Annotation

Две страсти владеют душой крепостной актрисы Анастасии Аникеевой: любовь к театру и ненависть к князю Гундорову, старому сластолюбцу, который лишил ее чести, когда она была совсем еще девочкой. Первая поможет ей обрести свободу и стать примадонной на подмостках Петровского театра в Москве. Жертвой второй должен стать внук князя Дмитрий Нератов. Но Анастасия колеблется. Впервые ее сердце не требует справедливого возмездия.

- Полина Федорова

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

Полина Федорова

Выбираю любовь

1

— Ее нигде нет, — барин.

— Как это нет? — побагровел в негодовании Есипов. — Через три четверти часа нам начинать. Найти немедля!

— Да уж везде искали, — выпучил на Есипова глаза камер-лакей и «первый талант» театральной труппы Пашка Гвоздь, коему был поручен надзор за труппой. — Нету…

— Найти! Иначе я с тебя три шкуры спущу, — зашипел на Пашку Павел Петрович, глядя на него в упор. — Ты меня знаешь.

— Кажись, сбежала она, — сказал кто-то из труппы густым басом.

— Что?! Кто это сказал? — выискивая глазами говорившего, вскричал Есипов.

— Я, — выступил вперед дворовый Семен, игравший в сумароковских «Гамлете» убийцу Полония, а в «Тресотиниусе» хвастливого офицера Брамарбаса.

— Ну, говори, — зловеще промолвил Павел Петрович, испепеляя взглядом Семена.

— Седни, часов эдак в пять утра, я видел, как она садилась в коляску с энтим корнетом.

— Каким корнетом?

— Что гостил у вас, барин, третьего дня.

— А что же ты, скотина, сразу не доложил мне о том? — в ярости сжал кулаки Есипов.

— Так это я только теперя догадавшись, что Феклушка с корнетом-то сбежала, — начал оправдываться Семен. — А поутру у меня и мыслей-то таких не было, что она, значится, в бега ударилась. Вы ведь, барин, завсегда своим гостям для их ублажения девок жалуете, что им приглянулись.

— Но не в пять же утра! — продолжал яриться Павел Петрович, уже понимая, что его труппа лишилась первой актрисы на все ведущие роли и объявленный гостям спектакль придется отменять. — Мог бы сообразить, дурья твоя башка…

Это была уже вторая за год потеря ведущей актрисы крепостной труппы домашнего театра помещика Павла Петровича Есипова, отставного прапорщика лейб-гвардии Измайловского полка. Этой весной невесть куда пропала Грушенька Нежданова, первый талант на роли любовниц. Публичный театр в Казани, на строительство которого Есиповым было получено высочайшее разрешение от императора Павла — царствие ему небесное! — еще только строился, и посмотреть на представления и, главное, игру Грушеньки, съезжались помещики со всей округи. На спектакли с участием Неждановой приезжали даже из Казани, и тогда Юматово, имение Павла Петровича, превращалось в театральную Мекку обширнейшей Казанской губернии.

Есипов режиссировал сам. Он ставил пьесы Сумарокова, Княжнина, Озерова, Вольтера, Коцебу, а его лакеи и дворовые Пашка Гвоздь, Семка Личина и Аграфена Нежданова так вживались в роли царя Эдипа, Гамлета, Полония, Дмитрия Самозванца и Марины Мнишек, что кичащиеся древностью своих родов князья Болховские и Всеволожские, Бестужевы, Львовы, Нармоцкие, Полянские, Толстые и де Бособры забывались в ажитации, неистово аплодировали чумазым и громко кричали «браво!».

Груня уже два года была первым талантом в труппе Есипова. Красивая, статная, с длинной русой косой, она привлекла внимание Павла Петровича, когда ей было пятнадцать лет и когда Есипов только-только вышел в отставку, поселившись в своем Юматове. Скоро он женился и воплотил в жизнь свою давнюю мечту — организовал домашний театр. Поначалу в его театре роли исполняли родственники и гости, а потом он стал привлекать к лицедейству и свою дворню. Груню, у которой актерство, видно, было в крови, он обучил лицедейскому ремеслу, выписав из Петербурга бывшего придворного актера Василия Бобровского. Скоро вся труппа Есипова состояла из крепостных, по большей части обученных грамоте и даже французскому языку. Дворовых девиц с их «Je vous remercie»[1] и «Soyez le bienvenu»[2] при соответствующем платье весьма трудно было отличить от барышень. Груня же и в простом сарафане выглядела настоящей гранд-дамой. И Павел Петрович воспылал к ней греховной страстью, коей, впрочем, пылал время от времени ко многим своим актрисам, не миновавшим близости с ним и вынужденным уступать не только уговорам, но и силе. Впрочем, со временем, а тем паче с кончиной супруги Есипова, сие обстоятельство стало обыденным и вошло в норму, ведь мало кому из девической челяди желалось быть проданными, подаренными кому-либо или обменянными на подержанную рессорную бричку. С Груней же у Павла Петровича зашло весьма далеко. Он и дня не мог прожить без нее, страшно ревновал, а актерский дар Груни только многократно усиливал его страсть к ней.

А потом Груня пропала. Исчезла, как в воду канула. Поговаривали, что, не выдержав столь частых принуждений барина к плотским утехам, она ударилась в бега. И будто бы ее видели то ли в Чебоксарах, то ли в Цивильске, а то и в самой Казани. Сказывали также, что в озере близ Юматова объявилась русалка. Выходит она, дескать, из озера только лунными ночами, распускает свою длинную русую косу и расчесывает власы золотым гребнем. И будто бы русалка та — точь-в-точь вылитая Грушенька, только, мол, хвост рыбий. А что? В омут головой от нелюбимого — не такая уж редкость на Руси.

Долго после пропажи Грушеньки ходил Есипов смурый, как туча осенняя. Даже голос сделался каким-то бесцветным и глухим, будто говорил сквозь подушку. Девки сказывали друг другу, что, призвав их к себе на любовное ложе, барин, забывшись, обзывал их Грушеньками, а после, дескать, запирался в кабинете и долго курил вонючую трубку. Впрочем, сие вовсе не удивительно, ибо пропажа любовницы, к коей привязался сильно, всегда для мужчины потеря преогромная, да еще и сильнейший удар по самолюбию. Как, дескать, меня такого, самого что ни на есть, и вдруг оставили-бросили?! Это, милостивые государи и милые барышни, в жизни великое несчастье.

Долго, аж до середины лета, не выходила из головы Павла Петровича Груня, покуда не объявился среди его крепостных девок новый сценический талант — Феклуша Поклепова. Опять же статная, видная, с весьма примечательными женскими формами, Феклуша, сделавшись в труппе первой героиней, стала и первой любовницей Есипова. А как иначе? И уже без нее Павел Петрович не мог прожить и дня. И вот на тебе, тоже сбежала. Да еще в день спектакля, когда изволили прибыть из Казани его превосходительство губернатор Борис Александрович Мансуров со всей своей свитой и прочей губернской и городской властью. Было, было от чего яриться отставному прапорщику Есипову.

— Дак это… Настька может Пальмиру-то сыграть, — подал вдруг голос «первый талант» Пашка Гвоздь. — Чай, она все первейшие роли знает, а эту и подавно. Сам не единожды видел, как она самой себе Пальмиру в зеркало представляла.

— Да что ты мелешь… — отмахнулся было от него Есипов, впрочем, уже без злобы и ярости, и почти сразу спросил: — Это какая-такая Настька?

— Настька-сирота, кузнеца Аникеева дочка, мир праху его, — с готовностью ответствовал Пашка, чувствуя, что гроза миновала и розгами на конюшне, по крайней мере сегодня, он бит не будет. — Не сумлевайся, барин. Девка она толковая, бойкая. Справится.

— Пигалица-то эта? — зыркнул на него Павел Петрович и задумался. Из этого состояния его вывел дворовый Семен. Помявшись, он глухо произнес, будто сидел на дне пустого колодца:

— Павел Васильевич правду вам говорит, барин. Я тоже слышал, как она всю ролю Пальмиры наизусть сказывала. Она давно хочет, чтобы вы ее в театре попробовали…

— Твоих еще советов мне недоставало, оглобля, — буркнул Есипов и оглядел своих артистов, стоявших вокруг своего барина-антрепренера. — Почему не все одеты? — гаркнул он, испепеляя всех взглядом. — А ты, Пашка, — перевел он взор на своего камер-лакея, одетого пророком Магометом, — приведи ко мне эту Настьку. И чтоб живо!

2

И пошто парням надо обязательно хватать и щупать девок за всякие разные места? Что они находят в этом такого, что глаза их так странно блестят, голос садится и хрипнет, а руки начинают дрожать? Вот и Кирюха вчера потащил ее в овин, а как пришли, тотчас полез своими слюнявыми губами целоваться и стал лапать ее за грудь и зад. Да еще глаза закатил и задышал, будто доселе бежал без передыху с версту али две…

Девки сказывали, сладко бывает, когда парни тебя трогают, и дюже приятно, а вот ей так не сладко было, ну нисколечко. Только досада и неловкость от чужих рук в местах, где им бывать не след. А как Кирюха еще и жаться к ней начал своей этой штуковиной, как черен у лопаты, твердой, что у парней между ног, так она и вовсе его оттолкнула да и пошла из овина вон. Кирюха ей вслед: вернись, дескать, я боле не буду ничего такого, коли сама не захочешь, а она и ухом не повела. Ушла, и все тут. Может, и зря, ведь теперь Кирюха и глаз до нее не кажет, дуется. Разобиделся, верно, шибко.

Настя вздохнула и оторвала взор от окна. В девичьей избе пусто — большинство ее насельниц заняты в сегодняшнем спектакле «Магомет»: играют наложниц гарема шейха Мекки Зопира и воеводы Магомета Омара. А потом они будут прислуживать за ужином гостям барина, садиться им на колени и потчевать вином, сопровождая чаши своими лобзаниями с припевкой:

«Обнимай сосед соседа, поцелуй сосед соседа, подливай сосед соседу…»

Будет прислуживать гостям и она, будет улыбаться и повизгивать, когда кто-нибудь из гостей, уже крепко выпив, ущипнет ее за бок или ягодицы, полагая, что этим он доставляет молодке несказанное удовольствие. А потом… Впрочем, лучше не думать, что будет потом, ежели она приглянется кому-либо из гостей барина…

Это случилось два года назад, когда ей только стукнуло шестнадцать. Гостей понаехало много, аж на двух линейках, и барин велел ей обрядиться в лучшее и идти к гостям. Она прислуживала какому-то сухощавому старичку годов под семьдесят, а потом ее усадили рядом с ним. Позже она узнала, что это был князь Александр Андреевич Гундоров, отставной поручик и помещик Спасского уезда, который попросил барина, чтоб к нему подсадили самую молоденькую. Он стал потчевать ее вином и настойками, а когда ужин закончился, барин велел постелить князю в отведенной ему комнате.

— Будешь делать все, что князь прикажет, — сказал Павел Петрович и строго посмотрел на нее. — Поняла?

— Поняла, — ответила она и, как учили, сделала книксен.

