продолжает Потемкин, – эта молодая черкешенка принадлежит человеку, который позволит мне делать с ней все, что я захочу, так что когда будете в Петербурге, я вам ее подарю». Оторопевший Сегюр бормочет: «Благодарю вас, я никак не могу принять такой подарок и думаю, что такое проявление чувств покажется госпоже Сегюр очень странным». Потемкин очень обижен этим, непонятным по его мнению, отказом. Чтобы успокоить князя Таврического, французскому послу придется принять другой подарок – молоденького калмычонка по имени Нагун. «Некоторое время я о нем заботился, – напишет впоследствии Сегюр, – учил его читать, но… графиня Кобенцль, которую он очень забавлял, так умоляла уступить мальчика ей, что я согласился».

Наконец кортеж трогается в обратный путь. Уже за неделю до этого Иосиф II ходит хмурый, озабоченный известиями о волнениях в Нидерландах. Он как бы спрашивает себя: и как это меня угораздило отправиться в столь невероятный вояж? «Нас вели от одного миража к другому, – говорит он Сегюру. – Здесь, в России, все внутреннее очень несовершенно, зато все внешнее столь же реально, как и блестяще». И добавляет, говоря о Екатерине: «Вот уж не понимаю, как такая гордая и заботящаяся о своей славе женщина может проявлять такую странную слабость к прихотям своего молодого адъютанта Мамонова, который на самом-то деле всего лишь балованный ребенок». В Бориславе император расстается с императрицей, не забыв посоветовать ей быть осторожной с Турцией и твердой – в отношениях с Пруссией.

Несколько дней спустя, в Полтаве, глазам путешественников, которым уже казалось, что они потеряли способность чему-либо удивляться, предстал еще один грандиозный спектакль, поставленный Потемкиным. Пятьдесят тысяч солдат, одетых кто в русскую, кто в шведскую форму, передвигаясь по полю, воспроизвели различные эпизоды знаменитой битвы 1709 года, закончившейся полной победой Петра Великого над королем Карлом XII. Русские офицеры изображают царя, шведского короля, Меншикова, Шереметева. Кавалерийские атаки, беглый огонь пехоты, пушечная стрельба – все заставляет ошеломленных зрителей думать, что их перенесли в самый центр настоящей баталии. «Радость и гордость блестели в глазах Екатерины, – писал Сегюр. – Можно было подумать, что в ее жилах текла кровь Петра Великого».

После военного представления вереница карет продолжает медленное продвижение к Киеву. Для этой части империи не требуется гениального режиссера, чтобы ставить декорации и подбадривать статистов. Богатство края само бросается в глаза. Приветственные крики, обращенные к императрице, идут от чистого сердца. Даже скептически настроенный Сегюр пишет: «Императрицу принимали здесь как родную мать, и защищенный ею от произвола помещиков народ радовался ей из простого чувства благодарности».

В Харькове, охваченный внезапным приступом хандры, Потемкин решает покинуть Ее величество и возвратиться на юг. Екатерина встревожена его подавленным видом, особенно если учесть, с каким блеском проявил он свой организаторский талант. Уж не заболел ли он? Она пишет Потемкину: «В жары, которые стоят у Вас на юге, покорнейше прошу, сделайте мне удовольствие вылечиться, из любви к Богу и ко мне». И еще: «Вы мне служите, и я за это благодарна, вот и все! Касательно недругов Ваших, Вы им дали по рукам своей преданностью мне и Вашим попечением о государстве». Он отвечает ей: «Матушка императрица… Вы для меня больше чем мать, ибо Ваши попечения и забота о благе моем происходят от обдуманного порыва… Хитрость и зависть не могли повредить мне в глазах Ваших, и все коварство было напрасно… Край этот не забудет своего счастия. До свидания, благодетельница и матушка моя. Помоги мне Бог иметь случай показать всему миру, как я Вам обязан и что я преданный раб Ваш до самой смерти».[142]

Через Курск, Орел, Тулу, Москву с бесчисленными приемами, балами, представлениями и фейерверками императрица приближается к столице. Дни стоят жаркие, переезды изматывающе тяжелы. Сидя вместе с Фитц-Гербертом в карете Ее величества, Сегюр вдруг в какой-то момент увидел, что она задремала. Он негромко продолжал беседу с английским послом об американских делах. По мнению того, американская революция, лишившая британскую корону тринадцати колоний, все же была, по здравом рассуждении, скорее выгодна, чем убыточна для его страны. Ведь уже через короткое время избавленный от расходов по управлению далекими землями Лондон заработал немало денег, торгуя со своими бывшими владениями. В продолжение всего разговора императрица даже не приоткрыла век и ровно дышала, склонив голову набок. На следующий день она отвела Сегюра в сторонку и сказала ему: «Вчера у вас с Фитц-Гербертом был самый невероятный разговор, и я не понимаю, как, будучи столь умным человеком, он мог отстаивать столь странную позицию». И когда Сегюр удивился – как это она все услышала, хотя, казалось, спала, Екатерина с живостью ответила: «Я не хотела открывать глаза. Мне было страшно любопытно послушать продолжение вашего разговора. Я не знаю, думает ли Георг III так же, как и его посол, но я хорошо знаю, что если бы потеряла, как он, безвозвратно одну из отобранных провинций, то пустила бы себе пулю в лоб из пистолета». И еще одно высказывание Екатерины удивило того же Сегюра. Он был рядом с ней, когда доложили о приходе губернатора, виновного в том, что в его губернии ничего не было предпринято для борьбы с голодом. «Надеюсь, – сказал при этом канцлер Безбородко, – что Вы, Ваше величество, принародно сделаете ему суровый выговор, которого он заслуживает». – «Нет, – ответила Екатерина, – я подожду, пока он останется со мной один: я люблю награждать и хвалить громко, а ругать тихо».

Итак, поход приближается к концу. Екатерина раздает своим попутчикам специально выбитые медали, на которых с одной стороны – профиль императрицы, а с другой – маршрут ее путешествия в Крым. Одна из надписей говорит, что эта поездка приурочена к двадцатипятилетию ее царствования, а другая – что она предпринята ради «общественного блага».

Когда Екатерину спрашивают о впечатлениях от этой поездки, она с иронией в голосе отвечает: «Я лично видела, как горы Тавриды тяжелой поступью шли нам навстречу и склонялись в реверансе. Тот, кто не верит, может отправиться туда и посмотреть, сколько новых дорог мы там проторили! Вместо обрывистых скал он увидит повсюду пологие склоны».

22 июля 1787 года, после шестимесячного отсутствия, Екатерина возвращается в Санкт-Петербург. Кареты разъезжаются, и, вырвавшись из «феерического круга», каждый из путешественников с трудом возвращается в серую повседневную жизнь. «Опять пришлось вернуться к сухим политическим расчетам», – меланхолично замечает Сегюр. Екатерина едет в Царское Село, где рассчитывает провести самые жаркие дни августа. По дороге ее ожидает радостная встреча: внуки Александр и Константин, вместе с Лагарпом, выезжают ей навстречу и сопровождают до летней резиденции. Ни одна триумфальная арка не доставила ей столько радости, как вид раскрасневшихся от любопытства мальчишеских лиц. Дети засыпали ее вопросами о землях, которые она повидала, а Екатерина, в свою очередь, с такой же заинтересованностью расспрашивает их, как идет учеба. Встреча с великим князем Павлом не была столь же веселой. Он по-прежнему желчен и хмур. Его жена, великая княгиня Мария, ожидает шестого ребенка.

Бурлит котел большой политики. Надо немедленно приступать к делам. Иосиф II засыпает Екатерину посланиями, в которых умоляет умерить свои виды на Турцию. Она отвечает уклончиво: в том краю земли пахнут порохом. Одновременно Екатерине надо узнать и о намерениях Густава III, шведского короля, чьи планы кажутся ей подозрительными. И еще – успокоить Англию, раздраженную торговым соглашением между Россией и Францией. Нельзя забыть и о Пруссии, чьи новые притязания на Польшу требуют серьезного изучения. «Я работаю как лошадь, – пишет она Гримму, – и четырех секретарей мне уже недостаточно». Все решения зависят от нее. Окружающие ее министры – это не более чем дрожащие отражения ее мыслей. У нее одной в голове умещается целая Европа. Однажды вечером, когда она рассказывает о своем «санкт-петербургском кабинете», где решается столько мировых вопросов, де Линь говорит: «Я не знаю кабинета меньшего, чем тот, в котором лишь несколько дюймов: он тянется от одного Вашего виска до другого и от переносицы до корней волос!»

Глава XXIII

Войны

Как и следовало ожидать, путешествие Екатерины в Крым вызвало в Константинополе ярость, которую британский, прусский и даже французский послы сразу же постарались еще более разжечь. Несмотря на успокоительные заверения императрицы, Абдул-Хамид считает, что маневры русского флота и сухопутной армии в этой, недавно вырванной из-под его власти области наносят ему личное оскорбление. Таврия, полагает он, уже не место райских наслаждений, а исходная позиция для военных походов, орудие войны, нацеленное в самое сердце Турции. Он спешно собирает войска. Сегюр с иронией говорит изображающей по этому поводу возмущение Екатерине: «Представьте себе, что султан, в окружении своих сановников, в сопровождении могущественного союзника, вдруг появился под Очаковом во главе огромного флота и стопятидесятитысячной армии; разве удивительно, что вы приняли бы меры предосторожности?» Сегюр получил от своего правительства распоряжение сделать императрице официальное предостережение. Она слушает посла невнимательно, подшучивает над его приятельскими отношениями с бородачами в чалмах и в конце концов дает ему прозвище «Сегюр-эфенди».[143] Ей непонятно, почему большинство западных государств, вместо того чтобы поддерживать христианские народы Европы, встают на сторону азиатских мусульман. Неужели эти так называемые цивилизованные страны так боятся возвышения России, что готовы продать душу дьяволу, лишь бы только этому помешать? Впрочем, Франция Людовика XVI – страна политически больная, и с ее настроениями можно не считаться. Да, в случае войны Англия и Пруссия покажут зубы – но не двинутся с места. Ах, если бы только Австрия могла побыстрее покончить со своими затруднениями в Нидерландах и оказать решительную поддержку России! Итак, мудрость подсказывает Екатерине, что не следует торопиться поджигать запальный шнур, тем более что в восточных районах свирепствует голод, а русская армия и флот, хотя и блистают на парадах, еще не готовы вести боевые действия. Все надо перестраивать, оснащать, приучать к дисциплине, обучать, снабжать… В это время французские офицеры работают над приведением турецкой армии в современный вид, а русские эмиссары проникают на Балканы, в Египет, в Сирию, чтобы за деньги приобрести там дружбу местных властей. Екатерина надеется, что султан, устрашенный недавней демонстрацией русского могущества в Крыму, сдержит порыв ярости и не решится атаковать, позволив тем самым Потемкину серьезно подготовиться к делу. Однако Абдул-Хамид, по-видимому, хорошо обо всем осведомлен и вручает Булгакову, русскому послу в Константинополе, ультиматум с требованием возвратить Крым. Булгаков, разумеется, отказывается – и тут же оказывается в Семибашенной крепости. Это война! Англия и Пруссия встают на сторону Порты, Франция заявляет о нейтралитете, враждебная России Швеция выжидает «благоприятного момента», а замечательный, чудесный попутчик Иосиф II пишет Екатерине: «Я бесконечно сожалею о том, что в эту минуту мы не находимся в Севастополе, откуда направились бы к Константинополю поприветствовать пушечными выстрелами султана и его неразумных советников».

Однако, несмотря на эти выражения дружбы, Екатерина испытывает беспокойство. Ее секретарь Храповицкий часто видит, как, сжав ладонями лоб, она сидит с отсутствующим видом, усталая, отрешенная от всего. Она предчувствует, что война не будет легкой. Турки будут вести священную борьбу против неверных. Великий визирь прошел по улицам Константинополя под знаменем Магомета, призывая народ не жалеть своей крови для торжества правого дела. С русской же стороны к недостаткам в организации и оснащении сухопутных и морских сил теперь еще прибавились и распри среди высшего командования. Опытным генералам, таким, как Суворов, Репнин, Румянцев, было противно получать приказы от какого-то Потемкина, еще никак не проявившего себя на полях сражений. Однако именно от него зависит исход войны. По воле императрицы он одновременно носит звания фельдмаршала и генерал-адмирала. И именно в этот момент на него накатывает волна хандры и душевного упадка. Кажется, что подготовка путешествия в Крым высосала из него все силы, не оставив ничего, с чем он мог бы, после милых сердцу фантазий, вступить в борьбу с суровой правдой войны. «Представление окончено, занавес опущен. Директор театра спит», – пишет принц де Линь.

В тот момент, когда фанатики-турки неистово штурмуют крепость Кинбурн, Потемкин советует Екатерине подписать мир, пока еще не поздно. Изумленная таким позорным отступлением перед возникшим препятствием, Екатерина старается подбодрить князя Таврического. «Укрепи твой дух и душу перед лицом всех этих трудностей, – пишет она ему, – и будь уверен, что, благодаря терпению, ты с ними справишься; однако слабостью будет, если, как ты пишешь, презришь свои способности и исчезнешь». В октябре 1787 года Суворов разбивает турок на Кинбурнской косе. Враг понес значительные потери. Екатерина вздыхает с облегчением: если бы Кинбурн пал, то сохранить Херсон было бы невозможно. Весь слабый и незащищенный юг был бы открыт для стремительного натиска завоевателей. Однако русский флот в это время жестоко пострадал от длившейся пять дней бури. И снова Потемкин в отчаянии. И Екатерине опять приходится его встряхнуть: «Я тебя совсем не понимаю: почему мы должны отказаться от приобретенных нами преимуществ? Когда человек на коне, неужели он спешится, чтобы идти пешком?» И видя, что он по-прежнему намерен увести флот и оставить Крым, Екатерина взрывается: «Что это все значит? Конечно, эта мысль пришла тебе в первый момент, когда ты подумал, что флот погиб! Однако что станет с флотом после отступления? И как же можно начинать кампанию, уходя из области, которая вне опасности? Лучше уж напасть на Очаков или Бендеры, превратив в наступление то отступление, которое, как ты сам говоришь, нам менее выгодно. К тому же, как я думаю, ветер дул не только против наших кораблей! Смелее! Смелее! Я пишу это как моему лучшему другу, моему питомцу и ученику, который временами бывает решительнее, чем я сама, но в сей момент во мне больше мужества, потому что ты болен, а я себя чувствую хорошо… Я думаю, что ты нетерпелив, как пятилетний ребенок, тогда как дела, что тебе поручены, требуют в настоящее время несокрушимого терпения».

Несмотря на это ободряющее послание, в котором нежность сочетается с твердостью, Потемкин медлит. Похоже, он впал в зимнюю спячку, его основной целью стало не взятие Очакова, а забота о сохранении людских жизней. Он много занимается солдатским бытом, смягчает дисциплину, приказывает офицерам сократить палочные наказания и полностью изменяет военную форму. Старые неудобные мундиры, высокие сапоги и тяжелые кивера заменяются на удобные шинели, низкие сапоги и легкие кивера. Он приказывает также, чтобы солдаты обрезали «крысиные» косички и больше не пудрили волос, стричь которые теперь надлежало коротко. «Разве это солдатское дело – завивать волосы, да напудривать, да заплетать? – говорил он. – К чему солдатам папильотки? Каждому понятно, что для здоровья полезнее голову мыть да волосы расчесывать, вместо того чтобы набивать их пудрой, жиром, мукой да булавками, да заплетать их. Прическа солдата такой должна быть, дабы, вставши утром, он был уже готовым». Этот новый устав был с радостью воспринят в армии, а императрица издала указ с выражением высочайшего удовлетворения. В то же самое время она не перестает жаловаться на недостаток боевого, наступательного духа у своего фельдмаршала. С необъяснимым упрямством Потемкин не позволяет Суворову развить первоначальный успех. Стратегия Потемкина состоит не в штурме, он рассчитывает на осаду, на истощение соперника, и тогда возмущенный Суворов отвечает ему: «Крепость не возьмешь, только глядя на нее». Екатерина тревожится: «Что с Очаковом?», «Возьмете ли вы Очаков?», «Когда возьмете Очаков?» Неужели он забыл цели, во имя которых была начата война? Неужели он хочет, чтобы враг захватил Крым? И все же, несмотря на эти заботы, она не перестает беспокоиться о здоровье своего ленящегося великана. «В настоящий момент, мой дорогой друг, – пишет она ему, – Вы уже не частное лицо, которое живет и делает, что ему захочется. Вы принадлежите государству, Вы принадлежите мне. Вы должны, и я Вам приказываю, беречь Ваше здоровье». Или еще: «Посылаю тебе целую аптечку моих снадобий и от всего сердца желаю, чтобы ни одно тебе не понадобилось… Во второй посылке находится лисья шуба и соболья шапка, чтобы холод не наделал тебе вреда… Лавровый венок будет готов только через две недели».

В июне 1788 года, после тяжелых поражений турецкого флота в двух сражениях подряд, русская эскадра смогла, наконец, обложить Очаков с моря, предоставив тем самым Потемкину случай завладеть крепостью под прикрытием мощного огня сухопутной артиллерии. Но даже сейчас, имея возможность взять крепость одним ударом, Потемкин остается глух к мольбам Суворова и продолжает вести неспешную осаду.

В это время взор Екатерины обратился к другой точке на карте России, на этот раз не на юге, а на западе. Считая, что его соседка-императрица уже достаточно увязла в войне с турками, шведский король Густав III вдруг вспоминает, что он союзник Порты, и объявляет войну России. Он рассчитывает на военные успехи, чтобы поднять свой престиж в глазах шведского дворянства, все еще не признававшего его власть над страной. Германия и Англия поддерживают его воинственные намерения. Франция их не одобряет. Ультиматум короля Швеции, которого Екатерина в шутку называет «братец Гу», настолько нагл, что Сегюр считает его совершенно «безумным». «Мне кажется, – говорит он Екатерине, – что, убаюканный обманчивыми мечтами, шведский король вообразил, что он уже выиграл три большие баталии против Вашего величества». – «Даже если он выиграет три большие баталии, господин граф, – с жаром отвечает Екатерина, – даже если он станет хозяином Санкт-Петербурга и Москвы, я сумею показать ему, что может совершить твердая характером женщина, стоящая во главе мужественного и преданного народа, даже на обломках великой империи».

Желая высмеять противника, Екатерина велела поставить в эрмитажном театре комическую оперу своего сочинения «Неудачливый вояка», в которой Густав III выведен в виде карлика в слишком большом, спускающемся до живота шлеме и в огромных, доходящих до пояса сапогах. Инвалид – комендант русской крепости, действуя одними только своими костылями, обращает в бегство этого вояку. Недоумевающие дипломаты присутствуют на спектакле, и Екатерина догадывается, слушая их вымученные поздравления, что они разочарованы ребяческим характером ее насмешек. Но ведь надо же ей излить на кого-то свою желчь, когда страна сражается на двух фронтах под недоброжелательными взглядами великих европейских держав. Желая достичь поставленных целей войной на юге, она была вынуждена отозвать с севера лучшие войска, так что северная столица представляет собой легкую добычу для шведов. К счастью, новый флот, который она хотела послать на Черное море вокруг Европы, еще не успел покинуть Балтику.

Екатерина поручает поступившему на русскую службу принцу Нассаускому организовать морские операции на этом участке. Подчиняющийся непосредственно императрице бесстрашный и умелый адмирал Грейг должен попытаться рассеять шведскую эскадру. Итак, на море появилась какая-то надежда, но на суше дела идут плохо. Русские войска разбиты, крепость Нейшлот захвачена неприятелем, Густав III идет походом на Фридрихсгам. Дорога на Санкт-Петербург открыта. Уверенный в своей победе, Густав III объявляет, что даст в Петергофе бал для придворных дам, что прикажет отслужить благодарственный молебен в Петропавловском соборе и сбросит с пьедестала статую Петра Великого. Столица в панике.

В то время как сержанты-вербовщики хватают и спешно вербуют в солдаты дворовых и мастеровых людей, самые безрадостные слухи ходят по петербургским гостиным. Говорят, что город будет оставлен, что шведы готовятся устроить резню. Растерянные департаментские чиновники пакуют архивы. Ценности складываются в ящики и грузятся на повозки. Двор ждет приказа императрицы об отъезде в Москву. Те, кого служебные обязанности не удерживают на месте, уже в беспорядке отправляются в путь. Пешком, верхом или в каретах и богатые и бедные бегут от одной и той же опасности. Екатерина никого не удерживает. Она даже шутит: «Да, надо признать, что Петр I построил столицу уж очень близко от Швеции!» Намеревается ли она сама уехать? Ведь не может же она подвергать себя опасности оказаться в плену! Однако подобает ли ей, наследнице и продолжательнице дела Петра Великого, склонить голову перед теми самыми шведами, которых он разбил под Полтавой? Не зная ничего о намерениях императрицы, иностранные послы колеблются: должны ли они готовиться к бегству со всеми своими бумагами или оставаться на месте вплоть до сдачи города? Посланный делегатом Сегюр является в Зимний дворец, чтобы разузнать, каковы планы Ее величества на сей счет. Екатерина спрашивает, что говорят о ней в городе, Сегюр осмеливается сказать: «Везде утверждают почти что наверняка, что этой или следующей ночью Ваше величество отправится в Москву». С невозмутимым видом императрица интересуется: «И вы этому поверили, господин граф?» – «Сударыня, – отвечает ей Сегюр, – источники, из которых исходит этот слух, кажутся очень достоверными, и только ваш характер заставляет меня сомневаться». Гордо подняв голову, Екатерина всем своим уверенным видом еще раз удивляет встревоженного посла. Плохие вести последних дней ничуть не поколебали ее веру в конечную победу. Да, она велела собрать по пятьсот лошадей на каждой станции по московской дороге, но только лишь для того, чтобы ускорить прибытие подкреплений, необходимых для защиты Санкт-Петербурга. «Так сообщите же вашему двору, – говорит она Сегюру, – что я остаюсь в моей столице и выйду из нее лишь на бой со шведским королем».

Такое настроение императрицы кажется Сегюру не более чем бравадой, однако события показали, что она была права. Настигнув вражеский флот, адмирал Грейг оттеснил его и запер в порту Свеаборга. Среди шведского дворянства растет недовольство. Раздосадованные офицеры обвиняют Густава III в том, что он объявил войну, не посоветовавшись с риксдагом. Эта оппозиция, известная под именем Аньяльского союза, полностью останавливает движение захватчиков на Россию. Честолюбивый замысел Густава III, по-видимому, сорван.

Екатерина несказанно обрадована такой измене в рядах противника. «Если бы король был иным человеком, то его можно было бы пожалеть, – говорит она. – Но что делать? Раз уж мы в силах, то надо воспользоваться случаем, чтобы принудить противника к сдаче». Она позволяет сыну, которому не дает покоя слава Фридриха II, принять участие в военных операциях против Швеции. Однако Екатерина поручает его неусыпным заботам генерала Мусина-Пушкина, так что в скором времени великий князь Павел, которому надоела такая опека, возвращается в Санкт-Петербург. В глазах общества он тем самым еще раз показал свою бездарность. И, как всегда, ответственность за свою неудачу Павел перекладывает на мать. Он подозревает Потемкина в интригах, из-за которых его, Павла, послали на северный фронт, а не к нему, на южный.