Она быстро застелила князю постель и застыла в ожидании приказаний. Гундоров, нимало ее не стесняясь, разделся и, оставшись в одной рубахе, медленно подошел к ней.

— Девочка моя, — погладил он ее по черным курчавым волосам. — Душечка.

Его красные, будто натертые свеклой старческие губы расплылись в сахарной улыбке.

— Куколка моя, — прошептал князь, и подбородок его мелко затрясся. — Раздевайся, что же ты?

Настя стояла, не двигаясь и не понимая, чего от нее хочет этот старик.

— Боже мой, ты же ничего не…

Князь замолчал, восторженно глядя на нее и часто моргая своими блестящими крохотными глазками.

— Позволь, позволь я сделаю это сам.

Дрожащими пальцами он с трудом развязал узелок на переднике. Потом снял с головы наколку и принялся расстегивать пуговички платья.

— Что вы делаете? — прошептала она, уже понимая намерения князя. — Не надо…

— Девочка моя, душечка, — продолжал бормотать князь, с трудом справляясь с пуговичками и шнурочками. — Сладенькая моя, куколка…

Наконец платье упало к ногам Насти. Князь чуть не подпрыгнул от восторга и принялся целовать ее смуглые плечи и шею, а затем скользнул ладонью к ее маленькой груди.

— Прелесть, прелесть моя, — зашептал он ей в самое ухо, и тут она почувствовала его ладонь меж своих ног. Князь шумно задышал, по телу его пробежала дрожь, и его палец, больно царапнув мягкую кожицу ее девичьего естества, стал медленно проникать внутрь.

— Мне больно, — попыталась она оттолкнуть его, но Гундоров держал ее цепко. Затем стало по-настоящему больно, и она забилась в руках старика, как рыбица, только что вынутая сетью из воды. Палец старика стал быстро двигаться, а потом Гундоров повалил ее на постель и задрал ее рубашку. Настя продолжала биться под ним, крича и плача, что, видно, только больше возбуждало князя. Он судорожно целовал ее шею и грудь, и она едва успевала уворачиваться, чтобы не встретиться губами с его ярко-красным слюнявым ртом.

Сделав несколько движений, Гундоров тонко вскрикнул и стал подрагивать всем телом. А потом откинулся на подушки, тяжело дыша и отдуваясь. Настя вскочила, схватила платье и передник, валявшиеся на полу и, с трудом сдерживая рвоту, вылетела из комнаты.

Ее стошнило, как только она выбежала из господского дома. Ее рвало сильно, с надрывом и кашлем, как бы выворачивало наружу. Кое-как одевшись, она прошла в девичью избу и рухнула на тюфяки.

— Что случилось? — спросили ее.

— Этот противный старикашка, — только и вымолвила она и забылась в вязком сне, который, какой бы он ни был, все лечит.

Впрочем, ей еще везло. Была она небольшого росточка, щуплая, черноглазая, черноволосая и смуглая и походила более на подростка, нежели на вошедшую в девичьи лета прислужницу. Посему охотников провести с ней время среди гостей барина находилось мало, а то и вовсе не было. Но даже редкие случаи ублажения гостей приносили ей после случая с князем Гундоровым такие душевные и телесные муки, что она долго после того сидела, упершись взглядом в окно, и тогда не стоило к ней подходить ни с утешениями, ни тем паче с разными шуточками. Мало того, что Настя могла резко ответить, но и смотрела так, что еще чуть, и она прожгла бы взглядом насквозь.

Единственным утешением и отрадой стали для нее театральные представления, которые устраивал для своих гостей барин.

Если их давали в его летнем театре, то она, расположившись на траве возле самой сцены, смотрела их с другими дворовыми и челядью. Когда спектакли шли в домашней зале, она тайком проникала за кулисы, и оттуда смотрела за разворачивающимся на сцене действом, захватывавшем ее целиком. Она как бы растворялась в нем и переставала существовать. Все печали и невзгоды становились мелкими и незначимыми и отодвигались куда-то далеко, и в зависимости от виденного на сцене она становилась то возлюбленной датского принца Офелией, то сиротой Нисой, то Ильменой, наложившей на себя руки из-за интриг новгородского князя Синава, то Клариссой, а то и шведской княжной Зафирой. Как-то само собой она выучила все заглавные женские роли пьес, что ставил барин в своем театре, и однажды вдруг почувствовала, что нашла что-то такое, столь важное, без чего ей уже не прожить и чего отнять у нее никому не удастся.

— Вот ты где! — вывел ее из оцепенения голос Гвоздя. — Пошли, барин про тебя спрашивает.

— Не пойду, — даже не обернувшись в его сторону, ответила Настя. — Пусть хоть измордуют, хоть розгами меня на конюшне до смерти забьют, а не пойду я его гостей ублажать.

— Да тебя совсем не за этим барин зовет, — хохотнул Гвоздь, более похожий в своем одеянии на негоцианта-араба, нежели на пророка Магомета и уж тем более господского камер-лакея. — Феклуша, кажись, сбежала, так что тебе ролю ее играть надобно будет.

— Ролю? — встрепенулась Настя. — Мне?

— Тебе, тебе. Давай за мной, барин велел живо тебя привесть.

Есипов осмотрел Настю придирчиво и остался ею крайне недоволен.

— Пигалица, — заявил он раздраженно. — Ну разве Пальмира может быть такой тщедушной?

— В роли Пальмиры о ее позитуре ничего не написано, — осторожно возразил Магомет-Гвоздь.

— Ишь умник, — хмуро воззрился на «пророка» Есипов. — Господин Вольтер ни про чьи роли позитур не прописывал. Зрители, зрители уже привыкли видеть Пальмиру привлекательной и в добром теле.

— Ну дак Феклуши все равно нету. Стало быть, пусть привыкают к новой Пальмире, без тела, — резонно заметил Гвоздь.

Павел Петрович хотел было сказать «пророку», что не его ума дело рассуждать про гостей и зрителей барина, однако промолчал. До представления оставалось не более двадцати минут, и надлежало принимать решение: отменять спектакль или ставить на роль Пальмиры девку Аникееву. И он решил попробовать.

— Ладно, — заявил он и обратился к Насте. — Роль ты хорошо знаешь?

— Наизусть, барин.

— Хорошо. — Он раздумчиво посмотрел на Настю и вдруг спросил: — Почему, по-твоему, Пальмира бросается на меч Сеида и погибает?

— А ей больше нечего терять, — смело глянув на барина, ответила Настя. — Она потеряла отца, мать и только что обретенного брата. Ее в этом мире ничего более не удерживает, и она отправляется вслед за своими близкими.

Есипов пристально посмотрел на Настю, хмыкнул и коротко произнес:

— Одеваться.

3

Трудно подобрать слова к тому состоянию, что испытывала Настя, когда на сцену вышел барин и, предуведомляя действие пьесы, объявил своим гостям:

— Господа! Предлагаю вашему вниманию пьесу небезызвестного французского писателя Вольтера «Фанатизм, или Пророк Магомет». Итак, шейх Мекки Зопир узнает о намерении Магомета, его злейшего врага, покорить город. Семья Зопира была истреблена Магометом, поэтому шейх очень привязан к плененной им юной Пальмире, которую Магомет считает своей рабыней и требует ее вернуть, так как она выросла и воспитывалась в Медине, городе, уже обращенном в исламскую веру. В Медине Магомет — властелин и кумир. Пальмира ценит доброту и мягкость Зопира, но просит его выполнить волю Магомета, ее учителя, и вернуть ее в Медину. Шейх отвечает отказом, объясняя, что не желает потакать тирану, обманувшему доверие Пальмиры. В Мекку прибывает Омар, воевода Магомета, и предлагает шейху мир от имени пророка. Действие происходит около шестьсот тридцатого года от Рождества Христова.

Есипов сошел со сцены, и занавес открылся!

Ее выход был в первом действии, когда воевода Омар велит привести раба Магомета Сеида, возлюбленного Пальмиры, дабы оставить его у шейха в качестве заложника будущего мира между Меккой и Мединой. А вот наконец и слова шейха:

…Простой погонщик, плут, бродяга, муж неверный,

Ничтожнейший болтун, обманщик беспримерный.

Он в души ваши лжи пустил росток…

Тиранов мстительней еще не знал Восток!

Будто какая-то сила вытолкнула Настю на сцену, и она вылетела на нее из-за кулис, как чертик из заморской табакерки, когда нажимаешь на заветную кнопку.

— Нет, досточтимый шейх…

Она остановилась, увидев Сеида, и замерла.

— Сеид?

— Пальмира?

Эта сцена встречи возлюбленных после долгой разлуки всегда заставляла замирать зрителей. Однако сейчас меж ними прокатился легкий смешок.

— Petit demon[3], — с улыбкой произнес его превосходительство Борис Александрович.

И по рядам зрителей прошелестело:

— Petit demon… Действительно, очень похожа на бесенка, n'est се pas[4], господа?

Смуглая, черноволосая, с горящими черными глазами, да к тому же маленькая и тонкая, что еще более подчеркивалось черным платьем Пальмиры, пошитым на ладную фигуру Феклуши, а на ней болтающимся, как лохмотья на огородном пугале, она действительно напоминала бесенка. На мгновение действо на сцене замерло, и Насте показалось, что она слышит, как за кулисами скрипит зубами от злости барин. Она топнула ножкой и продолжала играть свою роль, а черные глаза ее источали такой свет, что при взгляде на них ее возлюбленному Сеиду определенно приходилось щуриться.

Скоро зрители перестали замечать ее несуразный наряд и забыли, где и зачем находятся. Теперь едва ли не каждый монолог Пальмиры сопровождался рукоплесканиями, а когда она своим молчанием подтолкнула Сеида к убийству Зопира, оказавшегося отцом Сеида, весь зал открыто возненавидел ее. Так страстно еще никто не играл Пальмиру, и ежели б кто мог сейчас видеть лицо Павла Петровича, ужасно переживающего за творимое на его сцене, то заметил бы на его лице довольную улыбку, а в глазах — гордость и восторг. А когда Пальмира в отчаянии бросилась на меч умирающего от яда Сеида, Есипов, опасливо оглядевшись, даже смахнул набежавшую слезу.

Впрочем, не один он прослезился после этой сцены. Когда по окончании спектакля в зале смолкли рукоплескания и Павел Петрович вышел к гостям, у многих из них в глазах стояли слезы. Губернатор Мансуров открыто вытирал повлажневшие глаза батистовым платочком, а вице-губернатор, старик Ивановский, тот просто плакал навзрыд, все время повторяя:

— Синявская, новая Синявская…

Это был несомненный успех. Есипова поздравляли с новым «первым талантом», опять сравнивали Аникееву со знаменитой актрисой Синявской, оставившей свет и семью ради сцены, говорили, что Лизавета Сахарова и Матрена Воробьева из Петровского театра не годятся Настеньке и в подметки и прочили ей самое счастливое будущее. Сам губернатор, пожав Есипову руку, произнес в чрезвычайном волнении:

— Она у вас не играет, она живет на сцене. Сие же первейший показатель несомненного сценического таланта. Это брильянт, положительно брильянт! Берегите ее, Павел Петрович.

Есипов выглядел довольным. За ужином только и разговоров было, что о «Магомете» Вольтера. Настя не прислуживала — сидела в центре стола рядом с губернатором настоящей именинницей. И один раз даже выпила за себя, тост за нее был провозглашен самим Мансуровым. В подарок за свою, как он выразился, великолепнейшую игру, она получила от него золотой перстенек с его руки, который, дабы не потерять, ибо он свободно болтался даже на большом ее пальце, она схоронила в потайном кармашке нижней юбки. Барином же был дарован ей новый сарафан и серебряный рубль, тоже нашедший свое место в потайном кармане.

— Теперь ты будешь первым талантом в труппе, — заявил он, передавая ей рубль. — Все первые и вторые роли надобно знать назубок. Уяснила?

— Уяснила, барин, — сделала благодарственный книксен Настя, безуспешно пытаясь скрыть сияющую улыбку.

— Хорошо, ступай.

Придя в девичью, она ощутила холодность товарок. Еще днем хохотавшие над ее нескладностью и беззлобно обзывавшие турчанкой, теперь они смотрели в ее сторону настороженно и даже с опаской: попасть в актерскую труппу, да еще с назначением первым талантом означало освобождение от иных работ на барина и явное повышение. Кроме того, чужой успех всегда отравляет жизнь ближнему, на который он сам со временем рассчитывал. Особенно злилась на Настю сестра сбежавшей Феклы Марфуша Поклепова. У нее был чистый и сильный голос, и она весьма достоверно и убедительно исполняла роль обедневшей дворянки Фетиньи в опере Аблесимова «Мельник-колдун, обманщик и сват». А уж лучшей Хавроньи, помещичьей жены из комедии Сумарокова «Рогоносец», было и не сыскать. Все зрители покатывались со смеху, когда она рассказывала о своем посещении петербургского театра, и рукоплескали ей не менее, чем сегодня Насте. И все же того огня, того самозабвения, что выказала в роли Пальмиры новая прима, у Марфуши не было…

— А, явилась, прима, — язвительно произнесла Марфуша, поглядывая на новый сарафан в руках Насти. — Что, уже и подарками тебя одарили?

— Одарили, — продолжая улыбаться, ответила в тон ей Настя.

— Покажь.

Настя залезла в потайной карман и достала губернаторский перстень.

— Вот! — повертела она им перед самым носом Марфуши.

— Чо, золотой? — спросил кто-то из девок.

— А то, — сверкнула глазами Настя, с улыбкой поглядывая на Марфушу.

— Небось больших денег стоит.

— Да уж немалых, — задиристо усмехнулась «прима».

— Дай глянуть, — протянула руку Марфуша, покусывая губу.

— На, — положила ей на ладонь перстень Настя.

— Золото-ой, — протянула Поклепова и с неприязнью посмотрела на нее. — Я такой подарок больше твоего заслуживаю, а стало быть, я перстенек этот себе забираю.

— Отдай, — в упор посмотрела на нее Настя.

— А вот и не отдам, — зло хохотнула ей в лицо Марфуша.

Дальше произошло то, чего совсем не ожидала Поклепова. В глазах у Насти засветился огонек, и она, взвизгнув, бросилась на соперницу и вцепилась в ее волосы. Это был уже не petit, а настоящий Demon. Повалив Марфушу на пол, она стала бить ее головой о доски пола, и ежели б девки не разняли их, то неизвестно, чем бы все кончилось. Когда их растащили по углам, Настя яростно прошипела:

— Отдай, не то барину скажу.

— На! — бросила Марфуша в нее перстень. — Подстилка господская.

— Чья бы корова мычала, а твоя — молчала, подняв перстень и определяя его на прежнее место, уже беззлобно произнесла Настя.

Этой ночью ей снился странный сон. Она на сцене и не может сказать вовремя свою реплику после того, как Сеид смертельно ранит Зопира, а потом, узнав, что Зопир — его отец, падает перед ним на колени и произносит:

— Верните мне мой меч! И я, себя кляня…

— Пусть не в Сеида он вонзится, а в меня! — следом должна была произнести она и одновременно перехватить руку Сеида. Однако она либо запаздывала с репликой, либо произносила свою фразу, еще не дав договорить Сеиду. Наконец она попала в такт, и тут появился барин с князем Гундоровым. Старик тотчас принялся раздеваться, а затем вытянул свои свекольные губы трубочкой и принялся ловить ими ее губы. Потом старик пропал, и вместо него появился прекрасный юноша в иноческом одеянии. Он не сводил с нее глаз и молчал.

— Что же вы молчите? — спросила она его.

— После, — не сразу ответил на ее вопрос юноша. — Я все скажу вам после.

— Отчего же не теперь? — настаивала она.

Но юноша не ответил и продолжал смотреть на нее ласково и немного задумчиво.

А потом наступило утро.

4

Открылся городской публичный театр в Казани в Святочную неделю, и первым его представлением была постановка трагедии покойного поэта Сумарокова «Синав и Трувор».

Роль Синава, новгородского князя, играл камер-лакей Пашка-Гвоздь, Трувора — «герой и первый любовник» — вольный артист Федор Львов, Гостомысла, новгородского боярина, — дворовый Семен, а Ильмену, дочь Гостомысла и возлюбленную Трувора — Анастасия Аникеева. На афишах для всеобщего сведения, прибитых к колоннам театра, и в авертиссементах, разнесенных особо почетным лицам города, в колонке действующих лиц имя Насти было написано первой строкой.

Поначалу театр Есипова давал представления только зимой, а на весну и лето Павел Петрович увозил своих крепостных в Юматово, где продолжал давать спектакли в домашнем театре. Потом, посчитав, что так ему не окупить свои затраты до скончания века, стал давать представления и весной. Спектакли показывали два раза в неделю, по средам и воскресеньям, а в Святочную, Масленичную и Троицкую недели представления шли каждый день, и заканчивались они веселыми короткими комедиями или дивертисментами. И почти всегда в театре был полный аншлаг, первые роли играла Настя, и зритель шел именно на нее.

Когда она играла, от нее невозможно было оторвать взгляд. Хрупкая и все еще похожая на подростка в жизни, со сцены она казалась прекрасно сложенной, обворожительной и, несомненно, красивой. Выразительные черные глаза приковывали к себе внимание, негромкий голос очаровывал, а великолепное исполнение роли, вечернее освещение, румяна и белила дополняли впечатление.

По Аникеевой сходили с ума многие молодые дворяне, толпами ходившие за ней, дарившие цветы и делавшие дорогие подарки. Она уже выслушала несколько признаний в любви, довольно холодно отвергнутых, а корнет Алябьев и капитан Барбот де Марни, самые горячие из поклонников, даже стрелялись из-за нее за городом в Нееловской роще. Кажется, более других повезло местному пииту и адъюнкту только что основанного Императорского Казанского университета тридцатилетнему Григорию Городчанинову, однако и этот недолговременный роман окончился ничем.

Сценическая слава, дуэль, разговоры о ней в гостиных привели к тому, что Анастасия Аникеева сделалась весьма заметной городской достопримечательностью. Ее стали приглашать в дворянские дома и показывать заезжим гостям как местную знаменитость. У вас, дескать, в столицах Сандунова, Шевалье да Настенька Берилова, у нас своя Настенька есть, Аникеева, ничуть не хуже.

Однажды на рауте у губернского предводителя Вешнякова случился некий казус. Вернувшуюся из Петербурга в родные пенаты Александру Федоровну Каховскую, дочь бывшего вице-губернатора казанского наместничества, а ныне тайного советника и сенатора Федора Федоровича Желтухина, в пух разругавшуюся с мужем и уехавшую от него, решили «угостить» местной знаменитостью. И когда Настю подвели к Каховской, оказалось, что у них совершенно одинакового серебряного цвета тюлевые платья с атласной тальей. И даже жемчужные выкладки на одинаковых абрикосовых полосках платья соединялись одинаковыми же серебряными розетками. Более того, обе черноволосые и черноглазые, они походили друг на друга, как родные сестры. Однако Настя была младше своей «сестры» лет на десять. Иная бы дама, а уж тем паче сенаторская дочь, посчитала бы себя оскорбленной подобным сравнением с крепостной девкой, однако не такова была Александра Федоровна. Она весело рассмеялась и громко произнесла:

— Верно, мы обе шили свои платья у одного портного.

— Вряд ли, мадам, — ответила Настя и сделала привычный книксен. — Ваше платье много элегантнее.

Каховская подняла брови и взяла Настю под руку. Более они в этот вечер не расставались.

В ближайшую среду Александра Федоровна пришла в театр и заняла место в креслах. Давали «Росслава» Княжнина. Действие трагедии происходит в Швеции, где в неволе у тирана Христиерна, узурпировавшего власть в Швеции и Дании, томится русский воевода Росслав, знающий о местопребывании законного правителя Швеции, короля Густава, но не желающий сообщать об этом Христиерну, ибо предпочитает смерть предательству. Положение воеводы усугубляется еще и тем, что он влюблен в шведскую княжну Зафиру, которая тоже любит его всем сердцем. Но страстью к Зафире пылает и проклятый Христиерн. Зафира предлагает Росславу бежать с ней, но гордый росс, скрипя зубами, отказывается, ведь в неволе томятся и другие русские воины, он должен остаться и вместе с ними испить горькую чашу плена вместе.

— Тиранка слабых душ, любовь — раба героя, — заявляет он любимой княжне, и демонстративно отворачивается от нее, гремя цепями.

А вот Зафира так не думает. Как Насте удалось внушить залу, что любовь — вовсе не «тиранка» человеческих душ, а их благо, и что сие чувствование либо есть главное в жизни и ее смысл, либо это вовсе не любовь, осталось для Каховской загадкой. Похоже, такого не было и у Княжнина, и Настя самостоятельно привнесла свое понимание любви, что, несомненно, делало ей честь как актрисе. Публика дважды вызывала ее на «бис», и сцена была покрыта букетами цветов, предназначавшихся именно ей.

— А ты действительно настоящая актриса, — задумчиво сказала ей Александра Федоровна после спектакля. — Не все, конечно, ровно, и до Синявской тебе еще далеко, но талант у тебя большой. Ежели бы получиться, тогда цены бы тебе не было.

В тот же день Каховская имела разговор с Есиповым, давним своим приятелем и другом детства, к тому же служившим с ее братьями в Измайловском полку в то же время, когда она жила в Петербурге.

О чем был сей разговор? О дальнейшей судьбе Насти. Проникшись к ней симпатией и решив стать ее патронессой, Каховская без обиняков попросила Павла Петровича дать актрисе вольную.

— С какой это стати? — опешил Есипов.

— Она должна поехать в Москву или Петербург учиться, а потом блистать на императорской сцене, — заявила ему Александра Федоровна.

— Она мне самому нужна, — не очень вежливо ответил Есипов, что, впрочем, было свойственно им обоим. Что поделаешь — друзья детства!

— Эгоист! — выпалила она.

— Без нее у меня упадут сборы, — парировал Павел Петрович.

— Со временем, она может стать выдающейся, великой актрисой. А в твоем театре ей уже нечему учиться. Пока публика ходит на нее. Но через несколько лет она приестся зрителям, и сборы у тебя все равно упадут.