А именно Юг начинает в это время просыпаться. Проведя все лето 1788 года в безуспешных мелких стычках, Потемкин, наконец, решает пойти на генеральный штурм Очакова. Суворов тяжело ранен. Увлеченный жаром битвы, Потемкин действует с бесстрашием молодого офицера, жаждущего славы. Желая еще более подбодрить солдат, он обещает им отдать город на разграбление. 6(17) декабря 1788 года назначается штурм. Солдаты под огнем лезут на укрепления, ведут рукопашные бои на улицах, захватывая дом за домом, убивают, жгут, насилуют. В этой бойне погибло шестьдесят тысяч турок и двадцать тысяч русских. Добыча победителей огромна, но самый ценный трофей – изумруд величиной с куриное яйцо – Потемкин посылает Екатерине. Доставить добрую весть императрице поручается полковнику Бауеру. Он прибывает в столицу среди ночи, императрице нездоровится, она уже спит. Полковник передает послания фавориту Мамонову, и тот, взволнованный новостями, будит свою любовницу. Слезы радости катятся из ее глаз. Наутро она говорит: «Я была больна, но радость меня излечила». Награды дождем сыплются на посланца, на князя Таврического, на офицеров и солдат. Поэт Державин сочиняет знаменитую оду:

Гром победы, раздавайся!

Веселися, храбрый Росс!

Итальянскому художнику Франко Казанове поручено изобразить этот воинский подвиг на картине. Екатерина пишет Потемкину: «Двумя руками беру Вас за уши и мысленно целую Вас тысячу раз».

Между тем побежденные под Очаковом турки не собираются складывать оружие, а шведский король, одолевший противодействие в своей собственной армии, распускает Аньяльский союз и возобновляет военные действия. В то же время восставшие против австрийского владычества Нидерланды не позволяют Иосифу II в полной мере направить силы на борьбу с Турцией. И все же 1789 год начинается с блестящих успехов. Принц Нассауский, командующий новым галерным флотом, наносит шведам суровое поражение при Швенкзунде; Румянцев одерживает победу под Галацем; Суворов и принц Кобургский обращают турок в бегство в кровопролитном сражении при Фокшанах… Но этого недостаточно. Подбадриваемый Англией и Пруссией враг продолжает сопротивляться как на севере, так и на юге.

Франция слишком занята внутренними делами, чтобы оказывать какое-либо влияние на равновесие сил в мире. Демократическая возня во Франции раздражает Екатерину. «У вашего третьего сословия слишком большие претензии, – говорит она Сегюру. – Оно вызовет озлобление двух других сословий, и такое расхождение может иметь длительные и опасные последствия. Боюсь, как бы королю не пришлось пожертвовать слишком многим, так и не сумев умерить страсти». Тем не менее она утверждает, обращаясь к Гримму: «Я не из тех, что думают, будто мы приближаемся к большой революции». И вдруг как гром среди ясного неба приходит известие о взятии Бастилии. Екатерина узнает об этом от русского посла в Париже, Симолина. На этот раз она дала волю своему гневу. «Как смеют какие-то башмачники заниматься государственными делами? – восклицает она. – Башмачник умеет делать только обувь!» Она испытывает животную ненависть к тупой массе, осмелившейся посягнуть на монархический принцип. «Господствующий у вас дух – это дух ничтожества», – пишет она Гримму. Она заявляет, что Франция – это «роженица, производящая на свет гнилой и зловонный выкидыш». «Национальное собрание – это всего лишь сборище сутяг… Если повесить кое-кого из них да отобрать у остальных их восемнадцать тысяч ливров депутатского жалованья, все они быстро одумаются». Ей ненавистна «гидра с двенадцатью сотнями голов», которые нужно отрубить, чтобы вернуть стране спокойствие. Простодушный Гримм просит ее прислать портрет для Бальи, нового мэра Парижа, в обмен на тот, что он пошлет императрице. Екатерина резко отвечает: «Не пристало мэру дворца, лишившего Францию монархии, обладать портретом самой аристократической европейской императрицы, как и ей не пристало посылать свой портрет мэру дворца, уничтожившего монархию. Это означало бы привести как мэра антимонархического дворца, так и самую аристократическую императрицу в противоречие с самой их сущностью и с их прошлой, настоящей и будущей деятельностью». Всеми силами души призывает она явиться Цезаря, который покорил бы Францию. «Когда же придет такой Цезарь? О, он придет, можете не сомневаться!» Она предсказывает: «Если Революция охватит Европу, то придет новый Чингисхан или Тамерлан, чтобы ее образумить. Такова ее судьба, будьте в этом уверены. Однако этого не случится ни в мое время, ни, как я надеюсь, при Александре». Она забыла, что именно Александру она сама выбрала в наставники Лагарпа, человека республиканских убеждений, и что сама она похвалялась либеральными взглядами. Да, приятно играть некими гуманистическими идеями, но они, увы, не выдерживают столкновения с действительностью. Можно интересоваться жизнью подданных, стараться облегчить участь самых обездоленных и даже даровать некоторые свободы – и в то же время не допускать восстания черни. Государь должен править, а народ – подчиняться. Изменить это соотношение сил – значит привести страну к краху. Туманные рассуждения философов о ниспровержении власти ничего не могут изменить в реальном положении вещей. В сущности, Екатерина никогда не любила Францию – королевство легкомысленное, взбалмошное, беспорядочное. Да, она любила французскую культуру. Но вдруг тревожная мысль пришла ей в голову: а не виноваты ли в том, что страна погружается в чудовищную пропасть, те самые великие французские писатели, которыми она так восхищается, – Монтескье, Вольтер, Дидро, Руссо, Д'Аламбер? Не их ли критические высказывания подготовили условия, при которых целая нация блуждает, как сбившийся с пути человек? И она спрашивает у Гримма: «Вы пишете, что когда-нибудь снимете с Вольтера обвинение в том, что он якобы способствовал подготовке Революции, и укажете на ее истинных вершителей? Прошу вас, назовите мне их и скажите мне, что вы о них знаете… Я подожду… пока вы не сочтете нужным снять в моих глазах с философов и с чад оных философов их вину в соучастии в Революции».[144] Она напрямик говорит Сегюру, который в силу своих демократических чувств одобрительно относится к отмене феодальных порядков: «Предупреждаю вас, что англичане хотят отыграться за свои неудачи в Америке. Если они нападут на вас, эта новая война сослужит вам службу, дав выход огню, который вас пожирает».

Сегюр торопится возвратиться во Францию, чтобы на месте увидеть благотворное действие свободы. К тому же, как ни странно, он беспокоится за судьбу семьи в это бурное революционное время. Екатерина приказывает вручить ему паспорта и дает прощальную аудиенцию. «Скажите королю, что я от всей души желаю ему счастья, – говорит она Сегюру. – Мне тяжело видеть, что вы уезжаете: лучше бы вы остались рядом со мной и не искали бурь, о размахе которых, может быть, и не догадываетесь. Ваша склонность к новой философии и свободе, возможно, приведет к тому, что вы поддержите дело народа; это меня рассердит, потому что я останусь аристократкой – таково мое ремесло. Подумайте об этом, ведь вы увидите очень взбудораженную и очень больную Францию». – «Именно этого я и опасаюсь, сударыня, – отвечал Сегюр, – но именно это и заставляет меня туда вернуться».

Они расстались с грустью и чувством взаимного уважения. Однако развитие французской внутренней политики быстро заставило Екатерину сменить ее отношение к Сегюру на более жесткое. Она так отзовется о нем в одном из писем: «Есть человек, которому я не могу простить его выходки: это Сегюр. Пфуй! Он лжив, как Иуда».[145] И еще: «С одними он выдает себя за демократа, с другими – за аристократа… К нам сюда приезжал граф де Сегюр… Теперь это уже Луи Сегюр, он болен национальной немочью».

Надо любой ценой оградить Россию от революционной французской проказы. Уже 3 ноября 1789 года новый поверенный в делах Франции в Санкт-Петербурге господин Женэ[146] пишет в донесении графу Монморену: «Здесь принимаются самые разумные меры предосторожности, дабы помешать распространиться на Россию тому брожению, которое выматывает Францию и доводит ее до жестоких конвульсий. В государственных изданиях даются лишь очень короткие сообщения о наших внутренних делах; строго соблюдается правило, запрещающее говорить о политике в общественных местах… Эти разумные меры рассчитаны на то, чтобы сохранить самодержавие и спасти государство. Если русские крестьяне, у которых нет никакой собственности и которые все сведены до положения раба, вдруг вздумают порвать свои цепи, то их первым порывом будет уничтожение дворянства, которое владеет всеми землями, и тогда эта столь цветущая страна вновь погрузится в чудовищное варварство».

Пока Екатерине нечего опасаться со стороны народа. Зловредные теории французских философов еще не проникли в головы безграмотных масс. Их идеал создан веками рабства. Русские трудятся и сражаются, причем успешно. Потемкин захватывает Бендеры и Аккерман, Суворов одерживает победы под Мартинештами и Рымником, австрийцы занимают Белград, Репнин берет небольшую крепость Хаджибей, ставшую впоследствии Одессой. Однако упрямые турки пока еще не собираются просить мира. 1790 год начинается для Екатерины с тяжелой утраты: в феврале умирает измученный и больной Иосиф II. Ставший императором брат Иосифа Леопольд Тосканский отнюдь не собирается проводить в отношении России дружескую политику своего предшественника. Он сближается с Пруссией и даже подумывает о том, чтобы заключить сепаратный мир с Портой. Неужели России придется одной бороться и против Турции, и против Швеции? А тут еще и принц Нассауский терпит жестокое поражение на море, у Швенкзунда, в тех самых водах, где он торжествовал победы в прошлом году. Стоит Пруссии перейти в наступление, и Санкт-Петербург будет потерян. В порыве отчаяния принц Нассауский просит об отставке с поста командующего и отсылает императрице полученные от нее награды, ибо не считает себя более достойным их. Екатерина не принимает ни отставки, ни орденов. «Бог мой, – великодушно пишет она принцу, – кто не терпел больших поражений в жизни? И у самых великих полководцев были неудачи. Покойный король прусский стал ведь великим после великого поражения… Все уже думали, что все потеряно, а ведь именно в этот момент он вновь громил врага». Этими словами Екатерина хочет убедить и поддержать как адресата, так и себя саму. Однажды утром вошедший к ней Безбородко застал Екатерину читающей «для укрепления душевных сил» Плутарха. Нередко она проводит целые ночи без сна. Ей кажется, что поражение в морском сражении у Швенкзунда предвещает ужасную развязку. Однако странным образом это несчастье оказалось благотворным. Унизив гордый русский флот, удовлетворенный Густав III заявляет, что он готов к примирению. К тому же все шведские политические партии торопят его покончить с бессмысленной войной. Екатерина соглашается обсудить условия достойного мира. Она не уступает ни пяди своей земли, однако признает новую форму правления в Швеции. Договор, содержащий такое соглашение, подписан 3(14) августа 1790 года в Вереле. Россия признает Густава III абсолютным монархом в его стране, при этом он получает немалое моральное удовлетворение и выходит победителем из переделки, исход которой был весьма непредсказуем. В письме к бывшей противнице он просит ее вернуть дружбу и забыть войну как «мимолетную грозу». Хороша же мимолетная гроза, которая длилась два года! С шутливой проницательностью Екатерина подводит итог войны. «Одну ногу из грязи мы вытянули, – пишет она Потемкину, – а когда вытащим и вторую, то пропоем Аллилуйя!»

Однако эта вторая «нога» завязла крепко. Побед давно не было. На протяжении нескольких месяцев русские войска безуспешно осаждают турецкую крепость Измаил. Король Пруссии Фридрих Вильгельм поощряет националистическое движение в Польше. Пользуясь трудностями России, он обещает польским патриотам помочь сбросить русское господство, вернуть им Галицию, отошедшую во время раздела к Австрии, и защитить в случае нападения. В марте 1790 года подписывается договор об оборонительном союзе между Пруссией и Польшей. Он явно направлен против России. Екатерине приходится молча сносить унижение. У нее нет возможности ответить. Сначала надо покончить с турками. И вот забрезжила надежда. Суворов берет Измаил после трех кровопролитных штурмов. Пятнадцать тысяч русских погибло во рвах крепости. «Гордый Измаил у ног Вашего Величества», – пишет Суворов императрице. Екатерина на седьмом небе от радости. Неужели это конец? Но нет, бои продолжаются. Она чувствует себя усталой, ведь ей уже шестьдесят лет. Она уже не верит в осуществление планов относительно Греции. Не верит, что ее внук Константин когда-нибудь станет императором Дакии. Ну что ж, зато благодаря ей, Екатерине, хоть Александр поцарствует в расширившейся, объединенной и сильной России. В Яссах предпринимаются робкие попытки переговоров. И та и другая стороны затягивают встречи. Каждая стремится утомить противника упрямством и спесью. Идут дни, гибнут люди, полномочные представители расходятся, потом встречаются вновь. Екатерина полна решимости не отдавать ни клочка завоеванной земли. Она не похожа на Людовика XV, упустившего владения короны в Америке. Россия стала частью ее самой, оторвать кусок от России – это все равно что заживо снять кожу с Екатерины.

Она уже давно забыла, что была рождена немкой. Власть досталась ей не в силу кровного родства, она была приобретена и взлелеена ее любовью, трудом и упорством. Она сама сотворила себе родину и, казалось, даже и предков. В глубине души она считает своим отцом не Христиана Августа Анхальт-Цербстского, а Петра Великого.

Глава XXIV

Зубов против Потемкина

В шестьдесят с небольшим лет, несмотря на непрерывные хлопоты и заботы, Екатерина предстает перед всеми женщиной невысокого роста, плотного телосложения, с прямой осанкой, седеющими волосами и властным взглядом. «Я была чрезвычайно удивлена, увидев, что она мала ростом, – отметит госпожа Виже-Лебрен после приема во дворце. – Мне казалось, что она должна быть высокого роста, такой же большой, как ее слава. Она была довольно полной, однако лицо оставалось красивым… Печать гения, казалось, лежала на широком и очень высоком лбу ее. Глаза – добрые и умные, нос – правильной греческой формы, кожа свежая, а все лицо очень живое… Я сказала, что она была маленького роста, но в дни приемов, выходя с высоко поднятой головой и орлиным взором, с уверенностью, которую дает привычка повелевать, наконец, с тем величием, которое сквозило во всем, она казалась мне царицей мира».

Даже очень недоброжелательно настроенный Массон, учитель математики великих князей, признает в «Тайных воспоминаниях о России», что императрица сочетает полноту с изяществом и высокомерный вид знатной дамы с чрезвычайной приветливостью. Ходит она медленно и мелкими шагами, с высоко поднятой головой и ясным взглядом, здоровается легким наклоном головы и, подавая придворному для поцелуя свою белую пухлую ручку, обязательно произносит несколько ласковых слов. «И вот тогда-то, – читаем мы в мемуарах Массона, – единство ее облика как бы распадалось и мы видели перед собой уже не великую Екатерину, а просто пожилую женщину, у которой во рту не хватало зубов, а голос был надтреснутым и невнятным. В нижней части лица было что-то грубое и даже жестокое, в светло-серых (?) глазах сквозила некая фальшивость, а складка на переносице придавала ей чуть зловещий вид».

В будние дни одежда ее очень проста: широкое, свободного покроя платье из лилового или серого шелка, по так называемой «молдавской моде», с двойными рукавами, удобные туфли на низком каблуке. Бриллиантов в простые дни Екатерина не носит и все кокетство вкладывает в прическу. Зачесанные назад, слегка припудренные волосы открывают широкий и высокий лоб. В дни больших приемов она надевает корону с бриллиантами и платье «на русский лад» из ярко-алого бархата. Стремясь ограничить роскошь уборов и уничтожить влияние парижской моды, Екатерина велит придворным дамам носить такую же, далеко не всем идущую одежду. Тем пришлось отказаться даже от причесок а-ля королева или «бель-пуль», ибо указом от 22 октября 1782 года сооружения на голове высотой более двух с половиной дюймов запрещены. Строгость становится правилом. Двор Екатерины – это Версаль, но под русским соусом. «Здесь, – пишет граф де Дамас, – все похоже на красивый набросок, а не на совершенное произведение… У домов красиво выглядят только фасады, а люди, назначенные на какой-либо пост, плохо представляют себе, что и как они должны делать…

Кажется, что азиатская одежда простого народа и французское платье высшего общества не дошиты до конца… Характеры всего лишь обузданы, но не смягчены… При дворе полно простушек, которые с удовольствием вернулись бы к себе в деревню, есть и бритые подбородки, которым до сих пор кажется, что с бородой-то было гораздо теплее…»

Несмотря на указы, предписывающие большую скромность придворных одежд, столичная и провинциальная аристократия выставляет напоказ роскошь и беспечность, приводящую в изумление иностранцев. Следуя примеру императрицы, дворяне по своему желанию строят во всех уголках России бесчисленные дворцы, загородные домики, оранжереи, манежи и крепостные театры, высаживают «французские» или «английские» сады, заставляют рыть пруды и возводить гроты, дают праздники и балы с фейерверками. Излюбленные места таких безудержных сумасбродных забав – императорские дворцы в Царском Селе, Петергофе и Гатчине. Жизнь не по средствам становится правилом. Гардеробы ломятся от нарядов. Маршал Апраксин сшил себе более трехсот камзолов. Новоиспеченные дворянчики гордятся тем, что счет их чулок и туфель идет на сотни. Все соперничают в роскоши карет, породистости лошадей, блеске упряжи.

Многие мелкопоместные дворяне влезают в долги и разоряются, лишь бы только сохранить привычный дом и прислугу. Желая удержаться на плаву, они продают или закладывают часть имений. Главная цель – казаться не хуже других. Становится модным иметь бесчисленную дворню. О влиятельности вельмож судят по количеству их ливрейных лакеев. У самых богатых число прислуги колеблется от трех до восьми сотен. Для дворянина средней руки приличным считается иметь около ста пятидесяти слуг. Бедные дворяне обходятся двадцатью. Большая часть этих слуг – привезенные барином из деревни крепостные крестьяне. Зачастую сам хозяин не знает слуг ни по имени, ни в лицо и лишь жалуется на их леность. Не получая никакого жалованья, эти люди за кров и стол выполняют самые различные обязанности. Среди них есть, разумеется, дворецкие, лакеи, посыльные, горничные, повара и поварята, кондитеры, булочники, истопники, судомойки, прачки, бельевщицы, швеи, вышивальщицы, кружевницы, кучера, берейторы, конюхи, грумы, привратники, швейцары, ночные сторожа, а в самых больших усадьбах – еще и портные, сапожники, шорники, аптекари, шуты, музыканты, актеры, певцы и художники. Да, даже актеры набираются из людского стада, которым владел барин. Прибывшие из-за границы учителя обучают и воспитывают самых талантливых крестьян. Слегка обтесав, их используют для развлечения хозяина и его гостей. Граф Каменский тратит тридцать тысяч рублей, чтобы поставить роскошный спектакль в своем театре. У графа Шереметева, в селе Кусково, есть труппа актеров и певцов, которой завидовала сама Екатерина. Желая отпраздновать подписание мира с Турцией, Лев Нарышкин воспроизводит в своем имении, с помощью статистов в военной форме, главные баталии прошедшей войны. Меломан Скавронский требует, чтобы слуги обращались к нему оперным речитативом.

Вообще-то хозяева благоволят крепостным мастерам, потому что те являются одновременно и капиталом, и показателем высокого положения в обществе. Остальные же, как беззащитный скот, всецело зависят от воли господина, который может заставить работать до изнеможения, женить по своей воле, высечь кнутом или сослать за малейшую провинность. Запрещается только пороть до смерти. Даже самые сердечные помещики, обращавшиеся с крестьянами «по-старобытному», не хотят видеть в них полноценных людей. В глазах господ крепостные – это особый зоологический вид, представители которого, быть может, и имеют душу, но прав не имеют никаких. Самые просвещенные помещики без малейшего зазрения совести продают или закладывают крепостных. Петербургские и московские газеты печатают такие вот объявления, кажущиеся сегодня дикими: «Продается парикмахер, да с ним четыре короба кроватных, один пуховик, одна перина и прочие домашние вещи». Или такое: «Продается девка шестнадцати лет, доброго поведения, и еще карета, совсем мало езженная». Цены не слишком высокие. Породистая собака стоила две тысячи рублей, тогда как крестьянин идет за триста, а девушка-крестьянка – меньше чем за сотню. Можно купить даже ребенка, всего за несколько копеек. Зато цена хорошего повара или музыканта доходила порой до восьмисот рублей. Подобная торговля живым товаром особенно расцветает с началом царствования Екатерины. И это ничуть не смущает императрицу, несмотря на лучезарный блеск ее либеральных идей. Более того, она с удовольствием дарит целые деревни тем, кого хочет вознаградить за политическое, военное или амурное усердие. Таким образом успела она раздать более восьмисот тысяч «душ». Да, фавориты – дорогое удовольствие. Пользуясь сведениями, полученными от «хорошо информированных лиц», французский дипломат Ж. Кастера составил примерный список альковных расходов императрицы.

Деньгами, крестьянами, землями, дворцами, бриллиантами, дорогой посудой и пенсиями получили:

пятеро братьев Орловых – 17 млн. рублей

Высоцкий (второстепенный фаворит) – 300 тыс. рублей

Васильчиков – 1 млн. 110 тыс. рублей

Потемкин – 50 млн. рублей

Завадовский – 1 млн. 380 тыс. рублей

Зорич – 1 млн. 420 тыс. рублей

Римский-Корсаков – 920 тыс. рублей

Ланской – 7 млн. 260 тыс. рублей

Ермолов – 550 тыс. рублей

Мамонов – 880 тыс. рублей

братья Зубовы – 3 млн. 500 тыс. рублей

Текущие расходы фаворитов с начала царствования – 8 млн. 500 тыс. рублей

Итого 92 млн. 820 тыс. рублей

Во французских деньгах эта сумма составляет, по тогдашнему обменному курсу, 464 миллиона турских ливров.[147] Этот потрясающий реестр в основном совпадает с подсчетами, сделанными по тем же статьям расходов английским послом Гаррисом в донесении, направленном в 1782 году. Как бы в ответ на эти списки, показывающие расточительность Екатерины в любовных делах, она подводит в одном из писем к Гримму итог своих политических достижений:

создано новых губерний – 29

построено городов – 144

заключено соглашений и договоров – 30

одержано побед – 78

принято указов о законах или учреждениях – 88

принято указов об облегчении жизни народа – 123

Итого 492

Она с гордостью противопоставляет этот итог подсчетам другого рода. Что значат некоторые расходы, которые она позволяет для собственного удовольствия, по сравнению с неисчислимыми преимуществами, каждодневно получаемыми Россией от ее правления? Ее характер никогда не позволит ей признать свою неправоту. Уже то, что она правит, оправдывает все ее решения. «Нет ничего удивительного, – пишет она в „Записках“, – что из государей России многие были тиранами. Эта нация от природы беспокойна, неблагодарна и полна очернителей и людей, которые под предлогом усердия стараются лишь обернуть себе на пользу то, что им подходит».