— Вот тогда и отпущу ее.

— Давай я выкуплю ее у тебя. Нехорошо, конечно, торговаться, ведь она мне почти подруга… Сколько ты за нее хочешь?

— Нисколько.

— Двести рублей.

— Нет.

— Триста.

— Я же сказал: нет.

— Я попрошу губернатора поговорить с тобой, — с угрозой произнесла Каховская.

— Я все равно ее не продам, — отрезал Есипов. — И вольную ей не дам.

— Это твое последнее слово? — нахмурила брови Александра Федоровна.

— Последнее, — буркнул Павел Петрович, прекрасно зная, что ежели ей что-либо втемяшилось в голову, она не успокоится, покуда не добьется своего. «Но ничего, еще посмотрим!»

— Посмотрим, — словно в ответ его мыслям с иронией произнесла Каховская, прощаясь.

— Посмотрим, — уже вслух с легким поклоном ответил ей Павел Петрович.

5

Есиновы — старинный дворянский род. Еще в первой половине пятнадцатого века его родоначальник Есип Васильевич, упоминался в родословных книгах как боярин. Трое его сыновей, Василий, Богдан и Димитрий были в Новгороде Великом посадниками — высшая выборная в те времена должность в Новгороде и Пскове.

После разгрома Новгорода Иваном Грозным и высылки из него наиболее значимых дворян стали Есиповы тульскими и рязанскими помещиками, а затем за дворянские службы верстаны были поместным окладом и в Казанской губернии.

Трое Есиповых подписались в избрании Михаила Романова на царство. Род был военный, и числились в нем тысяцкие, воеводы, стрелецкие головы, полковники и генерал-майоры.

Павел — младший сын майора Петра Есипова, записавшего своих отпрысков сразу по рождении в военную службу. Старшие, Михаил и Леонтий, оба дослужившись до чина секунд-майора, вышли лет тридцать назад в отставку и получили после кончины отца имения в Тетюшском и Свияжском уездах. Павел же был записан в лейб-гвардии Измайловский полк, имея ко времени выхода старших братьев в отставку чин гвардии сержанта. Бывая в увольнительных в столице, посещал Каменный театр и сам игрывал со старшим из братьев Желтухиных Петром в домашних любительских спектаклях. А самым лучшим его приятелем сделался бывший студент Московского университета, только-только начавший свою сценическую карьеру в театре князя Урусова, Петр Плавильщиков. Его-то, некогда сотоварища по любительским театральным подмосткам, ныне ведущего актера Петровского театра, ставшего к тому времени сценической звездой, и пригласил на гастроли в третий сезон своего театра Павел Петрович. Слава Плавильщикова как актера и драматурга гремела в обеих столицах, и авторитет его в актерской среде был непререкаем.

— А хороший у тебя театр, — сказал Плавильщиков, придя на второй день по приезде в Казань посмотреть на сцену, где ему придется играть, и окидывая взором зрительную залу с двумя ярусами лож, галереей, партером и двумя рядами кресел. — Большой. Публики много можно вместить. Верно, и сборы неплохие, а? — подмигнул старинному приятелю Петр Алексеевич.

— Сборы неплохие, — согласился Есипов. — Однако покуда тридцать тысяч рубликов верну, что на его строительство и обустройство положил, много воды утечет.

Оставим на время Петра Алексеевича и сделаем небольшое отступление касательно самого театра.

Ведь как, милостивые государи, рождаются в России публичные театры? В Петербурге, скажем, возник при Екатерине Великой Вольный российский театр, составленный его зачинателем Книппером из молодых людей Воспитательного дома для незаконнорожденных. Ну куда таковых девать? Ведь несмотря на то что некоторые из них являлись отпрысками дворян с весьма известными на Руси фамилиями, в том числе и от славного Рюрика проистекавшими, дорожка в службу им была заказана: хорошего классу им не добыть, чинов не стяжать да и денежек довольно не иметь. Ну не в крестьяне же им идти, в поте лица своего добывать хлеб насущный! Лынским, Батовым, Тинским да Доровым, коим отцы их дали усеченные фамилии, отняв несколько букв от своих (Волынский, Щербатов, Борятинский, Гундоров…), да и прочим бастардам от отцов с менее изящными фамилиями надобно же как-то жить! Вот и придумал острый умом Книппер пристроить таковых чад более-менее пристойно, не забывая, конечно, и о собственном благосостоянии. Театр скоро стал публичным, в нем играли и «Недоросля» Фонвизина, и «Мота, любовию исправленного» Лукина и даже «Беверлея» француза Сорена. А после специальным указом императрицы Екатерины Алексевны Вольный театр становится уже не вольным, а Императорским публичным.

Или, скажем, в Москве… Взял крещеный еврей английского происхождения Медокс да и составил из любителей театральной игры труппу — денежки зарабатывать. И ведь получилось! И стал театр публичным, то есть общедоступным, для всех.

Ну, это в столицах, скажете вы.

Хорошо, кинем взгляд в провинцию.

Ярославль. Не там ли великий основатель профессионального театра актер Федор Григорьевич Волков из любительской опять же труппы, куда входили знаменитые Дмитревский и Шумский, составил первый общедоступный театр?

А Воронеж, где публичный театр появился в начале девятнадцатого века?

А Пенза, где в это же время местных театралов радовали аж три публичных театра? В одном из них труппа статского советника и богатея Петра Абросимовича Горихвостова ублажала публику итальянскими операми.

В Казани же… Здесь публичный театр возник следующим образом.

Двадцать седьмого мая 1798 года, на четвертый день своей визитации вместе с цесаревичами в Казань, император Павел Петрович после обеда, что уже вошло в обыкновение, гулял вместе с великими князьями Александром и Константином в саду генерала Лецкого. Сад, когда-то начавшийся с липовой рощи, предваряющей массивы нескончаемого Арского леса, был частью усадьбы генерал-майора Лецкого, прежнего коменданта казанской крепости, отстоявшего ее 12 июля 1774 года от пугачевской вольницы. В его «дворце», — небольшом одноэтажном деревянном домике в пять окон, стоящем в самом конце одной из дворянских улиц Казани, и остановился, прибыв в город, император Павел.

Во время прогулок императора с цесаревичами по саду Лецкого для ублажения слуха высочайших особ играл оркестр и пели актрисы крепостной театральной труппы Есипова — а чьей же еще? Пели актрисы и в тот день, о котором идет речь, и особо отличались душевностью и артистизмом сестры Фекла и Марфа Поклеповы, их в городе звали не иначе как Феклуша и Марфуша. И то ли состояние духа у императора было в тот день превосходным, то ли актрисы пели особенно проникновенно, только император вдруг расчувствовался, подошел к ним и, поблагодарив за доставленное удовольствие, пожаловал им свою поясную брильянтовую пряжку.

Есипов, коему было положено быть при актрисах и оркестре и, вида, что государь пребывает в благостном настроении, подошел к нему и с поклоном произнес:

— Осмелюсь просить, ваше императорское величество, вашего высочайшего соизволения и милости разрешить открытие в Казани публичного театра. Многие губернские города уже имеют оные, и только Казань еще пребывает во мраке по причине отсутствия сего заведения, несущего обществу культуру и нравы исправляющего. Посему…

— А много вам потребуется казенных денег для устройства театра? — перебил отставного прапорщика император.

— Нисколько, — поспешил заверить государя Есипов. — И здание, и все обустройство театральное я с превеликим удовольствием возьму на себя. Так что для казны, ваше императорское величество, будет совершенно необременительно.

— Похвально, — благосклонно взглянул на собеседника Павел, — что в славном городе имеются такие патриоты искусства, да еще пекущиеся о государственной казне. Что ж, извольте получить на вашу просьбу мой ответ «да». Ходатайствуйте в Дирекцию императорских театров, и я без промедления дам вашему делу положительный ход.

Вот так выросло на площади, тотчас получившей название Театральная, огромное здание, пятидесяти сажен глубины и двадцати пяти сажен ширины, украшенное колоннами, к коим прибивались для сведения всеобщего театральные авертиссементы…

Итак, услышав о сумме из уст Павла Петровича Есипова, Плавильщиков вскинул брови:

— Сколько-сколько?

— Тридцать тысяч серебром, — повторил Есипов.

— Ну, брат!.. — восхищенно протянул Плавильщиков. — Это же целое состояние! Прости, но, верно, правду про тебя говорят, что ты ушиблен театром…

— Вот им же и лечусь, — не очень весело произнес Павел Петрович. — Ну что, пойдем знакомиться с труппой?

Петр Алексеевич пробыл в Казани больше трех недель. Играли его «Бобыля» и впервые — новую героическую пьесу «Ермак», где, конечно, сам он и исполнял главные мужские роли.

А как он был великолепен в «Титовом милосердии» Княжнина! Труппа с замиранием сердца внимала монологам Тита, не единожды прерывавшимся аплодисментами зала. Во все дни гастролей знаменитого актера театр был полон.

Аникеева исполняла главные женские роли. В «Росславе» они составили прекрасный дуэт: русский воевода и шведская княжна. Трактование Зафирой любви как высшего жизненного чувствования, что так поразило Каховскую в игре Насти, было едва ли не самым убедительным в спектакле, нежели роли Росслава-Плавильщикова. Но более всего маститого актера поразила Настя в роли Чванкиной, глупой провинциальной барыни в стихотворной комедии Княжнина «Хвастун». Поначалу Петр Алексеевич сомневался, что хрупкая молоденькая барышня сможет перевоплотиться в даму в летах, имеющую взрослую дочь. Однако уже после первых репетиций оставил свои сомнения. Настя сыграла Чванкину, мало сказать, замечательно. Уже первый выход ее сразу же убедил зрителей, что Чванкина глупа, упряма и кокетлива не по возрасту. Чванкиной было не менее сорока лет, что сказалось и на походке Насти, и на манере разговора. Даже ее фигура показалась зрителям, да и самому Плавильщикову более полной и рыхлой, и эта метаморфоза, несомненно, была ее актерской заслугой.

Плавильщиков первым поздравил ее с успехом. И когда один из поклонников Насти, даря букет, восхищенно произнес, что она вполне может блистать на московской и петербургский сценах, актер раздумчиво произнес:

— Я тоже в этом нимало не сомневаюсь.

— Ах, Петр Алексеевич, — вскинула на него глаза Настя. — Вы, верно, забыли, что я господская дворовая девица. Барин меня от себя не отпустит.

— Я поговорю с ним, — заверил ее Плавильщиков.

Однако разговор с Есиповым ни к чему не привел. Он не хотел отпускать Настю, и старые приятели едва не рассорились из-за нее.

А потом против Есипова составился комплот. В него вошли Плавильщиков, Каховская и губернский предводитель Вешняков. На одном из раутов у предводителя к комплоту присоединился губернатор Мансуров. Первенствовала в заговоре, конечно, Александра Федоровна.

— Так как Павел Петрович, — начала она неприятный для Есипова разговор сразу после ужина, — не надумали дать Насте вольную?

Она улыбнулась, и ее лицо с резкими чертами стало почти обворожительным.