Она не «тиран», но хочет, чтобы ей слепо подчинялись. И, если возможно, подчинялись с охотой. И имели при этом французские манеры. Ее двор открыт для всех. По отзывам шведского путешественника графа Штернберга, перед появлением императрицы аудиенц-зала дворца представляет собой картину пестрой и шумной толпы. Все языки Европы и Азии сливаются в разноголосый гул, слышна французская, русская и немецкая речь. Только лица, внесенные в специальный список, могут переступить порог зала, однако список этот весьма обширен. Хотя кто угодно может присоединиться к толпе: достаточно иметь шпагу на боку, чтобы войти в двери тронной залы, по бокам которой стоят два офицера-гвардейца в полной парадной форме, в серебряной кирасе с выбитым на ней императорским орлом, в серебряном шлеме, с султаном из черных перьев, с неподвижным взглядом и ружьем к ноге. При появлении Екатерины разговоры стихают, спины склоняются. Поверх платья императрицы а-ля рюс, через плечо – ленты орденов Александра Невского, Святого Владимира и Святой Екатерины; с одной стороны – орденская лента со звездой Андрея Первозванного, а с другой – Георгиевская, тоже со звездой. Это высшие награды империи. Она знает в лицо большинство присутствующих. Живой взгляд ее переходит от одного гостя к другому. Она еще не отказалась от сопровождения молодыми людьми. По свидетельству Энгельгардта, племянника Потемкина, еще никогда так много молодых и жаждущих получить теплое местечко щеголей не увивалось вокруг нее. Они толпятся в часовне, в салонах, в садах, дарят ей свои улыбки, как дарят цветы. Почти все они – выходцы из небогатых дворян, но строят далеко идущие планы. Каждый рассчитывает своей приятной внешностью привлечь внимание стареющей, но неисправимой собирательницы сердец. Но пока она еще не думает о замене действующего фаворита Мамонова, «балованного ребенка» или «Красного мундира», как его прозвали. Однако после четырех лет усердной службы Мамонов испытывает усталость от царственной любовницы и скуку, которую даже не считает нужным скрывать. Напрасно Екатерина осыпает его подарками, окружает заботой, старается развить в нем художественный вкус и даже назначает директором эрмитажного театра, напрасно пытается приобщить его к выработке политических решений – ничто не может развлечь его, он болен неизлечимой меланхолией, жалуется на недомогание, страдает от приступов удушья, падает в обморок от малейшего строгого слова, короче, чувствует себя хуже, чем пленник в тюремном застенке.

В один из таких дней Мамонов упрекает Екатерину в «холодности» и настойчивее, чем всегда, говорит о снедающей его болезненной тоске. Что же делать? Он дошел до крайности. Он просит совета у той, что сделала его богатым. Она понимает, что Мамонов хочет вновь обрести свободу. «Раз уж расставание стало необходимым, – говорит она, – я подумаю о твоей отставке». Как всегда, Екатерина предпочитает ясность, когда дело идет об отношениях между людьми. Нет ничего более отвратного, чем связь, тянущаяся по привычке и в слезах. Продумав целую ночь, Екатерина посылает Мамонову записку, в которой уверяет, что он может уйти, сохранив «блестящее положение», и даже подумывает о том, как бы получше устроить его, женив, например, на дочери очень богатого и знатного графа Брюса: «Ей только тринадцать лет, но она уже сформировалась, я это знаю». Вместо того чтобы обрадоваться, Мамонов ответил Ее величеству таким письмом: «У меня дрожат руки, и, как я Вам уже писал, я один, у меня здесь никого, кроме Вас… Я не соблазнюсь ни богатством, не стану ничьим обязанником, кроме Вас, а не Брюса. Ежели вы желаете заложить основу моей жизни, позвольте мне жениться на княгине Щербатовой, фрейлине… Да будет Бог судьей тем, кто привел нас к тому, что мы есть… Целую Ваши ручки и Ваши ножки, и не вижу сам, что я пишу». Объяснившись подобным образом письменно, он поспешил к императрице, простерся перед ней и, дрожа и со слезами, признался, что влюблен уже целый год во фрейлину Дарью Щербатову и обещал на ней жениться. Для Екатерины это – удар в самое сердце. Больше всего ее ранило не признание вины, а то, что она позволила водить себя за нос человеку, которому верила. Вся эта комедия с приступами лихорадки и обмороками разыгрывалась лишь для того, чтобы побыстрее забраться в постель к Щербатовой! Уж у этой-то двадцатишестилетней девицы он уж наверняка не отговаривался упадком сил! И она получала от него все то, в чем на протяжении целых месяцев отказывалось императрице России! Ну да ладно. Екатерина не злопамятна. Пусть они женятся, раз пришлись друг другу по вкусу. Через день, вечером, она вызывает к себе любовника вместе с той, которую он избрал себе в жены, и прилюдно объявляет об их помолвке. Стоя на коленях перед государыней, молодые получают благословение и, плача, выслушивают пожелания счастья и благополучия. В конце церемонии Мамонов и фрейлина приходят в такое волнение, что им едва не делается дурно. Екатерина по-матерински смотрит на них и, по своему обыкновению, обещает им всяческие блага. Однако за несколько дней до того, в присутствии секретаря Храповицкого, она дала волю горькому чувству обиды старой, брошенной любовницы. Храповицкий тщательно заносит их разговор в «Дневник». Прервав чтение какого-то доклада, Екатерина вдруг воскликнула: «Восемь месяцев я его подозревала!.. Он меня сторонился… Он постоянно оставался у себя из-за приступов удушья. И потом, именно в такие дни он начинал говорить об угрызениях совести, заставлявших его страдать и делавших невозможным продолжение совместной жизни. Предатель! Его душила другая любовь, его душило двоедушие! Но раз уж он не мог себя перебороть, так почему же не признался во всем откровенно?.. Он не может представить себе, что я пережила!» – «Все удивились, что Ваше величество дало согласие на этот брак!» – заметил Храповицкий. «Бог с ними! – сказала Екатерина. – Я желаю им быть счастливыми… Но вы видите: я им простила, я разрешила их союз, они должны быть в восторге, и что же? Они оба плачут. Ах! Старая нежность еще в нем не умерла. Уже больше недели он повсюду провожает меня взглядом!»

Венчание было совершено поспешно в дворцовой часовне. По обычаю, принятому для фрейлин, нарядом невесты занимается сама императрица. Мамонов получает сто тысяч рублей и новое имение с тремя тысячами крепостных. Именно туда, едва успев обвенчаться, вихрем улетают молодые. Именно там уже понесшая стараниями экс-фаворита экс-фрейлина разрешится от бремени.

Еще не отойдя от волнений неудачного любовного приключения, Екатерина рассказывает обо всем в письме к Потемкину: «Я никогда не была никому тираном и ненавижу насилие». Из своего далека Потемкин сочувствует ей. Конечно же, именно он представил «балованного ребенка» императрице. Однако очень скоро именно он и посоветовал ей «расплеваться с ним». Мамонов не достоин ничего, кроме презрения, потому что не сумел сохранить «свой пост». «Я никогда не обманывался на его счет, – пишет Светлейший князь Таврический. – Это смесь безразличия и себялюбия. Тут он был почище Нарцисса. Думая только о себе, он требовал все, не давая ничего взамен».

За некоторое время до всех этих событий Екатерина так определяет свое душевное настроение в послании к Гримму: «Ученица госпожи Кардель[148] нашла, что господин Красный мундир более достоин жалости, нежели гнева, и уже наказан, на всю жизнь, самой глупой из страстей, что не настроила людей в его пользу и выставила его неблагодарным, и поэтому, к удовольствию всех заинтересованных лиц, как можно скорее покончила с этим делом… Судя по всему, дела в этой семье идут совсем нехорошо». И действительно. Мамонов очень быстро понял, что в погоне за тенью он выпустил крупную добычу. Прелести супружества не могут заменить знаки высокого почтения, которое оказывалось ему, когда он был официальным фаворитом императрицы. Он пишет Ее величеству, что невыносимо страдает после их расставания и что единственное его желание – вернуться в Санкт-Петербург и вновь обрести с ней то тепло, которого ему сегодня так не хватает. И как всегда, искушенная в политических делах Екатерина позволяет убаюкать себя несбыточными мечтаниями о любви. И в шестьдесят лет она сохранила воображение и наивность молоденькой девушки. Один-единственный взгляд в зеркало мог бы ее отрезвить, но… она по-прежнему думает, что даже с морщинами, беззубой улыбкой и опустившимся бюстом она может быть желаннее, чем молодая жена. Расчувствовавшись, она говорит Храповицкому: «Я его знаю, он не может быть счастлив». Однако Екатерина отказывается возобновить связь: «Пойти с ним в сад и видеть в течение четырех часов – это одно, а жить с ним – это совсем другое».[149] По этой причине она в письме отвечает на домогательства Мамонова советом подождать год, прежде чем она разрешит ее увидеть.

В тот момент, когда Екатерина писала эти строки, она отнюдь не чувствовала себя покинутой и одинокой. Еще до того, как протеже Потемкина, Мамонов, официально прекратил исполнение обязанностей, враждебная Потемкину партия – Чернышевы, Румянцевы, Салтыковы – постаралась поскорее найти ему замену. Необходимо было опередить Светлейшего и подобрать фаворита, который не плясал бы под его дудку. Очень многие стремились занять это место, так что недостатка в выборе не было. В мгновение ока наперсница и обычная прислужница Екатерины в таких делах, Анна Нарышкина, втолкнула счастливого избранника в покои императрицы. Звали его Платон Александрович Зубов. Было ему двадцать два года. Он служил поручиком в гвардейском полку, и Екатерина знает его уже давно. Она взяла его под свое покровительство, когда он был еще одиннадцатилетним мальчиком. Впоследствии она отправила его на учебу за границу. В тот вечер она увидела Зубова в новом свете. Он понравился, он принят, он ужинает с государыней при свечах, а наутро получает десять тысяч рублей и несколько колец. Одно из них попадет к лакею Ее величества, дабы снискать его расположение. В течение недели после своего возвышения Платон Зубов назначается личным адъютантом императрицы. Он дарит Анне Нарышкиной, вставившей, так сказать, его ногу в стремя, украшенные драгоценностями часы. «Теперь, – пишет Массон, – можно видеть, как он запросто идет под руку с императрицей, в большой шляпе с перьями, затянутый в новый мундир, а за ним почтительно следуют сановники империи. Еще вчера он толкался в их приемных. Однажды вечером, после карточной игры, Екатерина отпустила придворных и прошла в спальню, сопровождаемая туда только фаворитом». Она так им удовлетворена, что даже пишет Потемкину: «Я вернулась к жизни как муха, до этого окоченевшая от холода». Большая, беспокойная, жужжащая и жадная до мяса шестидесятилетняя муха. На этот раз кусочек ей попался чрезвычайно аппетитный. Платон Зубов несомненно выделяется красотой в портретной галерее молодых фаворитов императрицы. Его лицо с тонкими чертами, нежно обрисованным ртом, мягкими темными волосами и глубоким взглядом отмечено аристократической соразмерностью линий и беспечной уверенностью. У него средний рост, зато, по выражению Массона, он «гибок, подвижен и ладно сбит».

По странной прихоти природы, в этом столь изящном и любезном молодом человеке скрывалось непомерное честолюбие, наглость, цинизм и тяга к интригам, которые бурно вырвались наружу сразу же после его восхождения на вершину. Он очень быстро прибрал к рукам все средства влияния, стал навязывать свою волю в самых разных делах и беззастенчиво выпрашивать милостей для самого себя и родни. Его окружает хор льстецов. «Во все дни, – пишет Ланжерон, – начиная с восьми часов утра, его приемная полна министров, придворных, генералов, иностранцев, просителей, кандидатов на должности и ищущих милостей. Чаще всего им приходится ждать по четыре-пять часов, прежде чем быть принятыми… Наконец обе створки двери открывались, толпа бросалась вперед и видела перед собой фаворита, которого причесывали перед зеркалом. Обычно он сидел, положив ногу на стул или на угол туалетного столика. После раболепных поклонов придворные выстраивались перед ним в два или три ряда и стояли так, безмолвные и недвижимые, в облаке пудры». Язвительный Массон добавляет: «Старые генералы и высшие сановники империи не стесняясь обхаживали самых последних из его слуг. Развалясь в кресле в самом непристойном виде, ковыряя пальцем в носу и уставив туманный взгляд в потолок, этот молодой человек с холодным и пустым лицом едва удостаивал внимания тех, кто его окружал». У Платона Зубова была маленькая обезьянка, которая прыгала по мебели, цеплялась за люстру, опустошала банки с помадой, а иногда вскакивала на голову посетителя и дергала его за волосы. И что же? Считалось большой честью быть вот так отмеченным этим уродцем из семейства капуцинов. Никто не возмущался. А Екатерине такие выходки фаворита казались безобидными мальчишескими шалостями. С возрастом она потеряла способность здраво судить о любви. Она все видит в розовом свете. Ослепленная и опьяненная, Екатерина не устает расписывать свое счастье в письмах к Потемкину. Она утверждает, что у этого «ребенка», у этого «черноглазого» самая «невинная душа», что он «незлобив, предан, скромен, привязан и в высшей степени благодарен», что он стремится понравиться всем, что он очень усердно за ней ухаживает и даже предъявляет к ней, как к женщине, очень льстящие ее самолюбию требования: «Он плачет как ребенок, если его ко мне не пускают». Похоже, что внимание Платона к чувствам Екатерины доходит до того, что он старается понравиться далекому мужу своей любовницы. «Прощай, мой друг, – пишет она в другом письме Потемкину. – Обласкай нас, чтобы мы были совершенно счастливы». И еще: «Когда ему выпадает случай Вам написать, он делает это с явным рвением, а ласковость его характера делает и меня более ласковой».

На самом деле если «черноглазый малыш» и писал Потемкину подобострастные послания, то только чтобы испросить себе патент кавалергарда, а брату, Валериану Зубову, – место при потемкинском штабе. Само собой разумеется, Екатерина подкрепляет эту двойную просьбу целым потоком похвал, долженствующих побудить князя еще больше любить Платона Зубова, «нашего дитятю». Потемкин не может отказать. Екатерина бурно его благодарит: «Дитя находит, что у вас больше ума и что вы забавнее и любезнее, чем все, кто нас окружает, но об этом храните тайну, потому что он не ведает, что я это знаю».

Валериан Зубов прибывает в армию. Оттуда он пишет брату Платону полные недоброжелательности конфиденциальные донесения о нерадивости и ошибках главнокомандующего. Навстречу этим донесениям из Санкт-Петербурга Потемкину идут не менее секретные сообщения его друзей о фаворите. По их сведениям, Екатерина настолько попала под влияние «черноглазого», что подумывает о том, как бы сделать его министром. Ярость душит Потемкина. Впервые царица привязалась к мальчишке, которого не он для нее нашел. И вот теперь опасный новичок может приобрести необычайный вес при дворе и в правительстве. Глядя издалека на такое возвышение Платона Зубова, можно было подумать, что начался закат карьеры Светлейшего. Этого Потемкин допустить не мог. После падения Измаила армия встала на зимние квартиры, а он еще должен был остаться для мирных переговоров, в которые, кстати говоря, не верил. В ожидании, когда ему представится возможность бросить опостылевшие дела, Потемкин отправляет Валериана Зубова в Санкт-Петербург с приказом дословно передать императрице, что на фронте все идет хорошо, но что у главнокомандующего разболелся гнилой зуб и что он надеется вскорости прибыть в столицу, чтобы его выдернуть. Легко было догадаться по созвучию «зуб—Зубов», что Потемкин предупреждает царицу и рассчитывает на ее помощь, чтобы убрать неудобного соперника. Сделав вид, что она не поняла намека, Екатерина продолжает восхвалять в своих письмах необычайные добродетели Платона.

И тогда доведенный до крайности Потемкин бросает своих офицеров и отправляется в путь. Его сопровождает огромная свита со множеством женщин. Получив известие о его отъезде, Екатерина на людях выражает радость, но в приватной обстановке проявляет некоторое беспокойство. Она велит освещать рядами костров дорогу на дальних подъездах к Петербургу. Так как день приезда неизвестен, огни пылают ночи напролет в течение целой недели. Каждый день гонец отправляется навстречу путешественнику и затем во весь опор мчит назад, везя императрице новости от Светлейшего. И вот, наконец, он прибыл – большой, тяжелый, смуглый от загара, одноглазый, постаревший и сияющий. На первый взгляд кажется, что он в прекрасном расположении духа, так что Екатерина даже смогла написать Гримму: «Вот уже четыре дня, как князь Потемкин прибыл сюда, красивый, любезный, остроумный и блестящий как никогда, в самом веселом настроении; вот что значит добрая и славная кампания, она приводит в доброе настроение», а также принцу де Линю: «Глядя на князя – маршала Потемкина, кажется, что победы, успехи украшают. Он прибыл к нам из армии прекрасным, как майский день, веселым, как певчая птичка, блестящим, как звезда, остроумным как никогда и уже больше не грызет ногти».

Однако недолго длится эта «веселость певчей птички». С первых же минут Потемкин понимает, что не зря опасался растущего влияния Платона Зубова. Разряженный в пух и прах и осыпанный бриллиантами, новый фаворит своим надменным видом внушает почтение даже высшим сановникам. Все они трепещут от мысли, что, не понравившись Зубову, навлекут на себя гнев императрицы. Даже великий князь Павел молча сносит его самые нахальные высказывания. Однажды вечером на ужине у Ее величества цесаревич вслух одобряет замечание любовника матери по какому-то политическому вопросу. Тот тут же восклицает: «А что? Я сказал какую-нибудь глупость?» – и неловкое молчание воцарилось за столом. Никто не решается сбить спесь с молодого нахала. Екатерина смотрит на него влюбленными глазами. Потемкину невыносим сам вид этой старческой страсти. Разумеется, и у него есть любовница – его очень молодая и очень красивая племянница, Александра Энгельгардт, графиня Браницкая. Однако не теряет же он от этого голову! С дружеской настойчивостью он пытается привести Екатерину в чувство, говоря, что она увлеклась глупым, напыщенным и изворотливым хлыщом, что чем больше значения и веса она будет ему придавать, тем сильнее скомпрометирует себя, и что уж во всяком случае ей ни в коем случае не следует приобщать его к государственным делам. Однако все эти мудрые советы разбиваются о счастливую наивность влюбленной старухи. Покоренная Платоном Зубовым, Екатерина не желает видеть недостатков своего фаворита и отдается во власть мечты, хотя и не сердится на Потемкина за его упреки. Она объясняет их просто ревностью. Разве он может не страдать, видя, что уже перестал быть первым человеком при дворе Ее величества? Желая смягчить его боль, Екатерина окружает Потемкина знаками уважения и нежностью, но тот быстро понимает, что потерпел поражение. Платон Зубов оказался сильнее. В припадке яростной гордыни Светлейший решает ослепить отдаляющуюся от него государыню невиданным по размаху праздником.

Варварское расточительство, отчаянное безумие, чисто славянское стремление превзойти самого себя, желание дойти до предела бессмысленности и бесполезности руководят Потемкиным при подготовке к великому дню. Несколько месяцев подряд сотни артистов, танцоров, музыкантов репетируют выступления во вновь построенном Таврическом дворце под наблюдением свирепого устроителя торжества. Как и во время путешествия в Крым, он вникает в каждую мелочь в оформлении и постановке спектакля. Он велит провести трубы с теплой водой внутри поддерживающих свод колонн, чтобы воздух в главном зале стал мягче. Пол покрыт газоном. Не только императрица и великие князья, но также и весь двор, весь дипломатический корпус, все представители провинциального дворянства приглашены во дворец 28 апреля 1791 года под предлогом празднования победы над турками.

Прибыв в семь часов вечера в карете к Таврическому дворцу, Екатерина оказывается в центре шумной, кипящей толпы и даже пугается: не бунт ли это? Оказывается, это простой народ осаждает выставленные из милости вокруг княжеского дворца столы с едой и бочонками вина. Выйдя из кареты, императрица проходит между двумя длинными рядами слуг в серебристо-белых ливреях с поднятыми в руках шандалами. Свет тысяч свечей ослепил ее. Она знает, что Потемкин не любит жировых свечей и собрал весь воск в соседних губерниях, чтобы устроить достойную государыни иллюминацию. Звучит исполняемая тремястами музыкантами торжественная мелодия. Три тысячи гостей склонили головы в поклоне при ее приближении. Хозяин дома идет ей навстречу. Он одет в расшитый золотом камзол. Длинный плащ из черного бархата закреплен на плечах алмазными застежками. Перегруженная драгоценными камнями шляпа его так тяжела, что не держится на голове, и паж несет ее сзади. Императрица в наряде старинной русской боярыни. Диадема блистает над ее поблекшим лицом. Она прямо держит голову. Потемкин преклоняет колено, приветствует желанную гостью и под руку ведет ее в танцевальный зал. Сидя на троне, императрица смотрит представление. Великие князья Александр и Константин, четырнадцати и двенадцати лет, изящно танцуют перед ней в числе сорока восьми придворных юношей и девушек, одетых в «розовые и небесно-голубые» костюмы, усыпанные драгоценными камнями. Знаменитый Лепик заканчивает танец чрезвычайно ловкими па. Похлопав танцорам, все переходят в другой зал, где была устроена сцена, за которой стоит чучело слона, покрытое изумрудами и рубинами. Начинается новый балет, а за ним короткая комедия и шествие, оформленное с «азиатской пышностью», в котором участвуют одетые в национальные костюмы представители всех народов, покорившихся Екатерине Великой. В зимнем саду, куда перетекает затем толпа гостей, в центре круглого храма стоит статуя императрицы из паросского мрамора. Ода поэта Державина, прочитанная по этому случаю, прославляла в высоком стиле героиню празднества. За ее спиной журчат фонтаны, и сквозь толщу листьев экзотических растений поблескивают драгоценные камни. Стены следующего салона увешаны гобеленами из Бове, представляющими историю библейской Эсфири. Чуть дальше, на траве газона, установлен агатовый обелиск с вензелем царицы. За ужином, накрывавшимся в пять приемов по шестьсот приборов за каждый, придворные собираются вокруг государыни. Стоя за ней, Потемкин сам хочет ей прислуживать, но Екатерина не позволяет и усаживает рядом с собой. Так оба оказываются во главе стола, как два царственных супруга. Сидящий недалеко Платон Зубов, великолепный в своем небесно-голубом костюме, не пропускает ни одного движения этой пары. Он нимало не волнуется. Истинные чувства Екатерины ему известны. Знаки почтительного сердечного внимания, оказываемые князю Таврическому, не будут иметь последствий в будущем. Взгляды, изредка бросаемые ею на Светлейшего, ничего не обещают, в них только сочувственная грусть. Тосты следуют один за другим. Пьют за здоровье Ее величества и за хозяина дома, за великих князей и великих княгинь, за армию и флот. Вся посуда – из золота и серебра. Роскошный и обильный ужин состоит из самых тонких блюд европейской и азиатской кухни. Вскоре жара становится невыносимой из-за тепла, идущего от ста сорока тысяч фонариков и двадцати тысяч свечей, освещающих залы. Каждый из приглашенных получает королевский подарок. Потемкин мрачно наслаждается своим торжеством. В глазах ошарашенных, оглушенных музыкой и речами иностранных послов этот одетый в красное и увешанный наградами великан выглядит воплощением чисто русского духа – богатство его неизмеримо велико, а поступки столь непоследовательны, что граничат с безумием.

В два часа ночи Екатерина встает из-за стола. Платон Зубов следует за ней как тень. Оркестр исполняет гимн, написанный в честь Ее величества. Она произносит несколько любезных слов, благодаря Потемкина за чудесный прием. Он преклоняет одно колено, целует протянутую ему руку – и разражается рыданиями. Она не открыла ему свои тайные мысли, но Потемкин понимает: он только что провел рядом с ней прощальный вечер.

Гасят огни, гости разъезжаются, и Потемкин вдруг понимает бессмысленность своего существования. В Санкт-Петербурге все вызывает у него отвращение, однако он не решается вернуться на юг. Там командование военными операциями принял князь Репнин. Это храбрый и опытный воин. Он переправился через Дунай и с сорока тысячами солдат окружил и уничтожил под Мачином в три раза превосходящее числом войско великого визиря. Екатерина ликует, а снедаемый ревностью и завистью Потемкин жалеет, что отдал другому воинскую славу. Одержанные русскими победы заставили турок стать сдержаннее в требованиях. Кажется, что наступил наилучший момент для заключения почетного мира. Платон Зубов и его сторонники твердо решили вести переговоры. Этого было достаточно, чтобы Потемкин воспротивился. Все, что исходит от этого щеголя, раздражает и выводит его из себя. Князь Таврический за то, чтобы продолжать войну вплоть до полного разгрома Турции. Напрасно Екатерина говорит о плачевном состоянии государственной казны, об усталости армии, о внутренних трудностях – Потемкин настаивает на своем. Она не решается дать ему официальный приказ вернуться в Яссы и прекратить военные действия. Она опасается, как бы бунтующий князь не отказался ей повиноваться.

Самое большое, на что она решается, – дать понять Потемкину, что, подписав мир после четырех лет кровавой войны, он сделает ей самый большой подарок за все время ее царствования.

Внезапно Потемкин резко меняет поведение. Узнал ли он о переговорах, начатых Репниным с турецкими полномочными послами? Подумал ли, что ему удастся успешнее осуществить воинственные планы, будучи в Яссах, нежели в Санкт-Петербурге? Вдруг ни с того ни с сего он объявляет, что готов уехать. Встревоженная такой внезапной покладистостью, Екатерина лично следит за устройством кареты, которая должна унести Светлейшего в далекий путь. Он покидает ее с грустью, не питая никаких иллюзий, испытывая темные предчувствия, и по уши в долгах. Счет от одного только цветочника составляет 38 тысяч рублей.

Плохая новость поджидает нашего путешественника в Харькове. Умер принц Александр Вюртембергский, служивший под его началом. На похоронах Потемкин был в состоянии, близком к беспамятству, и, собираясь подняться в карету, вдруг с ужасом заметил, что по ошибке хотел влезть на похоронные дроги. Будучи чрезвычайно суеверным, он увидел в этом зловещий знак. Его свита поражена отсутствующим, потерянным видом Светлейшего. Достанет ли у него сил успешно провести переговоры?

Прибыв в Яссы в июле 1791 года, Потемкин узнает, что Репнин подписал предварительные условия мирного договора. В приступе ярости он осыпает генерала самыми грубыми упреками и рвет документ. Однако Репнин говорит ему, что действовал по секретному предписанию Ее величества. Уязвленный Потемкин понимает, что императрица действовала через его голову в этом деле, где их мнения разошлись. Перенести такое недоверие со стороны государыни он не может. Итак, переговоры продолжаются, но на иных условиях, а на Потемкина, вдобавок ко всему, наваливается слабость и сомнения. Заразная горячка разъедает его тело, измотанное всевозможными излишествами. После приступа активности он больше не участвует во встречах с турками. Его интерес к политике падает. Дела мира его более не тревожат. Превратившись в капризного больного, он отказывается выполнять предписание лечащих его врачей, Линмана и Массо, и слышать не хочет о каком-либо режиме. «Князь сам себя разрушал, – отмечает Ланжерон. – Я видел, как во время припадка лихорадки он с жадностью проглотил окорок, соленого гуся, трех или четырех цыплят, запивая все квасом, клюквенной водой, медовухой и всевозможными винами». В перерывах между едой он грызет сырую репу, до которой был большой охотник. Когда он чувствует повышение температуры, заставляет выливать себе на голову потоки одеколона и сам растирается губкой, смоченной ледяной водой. Его племянница и любовница Александра Энгельгардт, графиня Браницкая, следит за настроением поверженного колосса. Он не понимает, что с ним происходит. Письма царицы служат ему единственным утешением. Плача, он читает и перечитывает их. Сделав нечеловеческое усилие, Потемкин диктует ответ и дрожащей рукой подписывает. «Я очень слаб, – сообщает он Екатерине. – Прошу вас, выберите и пришлите мне китайский халат, он мне очень нужен». Когда курьер доставил китайский халат, ему, казалось, полегчало. Все, что исходит от Екатерины, идет ему на пользу.

В начале октября 1791 года Потемкин внезапно покидает мирную конференцию и решает отправиться в Николаев, город, основанный им в устье Буга. Почему? Он и сам не знает. Прихоть больного человека. Здоровье и счастье там, где его нет. Он отправляется на их поиски и, перед тем как сесть в карету, пишет отчаянную записку императрице: «Матушка, милостивая государыня, не могу более терпеть мои муки. Единственное, что мне остается, так это покинуть сей город; я дал приказание отвезти меня в Николаев. Не знаю, что будет со мной. Твой вернейший и благодарнейший раб – Потемкин. Единственный для меня способ спастись – уехать».

Племянница Александра едет вместе с ним. Светлейшего сопровождают врач и три секретаря. Дорога отвратительна, вся в рытвинах и ухабах. При каждом толчке больной стонет. Через несколько верст он просит остановить лошадей и положить его на траву: «Хватит. Дальше не поедем. Я умираю. Хочу умереть на земле». Его кладут под деревом на разостланном ковре. Вокруг хлопочет доктор, плачет племянница Александра. В середине дня Потемкин – хозяин бесчисленных поместий, владелец множества дворцов – испускает дух на обочине дороги, как бездомный путник. Стали искать монету, чтобы прикрыть, по русскому обычаю, его единственный глаз. Казак из охраны порылся в кармане и протянул медный пятак, им осторожно прикрыли веко покойного.

12 октября 1791 года, через пять с половиной месяцев после праздника в Таврическом дворце, одетый в черное курьер привозит в Санкт-Петербург известие об этой кончине. Екатерина падает в обморок, ей пускают кровь.

Она рыдает, запирается у себя, никого не хочет видеть. Не впускает к себе даже внучат. Двору предписано соблюдение самого строгого траура. Охваченная горем императрица с каждым днем все больше понимает, какую огромную потерю понесла она в лице того, кто был ей и любовником, и мужем, и другом, и советником, и доверенным, и министром, и военачальником. Даже будучи далеко друг от друга, они не переставали советоваться. Потемкин на треть увеличил размеры ее страны, освоил пустовавшие земли, поднял города, заставил рыть гавани для портов, строил корабли, выигрывал битвы, любил женщин, встречался с самыми великими монархами своего времени, он промотал неисчислимые богатства, проявляя во всех делах щедрость своей нежной и дикой, бешеной и мудрой души – и вот, в пятьдесят два года, этот человек исключительной силы, этот вулкан страстей превратился в безжизненное тело, зарытое где-то на краю света, в Херсоне. «Как заменить такого человека? – спрашивает Екатерина у секретаря Храповицкого. – Он меня не продавал, и его невозможно было купить. Ничего уже не будет по-прежнему. Кто мог подумать, что он уйдет раньше Чернышева и других стариков? Теперь-то уж эти улитки высунут свои головы! А ведь и я тоже уже старая!» Екатерина хватается за перо. Она растерянна, ей хочется излить душу. Быстро на стол кладут лист бумаги с золотым обрезом для писем. Как всегда, она обращается к непременному адресату, к ее дорогому, все понимающему Гримму:

«Ужасный удар судьбы вновь обрушился на мою голову. Около шести часов пополудни фельдъегерь принес мне прискорбную весть о том, что мой ученик, мой друг и почти что мой кумир князь Потемкин Таврический скончался, проболев примерно месяц, в Молдавии. Я в горе, которое трудно себе представить: он соединял с чудесным сердцем редкий рассудок и незаурядную широту ума; его взгляды всегда были широкими и благородными; он был человечен, полон знаний, чрезвычайно обходителен, а его идеи всегда были новыми; ни у одного человека не было такого, как у него, дара на добрые и к месту сказанные слова. Его военные таланты во время этой войны поразительны, потому что ни один его удар, ни на суше, ни на море, не прошел мимо цели. Менее чем кто бы то ни было он позволял распоряжаться собой… Одним словом, это был государственный муж и в совете, и в деле. Он был привязан ко мне со страстью и усердием, ворча и сердясь всякий раз, когда считал, что дело можно было сделать лучше; с возрастом и опытом, он исправлял свои недостатки… Редчайшим качеством его была отвага сердца, ума и души, совершенно отличавшая его от остальных смертных, из чего следовало, что мы прекрасно ладили и предоставляли остальным болтать сколько им угодно. Я рассматриваю князя Потемкина как великого человека, не сделавшего и половины из того, что было в его силах».

Когда Екатерина вновь появляется перед двором, все вокруг делают вид, что испытывают большое горе. Однако, принимая приличествующий случаю вид, Зубов и его друзья в душе ликуют. Нашептывают даже, что Потемкин был отравлен по приказу Платона. Как бы там ни было, фаворит уговаривает императрицу не придавать чрезмерного значения смерти князя. Из любви к новому фавориту она, смирившись, соглашается спрятать боль, которую причиняет ей смерть фаворита бывшего. Она выполняет то, о чем просит Платон: не публикует манифеста об ушедшем из жизни великом человеке и не ставит памятника, дабы увековечить его память. Бесчисленные враги Потемкина уже алчно прикидывают, что кому достанется при дележе его политического наследства. Уже 25 декабря 1791 года, то есть спустя несколько недель после смерти Светлейшего, граф Ростопчин пишет:

«Раздел земель князя еще не произведен. Он действительно оставил некоторые долги, но также и семьдесят тысяч душ крестьян в Польше, шесть тысяч в России, и на полтора миллиона рублей бриллиантов. Самое удивительное в том, что он уже совсем забыт. Будущие поколения не благословят его память. Он в высшей степени владел искусством причинять зло, делая добро, и внушать к себе ненависть, небрежной рукой рассыпая благодеяния. Можно подумать, что главной целью его жизни было постоянное унижение других, дабы самому возвыситься над всеми. Его самой большой слабостью было то, что он влюблялся во всех женщин и хотел прослыть проказником. Каким бы смешным ни выглядело такое стремление, в нем он вполне преуспел. Женщины искали его расположения с такой же настойчивостью, с какой мужчины добивались от него должности. Он покинул Санкт-Петербург, потратив восемьсот пятьдесят тысяч рублей, которые были заплачены императрицей, не считая других долгов».

Любимая племянница Александра воздвигла ему усыпальницу в Херсоне, где он похоронен. Однако никто из тех, кто кланялся Потемкину живому, уже не собирался преклоняться перед мертвым Потемкиным.

Глава XXV

Польша и Франция

Смерть Потемкина повлекла за собой перераспределение ролей в окружении императрицы. Взамен Светлейшего на конференцию в Яссах назначен Безбородко. Он немедленно отправляется в Молдавию, увозя с собой миролюбивые наказы. Надо покончить с этим как можно скорее! 9 января 1792 года мир подписан. Договор оставляет за Россией всю территорию между Бугом и Днестром, официально признает, что Крым и Очаков принадлежат русским, а в остальном подтверждает положения Кючук-Кайнарджийского мира. Итак, все северное побережье Черного моря стало принадлежать России, однако само море по-прежнему закрыто на турецкий замок в проливах. Четыре года кровавой борьбы и неисчислимых жертв закончились достаточно скромными территориальными приобретениями. Константинополь Екатерина не взяла. Ее младший внук Константин не будет коронован в этом городе. Однако авторитет России остался незыблемым. Платон Зубов, выступавший за этот поспешный и принесший мало пользы мир, торжествует. Екатерина назначает его президентом Коллегии иностранных дел взамен Безбородко, удерживаемого на юге переговорами. Она безоглядно доверяет Зубову. Видя его изящную красоту и послушание, Екатерина ощущает, как удовлетворяются и ее потребность быть наставницей, и ее материнский инстинкт, и ее чувственность увядающей, в последний раз любящей женщины. Он «прилежный ученик», и Екатерина в восторге восклицает в присутствии секретаря Храповицкого: «Все, что он делает, он делает хорошо, а знаете почему? Потому что он беспристрастен и не имеет каких-то особых взглядов».

Зубов удовлетворял ее еще и следующим. Если верить тому, что пишет Массон, то «ее (Екатерины) похотливые желания еще не совсем угасли, и она возобновила оргии и разнузданные празднества, когда-то так пышно ею справлявшиеся». Мы совсем не думаем, вслед за автором этих мемуаров, что оба брата Зубовы и их приятель Салтыков сменяли друг друга в «широкой и никак не насыщавшейся пещере» царицы, однако можем предположить, что она еще не потеряла вкуса к физической любви. Даже если с годами огонь ее чувств не остался таким же сильным, как прежде, она не может спать, не чувствуя рядом с собой молодого, жаркого мужского тела. Все уловки идут в ход, лишь бы разбудить затухающий пыл. Располневшая, одышливая, беззубая Екатерина все еще гоняется за иллюзией слияния с желающим ее партнером. После ласк речь обычно заходит о политике. Как это было и с Ланским. Однако Платон Зубов еще настойчивей, еще ненасытнее, чем его обольстительный предшественник. Ему мало быть во главе Коллегии иностранных дел, он добивается от царицы должности президента Военной коллегии. Вся внешняя политика сосредоточивается в его руках. Потерявшая голову от блаженства Екатерина предоставляет ему бывшие покои Потемкина в одном из флигелей Эрмитажа, осыпает его подарками, награждает большой лентой ордена Александра Невского, орденом Андрея Первозванного, официально преподносит свой портрет и медальон, как когда-то князю Таврическому. У Платона Зубова столько наград, пишет Массон, что он похож «на продавца лент и скобяного товара». Его умственная и нравственная ничтожность приводит в отчаяние даже ближайших к нему людей, однако императрица не говорит о нем иначе, как о чуде. «Потемкин был обязан почти всем своим величием собственным трудам, – пишет все тот же Массон, свидетель его выдающегося возвышения, – Зубов же обязан своим – исключительно одряхлению Екатерины. Его власть, богатство, влияние увеличивались настолько, насколько угасали силы, твердость и ум Екатерины… У него было навязчивое желание делать все или делать вид, что он все делает сам… Степень его величия проявлялась лишь на фоне низости тех, кто перед ним раболепствовал… Все ползало у ног Зубова, а он, оставшись стоять, возомнил себя великим».

Желая создать опору для этого странного министра, Екатерина прибегает к помощи Безбородко, вернувшегося из Ясс. Не может ли он своими просвещенными советами направить полного идей, но недостаточно опытного молодого человека? Безбородко успевает исправить несколько промахов Платона, но затем перепоручает обязанности наставника некоему Маркову. Тот занимается лишь текущими делами. Широкие замыслы – это прерогативы Платона Зубова и Екатерины. Они согласны во всех вопросах. И прежде всего в том, что нужно раздвигать границы России. По их мнению, величие страны определяется не благополучием ее жителей, а протяженностью территории. Теперь, когда война с Турцией окончена, можно заняться Польшей. Екатерина трезво рассматривает положение в этой несчастной стране, которой правит ее бывший нежный и верный любовник Станислав Понятовский. «В делах политических, – любит говорить она, – надо руководствоваться или принципами человечности, или же интересом… Всякий государь должен принять твердое решение в том или ином направлении; колебания между одним и другим могут привести лишь к слабому и бесплодному правлению». В данном случае она выбирает интерес. Никакие сомнения никогда не сдерживали ее в отношениях с иностранными державами. И Платон Зубов одобряет ее, когда она предпочитает безнравственный успех малополезному чувству спокойной совести. Именно он и организует новый удар по Польше.

После заключения в марте 1790 года договора об оборонительном союзе между Польшей и Пруссией, вызвавшего сильное раздражение у Екатерины, польские патриоты и король решают подготовить политический переворот. 3 мая 1791 года сейм, значительная часть депутатов которого из числа мелкой шляхты разъехалась на каникулы, одобряет новую конституцию, по которой после смерти Станислава Понятовского польский трон становится наследным в семье саксонского курфюрста, а «либерум вето» (право любого члена сейма своим протестом ликвидировать постановление сейма) и диссидентские конфедерации уничтожаются. Это означает установление конституционной монархии демократического типа и устраняет опасность волнений в стране, а Екатерину очень устраивала анархия в Польше. Не моргнув глазом, она объявляет, что конституция от 3 мая есть порождение «революционного духа», что проекты реформ короля «вдохновлены парижскими якобинскими клубами», что Франция вывозит в Польшу свои пагубные идеи и что все это противоречит положениям первого договора о разделе страны. Таким образом, отказавшись участвовать в австро-прусской коалиции против Франции, она хочет уничтожить «революционную гидру» на более близкой ее интересам земле. В то время как Австрия и Пруссия станут восстанавливать старый строй во Франции, она восстановит его в Польше, говорит Екатерина. Однако этот предлог выбран неудачно, потому что если Французская революция имела целью принизить и даже уничтожить королевскую власть, то польская конституция 3 мая стремится, наоборот, укрепить королевское правление и уничтожить причины распрей. Будучи рассудительной в силу полученного образования и своего темперамента, Екатерина отказывается иногда признавать очевидные факты, когда считает, что проявление упрямства принесет ей практическую выгоду. Раздел Польши стоит того, чтобы ради него допустить искажение правды и нарушение справедливости.

В то время как австрийцы захватывают Бельгию и сталкиваются с французскими войсками, шестьдесят четыре тысячи русских солдат входят в Польшу, а тридцать две тысячи – в Литву. Несколько поляков – противников конституции создают новую, Тарговицкую конфедерацию. Прочие, решившие сопротивляться, умоляют Пруссию прийти им на помощь в соответствии с союзным договором 1790 года. Однако Фридрих Вильгельм, потерпевший несколько неудач в Бельгии и проигравший сражение при Вальми, счел себя вправе потребовать «репарацию» со стороны Польши. Отказавшись от обещаний, он заявил, что «не обязан защищать конституцию, составленную поляками без его ведома». Вместо помощи друзьям он намерен поживиться за их счет. К тому же, в результате завоевания Бельгии генералом Дюмурье, Австрия вынуждена отказаться от первоначального проекта обменять Бельгию на Баварию и также стремится получить компенсацию за счет Польши. В январе 1793 года Россия и Пруссия подписывают конвенцию о втором разделе. Станислав Понятовский умоляет, чтобы не отсекались новые куски от территории его страны. Екатерина не желает и слушать его. Сейм собирается в Гродно. Под угрозой оружия он ратифицирует новый договор. Россия получает виленскую, минскую, киевскую области, Волынию и Подолию, всего 4550 квадратных километров с тремя миллионами новых подданных. Пруссия получает Познань с провинцией Тори (Торунь), Данциг (Гданьск) и полосу земли вдоль силезской границы, всего тысячу квадратных километров с полутора миллионами жителей. Австрии повезло меньше, но и ей досталось несколько участков территории. Второй раздел, таким образом, завершен, и Россия подписывает с растерзанной и обескровленной Польшей договор, отнимающий у той всякую политическую независимость; отныне руководство внутренними делами и внешней политикой страны осуществляется исключительно из Санкт-Петербурга. Испытывая гордость от новых завоеваний, Екатерина ликует и утверждает, что «усмирила революцию на Востоке Европы».

Однако польское дело отнюдь не закончилось. Появляются многочисленные подпольные организации патриотов под руководством генерала Тадеуша Костюшко, который когда-то командовал войсками, восставшими против русских. Морально его поддерживают Робеспьер и все те, кто носит красный колпак. Этого достаточно, чтобы Екатерина решила окончательно прикрыть сей революционный филиал парижского клуба. Партизаны в большом количестве группируются вокруг Костюшко, ставшего народным героем. Захваченный революционным порывом своих сторонников, он вынужден руководить восстанием, которое считает преждевременным. Тут и там вспыхивают бунты. Застигнутый врасплох русский гарнизон покидает Варшаву. Безумная радость охватывает ряды восставших. Однако ответный удар наносится немедленно. Пруссия посылает войска, Австрия обещает поступить так же, однако требует взамен, чтобы Краков и Сандомир были отданы ей. Екатерина поручает Суворову привести Варшаву в повиновение. Костюшко разбит под Мацеёвицами, ранен и взят в плен. 22 октября – 2 ноября Суворов штурмом овладевает Прагой, одним из предместий Варшавы, город капитулирует, русские солдаты устраивают там жестокое кровопролитие. Со слезами на глазах Станислав Понятовский отрекается от престола после тридцати одного года жалкого царствования. По приказу императрицы его перевозят в Гродно. Кто знает, не испытал ли он чувство облегчения, снимая корону, которой никогда не желал, и становясь наконец просто пленником русского правительства?

Три победителя бесславной войны заняты теперь дележом добычи. Стремясь поддержать решимость Австрии и Пруссии энергично бороться с Францией и не желая сама участвовать в этой борьбе, Екатерина заявляет, что готова отблагодарить союзников за антиреволюционные действия, предоставив им жирные куски пирога. Однако ей хочется, чтобы куски были равными, поэтому торг и перебранки между государями продолжаются несколько месяцев. Екатерина ведет тонкую игру между Фридрихом Вильгельмом и Леопольдом, ненасытность которого вызывает у нее улыбку. На самом же деле из них троих именно у нее самый хороший аппетит. Склонясь над картой Польши, она кроит и перекраивает ее, режет по живому. Ни на минуту не почувствует она вины за свое преступление. И вот подведенный ею баланс: двадцать миллионов подданных при воцарении, тридцать шесть миллионов на сегодняшний день. Кто из европейских монархов добился большего? Она умножила мощь своей страны и поэтому может с высоко поднятой головой предстать перед судом истории. Пусть за границей протестуют против раздела, все это – от зависти и непонимания. Ей не в чем себя упрекнуть, и она презирает подобное тявканье. К тому же расчленение Польши стало окончанием вековой борьбы, начатой еще в то время, когда западная славянская империя нападала на азиатскую Московию, а римско-католическая церковь восстанавливала своих приверженцев против православной греческой церкви. Екатерина считает, что она лишь поставила последнюю точку в деле, начатом задолго до ее прихода. Третий договор о разделе был подписан 13(24) октября 1795 года. Россия получает Курляндию и то, что осталось от Литвы, вплоть до Немана, Австрия получает, как и хотела, Краков, Сандомир и Люблин, а Пруссии достается северо-запад страны вместе с Варшавой. Все кончено. Польши не стало. Побежденные поникли головами. На их долю остаются лишь «бесполезные сожаления, душераздирающие воспоминания и отчаяние».[150]

Все то время, пока длилась польская кампания, Екатерина работала день и ночь. Она признается Гримму: «Одновременно прибывают четыре почтовые кареты, где-то задержанных неблагоприятной погодой, три или четыре курьера из разных концов мира, так что девяти довольно больших столов едва хватает, чтобы поместить на них всю эту груду бумаг, а потом, сменяя друг друга, четыре человека читают мне их с шести часов утра до шести вечера три дня подряд».

Она хочет сама войти во все детали операции. Однако, когда пленного Костюшко привезли в Санкт-Петербург, она отказывается встретиться с неудачливым поборником польского дела и с жестоким высокомерием говорит: «Он оказался дураком в полном смысле этого слова, ему такая работа совсем не по плечу». Коверкая его фамилию, Екатерина издевательски зовет его «бедный дурачок Костюшка». С таким же непочтением она относится и к Станиславу Понятовскому. Когда-то Екатерина сделала его королем против его воли, теперь, с той же спокойной уверенностью, она превращает его в пленника. Уже во время встречи на корабле, по пути в Крым, она видела в нем всего лишь побежденного партнера. Екатерина не понимает, как это она, столь ценящая в человеке силу характера, могла полюбить этот нежный цветочек. Ей даже не жалко Понятовского. Она его презирает. Пусть он закончит свои дни в комфортном заточении. Удалившись в Гродно, в окружении ничтожно малого двора, он не может и шагу ступить, не наткнувшись на русского часового. Ему уже за пятьдесят, он сломлен, желчен и ничего не ждет от будущего. Единственным утешением ему служат бесконечные воспоминания о счастливых днях, проведенных рядом с Екатериной. «Мемуары», которые он пишет, чтобы убить время, – это исполненный тоски рассказ о государыне, которая когда-то сделала его счастливым и которая теперь им пренебрегает. Настоящим королем он был не тогда, когда сидел на польском троне, а когда Екатерина принимала его в своей спальне.