— Не надумал, Александра Федоровна, — ответил ей Есипов, сотворив на своем лице некое подобие улыбки.

— Но ты должен, ты просто обязан это сделать! — присоединился к Каховской Плавильщиков, заерзав к креслах.

— Обязан? — вскинул брови Павел Петрович. — Я ничем и никому не обязан.

— Обязан, — продолжал настаивать мэтр сцены.

— Да почему я должен ее отпускать? — уже громко возражал Павел Петрович. — Она моя, моя дворовая девка!

— Она не просто дворовая девка, она актриса! — произнес Плавильщиков хорошо поставленным голосом, будто не сидел в креслах в гостиной предводителя, а будучи Ермаком из собственной пьесы, призывал к подвигу покорения Сибири свою немногочисленную дружину. — Не получив вольную, она не сможет играть на императорской сцене! — веско добавил он и оглядел присутствующих пылающим взором Росслава. — А она должна играть в императорских театрах!

— Отчего же должна? — язвительно спросил Есипов. — Я должен ее отпустить, она должна играть в императорских театрах… Не много ли у вас должников?

— Но талант, — вступил в разговор предводитель, — мне кажется, такой дар, что не может принадлежать одному человеку. Он должен приносить пользу всему обществу и существовать во благо общества…

— Я бы даже сказал, во благо всего государства, — веско заметил его превосходительство и строго посмотрел на Есипова. — Талант есть достояние всего государства, в коем сей талант родился и произрос. И негоже, — губернатор со значением посмотрел на Павла Петровича и поднял вверх скрюченный подагрой указующий перст, я бы даже сказал, противузаконно удерживать подле себя то, что принадлежит всем.

— Но…

— Посему считаю, было бы совершенно справедливым и достойным поступком российского дворянина и гражданина своей державы, — перебил Есипова Мансуров, — совершить акт дарования свободы Анастасии Аникеевой, не как девице в крепостном состоянии находящейся, но как обладательнице редкостного артистического таланта, должного послужить на пользу и во благо всей Российской империи.

Он опустил палец и оглядел присутствующих, ожидая согласия с ним. Все, конечно, безоговорочно поддержали губернатора. Кроме Павла Петровича. Правда, после долгого молчания, в течение коего Мансуров и весь остальной комплот не сводили с него глаз, мнение Есипова изменилось. Вначале он нерешительно мотнул головой, еще через минуту неопределенно хмыкнул и дернул плечом, а затем уже произнес:

— Хорошо, господа, вы меня убедили.

Он поочередно оглядел всех заговорщиков и остановил взор на Александре Федоровне:

— Поздравляю, сударыня, — усмехнувшись, сказал он. — Вы победили.

— Ну а когда было иначе? — улыбнулась ему в ответ Каховская и примирительно добавила: — А я поздравляю вас с принятием благородного решения. Впрочем, я в этом и не сомневалась. Вы ведь и сами прекрасно понимаете, что истинный талант должен блистать для всех.

— Спасибо, друг, — произнес Плавильщиков, кажется, с искренней слезой в голосе. Впрочем, это вполне могло быть актерской уловкой. Но то, что мэтр сцены был растроган, не вызывало никакого сомнения.

— Это весьма, весьма благородно, — сказал предводитель. — Талант действительно должен светить всем.

— Патриот, — твердо заявил Мансуров и расправил брови. — Вы настоящий патриот. К несчастью, таковых в нашей державе становится все меньше. И я очень рад, что в вашем лице имею честь видеть настоящего гражданина своей страны. Весьма, весьма рад, — добавил губернатор и крепко пожал руку Есипову.

Помещик-патриот выправил через Гражданскую палату отпускную Насте, и та стала человеком вольным, имеющим право распоряжаться собственной судьбой. Деньжата у Насти водились, и, приехав вместе с Плавильщиковым в Москву, она сняла небольшой домик недалеко от Иоанно-Предтеченской церкви в Староконюшенном переулке, небольшой, но опрятный и чистенький, как и положено домам дворянского предместья Москвы. Петр Алексеевич начал хлопотать о дебюте Насти, что, впрочем, не понравилось ни московским артистам, ни директорам казенных театров. Кроме того, любимица московской публики Матрена Воробьева, опасаясь конкуренции со стороны Насти, распространила слух, что Плавильщиков хочет ее скабалировать и что Аникеева — весьма посредственная актриса, что, конечно, отразилось на мнении о ней московской публики.

Комедийный дебют прошел неудачно. В пьесе «Ошибки, или Утро вечера мудренее» Настя не лучшим образом сыграла петербургскую светскую львицу, не добившись убедительности в этом образе и не растопив льда холодно настроенной к ней публики. Среди актеров прошел слух, что театральная контора готова отказать Аникеевой в московской сцене. Все должен был решить ее трагедийный дебют, для которого, не без злого умысла, была предложена уже поднадоевшая москвичам трагедия Княжнина «Софонисба».

6

— Пойми, — горячился Плавильщиков, в душе, видно, уже сожалея, что увез Настю в Москву, слишком опрометчиво и самонадеянно решив, что она будет блистать на сцене Первопрестольной, — они выбрали для тебя «Софонисбу» явно ожидая провала пьесы, твоего неуспеха, как актрисы. Потребуй для себя другую роль, пока не поздно. Если хочешь, я могу настоять на перемене.

— Благодарю вас, Петр Алексеевич, не стоит, — невесело усмехнулась Настя. — Они все равно подберут для меня что-либо похожее и такое же древнее, как они сами. Не хотят меня видеть в Москве.

— Ну, это мы еще посмотрим, — не очень уверенно заявил Плавильщиков, стараясь не встречаться с Настей взглядом. — Давай лучше еще раз пройдем твою роль.

Она все схватывала на лету! Петр Алексеевич остался совершенно очарованным артистическим обаянием Насти, а после ее заключительного монолога даже захлопал в ладоши и воскликнул:

— Славно, Mon petit demon[5], ах, как славно!

Может, все еще обойдется?

Первый удар был нанесен Насте в театральной костюмерной. Платье Софонисбы, супруги царя Нумидского, как гласили авертиссементы и афишки в руках публики из кресел и партера, оказалось неудачным и болталось на ней, как на вешалке, как это было и в ее дебюте у Есипова. И когда она вышла на сцену, то была похожа на Пьеро, марионетту из балаганного театрика, коей не хватало только веревочек, за которые бы ее дергал хозяин.

Зал встретил актрису смешком, что совершенно выбило ее из колеи. Голос, и без того негромкий, был едва слышим и часто срывался. Плавильщиков — ее возлюбленный Массинисса, желая «усилить» игру, стал почти выкрикивать свой текст и отчаянно жестикулировать. В порыве усердия он задел пальцами свой парик, и тот взвился высоко вверх. Петр Алексеевич подхватил его на лету и так ловко вернул на прежнее место, что публика начала хохотать, но уже беззлобно. И тут Настя услышала свое имя. Она бросила взгляд в зал и увидела в первом ряду кресел… князя Гундорова. Вытянув свои свекольные губы, он посылал ей воздушный поцелуй и участливо качал головой. Рядом с ним сидел юноша, чем-то похожий на старика, и тоже участливо, даже с какой-то жалостью смотрел на нее.

На мгновение она замерла.

Ее жалеют?

И кто?!

Этот противный старикашка, этот мышиный жеребчик? И его юный родственник, сын или внук, верно, такой же сластолюбец, как и его пращур?

Жалеют ее?

Они?! Нет, она не доставит им такого удовольствия.

Софонисба выпрямилась и гордо посмотрела в зал. Теперь глаза ее пылали, речь стала громче…

В нелицемерии ты оскорбленье видишь.

Едва в венце, а ты уж правду ненавидишь…

Это уже была другая Софонисба. Публика перестала замечать, что платье велико и внимала ее голосу, который уже не казался слишком тихим. Провинциальная актриса в роли царицы исчезла, и перед зрителями появилась настоящая царица, не желающая выполнять прихоти римлян и предпочитающая смерть унижению. Бесенок в Насте проснулся очень вовремя! Несколько раз она ловила на себе восхищенные взгляды Плавильщикова-Массиниссы, а потом как бы в раздумье перед очередной репликой посмотрела в зал.

Публика притихла. Зрители следили за каждым движением актрисы и ловила каждое ее слово.

Она снова встретилась со взглядом князя Гундорова. Князь, как ей показалось, был удивлен и несколько растерян. А в глазах юноши, по лицу которого, словно ненароком, скользнула взором Настя, светился восторг.

Вот так! Она не нуждается в их участии. Теперь она повелевает ими! И так теперь будет всегда — и на сцене, и в жизни!

Плавильщиков не мог сдержать улыбки, несмотря на то что ему в одной из последних сцен полагалось быть глубоко опечаленным, ведь именно Массинисса толкает свою возлюбленную Софонисбу сделать выбор между унижением и смертью в пользу смерти.

— Прости в последний раз!

Настя произнесла эти слова с такой внутренней силой, с такой выразительностью, что зал взорвался аплодисментами, даже не дождавшись, когда Софонисба бросится в прощальные объятия Массиниссы. А по окончании спектакля громкие рукоплескания буквально взорвали театр, и многие зрители, до того настроенные крайне скептически к бывшей крепостной актрисе-провинциалке, забывшись, неистовствовали в ажитации, кричали «браво!», бросали на сцену кошельки с монетами.

Несомненный успех! Можно было не сомневаться, что после такого дебюта Насте будет предоставлена одна из московских сцен.

Плавильщиков и Настя принимали поздравления от актеров, когда за кулисами появился князь Гундоров со своим юным соседом.

— Поздравляю, поздравляю вас, — пожал он руку сияющему Плавильщикову и обратился к Насте. — А вас я поздравляю особо, — приник князь своими красными губами к ее запястью, и Настя едва удержалась, чтобы не отдернуть руку. — Ведь мы с вами старые знакомые, — Гундоров со значением посмотрел на нее, — помните, пять лет назад на ужине у Павла Петровича Есипова, когда вы…

— Помню князь, конечно же, я вас помню, — перебила его Настя, заставив себя улыбнуться. — Наша встреча, несомненно, останется в моей памяти навсегда. Уверяю вас, — добавила она со странной интонацией, не понравившейся князю и заставившей его задержать на ней взгляд.

— Восхитительно! Это успех, полный успех, — бормотнул он, соображая, что бы могли значить последние слова Насти. Усилия эти, однако, оказались тщетными, и князь отступил в сторону:

— Вот, познакомьтесь, — он сделал жест в направлении юноши, что сидел рядом с ним в зале, — мой внук Дмитрий Васильевич Нератов. Вы не поверите, он впервые в театре!

— Вы не любите театр? — спросила Нератова Настя, когда тот неловко поцеловал ее руку.

— Люблю! — пылко воскликнул Дмитрий и смутился. — Впрочем, не знаю… Нет. Теперь, кажется, люблю, — совершенно запутался он.

— Так кажется или любите? — не собиралась приходить ему на помощь Настя. Она чувствовала себя именинницей, была весела, и ее черные глаза продолжали пылать и искриться.

— Кажется, люблю. Нет, определенно люблю, — с восторгом ответил Нератов.