Увеличивая путем захватов многочисленную семью народов России, Екатерина активно занимается и делами своей собственной семьи. Она хочет, чтобы преемник не разрушил созданное ею. Она все более склоняется к тому, чтобы не допустить до престола сына Павла и отдать трон внуку Александру. Укрывшийся в Гатчине Павел со все большей страстью предается муштровке своих солдат. Вокруг него все безмолвствует, трепещет и напряженно ждет. Сердце Павла радует лишь вид его одетых на прусский манер полков, которые он гоняет на маневрах до изнеможения в любую погоду. «Хуже всего, – пишет принцесса Августа Саксен-Кобургская, – видеть красивых русских солдат, изуродованных прусскими мундирами допотопного покроя времен Фридриха Вильгельма I. Русский должен оставаться русским, он это чувствует; каждый из них считает, что в рубахе навыпуск и с волосами, стриженными под горшок, он выглядит лучше, чем с косичкой и в куцем мундире: он страдает в Гатчине… Мне было горестно увидеть такую перемену, потому что я в высшей степени люблю этот народ».[151]

Выходки Павла отвращают от него даже тех, кого он хотел бы сделать своими ближайшими советниками, например графа Ростопчина.[152] Тот писал русскому послу в Лондоне графу Воронцову: «За вычетом бесчестья, ничто не может быть мне гаже, чем благоволение Павла. У великого князя голова забита химерами, а окружают его люди, самый честный из которых заслуживает виселицы без суда и следствия». Он представляет Павла как человека, озлобленного на весь свет, вызывающего у всех неприязнь и страх, пытающегося походить своим безумством на Петра III. «Нельзя без жалости и ужаса видеть все то, что делает великий князь-отец, – продолжает Ростопчин. – Впечатление такое, что он изобретает средства, чтобы заставить ненавидеть себя. Он вбил себе в голову, что его презирают и стараются ему это показать; из-за этого он цепляется ко всему и наказывает без разбора… Малейшее опоздание, малейшее противоречие выводит его из себя, и он как с цепи срывается». Граф Адам Чарторыйский идет еще дальше: «Все боятся Павла. Тем более восхищает сила и ум его матери, которая держит его в зависимости, далеко от трона, хотя тот и принадлежит ему по праву». А шведский посол Стединг сообщает в Стокгольм шифрованным письмом: «Великий князь Павел продолжает вести себя очень плохо и теряет во мнении не только сильных мира сего, но и простого народа».

Более чем когда бы то ни было Павел чувствует себя покинутым, отодвинутым в сторону, проклятым. Он не может простить сыновьям, Александру и Константину, обожание, с которым те относятся к бабушке, и питает ко всем троим одинаковую ненависть. В такой обстановке семейного раздора трудная задача стояла перед наставником молодых князей Лагарпом. Оставаясь верным республиканским идеалам, он продолжал и восхвалять перед учениками благодеяния свободы, и говорить им об обязанностях государя по отношению к народу. Покладистый Александр полностью подпадает под влияние преподаваемых ему идей. Константин же, наоборот, не поддается. Будучи вспыльчивым и грубым, как и отец, он однажды изо всех сил укусил учителя за руку. В другой раз он крикнул Лагарпу, что, придя к власти, войдет со всеми армиями в Швейцарию и уничтожит эту страну. Невозмутимый Лагарп ответил: «У меня в стране, около маленького городка Мюртена, есть здание, где мы складываем кости всех наносящих нам такие визиты».

Несмотря на возмущение, вызванное вестями о Французской революции, Екатерина не перестает уважать твердого характером и великодушного воспитателя внуков. Она умела делать различие между принципами социальной справедливости, которые когда-то ярким светом осветили ее молодость и которые она хочет внушить также и Александру, и хаосом, в который погружается страна, когда безумная чернь приходит к власти. В бытность великой княгиней она была за свободу, а став царицей – за самодержавие. Она решительно осуждает жестокие выходки парижской толпы, но охотно соглашается послушать размышления о мудрых реформах. Пугачева следует обезглавить, а Лагарпа следует выслушать. Это, несомненно, доставляет Екатерине наслаждение. Она не сомневается, что, впитав все доброе, что ему было сказано, Александр станет великим и либеральным государем.

Стремясь понадежнее обеспечить будущее одаренного внука, Екатерина решает женить его и приглашает ко двору двух молодых и красивых баденских принцесс. Старшей из них, Луизе, пятнадцать лет. Александру исполнилось шестнадцать. Его будущей супругой может стать только немка. Какая другая нация может обеспечить гарантии прочного брака? Немецкая кровь должна укрепить русскую династию. Разумеется, Екатерина не открыла Александру истинные причины приезда двух сестер. Она поставила ловушку для сердца юноши. «Я веду с ним дьявольскую игру, – признается она Гримму, – ибо ввожу его во искушение».

Принцессы прибывают ночью, в разгар сильной грозы, очень их напугавшей. Когда императрица их приняла, сестры упали к ее ногам и стали целовать руки и подол платья, пока Екатерина их не подняла. Назавтра, следуя устоявшейся традиции, она вручает им ленты ордена Св. Екатерины, драгоценности, ткани и просит показать запас их платьев. «Милые мои, – говорит она, – я не была так богата, как вы, когда приехала в Россию!» Она находит, что девушки выглядят в жизни достойными своих портретов. Старшая особенно обольстительна. «У нее восхитительная талия, – отмечает графиня Головина, – пепельно-серые волосы, спадающие локонами на шею, молочно-белая кожа, розовые щеки и очень приятно очерченный рот». Она составит отличную пару Александру. Когда тот появляется вместе с братом Константином, Луиза в восторге. Этот блестящий юноша «наделен природным изяществом в высшей степени. Он высок ростом, строен, широкоплеч, у него легкая походка, благородные, правильные и нежные черты лица, гладко причесанные светло-каштановые волосы, глубоко сидящие голубые глаза и чарующая улыбка. От лица его веет силой и грацией, радушием и таинственностью». Расставшись с девушками после первой встречи, Александр признается, что Луиза прелестна. «Ах! Вовсе нет! – воскликнул Константин. – Ни та, ни другая не прелестны; надо отправить их в Ригу для курляндских принцев; только для них они и сойдут!» Хвалебный отзыв Александра передали бабушке, и та очень обрадовалась этому. Да, она рассчитала верно. Он клюнул на наживку. Во время представления молодых иностранок ко двору Луиза неловко шагнула, споткнулась об угол ступеней трона и растянулась во весь свой рост. Ее поднимают, успокаивают, а Александр ей улыбается – и неприятность забыта. Младшая сестра, не пришедшаяся по вкусу Константину, отправлена назад, на берега Рейна, с целым возом подарков.[153] Старшая начинает учить русский язык, отказывается от прежней религии и принимает православную веру. Ее нарекают великой княжной и меняют имя – Луиза становится Елизаветой Алексеевной. «Великий князь очень влюблен в свою нареченную, – отмечает Стединг, – и трудно найти более прекрасную и интересную пару». Восхищенная и испуганная первыми попытками сближения со стороны Александра, Луиза пишет матери: «Когда мы были одни в моей комнате, он поцеловал меня, и теперь я думаю, что он всегда станет это делать. Вы поверить не можете, насколько мне все это показалось забавным».

Россия только что с честью вышла из трех войн, и целая толпа пестро разодетых генералов присутствует на церемонии обручения. Много здесь и шведских поклонников Екатерины, были «преданные и покорные» польские магнаты, татарские ханы, турецкие паши и молдавские депутаты. Екатерина обедает на возвышении, посреди других столов. «Блистая золотом и алмазами, начиная с короны, – пишет Массон, – она ясным взором обводила многочисленное собрание, составленное из представителей всех народов, и казалось, видела всех их у своих ног… Поэт принял бы ее за Юнону, сидящую среди богов».

Однако «Юнону» одолевали заботы. Блестящая помолвка ее внука была омрачена для нее событиями во Франции. Уже давно находит она, что эта страна переживает период безумия. И опасается, что зараза перекинется на Россию. Узнав о бегстве Людовика XVI и о его задержании, она приходит в отчаяние. По слухам, русский посол в Париже Симолин тайно участвовал в подготовке неудавшегося побега. Лишь чудом этот дипломат избежал расправы со стороны революционной толпы, собравшейся у Пале-Рояля, а затем на Елисейских Полях. «Они хотели схватить меня и убить, как соучастника организации побега короля», – пишет он Екатерине.

Первые прибывшие в Санкт-Петербург французские беженцы приняты с большим радушием. Перед глазами республиканца Лагарпа прошли вереницей семейства Сенак де Мельянов, Сен-Приестов, Бомбелли, Эстергази, Шуазёль-Гуффье. Все эти изгнанники лопочут, трещат, возмущаются, интригуют, устраиваясь на новом месте. «Мадам Виже-Лебрен скоро станет думать, что она в Париже, – так много народа собирается на ее приемы», – пишет принц де Линь. А граф Ростопчин с горечью замечает: «Если присмотреться к французам, найдешь во всем их существе столько легкости, что не понятно, как эти люди удерживаются на земле. Негодяи и дураки остались на родине, а безумцы покинули ее, чтобы увеличить собой число проходимцев в нашем мире». Французский поверенный в делах Женэ, сторонник разумной революции, оказался в затруднительном положении перед лицом такого наплыва эмигрантов. Напрасно он старается, наперекор фактам, доказать, что Людовик XVI пользуется определенной свободой. Екатерина считает его «завзятым демагогом» и отказывается принимать при дворе. Она осуждает Людовика XVI за то, что тот согласился признать конституцию. «Ну вот, изволите ли видеть, сир Людовик XVI шлепнул свою подпись над несуразной конституцией и поспешил надавать клятв, которые ему не хочется выполнять и которых, кстати сказать, никто от него и не требовал! – пишет она Гримму. – Но кто же они, эти безрассудные люди, заставившие его совершить эти глупости?.. Когда вы вернетесь в Париж, если всех их еще не повесят к тому времени, возьмите розги и просто-напросто высеките этих недоучек, советников французского короля!» Проживающие во Франции русские получили приказ немедленно возвратиться на родину. Русский посол в Париже Симолин упаковывает вещи. Газета «Монитор» называет императрицу «северной Мессалиной». Она отвечает запретом для русских носить парижские галстуки и отправляет в чулан бюст Вольтера. Он, именно он виноват. Теперь она знает это определенно. Доказательства? 11 июля 1791 года французские революционеры торжественно перенесли его прах в Пантеон. Говорят, что вооруженные горожане сопровождали похоронные дроги. Делегация писателей во главе с Бомарше представляла «семью Вольтера». Ну что ж, если в Париже он покоится в Пантеоне, то в Санкт-Петербурге он будет лежать среди хлама на чердаке. Да, на этот раз дорогие энциклопедисты потеряли всякое доверие и уважение в глазах Екатерины. Она, так восхищавшаяся ими в прошлом, теперь видит в них всего лишь двуличных чудовищ. Проповедуя свободу, равенство и братство, они стали пособниками нетерпимости, ненависти, резни. Утописты с руками по локоть в крови. Собрания их сочинений служат основанием гильотины. «Я предлагаю всем протестантским державам принять греческую религию, чтобы уберечься от чумы безверия, разврата, анархии, лицемерия и дьявольщины, противной Богу и тронам», – пишет она. Екатерина заявляет Гримму: «Я утверждаю, что достаточно будет захватить две или три лачуги во Франции, а все остальное рухнет само собой… Не понадобится и двадцати тысяч казаков, чтобы устроить зеленый ковер от Страсбурга до Парижа…» Однако она не собирается отдать этим двадцати тысячам казаков приказ выступать в поход.

Узнав в начале 1793 года о смерти Людовика XVI, Екатерина испытывает столь сильное потрясение, что врачи опасаются за ее здоровье. Идея монархического устройства ей так дорога, что она не может без содрогания перенести позорный конец французского монарха на гильотине. Это ее, Екатерину, оскорбляет толпа, это на ее, Екатеринину шею, падает тяжелый нож. «Получив известие о преступной казни короля Франции, – пишет Храповицкий, – Ее величество слегла в постель, заболев от горя. Слава Богу, сегодня ей лучше. Она говорила мне о варварстве французов, о явной незаконности подсчета голосов (тех, кто высказался за приговор королю): „Это вопиющая несправедливость, даже по отношению к частному лицу… Равенство – это чудовище, захотевшее стать королем“».

С этого момента Екатерина ощетинилась всеми своими иголками. Ее резкие высказывания заставляют трепетать Женэ. В устах императрицы Лафайет становится «дураком великим», Париж – «прибежищем бандитов», а революционеры «мерзавцами». «Надо истребить самое название французов». Для нее столицей Франции становится не Париж, а Кобленц, главный штаб эмигрантов. Она аннулирует торговый договор, заключенный с Сегюром во время путешествия в Крым; запрещает французским кораблям заходить в русские порты; рвет дипломатические отношения с Францией и высылает из России нежелательного Женэ. «Говорят, – пишет она Гримму, – что он выехал из Петербурга в красном шерстяном колпаке на голове. Это настолько глупо, что я рассмеялась, узнав об этом». Наконец, она издает указ, предписывающий всем проживающим в России французам подписать под страхом немедленной высылки составленную в резких выражениях клятву: «Я, нижеподписавшийся, клянусь перед всемогущим Богом и на святом Евангелии, что никогда, ни делом, ни помыслом, не примыкал к безбожным и крамольным принципам, исповедуемым ныне во Франции, я рассматриваю правительство, там установленное, результатом узурпации и нарушением всех законов, а смерть христианнейшего короля Людовика XVI как акт гнуснейшего злодейства… Поэтому, пользуясь надежным убежищем, которое Ее Императорское Величество государыня всероссийская соизволила мне предоставить в своих землях, я обещаю там жить, строго следуя святой вере, в которой я рожден, и, неукоснительно подчиняясь установленным Ее Величеством законам, прервать всякие сношения с французами, которые признают современное чудовищное правление во Франции, и возобновить эти связи лишь тогда, когда по восстановлении законной власти я получу на то формальное разрешение Ее Императорского Величества».

Екатерина не сомневается в восстановлении самодержавия после стольких кровавых беспорядков и принятия столь нелепых законов. Проявляя незаурядный дар предвидения, она пишет в 1794 году: «Если Франция уцелеет, она станет сильной, как никогда до сих пор… Ей только нужен высший человек, превосходящий современников, превосходящий, может быть, целый век. Родился ли он уже?.. Придет ли он? Все зависит от этого!» «Высший человек» уже родился. В Аяччо, в 1769 году. Ему двадцать четыре года, и он только что прославился при осаде Тулона.

Тем временем российские французы принялись усердно приносить присягу. Для Екатерины они уже не гости, а новые подданные, обязанные ей подчиняться. Прибытие в 1793 году графа д'Артуа приносит ей величайшее удовлетворение. До его ареста она мечтала предоставить убежище самому Людовику XVI. «Это было бы самым замечательным поступком моего царствования», – говорила она. И в самом деле, какой это был бы великолепный реванш, как замечательно могла бы отыграться тем самым принцесса Цербстская, дав приют и покровительство внуку ее заклятого врага Людовика XV и дочери Марии Терезии Австрийской, которые ее так презирали! Однако, за неимением лучшего, она устраивает пышный прием графу д'Артуа. Ее девиз – много хороших слов и как можно меньше помощи. Прежде всего, поддавшись чисто женскому тщеславию, она хочет, чтобы роскошь Зимнего дворца соперничала с пышностью Версаля. Она и Платон Зубов обращаются с гостем как с законным сыном Франции и наместником королевства. Показав себя полным ничтожеством в политических делах, человеком он оказался простым, любезным и «без заносчивости». Несмотря на все усилия, ему так и не удалось получить от царицы военную помощь, на которую он надеялся. Екатерина ограничивается тем, что выделяет ему миллион рублей на первые расходы по военной кампании и открывает кредит до четырех миллионов через русское посольство в Лондоне. Затем, дабы поддержать графа в священной борьбе против Французской революции, которую она называет не иначе как «переворот жуликов», она передает ему богато украшенную и освященную шпагу, на клинке которой выгравированы слова: «Дано Богом королю». Разочарованный граф д'Артуа принимает это символическое и совершенно не нужное ему оружие и, как пишет свидетель сцены, благодарит «с довольно безразличным лицом». Екатерина же без обиняков пишет вице-канцлеру Остерману: «Я ломаю голову над тем, как вовлечь берлинский и венский дворы во французские дела… чтобы освободить себе руки. У меня много неоконченных дел. Надо, чтобы Пруссия и Австрия мне не мешали». Впоследствии, будучи по-прежнему озабоченной ходом «французских дел», она попытается войти в союз с Великобританией. Между двумя странами будет подписан договор о ненападении. Однако Екатерина не станет придавать ему никакого значения. 26 апреля 1793 года граф д'Артуа отправляется в Англию.

Свадьба великого князя Александра отпразднована 28 сентября того же года. Чета оказалась настолько милой и обаятельной, что молодых прозвали «Амуром и Психеей». Екатерина надеется вскоре стать прабабушкой. Это было бы, думает она, еще одной гарантией будущности государства. Итак, она созидает не только в пространстве, но и во времени. Прежде всего надо удостовериться в намерениях Александра. Наслушавшись прекрасных идей от Лагарпа, он произносит во время одного из приемов взволнованные слова о «правах человека», приведя в смятение присутствующих. Это безответственный порыв молодости, считает Екатерина. Гнусная казнь Марии-Антуанетты, последовавшая за гильотинированием Людовика XVI, быстро заставила замолчать либерального швейцарца и его ученика. Ужасный результат вызывает сомнения в правильности самих принципов. Спасение в монархии. Екатерина хочет убедить в этом Александра и одновременно рассказать, какие планы на будущее она ему составила.

Первые же разговоры ужаснули ее. Александр не хочет править. Он обличает деспотизм, насилие, придворные интриги. Его нежная и покладистая душа стремится к спокойствию и простой жизни, к невинным сердечным добродетелям. Домик в деревне, семейный очаг, добрая жена, милые дети, домашние заботы и радости простого смертного – вот что привлекает его. Вместо будущего царя Екатерина видит мелкого швейцарского буржуа. Тогда она вызывает Лагарпа, чье влияние на ученика ей известно, и требует, чтобы тот внушил Александру чувство императорского долга. Надо не только заставить молодого цесаревича принять свою судьбу, но и сделать так, чтобы он считал себя прямым наследником престола, поскольку отец его от наследования отстранен. Последнее условие возмущает Лагарпа. Он считает, что может стать соучастником грубого нарушения правил нравственности, уговаривая сына захватить место, по праву принадлежащее тому, кому он обязан жизнью. Как воспитатель Александра, не для того внушал он ему уважение к родителям и любовь к ближнему, чтобы затем толкать на столь гнусный поступок. Короче говоря, он отказывается стать орудием политики царицы. Та не стала настаивать, надеясь привлечь на свою сторону если не Лагарпа, то простодушную супругу Александра. Однако теперь Лагарп старается наладить сближение между Павлом и сыном. Он даже выдает ученику содержание своего тайного разговора с императрицей. Потрясенный Александр с еще большим почтением стал относиться к отцу, не упуская случая высказать уважение и польстить ему. Предвосхищая события, он даже называет его «императорским величеством», как бы подчиняясь порядку престолонаследия. Узнав о таком порыве сыновней любви у молодого человека, Екатерина вызывает Лагарпа и объявляет ему о его отставке. Вернувшись в комнату для занятий великих князей – а Александр, даже женившись, продолжал учебу, – Лагарп был мертвенно бледен. Со слезами на глазах он рассказывает о беседе с императрицей. Александр рыдает и кидается на шею учителя. Оставшись один, он пишет душераздирающее послание: «Прощайте, любезный друг, чего мне стоило сказать Вам это слово. Помните, что Вы оставляете здесь человека, который Вам предан, который не в состоянии выразить Вам свою признательность, который обязан Вам всем, кроме рождения… Будьте счастливы, любезный друг, это желание человека, любящего Вас, уважающего и почитающего выше всего… Прощайте в последний раз, лучший мой друг, не забывайте меня. Александр». Позже он скажет: «Всем, что во мне есть, я обязан швейцарцу».

После отъезда Лагарпа, лишенный духовной поддержки, Александр испытывает чувство нерешительности, трагического одиночества. Продолжая вести себя как почтительный сын, он удручен странностями, глупостью и мелочной злобой отца. Глядя же на бабку, он восхищается ее работоспособностью, умом, властностью, благожелательностью – и расстраивается, видя ее старческую слабость к молодому любовнику Платону Зубову. «Я чувствую себя несчастным, находясь в обществе людей, которых не хотел бы видеть среди своих слуг», – признается он своему другу Кочубею. Однако – и в этом проявляется одна из черт его податливого характера – он ведет себя тише воды, ниже травы с фаворитом. Более того, он терпит его наглые и настойчивые ухаживания за своей молодой женой. Но как осадить столь важную персону? И как помешать женщине воспламенять сердца одним видом своей красоты? Елизавете Алексеевне не в чем себя упрекнуть. Она чувствует себя по-настоящему неловко, слушая комплименты, расточаемые ей на людях Платоном Зубовым. Кстати сказать, ухажер, кажется, говорит их от чистого сердца. Устав от императрицы, он сгорает страстью к великой княгине. Он готов пожертвовать всем, лишь бы утолить эту страсть. Назревает скандал, которого Александр опасается больше, чем другие. У него всегда вызывали ужас контрастирующие цвета. Это человек, не умеющий сказать ни да, ни нет. Он признается задушевному другу Кочубею: «Жена моя ведет себя, как ангел. Однако вы согласитесь, что поведение, которого надо придерживаться с Зубовым, ужасно обременительно… Если относиться к нему хорошо, то покажется, будто его любовь одобряют, а если относиться к нему холодно, чтобы его исправить, то императрице, которая ничего не знает, может не понравиться, что не ценят человека, которому она благоволит. Очень трудно придерживаться необходимой середины, особенно на людях, все они так злы и так расположены делать зло».[154]

Когда Екатерине сообщают об этой неприятной истории, она глотает пилюлю не поморщившись. Разве может она сердиться на красавца Платона за то, что тот время от времени бросает взгляд на соперницу посвежее? Остановив свой выбор на столь молодом любовнике, она согласилась с тем, что он может ей иногда мысленно изменять. Но что за мысль ему взбрела в голову выбрать для такого дела великую княгиню? Решительно, русские люди не перестают удивлять Екатерину: отсутствие логики – это их стихия. Взять хотя бы Платона Зубова. Этого человека она безумно любит, она осыпает его почестями, она доверяет ему самые ответственные политические дела – а он готов отказаться от своего счастья и отдаться предосудительному и бесполезному чувству. Рядом с ним еще один человек, Александр, у которого в жилах тоже течет русская кровь, она предложила ему самый великий трон в мире, а он отказывается от славы, потому что ему, видите ли, хочется жить в спокойствии, вдалеке от превратностей государственных забот. Она вспоминает о Потемкине, который, будучи на вершине славы, мечтал уйти в монастырь. Поистине, следует привнести немного германского здравого смысла в славянскую нелепицу. Екатерина решает урезонить и любовника, и внука. В конце концов первый соглашается не волочиться более за великой княгиней, а второй – не дуться из-за проявления к ней каких-то мимолетных чувств.

Остается решить вопрос о наследовании. Екатерина вновь берется за дело. Всей своей волей и всей своей нежностью она воздействует на податливый дух Александра. Она убеждает его, что если к власти придет Павел, то он будет слепо противиться любой либеральной реформе, тогда как если Александр прямо унаследует корону, то сможет беспрепятственно применить к своему народу мудрые заветы Лагарпа. В противоположность кровавой Французской революции он покажет, чего может добиться в великой стране просвещенный монарх. Предназначенный и рождением, и воспитанием к выполнению этой великой задачи, он не имеет права отказываться от трона по причинам личного характера. Он должен согласиться, и тогда она проведет конец своих дней с миром в душе. На этот раз Александр поддается. Как обычно, он не дает определенного ответа. Однако интуиция подсказывает Екатерине, что дело пошло на лад.