— Значит, вам понравилось наше представление? — продолжала пытать молодого человека Настя, и в глазах ее засветился какой-то огонек, как тогда, в девичьей, перед тем как вцепиться в волосы Марфуши. Князь ничего не заметил, а Плавильщиков удивленно поднял брови: он-то уже знал, что свечение означает принятие Настей какого-то решения, после чего немедленно последует его исполнение.

— Очень, — с готовностью произнес Дмитрий. — Мне все очень понравилось. Особенно как играли вы. И вы, — повернулся он в сторону Плавильщикова.

Мэтр лишь снисходительно улыбнулся.

— А как случилось, что вы сегодня впервые посетили театр? — удивилась Настя. — Вы все время жили в деревне?

— Дмитрий Васильевич воспитывался в иезуитском коллегиуме в Санкт-Петербурге, — ответил за внука князь Гундоров. — Это закрытый пансион. И воспитанникам не разрешалось посещение театров и иных увеселительных заведений даже в увольнительные дни.

— Зачем же вы выбрали такой пансион, — пожала плечами Настя, — да еще иезуитский?

— Этот пансион выбрал я, — несколько раздраженно ответил Гундоров. — Коллегиум очень аристократическое заведение. Оно готовит юношей для государственной службы, и это лучшее из всего, что есть в столицах. Дмитрий Васильевич — сирота. Кому же о нем заботиться, как не родному деду?

— Да, вы правы, князь. — Настя повернулась к Нератову — Ваш дедушка, верно, очень любит вас.

— Да, — произнес Дмитрий.

— Тогда вам не о чем беспокоиться, — улыбнулась Настя и, показывая свое расположение к Нератову легонько дотронулась до его плеча. — Вы в очень надежных руках.

Сказано это было с легчайшей долей сарказма, и даже Плавильщиков, не говоря уж о Дмитрии Васильевиче, ничего заметить не смог. Гундоров же, проведший едва ли не половину своей жизни за разговорами в светских гостиных, великолепно усвоивший основное требование света non seulement etre, mais paroitre[6] и прекрасно разбиравшийся в тончайших оттенках интонаций, намеках и недосказанностях, уловил сарказм Насти и опять, как в начале встречи, настороженно задержал на ней взгляд. Но лицо актрисы было безмятежно, глядела она уверенно и спокойно и, казалось, ни о чем не думала, кроме своего успеха. Князь вежливо поклонился и взял внука под руку.

— Прошу прощения, но нам пора, — учтиво произнес он. — Да и вам после такого спектакля требуется отдых.

— Прощайте, — тихо произнес Нератов и отвел глаза.

— Прощайте, князь, прощайте, Дмитрий Васильевич, — победно улыбнулась обоим Настя. — Надеюсь, мы еще увидимся.

— Да, да… увидимся… конечно, — пробормотал князь, не понимая, отчего у него вдруг испортилось настроение. Впрочем, так всегда бывало, когда что-либо случалось, но он об этом еще не знал. Или вот-вот должно было случиться.

А Настя, прикусив губу, сосредоточенно смотрела им вслед.

— Обернись, — вдруг тихо приказала она.

— Что? — спросил Плавильщиков.

— Ничего, это я так, — продолжая смотреть вслед князю с внуком, ответила Настя. — Обернись, — требовательно прошептала она.

Когда Гундоров с Нератовым стали спускаться по ступеням, Дмитрий Васильевич обернулся. Настя слегка кивнула ему и улыбнулась. Черные глаза ее светились все тем же неясным светом.

7

Он так и не понял, что заставило его обернуться. Словно кто-то толкнул под локоть и приказал: оглянись. И он оглянулся. И встретился с ее взглядом, обжигающим и ласкающим одновременно. Так еще никто не смотрел на него; глаза этой девушки-актрисы и требовали, и обещали.

Дед нетерпеливо тянул его к выходу, но будь его воля, Нератов остался бы здесь, чтобы еще хоть раз взглянуть в глаза этой маленькой актрисы, такие черные и бездонные, с каким-то странным светом.

Значит, он еще придет сюда. Один.

Как же не похож этот мир, в котором он находился в течение последних двух часов, на тот, что его окружал все годы учебы. Как он занимателен и красочно ярок, в отличие от черно-белого мира в пансионе аббата Николя, в котором он провел столько лет! Даже удивительно, что в самом центре столицы, на Фонтанке возле Обухова моста, существует крохотный искусственный мирок, который он считал единственным и настоящим.

Как он ошибался!

Настоящий мир как раз за стенами пансиона, там, где длинной лентой тянется Невский проспект и возвышаются над Мойкой ажурные чугунные мосты; на постоялых дворах, пропавших запахом щей и подгорелой гречневой каши, и здесь, в Москве, с ее многочисленными церквами, княжескими дворцами, кривыми переулками, слободами и загородными гульбищами.

И театр! Это особый мир, волшебный, не обособленный, как мирок аббата Николя, но дополняющий большой, настоящий, который он только начал познавать. И люди в этом волшебном мире удивительные…

— Вижу, тебе понравилась эта актриска, — ухмыльнулся Гундоров, когда они садились в экипаж.

— Что? — Дмитрий не сразу понял, о чем говорит дед.

— В ней, и правда, есть что-то бесовское. Кто бы мог подумать, что у нее откроется такой актерский дар…

— Вы и правда знакомы с ней? — спросил Дмитрий.

— Виделись однажды в имении отставного прапорщика Есипова, — непринужденно ответил князь и сощурил крохотные глазки. — Она тогда была простой дворовой девкой, а теперь, поди ж ты, актри-иса… — протянул Гундоров. — Однако тебе не о девицах надобно думать, а о службе. Я говорил кое с кем. Графиня Салтыкова уже сказывала о тебе князю Александру Борисовичу Куракину, президенту Коллегии иностранных дел, и он обещал определить тебя в службу в архив Коллегии при первой же ваканции.

— Спасибо, grand-pére[7], — вскинул на Гундорова большие голубые глаза Дмитрий. — Но я бы хотел… остаться здесь, в Москве.

— А в Петербург тебя покуда никто и не зовет, — усмехнулся князь. — Там своих вельможных отпрысков хватает, девать некуда. Здесь, в Москве, пристроиться куда проще. Да и мест теплых покуда хватает…

Бывший вице-канцлер князь Куракин сдержал свое обещание. Как только в архиве иностранной Коллегии образовалась ваканция, деду пришло письмо за двумя сургучными печатями, короткое и ясное:

«Любезный князь!

Ваш внук господин Нератов определен в число юнкеров при Коллегии, положенных для службы в архиве и под начало управляющего господина действительного статского советника Бантыш-Каменского. Советую внуку Вашему приступить к исполнению своих обязанностей немедля, ибо мест оных в архиве мало, а желающих служить предостаточно».

— Поздравляю, ваше благородие, — заулыбался дед, протягивая внуку письмо князя Куракина. — Теперь ты чиновник четырнадцатого класса одного из самых привилегированных заведений Москвы.

В московском свете, на раутах и балах, архивные юноши уже давно заступили место екатерининских гвардейских сержантов.

В общем, работа была не трудная, особых усилий и затрат не требующая, правда, весьма нудная. Ну да так всегда бывает, когда каждый день повторяется одно и то же. Да и порядок на службе не отличался разнообразием. Дмитрий приходил в архив, младший член канцелярии приносил стопку древних рукописей с номерами и надписями об их содержании, а Дмитрий надписи переписывал в чистую тетрадь. В общей для всех комнате, несмотря на то что управляющий архивом был совершенно глух, стояла тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием перьев.

Но, когда время присутствия истекало, начиналась иная жизнь. Зимой не было и дня, чтобы кто-либо из знатных вельмож не давал бала, на большинство коих князь Гундоров получал приглашения для себя и внука. Ближней и дальней родни у Гундорова в Первопрестольной было много: князья Тюфякины, Всеволожские, Мещерские… С князьями Хилковыми и Гагариными он и вовсе был одного корня. А уж про рауты и званые обеды и говорить не приходится.

С Настей Нератов встречался уже две недели. Свидания происходили либо в театре, либо в беседке на Пресненских прудах, где по средам и воскресеньям звучала для публики роговая музыка.

Настенька отличала его среди многочисленных своих поклонников, соглашалась на встречи наедине, и это были самые счастливые минуты для него, он жил ими все дни до следующей встречи. Дышать с ней одним воздухом, смотреть в ее черные бездонные глаза, то задумчивые, то полные искорок смеха, готовых вот-вот брызнуть из ее глаз, — это ли было не счастье и высшее блаженство! А ее голос, негромкий, но полный каких-то загадочных, непонятных ему обертонов? Он проникал в самое сердце и оставлял в нем сладкую музыку, самую лучшую из всего, что он слышал. Конечно, просто сказать: не думай о ней. А вот как это исполнить, когда и мыслей-то других нет, кроме как о Настеньке. Да и какие иные мысли могут прийти здесь, под низкими сводами подвала мрачной храмины в глухом переулке за Покровкой, где помещался архив Коллегии иностранных дел. Ну не думать же, в самом деле, об этих кипах полуистлевших столбцов с мертвыми буквами, содержание коих надлежало переписывать в чистую тетрадь.

Ну как не думать о Настеньке под скрип гусиных перьев и нечастые брюзжания глухого старика-археографа, тем более что завтра они снова встретятся в беседке на Пресненских прудах!

Нет, это было невозможно.

8

— Ну что мы все время говорим с вами об этом Вронском? — нахмурился Дмитрий. — Неужели для вас нет более интересной темы? И это кольцо у вас на пальце… Его не было раньше.

— Это подарок, — как-то странно улыбнулась Настя и вытянула вперед руку, любуясь золотым колечком с агатом небесного цвета. — Правда, красивое?

— Ничего особенного, — не согласился с ней Дмитрий, сердце которого разрывалось от ревности. — Кольцо как кольцо. Это он вам подарил?

— Да. Константин Львович — очень приличный молодой человек, галантный и весьма деликатного обхождения…

— Вы рассуждаете, как… — Дмитрий прикусил губу и виновато посмотрел на Настю.

— Ну что же вы, договаривайте, — насмешливо посмотрела на Нератова Настя. — Ведь вы хотели сказать, как актриска, не так ли?

Она тихо покачала головой, что означало: я так и знала. Нератов, пытаясь оправдаться, произнес:

— Простите, у меня и в мыслях не было…

— Было, было, — усмехнулась Настя, перебив его. — Так ведь я и есть актриска. Ваш сиятельный дедушка ведь так меня называет? Или как-нибудь иначе? — заглянула она ему в глаза с какой-то потаенной мыслью.

— А при чем тут мой дедушка? — обиженным тоном произнес Дмитрий. — Мы, кажется, говорим не о нем, а об этом вашем Вронском.

— Ну во-первых, он не мой, — деланно вздохнула Настя и потупила глаза, отчего Дмитрий нахмурился еще более. — А во-вторых, он, и вправду, весьма симпатичный молодой человек.

— Да он известный в Москве ловелас! Ни одной юбки, говорят, не упустит, — не без ехидства заметил Дмитрий.