В отношениях с Платоном Зубовым также наступило улучшение. Перестав ухаживать за великой княгиней, Зубов решил заняться осуществлением дорогих сердцу Екатерины замыслов в отношении Греции, но в несколько иной форме. Как и Потемкину, ему захотелось увеличить территорию империи смелым завоеванием, с которым будет связано его имя. Почему бы не начать с Персии? Оттуда можно будет продвинуться до Индии. Операцию надо поручить брату Платона, Валериану Зубову, который воевал в польскую кампанию простым поручиком и потерял ногу. Тем временем Суворов направится к Константинополю через Балканы. Русский флот войдет в Босфор и осадит турецкую столицу с моря. Для воодушевления моряков можно сделать так, чтобы эскадру вела лично Екатерина. Окружение императрицы приходит в смятение. Такая экспедиция кажется всем опасной фантазией. Даже Александр с трудом скрывает скептицизм. Ну не может его бабушка еще раз поверить какому-то миражу! Но нет! Уставшая и потерявшая способность ясно рассуждать, Екатерина ни в чем не может отказать обожаемому Платону. Если уж ему захотелось повоевать, то нельзя же быть настолько жестокой, чтобы запретить ему это!

В последние дни февраля 1796 года Валериан Зубов выступает в поход с двадцатью тысячами солдат. Он обещает войти в Исфахан в сентябре. Однако после взятия Дербента и Баку, не оказавших ему никакого сопротивления, он останавливается. В конце лета его все еще отделяют от персидской границы шестьсот верст пустыни, в которую ему было страшно вступить. Из Санкт-Петербурга к нему послали инженера с географическими описаниями и инструкциями. Склонившись над картой, он понимает безумие затеянного предприятия и решает не трогаться из Баку.

И опять мечта Екатерины о господстве над Востоком лопается. Но она надеется прожить достаточно долго, чтобы увидеть падение Византии. Ей шестьдесят семь лет, силы ее ослабевают, сердце бьется аритмично, а ноги так раздулись, что ей трудно взойти даже на три ступеньки, так что некоторые придворные, принимая ее у себя, устраивают на входе наклонные помосты, чтобы она могла войти. Заплывшее лицо ее несет на себе, по мнению современников, «явные знаки разложения и водянки». Тем не менее она отказывается признавать себя старой и немощной. «Я весела и подвижна, как птичка», – пишет она Гримму. Почувствовав недомогание, она сама определяет его причину и лечит на свой лад. «Я думаю, что у меня в желудке образовалась подагра, – говорит она одному из приближенных. – Я изгоняю ее перцем и стаканом малаги, который выпиваю каждый день».

Как и прежде, ее день расписан с беспощадной точностью. Она работает с исступлением. Однако Платон Зубов постоянно рядом с ней. Ни одно решение без него не принимается. Ночами он приходит в ее спальню. Она знает, что это последний ее любовник. И тем благодарнее она за усилия, что он прилагает для того, чтобы удовлетворить ее. Шведский посол Стединг приводит в донесениях некоторые соображения по поводу такого политического и одновременно чувственного единения: «Значение фаворита повышается тем, что императрица, кажется, решила более уж никогда его не менять… Зубов проходит к императрице в любое время. Именно у него происходят обсуждения. Именно из его канцелярии вершится большинство дел. Императрица уже не собирает более совета у себя… Фавор Зубова растет и увеличивается в той же мере, в какой падает уважение, которое ему оказывают». К именинам фаворита поэт Державин написал оду, в которой сравнил Платона Зубова с Аристотелем, а молодые воспитанницы Смольного института преподнесли ему вышивку ручной работы с надписью: «Ваше Высочество, Вы радость родины, Ваши благодеяния наполняют нежностью наши сердца».

1796 год отмечен для Екатерины еще одним знаменательным семейным событием. В июне Мария Федоровна, великая княгиня-мать и жена Павла, произвела на свет девятого ребенка, сына Николая! Это третий отпрыск мужского пола у плодовитой женщины. Екатерина изображает расчувствовавшуюся прародительницу. На самом деле она раздосадована. Малыш появился на свет слишком поздно, чтобы она успела воспитать его так же, как воспитала Александра и Константина. Увы, он полностью подпадет под вредное влияние отца. И кто знает, какие беды принесет России этот сумасброд в прусском мундире, склонившийся над новой колыбелькой?[155]

Глава XXVI

Конец

Хоть бы эпидемия революции ограничилась Францией! С приближением старости Екатерина ничего так не боится, как распространения в России этих либеральных идей, которыми когда-то она и сама вроде бы увлекалась. Грозный бунт Пугачева показал, что русский народ так же способен к насилию, как и французский, а посему она не терпит в стране никакого общественного движения, которое могло бы поколебать стабильность общества или просто нарушить спокойствие умов. Как страж порядка, она с железной суровостью преследует тех верноподданных, которые, по ее мнению, могут впасть в «якобинство». Даже прежние ее друзья выходят из милости, если хоть чуточку уклоняются «влево». Когда-то она приблизила к себе публициста, издателя и просветителя Новикова и даже анонимно сотрудничала в его газете «Живописец», но теперь она недовольна им за то, что он слишком рьяно защищает крепостных и даже стал франкмасоном. Вначале это движение в России было совершенно лояльно к правительству. Но очень скоро в нем развилась мистическая тенденция «озаренности», что вызвало беспокойство Екатерины, она усмотрела в этом первое покушение на ее верховную власть. Наделенная позитивистским умом, она считает, что появление сект вне лона церкви может посеять смущение в темных народных массах, легко приходящих в возбуждение. Говорят, что Новиков и его сторонники планируют использовать склонность Павла к «мартинистским» теориям; великому князю даже предложили быть магистром ордена франкмасонов в Москве. Так не бывать этому! Лучшая формула: одно отечество, одна вера, один монарх. Хватит, нагляделись на то, куда привели французские философы свою несчастную страну! Пока жива Екатерина, русские философы не смогут заниматься пророчествами в ложах, салонах или на улицах. В 1792 году Новикова арестовывают; дело его ведут с исключительной суровостью; Екатерина лично диктует вопросы, которые судьи будут задавать обвиняемому. Приговор суров: пятнадцать лет заключения в Шлиссельбургской крепости; сожжение книг подрывного характера; закрытие всех масонских лож в России. За много лет до того в своем дневнике «Всякая Всячина» императрица писала: «Мы хотим ходить по земле, а не летать по воздуху и тем более – не карабкаться на небо». «К тому же, – добавляет она, – мы не любим меланхолическую писанину».

С такой же строгостью к гуманистским иллюзиям относится она к опубликованию Радищевым книги «Путешествие из Петербурга в Москву». Это произведение, сочетающее в себе черты документа и памфлета, рассказа и раздумий, направлено против ужасов крепостничества и призывает к немедленному освобождению крестьян щедрым жестом правительства. Бог знает, как могла Екатерина когда-то мечтать освободить мужиков! Но пока царствовала, она поняла, как опасно вдруг оставить этот народ, привыкший к рабству, на краю сияющей бездны независимости. Веками был он лишен чувства ответственности и всякой инициативы, так не впадет ли он в безумство от одного только провозглашения освобождения? Не пожалеет ли он о той защите, которой была для него власть всемогущего хозяина-крепостника? Во всяком случае, надо исподволь готовить и барина и крестьянина к предстоящему изменению отношений между ними. Книга Радищева вышла слишком рано. Чтение ее может взбудоражить незрелые умы, коих так много на Руси. Одним словом, считает Екатерина, автор уже самим талантом своим «опаснее Пугачева». Приговоренный к смерти, Радищев царской милостью прощен и высылается на десять лет в Сибирь.

Что касается Княжнина, автора двух нашумевших комедий, «Хвастун» и «Чудаки», то гнев императрицы обрушился на него уже после его кончины. Княгиня Дашкова, президент Российской академии, опубликовала посмертно трагедию Княжнина «Вадим Новгородский». Екатерина, прочитав ее, находит в ней республиканский душок и велит арестовать и уничтожить весь тираж брошюры. Узнав об этом, княгиня Дашкова восклицает в присутствии царицы: «А что мне за беда, Ваше величество, если рука палача и бросит книги в огонь? Краснеть-то не мне придется!» Такое предупреждение нисколько не убавило решительности Екатерины. Тираж был уничтожен. Пепел «Вадима Новгородского» развеян по ветру. После такого позора княгиня Дашкова демонстративно подает в отставку со своей академической должности и решает покинуть Санкт-Петербург и обосноваться в Москве. Но перед отъездом просит у Екатерины прощальную аудиенцию. Ведь они – старинные подруги! Ее величество, прежде чем принять визитершу, заставляет ее ждать целый час в приемной. Наконец обе остались с глазу на глаз. Пока княгиня Дашкова молча отвешивает глубокий поклон, она сухо говорит ей: «Счастливого пути, мадам». Больше ни слова не вытянула из нее бывшая подруга. Но другим Екатерина объяснит свою строгость в части цензуры. «Театр – это школа для нации, – скажет она. – Он обязательно должен быть под моим наблюдением; я первый учитель в этой школе, ибо первый мой долг перед Господом – отвечать за нравы моего народа».[156]

А в целом, будучи заинтересованной и по собственным наклонностям, и по должности, в расцвете русской литературы, она проявляет властность, окрашенную презрением, по отношению к писательской братии. Горячая поклонница французской и немецкой культур, она видит спасение культуры своей страны только в подражании западным образцам. Во время ее царствования мало известных имен добавилось к знаменитостям времен Елизаветы, таким, как Ломоносов, основатель русского литературного языка, умерший в 1765 году, Сумароков, умерший в 1777 году, автор басен, сатирических стихов и театральных пьес, вдохновленных Расином и Вольтером. Есть, конечно, придворный поэт Державин, автор бурно лирических произведений, но его длиннющая поэма «Фелица» не более чем заказное произведение, где панегирик императрице соседствует с критикой окружающих ее придворных. Со временем Державин опустится до того, что станет воспевать Платона Зубова. Есть еще Херасков, он подражает французам, особенно Вольтеру, зарифмовав «Россияду»; Богданович пытается украсить свою «Душеньку» чертами, заимствованными у Лафонтена в его романе «Любовь Психеи и Купидона». Гораздо оригинальнее Фонвизин, прозванный русским Мольером; он высмеял в комедии «Бригадир» московских галломанов вроде Троеглуповых,[157] а в «Недоросле» заклеймил праздную и грубую жизнь русских помещиков. Главная идея этого последнего произведения: русское общество не выживет, если не возвысит свою душу и не отточит ум. Вполне «екатерининская» концепция. Однако Фонвизину пришлось бороться с цензурой, которая первоначально запретила представлять комедию. Вмешался великий князь Павел. «Недоросль» была поставлена и имела огромный успех. Но после нее Фонвизин ничего значительного не написал. В возрасте сорока восьми лет он умирает от тяжелой болезни. На Екатерину эта смерть производит меньшее впечатление, чем кончина Вольтера или Дидро. Всех этих русских писателей она почитает за подмастерьев. По-видимому, не разгадала она нарождающийся гений Карамзина, чьи «Письма русского путешественника» и сентиментальные рассказы уже восхищают многих читателей, не замечает она и восхитительные опыты Крылова, начинающего в жанре сатирических эссе и достигшего совершенства в жанре басен.

Императрица не доверяет также и русским архитекторам. У нее «мания строить», она уверяет, что никогда никакое землетрясение не разрушит столько зданий, сколько возведено по ее приказанию. Она с увлечением возводит дворцы, украшающие Санкт-Петербург и его окрестности. В столице при ней построен Малый Эрмитаж, Смольный институт, великолепный фасад Академии художеств, Мраморный дворец и Таврический дворец, предназначавшийся Потемкину, перестраивается старая Троицкая церковь. В Гатчине она возводит Большой дворец; в Петергофе расширяет дворец Петра Великого, сохраняя при этом его версальский стиль; в Царском Селе вносит множество усовершенствований и возводит Александровский дворец. Большинство этих зданий построено по проектам итальянских или французских архитекторов. Из русских можно упомянуть лишь Старова, Баженова, Казакова… Во всяком случае, стиль ее строений никак нельзя назвать национальным; не учитывая ни местного климата, ни окружающей среды, он полностью копирует итальянскую и французскую школы. Иван III в XVI веке приглашал в Москву архитекторов из Болоньи и Милана, но требовал от них оригинального замысла, отвечающего русской традиции; Екатерина же, идя по стопам Петра Великого, перенесла на берега Невы здания, великолепные сами по себе, но созданные для других горизонтов.

Среди приближенных к трону художников, скульпторов и ученых русские в меньшинстве. Екатерина не оказывает им поддержки и проявляет к ним чувство, среднее между снисходительностью и презрением. Живя в России, Фальконе возмущался грубостью царицы по отношению к отличному художнику Лосенко. «Бедняга, униженный, без куска хлеба, хотел уехать из Санкт-Петербурга и приходил ко мне изливать свое горе», – пишет он. Путешествовавший по России Фортиа де Пилес удивляется, что Ее величество допускает, чтобы талантливый скульптор Шубин ютился в тесной каморке, не имея ни моделей, ни учеников, ни официальных заказов. За все свое царствование Екатерина сделала заказ или дала субсидии очень немногим русским художникам, зато не скупилась на закупки произведений иностранных авторов.

Из-за рубежа приезжают и именитые ученые: Эйлер, Паллас, Бёмер, Шторх, Крафт, Миллер, Вахмейстер, Георги, Клингер… Если исключить знаменитые экспозиции натуралиста Палласа, исторические исследования Миллера и несколько трудов по биологии, пребывание всех этих ученых в Петербургской академии наук не обогатило сокровищницу человеческих знаний. Заслуга Екатерины в том, что она поощряла публикацию многочисленных древних рукописей, например, таких, как «Слово о полку Игореве». Под ее эгидой собирают и издают первые «Былины», передававшиеся до того из уст в уста, из поколения в поколение. Интерес царицы к истории проявляется и в том, что она пишет «Воспоминания, касающиеся Империи Российской». В этих наспех сделанных записках она насобирала ошибочных сведений, выдумок о каких-то «финляндских королях», женит их на маловероятных княжнах новгородских, впутывает Рюрика в немыслимые обстоятельства и пытается доказать всемирное значение древней Московии. Позже она напишет о своих исторических и лингвистических исследованиях: «Я насобирала множество сведений о древних славянах и смогу скоро доказать, что они дали названия большинству рек, гор, долин и местностей во Франции, Испании, Шотландии и в иных странах».

Впрочем, скоро ей надоедают эти труды, и она поручает профессионалам-исследователям Щербатову и Голикову создать серьезное и долговечное творение. Затем, под влиянием возраста и Французской революции, она начинает с подозрением относиться ко всем ученым. Когда-то Екатерина мечтала создать кружок академиков и беседовать с ними мирно и любезно на абстрактные темы. И вот, неожиданно, она видит в них поджигателей бунта. Всякая новая мысль пугает бывшую ученицу энциклопедистов. В 1795 году она узнает, что содержание Петербургского Экономического общества обходится в четыре тысячи рублей в год, а выпускает оно издания «одно глупее другого». Она возмущена, обзывает «жуликами» членов ученого общества и лишает их субсидий.

К тому времени Екатерина уже отпустила Лагарпа и всячески старается убедить Александра принять корону Российской империи. Юный цесаревич, давно мечтавший удалиться от двора и мирно жить-поживать в сельской местности, где-нибудь на берегу Рейна, постепенно уступает настойчивым требованиям бабушки. Летом 1796 года он разбирает свои поступки в письме бывшему наставнику: «Вы знаете о моем желании покинуть родину. Сейчас я никак не могу его реализовать. Несчастная судьба моего отечества направила мои мысли совсем в другом направлении». Это «другое направление» явно нацелено на трон. Однако Александр и брат его Константин с некоторых пор зачастили в Гатчину, где Павел приучает Александра к военной службе. И вот юноша одет в прусскую форму с высокими сапогами, он с удовольствием обучает новобранцев, участвует в маршах, бросках, в артиллерийских стрельбах, упражняется во владении шпагой и мушкетом. Ему нравится атмосфера военного гарнизона, но удивляет, что хозяин замка приказал снести все дома, вырубить лес, разровнять бугры, с тем чтобы часовым, охраняющим замок, легче было наблюдать за местностью на большом расстоянии вокруг. Подъезд к резиденции великого князя охраняется кордонами полиции. Чтобы проехать, надо числиться в списке друзей цесаревича. Ему мерещатся шпионы за каждой дверью. Императрица имеет все основания считать его полоумным. Но к нему тянутся люди. Александр колеблется: хочется ему и в солдаты поиграть с отцом, и наследником трона побыть в обществе бабушки. Впрочем, он совсем не одобряет политику, проводимую ею. Он еще под влиянием воспоминаний о Лагарпе. Новому своему другу, молодому поляку Адаму Чарторыйскому, он признается во время прогулки в своих сомнениях. Вот что тот пишет в своих «Воспоминаниях»: «Цесаревич признался мне, что он вовсе не разделяет взгляды и идеи правительства и двора; что он далеко не одобряет политику и поведение своей бабушки, что он осуждает ее принципы… Он сказал, что ненавидит деспотизм повсюду и в любой форме, что любит свободу и что ею должны пользоваться все люди, что он очень заинтересовался Французской революцией, осуждая ее ужасные преступления, он все же желает успехов Республике и радуется им… Признаюсь, уходил от него я сам не свой, глубоко взволнованным, не веря, во сне это было или наяву. Как? Великий князь России, наследник Екатерины, ее внук и любимый ученик, которого она мечтала бы посадить на престол, отстранив собственного сына, тот самый Александр, о котором говорили, что он продолжит дело Екатерины, отрекается от ненавистных ему принципов своей бабушки, осуждает порочную политику России, высказывает страстную приверженность к справедливости и свободе, сочувствует Польше и желает ей счастья! Не чудо ли это?..»

Екатерина хорошо осведомлена о республиканских мечтаниях Александра. В его возрасте она придерживалась таких же взглядов. Это болезнь молодости, и она пройдет так же, как прошла у нее. Инстинктивно она чувствует, что он создан из истинно монархического материала. И потом, выбора-то у нее нет. Все, что угодно, только не отвратительный Павел с его пруссачеством и ненормальностями. Надо торопиться, чтобы не опоздать. Ничего не оставлять на авось. Письменный акт, черным по белому, чтобы было бесспорно. С помощью Безбородко она втайне готовит манифест, отстраняющий сына Павла от наследования в пользу внука Александра. Она предполагает опубликовать этот манифест в начале будущего года, а пока кладет его в личную шкатулку. До этого, по совету Платона Зубова, она хочет выдать замуж старшую из внучек, Александру, за молоденького короля Швеции Густава IV. Четыре года тому назад был убит Густав III, прозванный ею «Братом Гу», и с тех пор, несмотря на все усилия дипломатов, отношения между Стокгольмом и Санкт-Петербургом никак не наладятся. Женив восемнадцатилетнего короля Швеции на тринадцатилетней Александре, можно было бы по-семейному решить много политических проблем. Тем более что у Густава, как говорят, «очаровательное личико, говорящее о уме и доброте», а Александра – самая хорошенькая, самая простодушная и милая из всех европейских принцесс на выданье. Поскольку возраст еще не позволяет поженить их сейчас же, свадьбу отложат на пару лет. А обручение совершить можно хоть сейчас. Переговоры ведет Платон Зубов как министр иностранных дел. Надо сказать, переговоры нелегкие. Шведы считают обязательным, чтобы принцесса приняла протестантскую веру, а Екатерина, наоборот, полагает, что ее внучка по своему рождению достаточно высокого ранга, чтобы не выполнять это условие. Будучи принцессой императорских кровей, Александра должна остаться в своей религии и иметь в Стокгольме свою православную часовню со священнослужителями. Такая непримиримая позиция царицы объясняется, по-видимому, тем тяжелым путем, который прошла когда-то немецкая принцесса захудалого рода, вынужденная отказаться от лютеранства, чтобы выйти замуж за наследника российского престола. Какой блестящий реванш за свое прошлое! Платон Зубов и его советник Марков пытаются лавировать в переговорах со шведами. Споры то разгораются, то утихают, запутываются и заканчиваются с той и с другой стороны полуобещаниями, отнюдь не проясняющими обстановку. С обеих сторон рассчитывают, что в суете последних минут смогут преодолеть сопротивление противной стороны и «скомкать» церемонию обручения, как надеется Марков.

В августе 1796 года юный король Швеции и его дядя, герцог Судерманский, регент королевства, прибывают в Россию. Взрослые еще насторожены, а между Густавом и Александрой – уже любовь с первого взгляда. Густав предстал перед девицей как сказочный принц из раннего детства. Это подтверждает и княгиня Головина в своих воспоминаниях: «Черный костюм шведского короля и волосы до плеч добавляют к благородному облику нечто рыцарское…» Екатерина же в письме Гримму пишет: «Это прекрасный юноша, и в нынешней Европе наверняка ни в одном королевстве не найдется никого, кто мог бы с ним сравниться». Через несколько дней она же продолжает: «Все в восторге от юного короля, и взрослые и дети. Он изумительно воспитан, отлично поддерживает беседу в самом приятнейшем духе. У него очаровательные черты лица, большие, очень живые глаза, величественная походка, рост высокий, он строен и гибок, любит танцевать, легко прыгает, все движения ловки. Кажется, ему здесь нравится… Барышня тоже ничего против него не имеет, некоторая скованность первых дней прошла, и, по-видимому, ей очень хорошо со своим возлюбленным. Признаюсь, это – редкая пара».

Чувствуя, что весь двор за ними следит, молодые пожирают друг друга глазами, говорят между собой очень быстро и ищут малейший способ побыть вместе. Екатерина потирает руки. «Любовь торжествует», – говорит она. Еще несколько дней – и дело будет сделано. После бала в австрийском посольстве она пишет Гримму: «Бал был очень веселым, прошел слух, что обо всем договорились окончательно на словах. Не знаю уж, как это случилось, из озорства или еще как, но, танцуя, влюбленный решил слегка пожать ручку суженой. Побледнев как полотно, она сказала гувернантке: „Вы только представьте себе, что он сделал! Он пожал мне руку во время танца. Я не знала, как поступить“. А та спрашивает: „И что же Вы сделали?“ Девочка отвечает: „Я так испугалась, что чуть не упала!“»

Очарованный такой наивностью, Густав, даже не посоветовавшись с регентом, идет прямо к императрице и взволнованно говорит ей, что любит Александру и просит ее руки. Бабушка в восторге: поистине любовь не знает преград и сильнее всех дипломатов на свете. Официально разрешенная идиллия расцветает вовсю. Великая княгиня, мать невесты, пишет мужу, оставшемуся в Гатчине, записку за запиской, где сообщает о делах и поступках молодых: «Наши дорогие суженые сидят рядышком и тихо воркуют, до меня доносится только голос юноши». Король Швеции до того влюблен, что хочет приблизить день свадьбы. Великая княгиня-мать обещает помочь: «Положитесь на меня, господин Густав (sic). Хотите, я поговорю с императрицей?» Он хочет и за ужином уже перед всеми ведет себя «самым нежно-влюбленным образом с невестой». На следующий день еще больше радости в очередном письме от матери к отцу: «Милый друг, слава Богу: обручение назначено на понедельник вечером… Обручать будет митрополит… В тронном зале будет бал».