— А вы не верьте всему, что говорят, — жестко произнесла Настя, метнув в Нератова острый взгляд. — Слова есть звук, а действие — поступок. Это совсем разные вещи.

— Но это действительно так, да и не молодой он уже, ему почти тридцать…

— Все, я не хочу более слышать от вас ничего плохого касательно Константина Львовича, тем более за глаза. Это неприлично, в конце концов.

— А я могу повторить эти слова и в его присутствии.

Настя с интересом глянула на Нератова, но тут же нахмурила бровки.

— Перестаньте, не желаю вас слушать.

Она отвернулась и стала смотреть на Воробьевы горы за Девичьим монастырем, слепящие отражающимися от снега лучами ясного зимнего солнца.

Однако… Вот это слова уже не мальчика, но мужа, как сказал бы Петр Алексеевич Плавильщиков. Подобного рода конфронтации между мужчинами и приводят к дуэлям, где погибает слабый. Слабый, конечно, Дмитрий. И если дело дойдет до поединка, Вронский убьет его. Месть князю Гундорову задуманная ею, будет, конечно, исполнена, но не слишком ли высока цена? Нет, кровавая месть не входит в ее планы…

Настя резко обернулась и посмотрела на Дмитрия, стараясь вложить в свой взгляд как можно более тепла и нежности.

— Простите, Дмитрий Васильевич, я, кажется, была слишком резка с вами, — мягко произнесла она, с удовлетворением замечая, как теплеет его взгляд и разглаживаются на лбу две хмурые складки между бровей. — Но вы тоже хороши, — подойдя к нему вплотную и заглядывая немного виновато в его глаза, сказала она. — Неужели вы меня ревнуете?

— Нет, но…

— Нет? — Она обиженно вытянула губки.

— Да, то есть… Нет, я совсем не то хотел сказать, — растерялся Дмитрий, в который уже раз пораженный такой резкой сменой настроения Настеньки, не зная, как далее вести себя.

— А что вы хотели сказать? — спросила она игриво.

— Я полагаю, нет, я боюсь, что мои слова могут как-то обидеть вас, — нерешительно произнес Нератов.

— Ничего, говорите, — разрешила ему Настя. — Но…

— Говорите, я настаиваю, — шутливо притопнула она ножкой.

— Хорошо, коли вы просите.

— Да говорите же, наконец, — кинула на него скорый взгляд Настя, уже предвкушая свою победу и зная, что сейчас услышит.

— Я хотел сказать, я вам хотел сказать, что… вы мне очень нравитесь, — наконец, произнес Нератов то, что его так долго мучило.

Вместо того чтобы возликовать в душе, вскричать «Мой, всецело мой!» и расхохотаться ему в лицо, что очень хотелось ей сделать, Настя отступила он Нератова на шаг и широко раскрыла глаза:

— Шутить изволите, господин юнкер?

— Отчего же, я вовсе не намерен с вами шутить, — опять почти обиженным тоном произнес Дмитрий.

Настя снова взглянула в его голубые глаза, на мгновение показавшиеся ей огромными, словно океан. Само слово вызывало у нее ощущение чего-то безграничного и бездонного. От этого океана веяло светом и теплом, и было очень приятно ощущать на себе его волны. Но мгновение промелькнуло, и она снова увидела перед собой человека, которого она хотела сделать и сделала орудием своей мести ненавистному князю Гундорову.

«Еще шаг, еще один шаг, и он предложит мне руку и сердце, — мысленно рассуждала она, глядя в глаза Нератова. — И тогда, ваше сиятельство, вы будете вынуждены вспомнить и пожалеть о том вечере после ужина в имении Есипова и увидите, на что способен petit demon…»

Настя отвела от Нератова взгляд и снова посмотрела туда, где за обителью Христовых невест высились Воробьевы горы.

— Я сказал то, что чувствую с самой первой встречи с вами, — тихо промолвил Дмитрий. — И о чем уже не могу молчать.

Настя стояла, не шелохнувшись.

Зачем он говорит это? Он не понимает, что дальше его ждут боль и мучения?

Не понимает.

А она понимает?

Сердце билось ровно, душа молчала, Воробьевы горы продолжали искриться снегом на склонах, правда, не так ослепительно, как раньше.

Неужели он думает, что после его слов она бросится ему на шею, и они сольются в страстном и сладостном поцелуе?

После того вечера, когда мерзкий князь лишил ее девичества, она пробовала целоваться. Этого добился-таки Кирюха, долго на нее дувшийся, а потом уговорами затащивший все же в овин. Губы у него были мокрые и толстые, он тяжело дышал, а она, позволяя целовать себя, смотрела холодно и отстраненно и не находила в этом никакой сласти. Ее холодность передалась и Кирюхе, и на его вопрос: «Ты чего?» — она ответила сущую правду:

— Ничего.

— Видать, ты только для господ ласкова, — разобиделся Кирюха, — да когда они к тебе с подарками. А у меня для тебя подарков нету, — зло развел он руками. — У меня ничего нету…

— Уже поздно, вы не находите? — не оборачиваясь, произнесла наконец Настя, словно не расслышав его последних фраз. — Вы проводите меня?

9

Этого князь Гундоров не ожидал. Как говорится, пришла беда, откуда не ждали. А может, не беда вовсе, а блажь? И ее надобно не лечить, а потакать ей? Ну кто в лета Дмитрия не влюблялся, не пылал безумной страстью совсем не к тем, с кем надлежало соединить свою судьбу? Разве он сам, будучи еще гимназистом, не скрипел по ночам зубами от вспыхивающих в его мозгу картин, где помимо него, действующими лицами были отцова кофешенка Дарья или гувернантка-немка фрау Зальцберг, почти в два раза старше его? И разве не прошла его страсть к обеим, когда он, наконец, познал кофешенку, а госпожа Зальцберг так и вовсе сделалась его наставницей в любовных науках? А все потому, что наши чувствования после удовлетворения страсти либо притупляются, либо исчезают вовсе, пелена с глаз спадает, и помимо прелестей, к которым еще недавно так безумно влекло, мы уже можем замечать, что у госпожи N. слишком широка челюсть и коротковаты ноги, Р. пудрит прыщики на плечах, а у S. весьма дурно пахнет изо рта. К тому же всем им время от времени необходимо посещать отхожее место, даже самым воздушным и хорошеньким, и ежели представить сию картину в самый кульминационный момент, восторг пройдет, и желания тотчас улетучатся. Значит, надобно устроить так, чтобы Дмитрий удовлетворил свою страсть, после чего пелена с его глаз спадет, и он увидит в этой актриске обычную дворовую девку, коих на Руси хоть пруд пруди.

Задумано — сделано. Их сиятельство быстренько собрался и отправился на извозчике в Староконюшенный переулок.

— Вы? — Настя сделала вид, что очень удивилась. Впрочем, князя она ожидала увидеть несколько позднее.

— Что вас привело ко мне? — сухо спросила она, решив быть с ним холодной и отстраненной. В конце концов, не на шею же бросаться развратному старику.

— Дельце, — сощурил свои маленькие круглые глазки Гундоров. — Одно небольшое дельце.

— Слушаю вас. — Настя села, указав рукой на место напротив.

— Благодарю вас, — легко опустился в кресло Гундоров. — Прошу выслушать меня. Дельце мое, собственно, вот в чем. Последнее время я замечаю за Дмитрием Васильевичем некоторое, скажем так, смятение духа.

Он замолчал и пристально посмотрел на Настю, стараясь уловить ее реакцию на его слова. Однако она была спокойна, невозмутима и вежливо внимательна. Князь откинулся на спинку кресла, не сводя с нее глаз. Разговор против его ожидания обещал получиться непростым.

— Продолжайте, князь, — легко выдержав его взгляд, сказала Настя. — Я очень внимательно слушаю вас.

— Он буквально не находит себе места…

— Что вы говорите! — участливо покачала головой Настя. — Может, следует обратиться к доктору?

— Не надо шутить. Он не находит себе места из-за вас. Он очень… увлечен вами. И вы это знаете.

— Вовсе нет. Просто он входит в число моих поклонников, которым нравится моя игра на сцене. У актрис всегда бывают поклонники. Они дарят подарки, цветы и жаждут сказать, что восхищены их талантом и красотой. Красотой я не блещу, надеюсь, что вашего внука, князь, как и иных, привлекает ко мне мой талант.

— Вы меня не поняли или не хотите понять. Вы привлекаете его как женщина.

— Да что вы! — изобразила она удивление. — Это он вам сказал или вы сами догадались?

— Я же просил выслушать меня серьезно, — вконец помрачнел князь. — У меня есть собственные глаза и опыт, и я вижу, что он очень страдает. Я люблю своего внука и не желаю, чтобы он мучился из-за… из-за вас.

— Ну так скажите ему, чтобы он не мучился. Стоит ли так переживать из-за какой-то актриски!

— Слова в таких случаях не помогают. К тому же, мне кажется, он слишком вами увлечен.

— Даже так? — Настя нахмурила свои черные бровки и сделала задумчивое лицо. — Ну, тогда это все действительно серьезно. И шутки, вы правы, здесь не уместны.

— Именно так, — подтвердил Гундоров, светлея лицом.

— Ну что ж, — взглянула в глаза князя Настя. — Я заявляю вам честно и, поверьте, вполне искренне, что я ни в малейшей степени не увлечена вашим внуком, не имею на него никаких видов и, ежели хотите, при первой же нашей с ним встрече заявлю ему об этом.

— А вот этого делать не стоит, — вкрадчиво произнес Александр Андреевич.

— Почему же?

— Я бы просил вас, наоборот, сделаться к нему несколько… благосклоннее, — мягко промолвил Гундоров.

— Ах вот как?

— В конце концов, оба вы молоды, — князь с улыбкой и снисходительным пониманием смотрел прямо в глаза, — так почему бы вам…

— Не упасть в объятия вашего внука? — быстро закончила за князя Настя.

— Да, — сказал Гундоров и снова посмотрел в глаза, теперь словно подсвеченные изнутри.

— А вы, и правда, любите своего внука, — задумчиво произнесла она. — И это меня весьма радует… Теперь я уже не сомневаюсь, что у меня все получится.

— Что получится? — не понял князь. — Ну что вам стоит быть поласковее с Дмитрием Васильевичем? Вас что от этого убудет?

— Действительно, что мне стоит? — заставила себя улыбнуться Настя. — Кто я такая, чтобы отказывать в удовольствиях господину Нератову? У него такое будущее, возможно, он даже станет тайным советником. Да не возможно, а скорее всего. Следовательно, мой долг — отдаться Дмитрию Васильевичу, чтобы он не мучился, и вы были бы за него спокойны. Правда ведь?

— А это не лишено здравого смысла, — нимало не задетый ни тоном Насти, ни циничными ее словами, ответил Гундоров. — Я бы снял для вас квартирку, где вы пожелаете, назначил бы приличное содержание…

— А будущий тайный советник господин Нератов заглядывал бы ко мне время от времени, когда на то у него имелись бы время и желание?

— Поверьте, — сделались совершенно круглыми глаза князя, что, видно, должно было означать абсолютную искренность, — из вашего круга так делают многие, и я не вижу в этом ничего такого, что бы могло…

— Вы очень современно мыслите, князь, — усмехнулась Настя.