В семь часов вечера в понедельник, 11 сентября, огромный зал полон гостей. Здесь знатнейшие сановники империи, весь дипломатический корпус, представители высшего духовенства, именитые зарубежные гости. Кажется, все созвездия спустились с небосклона на мундиры и фраки мужчин: кресты, знаки отличия, нашивки, вензеля, бриллианты… Императрица в горностаевой мантии восседает на троне под балдахином, увенчанным двуглавым орлом, величественная, с короной на голове и со скипетром в руке. Справа от нее – великий князь Павел, официальный наследник. Слева – любимчик Александр. У ног, на пуфике сидит бледная от волнения невеста в парадном белом платье, шитом серебром. На хорах оркестр готов по первому сигналу начать торжественно-веселые мелодии. Ждут юного короля. А он в соседнем зале с Платоном Зубовым рассматривает контракт обручения. В нем, разумеется, есть пункт, по которому Александра после женитьбы сохранит свое вероисповедание. Как полагает Екатерина, Густав молча согласился с такой перспективой во время нежных бесед с невестой. Так что осталась чистая формальность – поставить подпись. Что же там происходит? Лишь бы Платон Зубов не столкнулся с какой-нибудь непредвиденной трудностью!

И действительно, затруднение есть, и весьма неприятное. Прочитав контракт, король Швеции приходит в ярость, кричит, что ему поставили ловушку, что он никогда не согласится, чтобы у его народа королевой была православная, и с этими словами швыряет на пол контракт. Платон Зубов с трудом объясняет ему, что императрица не может отказаться от этого условия, что уже поздно отступать, что за дверью не только княжна заждалась, но и все придворные, вся Россия, вся Европа ждет, затаив дыхание, когда невеста скажет «да». Какое оскорбление для Ее величества, если он будет упрямиться!

Пока Платон Зубов пытается исправить ошибку, допущенную им, поскольку заранее не было уточнено это условие, в тронном зале удивление переходит в беспокойство. Невеста то и дело поднимает глаза на императрицу, словно ища у нее поддержки. Екатерина невозмутима, словно из мрамора, но те, кто ее знает, догадываются, что под внешним спокойствием нарастает гнев императрицы. Бесконечно долго тянутся минуты. Кажется, все навеки неподвижно застыли. Наконец дверь открывается настежь. Вздох облегчения вырывается из сотни уст. Праздник сейчас начнется. Дирижер поднял палочку. Увы! Платон Зубов входит один, без короля, и лицо его, искаженное и бледное, говорит, что вести дурные. Он движется по проходу между окаменевшими рядами придворных, поднимается на возвышение к трону и что-то говорит на ухо императрице. Тяжелое как маска, усталое лицо Екатерины неподвижно. Только взгляд сосредоточен. Ее губы дрогнули. Шепотом она произносит: «Ну я его проучу, сопляка!» Александра не спускает с нее умоляюще-вопросительного взора. Мертвая тишина повисла над залом. Екатерина держит удар. Это салонное унижение для нее тяжелее, чем поражение на поле боя. Слуга Зотов протягивает ей стакан воды. Она выпивает залпом. После долгой паузы произносит слабым, неузнаваемым голосом: «Его величество Густав IV, король шведский, внезапно почувствовал себя плохо; церемония обручения переносится».

Екатерина с трудом встает и, опираясь на руку внука Александра, выходит из зала тяжелым шагом, с обрюзгшим лицом, тяжело дыша. Невеста в обмороке. Ее выносят. Толпа расходится, перешептываясь.

Ночью у Екатерины начинается головокружение, похожее на легкий апоплексический удар. Она скоро справляется с ним и уже на следующий день решает возобновить переговоры, чтобы достигнуть компромисса. Никогда она не любила признавать себя побежденной. Этот хлыщ молод еще отбивать у нее наживу. Бал состоится, и Густав явится на него. Увидев вновь красавицу Александру, он из любви к ней откажется от смехотворных претензий протестантского монарха. Но вот девица от огорчения слегла и умоляет бабушку избавить ее от нового испытания и не устраивать встречу с тем, кто ее публично унизил. Екатерина тут же пишет ей грозную записку: «Чего вы плачете? Вещь отложенная еще не потеряна. Умойте глаза и уши холодной водой… Вчера я была нездорова. Вам обидно, что произошла задержка, вот и все».

После такого ответа Александра является на бал с покрасневшими от слез глазами и неуверенной походкой. Здесь же и Густав, вежливый как никогда. Но отношения между молодыми напрочь испорчены. С первого же взгляда Екатерина понимает, что исправить дело невозможно. С Александрой рядом не влюбленный жених, а непреклонный лютеранин, полный монаршей спеси. Упрямый швед и русская царевна! Он не отступит от своего решения. И Екатерина тоже, со своей стороны, не может уступить, чтобы не потерять престиж. Не для того она царствовала тридцать четыре года, чтобы сегодня сдаться. Тем хуже для «девчонки».[158] В этом деле жалеть надо не девочку, страдающую от оскорбленного самолюбия или от любви, а ее, императрицу, чей престиж запятнан, а авторитет впервые в жизни поколеблен. Порой ей кажется, что вечером 11 сентября был нанесен удар не только по чувствам и политическому положению, но и по глубинным истокам ее собственной энергии. Пора кончать! Пора кончать! На русско-шведском союзе поставлен крест. Ни о каком обручении не может быть речи. После бесчисленных извинений, комплиментов и расшаркиваний король Швеции и регент уезжают в Стокгольм.

Александра вся в слезах, она заболевает. Екатерина нежно ухаживает за ней, душа ее неспокойна. Да и здоровье ее дает сбои. Колики, начинающиеся обычно после сильных переживаний, не оставляют ее. На ногах вскрываются язвы. Какой-то врач советует ей ванны для ног из холодной морской воды. Однажды вечером, прогуливаясь с госпожой Нарышкиной в Царскосельском парке, она замечает падающую звезду и со вздохом говорит: «Это предвещает мне смерть». Подруга возражает, говорит, что раньше Ее величество не верила в приметы и осуждала суеверие. «Да, это было раньше», – отвечает та грустным голосом. И добавляет, что чувствует, как «сдает на глазах». Себе она отвела срок жизни в восемьдесят лет; сейчас ей шестьдесят семь, а силы иссякли. «Екатерина Вторая пришла после Петра Первого, – писал ей Дидро в 1774 году, – но кто сменит Екатерину Вторую? Это должна быть личность исключительная, и явиться она должна либо немедленно, либо через века». Больше, чем когда-либо, она озабочена обеспечением наследия императорского трона. В ее глазах Павел для этого совершенно не годится. Ее сменит ясноглазый, великодушный Александр, он сумеет, не изменяя идеям справедливости, выдержать напор революционной бури, наступающей из Франции. По первоначальному замыслу, манифест о новом порядке наследования должен был быть опубликован в начале 1797 года. Но зачем ждать? Почувствовав внезапно нетерпение, Екатерина решает обнародовать свое решение 24 ноября 1796 года, в день своих именин.

До этого важного события она себя бережет и показывается перед придворными только на церковной службе по воскресеньям да на обеде. Шагает она все тяжелее, опираясь при этом на палочку. 14 ноября сэр Чарльз Уитворт находит ее «веселее и милее обычного». Но Ростопчин, знающий ее лучше, пишет: «Здоровье ее ухудшилось. Гроза, явление необычное в это время года в наших краях, да такая сильная, какой не бывало со времен кончины императрицы Елизаветы, очень сильно подействовала на нее. Она больше не выходит». Однако продолжает пристально следить за развитием событий в Европе. Ее радует весть об отступлении генерала Моро, вынужденного вновь переправляться через Рейн. Директория ей так же противна, как и Конвент. Она мечтает, что Франция, страна цареубийц, будет разгромлена. Неверным почерком пишет она записку австрийскому дипломату Кобенцлю: «Спешу сообщить Вашему превосходному Превосходительству, что превосходные войска его превосходного двора полностью разгромили французов». В тот же вечер собирает она ближайших друзей в Эрмитаже и забавляется шутками неисправимого Льва Нарышкина. Переодевшись в уличного лотошника, он предлагает ей, с клоунскими прибаутками, моря и горы, реки и троны, целые народы. Она так много смеется, что в боку закололо, и она удаляется в свои покои.

Утром следующего дня, как обычно, она встает очень рано, дружески болтает со своей камеристкой, радуется, что отлично чувствовала себя ночью, быстро умывается, протирает лицо кусочком льда, пьет очень горячий черный кофе и принимает Платона Зубова, докладывающего ей о текущих делах. Она вызывает секретарей, работает с ними, не проявляя ни малейших признаков усталости, затем отпускает их и уединяется в туалете. Проходит много времени, а она не выходит. Все начинают беспокоиться. Слуга Зотов и камеристка Перекусихина входят в спальню, оттуда в туалет. Никого. Стучат в комнату для переодевания, но ответа нет. С величайшими предосторожностями и глубоким пиететом толкают дверь. О ужас! Неподвижная императрица полусидит на стульчаке, полулежит на ковре. Дверь не дала ей вытянуть ноги. Глаза закрыты, лицо искажено гримасой, на губах пена, слышится слабое хрипение. Зотов созывает слуг. Вместе им удается приподнять тяжелое тело. Неловкие, сгибаясь от веса, они укладывают больную возле кровати на кожаный матрац от софы. Она лежит на спине с отвалившейся челюстью. У нее апоплексический удар. Первым предупрежден Платон Зубов. В отчаянии он велит позвать придворного врача Ее величества, англичанина Роджерсона. Тот констатирует паралич и без особой надежды делает кровопускания и ставит горчичники к ногам. Прибегают на помощь и другие врачи. Полагают, что императрица безнадежна, но все же пытаются принять «все меры, как того требует искусство врачевания».

За окном падает снег. Екатерину переносят на ее большую кровать под балдахином. Врачи, за ненадобностью, удаляются и уступают место священникам. В спальне умирающей слышны приглушенные слова молитвы. Глаза ее по-прежнему закрыты. Она не реагирует на то, что происходит вокруг, шумно дышит, из горла вырывается бульканье. Хрип усиливается. Его слышно уже и в прихожей. В изголовье постели рыдает Платон Зубов. Что будет с ним после смерти императрицы? Вся скрывающаяся ненависть к нему, как к фавориту, выплеснется ему в лицо. На следующий же день его ждет позор, издевательства и изгнание. Если бы знать, кого придерживаться! Неизвестно даже, кто унаследует престол! Почему нет Александра? Его ищут повсюду. Говорят, он с братом Константином поехал кататься на тройке. Наконец его приводят. Он выглядит ошеломленным. Но графиня Головина уверяет, что на самом деле он рад-радехонек: «не надо больше подчиняться старухе».

Странный у Александра характер! Вне сомнения, ему известно о документе, хранящемся в шкатулке императрицы. Стоит ему предъявить манифест – и его провозгласят императором всея Руси. Но он не делает этого, хотя умирающая всеми остатками сил показывает, что хочет этого. Через несколько дней, в день ангела Святой Екатерины, она сама официально назвала бы его своим наследником. Ему оставалось бы только подчиниться и не надо было бы мучительно делать выбор самому. Но царица не дожила несколько дней, так и не дойдя до своей цели. Если он предъявит документ теперь, он оскорбит отца. На это у него не хватает смелости. Чтобы принимать решения, ему нужно было иметь за спиной энергичного человека, Лагарпа или бабушку… Предоставленный самому себе, он предпочитает двусмысленность, полутень, уловки и каверзы. Раз события против него, пусть все идет как идет. В конце концов, он не так уж и хотел царствовать!

Зимний дворец как встревоженный улей. С перепуганными лицами суетятся придворные. Некоторых трясет как в лихорадке. Их волнует не судьба Екатерины, а их собственная участь после ее кончины. В ожидании последнего вздоха они предаются торопливым расчетам, взвешивают новые союзы, опасаются прошлых недружественных шагов, мысленно жонглируют вариантами фавора и опалы. При дворе всякая перемена в царствовании – все равно что новая раздача карт в игре. Придя в себя, Платон Зубов посылает своего брата Валериана, прозванного Персом из-за того, что тот недавно вернулся из Баку после неудачной миссии, позвать великого князя Павла. Таким путем он надеется завоевать милость будущего государя. Ростопчин сам туда же направляется, полагая, что объявить новость наследнику должен именно он, ведь недаром он его друг и доверенное лицо.

А Павел с женой и близкими друзьями обедают в это время на мельнице, в нескольких верстах от замка в Гатчине. Супруги обмениваются впечатлением, которое произвел на них сон, приснившийся им обоим в последнюю ночь, в одно и то же время: чья-то мощная рука неумолимо поднимала их к небу. Едва Павел заканчивает рассказывать сон, как гонец докладывает ему о тревожных вестях из Петербурга по поводу Ее величества. Тотчас он приказывает запрячь тройку и пускается в путь. Что ждет его в столице? Он еще не знает. Вокруг столько интриг! Половина его семьи – против него. Может быть, и это – ловушка? Сейчас его схватят и посадят в крепость! Именем императрицы! Или именем Александра! Сто раз слышал Павел замаскированные разговоры о возможном его отлучении от трона. Между сыном и им все должно решиться, как в игре в орлянку. В какой-то момент он хочет повернуть назад. Но встречные эстафеты успокаивают его: у императрицы действительно удар.

Вот, наконец, и Ростопчин со свежими новостями. Павел обнимает его. Ну как там дела? Опасаться нечего, отвечает тот, сын может ехать к изголовью матери. Весь двор ждет его. Павел сажает Ростопчина в свои сани напротив великой княгини Марии Федоровны и велит кучеру гнать побыстрее. Заливаются бубенчики. Цесаревич преображается от восторга. На вершине холма неподалеку от Петербурга он останавливает лошадей, выходит из саней и с искаженным лицом, со слезами на щеках любуется заснеженным пейзажем, застывшим в неестественном лунном свете. «Государь, какая минута для вас!» – шепчет Ростопчин. «Подождите, дорогой, подождите, – отвечает Павел, пожимая ему руку. – Мне сорок два года. Бог мне поспешествовал. Быть может, даст мне сил и ума, чтобы смог я выдержать сан, мне Им уготованный. Будем надеяться на милость Его!»

Едут дальше. По мере приближения к Санкт-Петербургу Павел все более убеждается, что час реванша пробил. После стольких лет жизни в качестве нелюбимого сына он познает наконец блеск могущества. Лишь бы какой-нибудь случай в последнюю минуту не помешал ходу событий. От такой властной мамаши, как Екатерина, всего можно ожидать. Даже умирая, она внушает страх. Он велит ехать прямо в Зимний дворец.

Войдя туда около восьми тридцати вечера, он сразу понимает, что дела обстоят хорошо. Все высокопоставленные сановники выстроились в ряд и отвешивают ему земной поклон. Платон Зубов, превратившийся в петрушку, и вице-канцлер Безбородко, дрожащий за свое место, бухаются перед Павлом на колени. Он поднимает и обнимает их, проходит через толпу придворных, бормочущих вслед ему благословения, входит в спальню умирающей, бросает холодный взгляд на раздувшееся, искаженное лицо в пятнах, падает ниц у ее ног, затем встает и обращается к собравшимся врачам. По их мнению, кончина близка. Павел приказывает позвать архиепископа Гавриила для соборования.

Павел входит в кабинет по соседству со спальней, и туда по одному начинают заходить посетители. Там готовится будущее. Вице-канцлер Безбородко умоляет Ростопчина замолвить слово о нем перед будущим хозяином России. Цесаревичи Константин и Александр подходят к отцу с почтением, очень ему понравившимся. Оба – в прусской форме гатчинских батальонов; они знают, как угодить отцу. При жизни императрицы они никогда не решились бы прийти во дворец в такой одежде. Теперь ясно: Александр отрекся от престола. Он не позовет гвардию на помощь, чтобы отстоять свои права. Этот мундир из грубого зеленого сукна лучше всяких словесных заявлений гарантирует его повиновение. Однако за стеной Екатерина все еще борется со смертью. Она все еще цепляется за Россию. Отзвуки ее глухого прерывистого хрипа смешиваются с разговорами тех, кто в двух шагах от нее обдумывает будущее. Ночь проходит в обстановке тревожной неуверенности и мрачного нетерпения.

Утром 6(17) ноября 1796 года императрица все еще жива. Лицо ее, по свидетельству Ростопчина, постоянно меняет оттенки цвета, от мертвенно-бледного до красного и даже лилового: «То кровь приливала к лицу ее, искажая лицо, то отхлынивала, и черты принимали привычный естественный вид. Время от времени доктор Роджерсон, или лакей Зотов, или горничная Перекузикина подходят к больной поправить подушки и вытереть розоватую пену, вытекающую изо рта. Платон Зубов отсутствующим взглядом следит за их движениями. По свидетельству очевидцев, он выглядит как человек „в крайней степени отчаяния“. Опасаются за его рассудок. Перекузикина громко плачет и ходит, ходит вокруг кровати хозяйки, „словно ждет ее пробуждения“».

Павел безучастен к этим причитаниям и делает то, что следует делать в первую очередь. Он велит Безбородко и генеральному прокурору Самойлову разобрать и опечатать все бумаги, находящиеся в рабочем столе императрицы и в столе Платона Зубова. Из ящиков вынимают все бумаги, связывают пачки писем, докладов, в горячий сургуч опускают печать императрицы. Манифест об отречении от власти есть в архиве? По мнению современников, да. Безбородко привлекает внимание Павла на запечатанный конверт, обвязанный черной лентой с надписью: «Открыть после моей смерти в Совете». Не говоря ни слова, наследник престола берет конверт, а увидев, что Безбородко указывает ему взглядом на камин, где горят дрова, бросает документ в огонь. Нет больше свидетельства о воле Екатерины.[159]

В девять часов доктор Роджерсон входит в кабинет, где сидит Павел, и докладывает, что приближается последний час. С женой, Александром, Константином и несколькими высшими сановниками великий князь подходит к изголовью той, что еще на несколько минут остается императрицей России. В груди ее словно мехи то сокращаются, то расширяются; по бледному лицу пробегает конвульсия; в приоткрытом рту дрожит кончик языка.

«До конца дней моих буду хранить в памяти эту минуту, – пишет Ростопчин. – Справа – великий князь, наследник престола, великая княгиня и их дети, в изголовье мы с Плещеевым; слева – врач и люди, обслуживавшие императрицу в ее личной жизни… Тишина и молчание присутствующих, взоры устремлены в одну точку, полутьма, царящая в спальне, все внушает страх и предвещает приход смерти. Часы бьют четверть десятого, и Екатерина Великая испускает последний вздох и, подобно всем смертным, предстает перед Божьим судом».

Как только жизнь покинула Екатерину, лицо ее принимает выражение величественного покоя. Павел встает на колени и крестится. За дверью теснится толпа придворных. К ним выходит генеральный прокурор Самойлов и объявляет: «Господа, императрица Екатерина скончалась, и на престол взошел сын ее, император Павел». На лицах у всех выражение, приличествующее обстоятельствам. «Похоже было, – продолжает Ростопчин, – что мы оказались в положении путника, потерявшего дорогу, но каждый надеялся вот-вот найти ее». Воцаряется торжественная радость. Люди плачут и обнимаются. Россия продолжается. Велено всем немедленно пройти в дворцовую часовню для принесения присяги. Полдень. Происходит какая-то толчея, толкотня. Спешно приносят трон в алтарную часть церкви. Павел, опьяненный нежданным везением, садится на место, где сидела его мать. Курносое, обезьяноподобное лицо его с отвислой нижней губой и сине-зелеными глазами навыкате выражает чванливое удовлетворение. Начинается процедура. Первой жена Павла целует крест и Евангелие, подходит к императору и троекратно лобызает его рот и глаза. Затем следуют великий князь Александр с женой и великий князь Константин с женой,[160] цесаревны Александра, Елена, Мария и Екатерина, дочери Павла. Зачитывая текст присяги, все преклоняют колена перед Его величеством и прикасаются губами к правой руке. За императорской семьей следуют митрополит Гавриил, духовенство, высшие сановники двора. Все они клянутся в верности новому царю. А тот никак не насладится вволю своим триумфом. По окончании церемонии он идет бросить последний взгляд на покойницу императрицу. Потом принимает парад гвардейского полка, надув щеки и топнув ногой, выражает недовольство плохой выправкой солдат, затем удаляется в рабочий кабинет для беседы с приближенными. Став хозяином России, он думает лишь о том, как лучше уничтожить все, что было создано его матерью, и связать концы исторической нити, оборванной убийством его отца в 1762 году.

* * *

Получив сообщение о смерти императрицы, принц де Линь восклицает: «Екатерина Великий (надеюсь, что вся Европа подтвердит такое имя, которое я ей дал), Екатерина Великий скончался. Эти слова трудно произнести!.. Угасло самое яркое светило нашего полушария!» Такая надгробная речь ничего не добавляет к славе покойной. Она при жизни наслышалась самых смелых восхвалений. Но и оскорблений тоже. «Семирамида» и «Мессалина». Всю свою жизнь она трудилась для величия славы своей. Конечно, она искренне и горячо любила русский народ, но не о своем ли собственном престиже думала она в первую очередь, в минуту подписания того или иного союза или объявления войны? И несомненно, результаты налицо: уничтожение турецкого владычества, присоединение Крыма и портовых городов на Черном море, раздел Польши… Все во имя справедливости, международного равновесия, священных интересов империи. Но на самом деле с каждой победой возвеличивалась Екатерина. Эта глыба, сгусток воли имеет непростую структуру. Благородные философские мысли не помешали ей усилить крепостное право в России путем раздачи земель и крепостных своему окружению из тех, кто верно служил престолу и ее ложу. Сто раз провозглашала она себя либералкой, приставила «якобинца» Лагарпа в качестве наставника своим внукам, но действовала всегда как самодержица, хмурящая брови при малейшем нарушении общественного порядка. Восстание, революция, Конвент – не было ничего страшнее этого для самодержицы с сердцем республиканки. Она демонстративно помогала иностранным писателям и художникам, но не столько из дружбы к ним, сколько ради пропаганды самой себя в европейских кругах. Она много читала, но бессистемно, «все подряд», как она сама говорила, и образование ее являет собой винегрет из модных познаний. Была она во главе православной церкви, но следовала скептицизму а-ля Вольтер. Полагала, что правит самостоятельно, а опиралась постоянно на дворянство, которое, благодаря ей, стало господствующим классом как в экономическом, так и в политическом плане. В любовных своих связях она была ханжой на словах и ненасытно-яростной в постели. Со своим сангвиническим и бурным характером, она никогда не была слепой служанкой порока. Только естественный аппетит руководил ею. Для нее мужчины были лишь инструментом для наслаждения. Она отбирала молодых, красивых, сильных и, по возможности, не очень глупых. Некоторые из них к тому же становились ее друзьями и советчиками. Но редко кому позволяла она опередить себя. Для нее жизнь всегда сводилась к соотношению сил между людьми. Слабые должны погибнуть. Будущее принадлежит смелым, темпераментным, упрямым, мужественным. Впрочем, эти мужественные могут иметь внешность весьма соблазнительно-женственную. Разве сама она – не доказательство этому? Временами она умела быть нежной, доброй, сентиментальной. Но затем она быстро берет себя в руки. Чего только она не любила на свете? Смех и книги, мужчин и животных, деревья и детей! Но никогда ничто из этого не заслоняло собой политику. Это была заядлая труженица. И вместе с тем обольстительница, соединяющая в себе прелесть своего пола и мужественную властность. Все, чего она хотела, она добивалась благодаря терпению, уму, твердости, мужеству, умела, когда нужно, брать на себя невероятный риск, неожиданно меняя курс, чтобы вернее достигнуть цели. Эта немецкая принцесса не только выучила русский язык и сменила веру, чтобы править страной, ставшей для нее вторым отечеством. Она вобрала в себя душу этой удивительной нации. Она захотела стать воплощением России, хотя ни капли русской крови в ней не было. Возможно, это и есть самое удивительное ее достижение. Злейшие враги не посмели отказать ей в этом. Как только весть о ее смерти распространилась по городу, народ стал собираться у Зимнего дворца. Сотни людей стояли на коленях в снегу. А как же, ведь при «матушке Екатерине» не так уж плохо жилось горожанам! Как-то сложится жизнь при этом Павле I, ведь говорят, что он больше немец, чем русский?

И вот уже в столицу входят гатчинские войска, одетые на прусский манер. Не прошло и суток после кончины Екатерины, а двор, до этого веселый и утонченный, превратился в подобие казармы. «Слышны лишь топот ботфортов, звяканье шпор, да сухой стук огнива, и, как в городе, захваченном полчищами вояк, оглушительный крик стоял во всех помещениях», – пишет Державин. «Людишки, вчера еще никому не ведомые, расталкивали всех, суетились и отдавали приказания повелительным тоном», – свидетельствует другой современник, Шишков. А князь Голицын добавляет: «Дворец превращен в караульное помещение. С первых же шагов видно, что император чрезмерно увлечен военным делом, особенно в том, что касается четкости движений, доведенной до автоматизма, как это было при Фридрихе, короле прусском, который для нашего императора – образец для подражания».

Все должно быть на прусский манер. Беспощадная война объявлена мягким шляпам, отложным воротничкам, жилетам, французской моде и сапогам с отворотами. Новый генерал-майор Аракчеев прозвал славные знамена Екатеринославского драгунского полка «старыми юбками Екатерины». Повсюду память о царице проклинается или высмеивается.

Платон Зубов, скрывающийся у сестры, госпожи Жеребцовой, притворяется больным и с ужасом ожидает, какую судьбу готовит ему император. И вдруг – театральный эффект: когда он уже совсем сник в ожидании худшего, ему сообщают, что Павел I дарит ему роскошно меблированный особняк, с дорогими сервизами, лошадьми, каретами и слугами. И оказывает высочайшую почесть: император с императрицей наносят ему визит на следующий же день после его размещения в новом доме. Когда Зубов кидается в ноги монарху, тот его подбодряет русской пословицей: «Кто старое помянет, тому глаз вон». После чего, подняв бокал шампанского, царь говорит: «Сколько капель вина в этом бокале, столько я тебе желаю процветания». Платон Зубов купается в немыслимом счастье. Но радость его непродолжительна. Павел приподнял его лишь для того, чтобы больнее ударить. Через несколько дней после этого свидания бывший фаворит лишается всех должностей, земли его описываются, и он получает разрешение, другими словами – повеление, уехать за границу. Мягкое наказание. Но Павла это забавляет. Как если бы он хотел досадить императрице в ее последнем убежище, он приказывает освободить из Шлиссельбургской крепости франкмасона Новикова, которого она туда засадила, и вызывает из ссылки известного публициста Радищева, автора «Путешествия из Петербурга в Москву». Больше того, он посещает Мраморный дворец, где под стражей сидит польский патриот Костюшко, и осыпает его дарами, после чего разрешает ему уехать в Америку. А другому польскому заключенному, Потоцкому, он говорит, прежде чем освободить его: «Я знаю, что вы много выстрадали, что вас долго оскорбляли, но при прежнем правлении все честные люди преследовались, и я в первую очередь». Также и Станислав Понятовский по его приказу был освобожден из заключения в Гродно и доставлен в Санкт-Петербург с пышной помпой.

Его желание восстановить справедливость идет еще дальше. Павел полагает, что Всевышний избрал его для исправления всех ошибок и преступлений его матери. Реабилитировав живых, он считает своим долгом навести справедливость и в загробном мире. По его приказу гроб с прахом его отца выносится из Александро-Невской лавры, украшается императорскими символами и с большой помпой переносится в Зимний дворец, где и устанавливается в колонном зале рядом с гробом Екатерины. Так состоялось свидание супругов и тело старухи, умершей за несколько дней до того, встречается со скелетом молодого ее мужа, умершего тридцать четыре года тому назад. А над их парадным ложем высится надпись по-русски: «Разделенные при жизни, соединившиеся после смерти». Жителей Санкт-Петербурга пригласили пройти, после придворных, дипломатов и сановников, перед двумя гробами, соединенными сыном, желающим зачеркнуть прошлое. «Что можно сказать, – пишет барон Стедингк об этой гордой женщине, диктовавшей свою волю монархам, а теперь выставленной на обозрение и суд толпы, рядом с мужем, убитым по ее воле. – Какой ужасный урок Провидение дает всем людям с дурными наклонностями». Любуясь двухместным катафалком, Павел в каком-то мрачном исступлении полагает, что он выправляет ход истории. Искупительные церемонии выполняются им со всеми деталями и продолжаются переносом останков Петра III и Екатерины II в Петропавловский собор, где и состоятся похороны. Траурная процессия движется по заснеженному городу, а мороз – восемнадцать градусов. Колокола звонят отходную. С демонической хитростью Павел заставил оставшихся в живых заговорщиков 1762 года воздавать почести ими убиенному царю. Так он отомстил им. Алексей Орлов, «Резаный», шагает впереди процессии, неся на подушке корону своей жертвы. Его соучастники, Пассек и Барятинский, придерживают кисти траурного покрова. Все трое очень состарились с тех пор. В толпе зевак мало кто слышал об этом Петре III, которого хоронят вторично. Народ оплакивает не его, а «матушку Екатерину». Павел слышит причитания. Презирая это лицемерие, он шагает с высоко поднятой головой за двумя гробами, а за ним – императрица Мария Федоровна, великие князья и весь двор. Павел преисполнен сознания, что он выполняет священный долг, соединив, после их смерти, отца, им обожаемого, хотя и мало ему известного, и мать, которую он ненавидит, потому что слишком хорошо ее знал.

В соборе священники в черных ризах с серебряной отделкой служат двойное отпевание со всей полагающейся торжественностью. Императорской чете на протяжении многих часов воздаются одинаковое каждение и ангельские песнопения. Похоже на загробное венчание. Церковь молится Господу о душах двух русских государей, родственников во втором колене, детьми приехавших в Россию, один из Киля, другая из Цербста, чтобы править страной, языка которой они поначалу не знали и веру которой не исповедовали. Царство первого длилось полгода, а второй – тридцать четыре года. Но для их сына важнее отец, а не мать. Ее он отвергает, отторгает и хотел бы жить достаточно долго, чтобы уничтожить все, что она создала.

Сразу после отпевания он снимает траурную одежду и принимает парад войск, выстроившихся на Миллионной улице. И все же военные забавы лишь на время успокаивают его буйную голову. Мысль о Екатерине и Петре его не покидает. Он вспоминает одного за другим всех ее бесчисленных любовников. Гнев охватывает его. Уничтожить бы все это! Вдруг он вспоминает, что любитель роскоши Потемкин похоронен в Херсоне, в церкви Святой Екатерины. Этот был не просто любовником его матери, но, по слухам, и мужем. Такого потерпеть он не может. Это оскорбление памяти Петра III, единственного настоящего супруга Екатерины. Вскрыть захоронение Светлейшего князя и развеять проклятый прах! Дрожащие от страха могильщики наспех выполняют царский указ. Уложив родителей в одном склепе и изгнав из места упокоения князя Таврического, Павел I чувствует, что ему полегчало. Он навел порядок в прошлом, теперь может подумать о будущем.

Через четыре года с половиной, измучив страну своими чудачествами, он будет убит, как был убит Петр III. И среди первых в числе убийц будет Платон Зубов, вернувшийся из заграничной поездки как раз вовремя, чтобы принять участие в заговоре. А на российский престол взойдет нерешительный и загадочный Александр Первый, молчаливо участвовавший в заговоре. И так еще раз исполнится, несмотря ни на что, воля Екатерины Великой.

notes

Примечания

1

Письма, донесения, воспоминания, цитируемые в этой книге, были написаны русскими авторами большей частью по-французски: во времена Екатерины II это был международный язык. Я их воспроизвел, не исправляя статистических или синтаксических ошибок, чтобы сохранить свидетельства той эпохи во всей их подлинности, шероховатости и порой пикантности.

2

Некоторые историки утверждали, что София была незаконнорожденной дочерью Фридриха II, короля Пруссии, в ту пору еще наследного принца, которому только исполнилось шестнадцать лет (!). Нашлись и такие, наделенные не меньшей фантазией, которые считали, что отцом ее был Иван Бецкой. Никаких серьезных доказательств у авторов этих домыслов нет, они происходят от примитивной посылки, что такая выдающаяся личность, как Екатерина II, не могла иметь столь заурядных родителей.

3

Ее первый брат, Вильгельм Христиан Фридрих, родился в 1730 г., умер в 1742 г., второй брат, Фридрих Август, родился в 1734-м, умер в 1793 г., а сестра Елизавета Августа Христина родилась в 1742-м, умерла в 1745 г.

4

Екатерина начала писать первый вариант «Мемуаров» по-французски в возрасте сорока двух лет, 21 апреля 1771 г. Потом последовали другие варианты. Текст внезапно прерывается на событиях 1759 г. Полностью «Мемуары» изданы в 1953 г. стараниями г-жи Доминики Мароже, с предисловием Пьера Одьа.

5

В будущем – король Швеции.

6

Лат.: «Памятка». (Прим. перев.)

7

Речь идет не о том Зимнем дворце, который построил Растрелли по приказу Елизаветы и который можно видеть и сейчас, а о Зимнем, сооруженном Петром I; он находился на том месте, где сейчас музей Эрмитаж.

8

«Дамами с портретом» именовали особ, которые в силу своего родства с императрицей либо за особые заслуги имели право носить при дворе миниатюрный портрет ее величества в бриллиантовой оправе.

9

Дочь Ивана V, старшего брата Петра Великого.

10

Если верить Кастеру, в то время рубль стоил пять турских фунтов. Хоть и трудно установить соотношение между дореволюционной монетой и нынешней, считается, что турский фунт соответствовал бы современным двенадцати франкам. Так что рубль екатерининских времен был бы равен шестидесяти современным франкам.

11

Примерно на полпути между Москвой и Петербургом.

12

Прибыл в Россию, чтобы оповестить о женитьбе наследника шведского престола, Адольфа-Фридриха, дяди Екатерины, с прусской принцессой Ульрикой.

13

Текст этого эссе не дошел до нас. Екатерина утверждает, что в 1758 году, опасаясь обыска в своих апартаментах, она сожгла его с другими документами.

14

Цит. по кн.: Бильбасов В. А. История Екатерины II. Т. I. Гл. 19.

15

Екатерина II. Мемуары.

16

Екатерина II. Мемуары.

17

Хотя Екатерина пишет «роста высокого», сохранившиеся платья показывают, что в ней было не более метра шестидесяти сантиметров.

18

Екатерина II. Мемуары.

19

Там же.

20

Екатерина II. Мемуары.

21

Письмо принцессы Анхальтской господину де Пуйи от 1 сентября 1758 г.

22

Екатерина II. Мемуары.

23

Там же.

24

Кастера Ж. Жизнь Екатерины II.

25

Екатерина II. Мемуары.

26

Екатерина II. Мемуары. Изложение беседы Екатерины и госпожи Чоглоковой показалось Петербургской академии наук столь компрометирующим, что она вычеркнула его из Полного собрания сочинений императрицы, изданного в 1907 году.

27

Екатерина II. Мемуары.

28

Согласно другой гипотезе, столь же маловероятной, Екатерина нарочно распространила впоследствии слух, что Павел был сыном Салтыкова, чтобы ее после убийства Петра III не смогли обвинить в умерщвлении отца ее ребенка.

29

Екатерина II. Мемуары.

30

Екатерина II. Мемуары.

31

Став императрицей, Екатерина назначит Сергея Салтыкова послом в Париже. В этой должности он проявит себя как ловелас и растратчик. Через несколько лет граф Панин предложит перевести его в Дрезден. На полях доклада Екатерина напишет: «Разве мало он наделал глупостей и без этого? Если берете на себя ответственность за него, посылайте его в Дрезден, но он будет всегда как пятое колесо в телеге». Дипломатическую карьеру Сергей Салтыков закончит безвестным чиновником.

32

Екатерина II. Мемуары.

33

Понятовский С. Мемуары. В портрете, им начертанном, есть две неточности: в тот момент Екатерине уже шел двадцать седьмой год. И была она «чуть ниже среднего роста».

34

Екатерина II. Мемуары.

35

Екатерина II. Мемуары.

36

Понятовский С. Мемуары.

37

Там же.

38

Екатерина II. Мемуары.

39

Там же.

40

Это было начало Семилетней войны.

41

Екатерина II. Мемуары.

42

Там же.

43

Екатерина II. Мемуары.

44

Екатерина II. Мемуары.

45

Екатерина II. Мемуары.

46

Там же.

47

Екатерина II. Мемуары.

48

Екатерина II. Мемуары.

49

Екатерина II. Мемуары.

50

Екатерина II прервала работу над «Мемуарами» именно на сцене второй откровенной встречи с императрицей Елизаветой.

51

Петр Шувалов– двоюродный брат фаворита императрицы Ивана Шувалова.

52

Ни Екатерина, ни Григорий Орлов, ни их близкие не оставили никаких свидетельств о начале их связи. Настоящий эпизод, передававшийся из уст в уста, записан, в частности, Хельбигом в книге «Russiche Gunstlinge» (Русские фавориты).

53

Дашкова Е. Р. Воспоминания.

54

25 декабря 1761 года по юлианскому календарю соответствует 5 января 1762 года по грегорианскому календарю.

55

Из донесения барона де Бретеля от 29 июня 1762 года.

56

Из шифрованного донесения от 8 марта 1762 года.

57

Этого незаконнорожденного окрестили Алексеем, позже он стал графом Бобринским, положившим начало весьма уважаемому роду в России. Фамилия его происходит от русского слова «бобер».

58

Потом Екатерина их простила, но Воронцову пришлось покинуть армию, он был направлен послом в Англию, в «почетную ссылку».

59

Ропща находится в 27 верстах от Санкт-Петербурга.

60

Елизавета Воронцова будет действительно выслана в Москву, где даст подписку о невыезде. Позже Екатерина простит ее и даже подыщет ей мужа – сенатора Полянского.

61

В том, что касается деталей переворота, наиболее достоверными источниками являются письма Екатерины Понятовскому, свидетельства княгини Дашковой, Панина, а также рассказ-изложение Бильбасова.

62

Как пишет княгиня Дашкова, это письмо было обнаружено в 1796 году Павлом I в шкатулке с бумагами его матери. Оригинал был уничтожен. Копия опубликована в архиве Воронцовых.

63

Голована. Воспоминания.

64

Дашкова Е. Г. Мемуары.

65

Послание от 12–23 июля 1762 г.

66

John Law – шотландский финансист (1671–1729), основатель системы кредита, банков и ассигнаций во Франции (1716–1720).

67

Валишевский К. Роман одной императрицы; Бриан-Шанинов Н. Екатерина II.

68

Письмо от 2 июля 1762 г.

69

Не путать с Кириллом Разумовским, его братом, гетманом Украины.

70

Oтец его умрет в 1776 году в ссылке на побережье Белого моря.

71

После четырех лет такой службы в монастыре Арсений Мацеевич будет лишен священнического сана и под именем «Враль» заточен в Ревельскую крепость. Там он и умрет в 1772 году от голода и холода.

72

Валишевский К. Роман одной императрицы.

73

Ольденбург З. Екатерина Российская.

74

Письмо от 15 октября 1763 г.

75

Бильбасов В. А. История Екатерины II.

76

Хорас Уолпол – английский писатель (1717–1797), один из создателей «черных романов».

77

Маркиза Мари дю Деффан – французская писательница (1697–1780), была близка к энциклопедистам.

78

Лаватер-Сломан М. Екатерина II и ее время.

79

Вормсер О. Екатерина II.

80

Впоследствии потомки этой фамилии занимали в России высокое положение.

81

Лаватёр-Сломан М. Екатерина II и ее время.

82

См.: Валишевский К. Роман одной императрицы.

83

Гримм Фридрих Мельхиор (1723–1807) – барон, корреспондент Екатерины II, публицист, критик и дипломат. (Прим. перев.)

84

Французское слово «ermitage» одним из своих значений имеет «уединенное место». (Прим. перев.)

85

Письмо от 21 апреля 1766 года. // Оливье Д. Екатерина Великая.

86

Валишевский К. Вокруг трона.

87

«Тебя, Екатерину, прославляем, тебя владычицею признаем!» (лат.).

88

Орьё Ж. Вольтер.

89

Валишевский К. Роман одной императрицы.

90

То есть на два миллиона фунтов больше, чем вес самого большого из обелисков, доставленных в Рим.

91

Согласно легенде, чтобы спасти свое отечество, Куртиус бросился в пропасть.

92

Валишевский К. Вокруг трона.

93

Депеша господина Сабатье де Кабра от 30 октября 1772 г.

94

Слово «бурлак» дается в тексте оригинала в транскрипции со сноской, где, кроме определения понятия, добавлено: «здесь – грубый, вульгарный человек».

95

Так называли дом барона Гольбаха в Париже.

96

Современное название – Урал.

97

Гайсинович А. Восстание Пугачева.

98

Брат министра Никиты Панина.

99

Такую кличку Екатерина дала в насмешку главарю бунта.

100

Наводнение, на которое намекает легенда, произошло через два года после смерти Таракановой, в 1777 году.

101

См. донесение французского посла маркиза де Жюинье от 24 февраля 1777 года. (Архивы министерства иностранных дел Франции.)

102

Соловейчик Ж. Потемкин.

103

Любовные письма Екатерины II Потемкину. Публикация Ж. Удара.

104

Валишевский К. Вокруг трона.

105

Кавалер де Корберон – французский дипломат при дворе Екатерины II.

106

И письмо, и депеша датированы 13 февраля 1778 года.

107

В своем «Дон Жуане» Байрон намекает известной строфой:

Мадам Протасова случилась тоже тут

(Ей тайный титул был присвоен l'Eprouveuse – но

Ждать объяснения от Музы – бесполезно).

(Песнь девятая, 84)

См.: Валишевский К. Вокруг трона.

108

Кастера Ж. Жизнь Екатерины II.

109

Фридрих II. Мемуары.

110

См.: Грюнвальд де К. Убийство Павла I, царя России.

111

Король Густав III был, по линии своего отца, Адольфа Фредерика Гольштейн-Готторпского, двоюродным братом Екатерины.

112

У Павла с Марией было десять детей: будущий царь Александр I (1777–1825); будущий великий князь польский Константин (1779–1831); Александра (1783–1801); Елена (1784–1803); Мария (1786–1859); Екатерина, будущая королева Вюртембергcкая (1788–1819); Ольга (1792–1795); Анна, будущая королева Нидерландская (1795–1869); будущий царь Николай I (1796–1855); Михаил (1798–1849).

113

Имеется в виду Дюран де Дистроф.

114

«Северное». (Прим. перев.)

115

После смерти в 1765 году своего отца, императора Франца I, Иосиф II стал императором Австрийским и правил совместно с матерью своей Марией Терезией.

116

Письмо от 1 октября 1778 года.

117

Письмо от 7 мая 1779 года.

118

Письмо от 21 июня 1778 года.

119

Тешенский мир принес Австрии часть бассейна реки Инн, Пруссии – надежду на приобретение маркграфств Аншпах и Вайрет и гарантировал Максимилиану наследование трона курфюрста Карла Теодора, его кузена (умер в 1799 году).

120

В частности, эту версию поддерживает мадам Лаватер-Сломан.

121

Валлотон Г. Екатерина II.

122

Два письма были написаны Екатериной и датированы 12 апреля 1781 года и два аналогичных письма Иосифа II от 18 мая 1781 года.

123

Впоследствии мадемуазель Колло вышла замуж за сына Фальконе.

124

7 августа 1782 года.

125

Письмо от 7 июня 1782 года.

126

Госпожа де Ливен пробудет при дворе около полувека. С достоинством, твердостью и чувством меры она будет руководить воспитанием внучек Екатерины и даже, частично, ее внуков. Александр и Николай будут относиться к ней, как к бабушке. Любимая и уважаемая всеми, она закончит свой жизненный путь в 1828 году, став до этого графиней, а затем княгиней. Она была свекровью знаменитой принцессы Ливен, той самой, которая обольстила Меттерниха, имела свой салон в Париже, стала тайной советчицей Гизо и получила прозвище Оракул Европы.

127

Мария Гамильтон была казнена в 1719 году, а Вильям Монс в 1724 году.

128

Письмо от 22 апреля 1785 года.

129

Валишевский К. Роман одной императрицы.

130

См.: Валишевский К. Вокруг трона.

131

Письмо от 17 декабря 1786 года.

132

Письмо от 2 января 1787 года.

133

Письмо от 2 апреля 1787 года.

134

Массон. Секретные мемуары о России. Массон был учителем великого князя Александра.

135

Граф Шарль де Верженн (1717–1787) – французский политический деятель и дипломат. С 1774 года – министр иностранных дел. (Прим. перев.)

136

В 1786 году у великокняжеской четы родилась уже третья дочь, Мария.

137

Ныне река Риони.

138

Швейцарский писатель; пытался установить связь между духовностью и строением черепа и лица человека. (Прим. пер.)

139

Ныне Днепропетровск. (Прим. перев.)

140

Валлотон А. Екатерина II.

141

См.: Лаватер-Сломан М. Екатерина II и ее время.

142

Оливье Д. Екатерина Великая.

143

Эфенди – по-турецки означает «господин».

144

Письма от 5 декабря 1793 года, 11 февраля и 31 марта 1794 года, 6 апреля 1796 года. См.: Валлоттон А. Екатерина II.

145

Письмо Гримму от 2 мая 1791 года.

146

Господин Женэ был братом госпожи Кампан.

147

Иначе говоря, пять миллиардов пятьсот шестьдесят девять миллионов современных франков. (Прим. авт.)

148

Так Екатерина иногда называла себя в переписке.

149

Валишевский К. Вокруг трона.

150

Из письма княгини Любомирской Морису Глейеру, личному советнику Понятовского. См.: Оливье Д. Екатерина Великая.

151

Грюнвальд де К. Убийство Павла I.

152

Граф Федор Ростопчин – тот самый человек, который, будучи московским губернатором в 1812 году, велел поджечь город при вступлении в него французов. Его дочь стала графиней де Сегюр.

153

Впоследствии она выйдет замуж за шведского короля.

154

Оливье Д. Екатерина Великая.

155

Николай I (1796–1855) вступит на трон в 1825 году, после смерти старшего брата Александра и подавления восстания декабристов.

156

Ло Гатто Э. История русской литературы.

157

Труайя имеет в виду героя комедии Мольера «Ученые женщины» Трисотэна. (Прим. перев.)

158

Через три года Александра выйдет замуж за эрцгерцога Иосифа Австрийского и умрет во время первых же родов.

159

По словам некоторых современников, среди бумаг, изъятых в кабинете Екатерины, было и знаменитое письмо Алексея Орлова, признававшегося в убийстве Петра III.

160

Константин женился на принцессе Саксен-Кобургской.

Table of Contents

Анри Труайя Екатерина Великая

Глава I Фикхен

Глава II В путь

Глава III По ступеням, ведущим к трону

Глава IV Обручение

Глава V Женитьба

Глава VI Супруга-девственница

Глава VII Любовь и материнство

Глава VIII Политика: первые стычки

Глава IХ Решающие встречи

Глава Х Любовь, мрак, коварство

Глава XI Царствование Петра III

Глава XII Переворот

Глава ХIII Обучение власти

Глава XIV Ладан и кровь

Глава XV «Мания законотворчества»

Глава XVI Французы и турки

Глава XVII Женитьба цесаревича

Глава XVIII Дидро и Пугачев

Глава XIX Потемкин

Глава XX Екатерина Великая

Глава XXI Ланской

Глава XXII Путешествие в Крым

Глава XXIII Войны

Глава XXIV Зубов против Потемкина

Глава XXV Польша и Франция

Глава XXVI Конец

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160