— Я мыслю вполне реалистически, — парировал Гундоров. — Так какой вы мне дадите ответ?

— Повторю, что я очень довольна, что вы любите своего внука, — медленно произнесла Настя.

— К чему это вы опять? — с нотками раздражения спросил Александр Андреевич.

— Знаете, — почти дружелюбно глянула на него Анастасия, — когда я стала понимать, чего вы от меня хотите, я хотела показать вам на дверь. Потому что вы, скверный и гнусный старикашка, сделавший со мной то, после чего я не могу без содрогания и брезгливости смотреть ни на одного мужчину, имели еще наглость явиться ко мне просить за вашего внука. Но вы настолько реалистически мыслите, что я изменила свое намерение и открою вам свой план, ибо тоже мыслю реалистически. План мой очень прост — отомстить вам за то, что вы со мной сделали, принеся невыразимые страдания и боль. А поскольку лично вам я ничего не могу сделать, я отвечу вам болью и страданием, которые будет испытывать ваш внук, а через него и вы. Понятно вам теперь, почему я довольна, что вы любите своего внука? Вы будете страдать, когда будет страдать ваш внук, и испытывать боль, когда будет больно ему. И я уже почти удовлетворена, потому как ваш сегодняшний приход доказывает, что его и ваши страдания уже начались. Но этого мне мало. А когда ваш внук позовет меня под венец, а я откажу ему, я буду считать себя полностью удовлетворенной.

Настя закончила свою речь и, мило улыбаясь, посмотрела на князя, лицо которого приняло цвет последнего осеннего листа.

— Ну как вы находите план, то бишь мою пьесу? — ласково спросила Настя. — Реалистично, не правда ли?

— У тебя ничего не выйдет, — разлепил тонкие губы князь, с трудом поднимаясь с кресла.

— А я полагаю, все получится. И без особых усилий с моей стороны.

— Берегись, — искоса посмотрел на нее Гундоров, тяжело ступая к выходу.

— Берегите себя, ваше сиятельство, — кинула ему в спину Настя, весьма довольная произведенным эффектом, — и не вздумайте умереть, не доиграв в моей пьесе до конца. В противном случае я придумаю еще какую-нибудь занимательную пьеску с участием вашего любимого внука.

Громко хлопнули входные двери, и послышался шум отъезжающего экипажа.

Настя провела ладонью по лицу, словно убирая невидимую паутину.

Наглый старик! И ведь додумался же прийти и просить ее ублажить своего внука!

Ее?!

Воистину нет границ человеческой мерзости, как говорится в одной из пьес Плавильщикова…

«А правильно ли я сделала, что рассказала о своих намерениях старому князю? — спросила сама себя Настя. И сама же себе ответила: — Правильно. Иначе как он узнает, от кого он принимает мучения и боль и за что? Пусть знает, иначе это будет не расплата за содеянное им, а так, простое несчастье с его внуком…»

10

— Вот, — протянул Дмитрий коробочку, и пальцы его при этом дрожали.

— Что это? — спросила Настя.

— Это вам, — потупился Нератов и стал похож на молодого бычка, остановившегося в нерешительности перед новыми воротами, коих вчера здесь еще не было. Или на медвежонка, вдруг обнаружившего, что он в лесной чаще совершенно один.

«Экий увалень, а сейчас явно трусит, — беззлобно подумала Настя, глядя на его напряженное лицо. — Неужели он и вправду влюблен в меня?»

Нет, этого не может быть. Зачем ему влюбляться в какую-то актрису, без году неделя играющую на московской сцене? Да и что он в ней нашел? Черная, как цыганка, худая, да еще порченая. Интересно, сказал ему князь об этом или нет? Похоже, нет, ведь он по-настоящему любит внука, а значит, бережет от подобных новостей.

Что в коробочке? Верно, колечко. И свидание предполагается господином Нератовым не иначе как помолвка. И как ей вести себя с ним? Ишь, какие у него глаза синющие! И румянец на щеках. Ну чисто дитя малое. Что делать?

«А что и задумано. Водить за нос, не говорить ни «да», ни «нет». Пусть страдает, он еще не испил всю чашу», — чуть не произнесла вслух Настя.

«А вся чаша — это сколько? — робко прозвучал внутри голос, похожий на ее собственный. — Ведро, два, а может, бочонок?»

— Столько, сколько надо! — Она даже легонько притопнула ножкой и остро глянула на Дмитрия: — Что у вас там?

Настя приняла коробочку, нечаянно коснувшись его пальцев. И быстро отдернула руку; от пальцев Дмитрия передалось какое-то неведомое ей доселе тепло и побежало по ее телу, вызывая приятное томление и неожиданную слабость в ногах. Она с удивлением взглянула на Нератова, потом, тряхнув головой и смахнув с себя неведомое и оттого пугающее наваждение, перевела взгляд на коробочку. В ней, как она и ожидала, на бархатной подушечке покоилось прекрасное кольцо с несколькими брильянтиками.

Он хочет…

— Я прошу вас выйти за меня замуж, — тихо произнес Нератов, глядя себе под ноги.

Какое-то время она молча смотрела на него, будто видела впервые. Что-то было в нем такое, милое и трогательное, и в какое-то мгновение ей захотелось приласкать его, как нам иногда хочется приласкать голодного пса с печальными глазами или тонко пищащего котенка, подарить им свое тепло. Улыбка тронула ее губы: вот незадача! Ей еще никогда не хотелось подарить тепло мужчине. Скорее наоборот: мило улыбаясь и принимая от поклонников цветы и подарки, она умела создавать вокруг себя некий холодок, который мужчины явно чувствовали и преодолеть который пытались немногие. А преодолев, натыкались на лед, растопить который не могли.

Боже мой, ведь ей делают предложение! И кто? Внук человека, который походя отобрал у нее честь, словно… высморкался. Что из этого может выйти путного? Ничего!

Настя отвела взор от смущенного лица Дмитрия и громко рассмеялась, невесело, даже с какой-то горечью и обидой на себя, на него, на весь мир. Ее смех, вылетев из беседки, спугнул стаю ворон со стоящего рядом векового вяза. Молча, словно понимая важность момента, они снялись с вяза и перелетели на другой, черными гроздьями повиснув на его голых ветвях и косясь круглыми глазами в сторону беседки.

— Отчего вы смеетесь? — с надрывом спросил Дмитрий подняв на нее глаза, потерявшие океанную синеву. — Что смешного я сказал?

— Простите, просто это так для меня… неожиданно, — быстро уняв смех, ответила Настя. — Простите, ради бога.

— Я прошу вас быть моей женой, — упрямо повторил Дмитрий, с мольбой глядя на нее.

— Ваше намерение серьезно? — медленно спросила Настя.

— Да, — проглотив ком в горле, ответил Дмитрий.

— Удивлена, — промолвила Настя, вздохнув и закрыв коробочку с кольцом, — и как вам такое в голову могло прийти?

Она протянула коробочку Нератову.

— Возьмите. Я не могу принять от вас такой подарок.

— Но вы же принимаете подарки от других?! — воскликнул Дмитрий, отводя от себя руку Насти с коробочкой. — Вам же дарят и кольца, и сережки… Вронский, например!

— Ах, оставьте вы Вронского в покое, — поморщилась Настя. — Да, я принимаю подарки от мужчин, но они не предлагают мне выйти за них замуж.

— Возьмите кольцо. Пожалуйста, — снова глядя в землю, промолвил Дмитрий. — Я… я люблю вас.

Опять этот неведомый голос, так похожий на ее собственный…

«Ну вот. Как ты и рассчитывала. Не рада? Ты только что смеялась! Ликуй, у тебя все получилось. Ты отмщена! Что же ты молчишь? Продолжай водить его за нос, тяни с ответом, не говори ни «да», ни «нет». Пусть еще пострадает, помучается… Только вот… надо это тебе?»

«Надо!» — ответила она себе. И, твердо глядя Нератову в глаза, произнесла:

— Вы сказали, что любите меня…

— Да, люблю, — приложил руки к груди Дмитрий.

— И просите меня стать вашей женой…

— Да, прошу.

— А вы подумали о последствиях вашего шага? Что скажет свет? Что станется с вами? Ведь многие отвернутся от вас.

— Пусть отвернутся.

— Вас могут уволить со службы.

— Пусть, — продолжал стоять на своем Дмитрий.

— И вам тогда уже не стать тайным советником.

— Пусть.

— Мальчишество какое-то, ей-богу. Это весьма неумно с вашей стороны — все потерять из-за меня.

— Пусть…

— Ну, знаете. Я… я не согласна.

— Вы отказываете мне?

Он посмотрел на нее с таким отчаянием, что Настя растерялась.

— Нет. То есть, да. То есть…

Да что это такое? Почему она не знает, что ему ответить?

«Ты что, хочешь за него замуж»?

«Нет».

«Тогда в чем дело»?

«Не знаю».

«Значит, возьми себя в руки и действуй так, как решила…»

— Дедушка знает о вашем решении?

— Нет. Так что же вы мне ответите, Настенька?

«Вот уже и Настенька. Скоро ты будешь Настасьей Павловной».

— Ничего, пока вы не поговорите с князем. Он человек опытный, его вам стоит послушать.

— А вы, что скажете мне вы?

«Как он смотрит на тебя. Верно, действительно любит».

«А что мне с его любви?»

— Ну что вы нашли во мне, Дмитрий Васильевич? Я не красавица, характер у меня скверный и, как оказалось, весьма злопамятный. Почему бы вам не влюбиться в замечательную актрису Сахарову или Матрену Воробьеву? Или в красавицу Лизавету Сандунову, наконец!

— Елизавета Семеновна замужем…

«Как он робко и мило улыбается. Ему идет такая улыбка…»

— Боже, как вы несносны… Хорошо, я подумаю над вашим предложением. А вы все же поговорите со своим дедом. Может, ему удастся вызвать умные мысли в вашей голове. Договорились?

— Договорились, — широко улыбнулся Дмитрий.

«Чему он так радуется»?

«Ты не ответила «нет»».

«Но я и не сказала «да»»…

«Ты оставила ему надежду».

«Ничего, князь наставит его на путь истинный».

«Разве слова были когда-нибудь властны над чувствами»?

«Все, не хочу больше об этом».

«Как знаешь… Только не думать не получится».

«Замолчи. Ты — не я».

«Но и ты уже не ты».

«Что это значит»?

«Скоро поймешь. Только смотри, чтобы твое прозрение не случилось слишком поздно»…

Настя положила коробочку с кольцом в муфту и повернулась на каблучках модных ботиков.

— Мне пора на репетицию. А то Петр Алексеевич будет сердиться.

— Я вас провожу.

— Да уж, конечно, — засмеялась она уже веселее. — Неужели бросите бедную девушку здесь одну?

Она вдруг остановилась, словно прислушиваясь к чему-то.

«Погоди-ка, погоди…»

«А что такое»?

«С чего это ты вдруг развеселилась»?

11

Слова Дмитрия прозвучали как гром, как извержение Везувия, как пушечный выстрел в полу-сажени, после коего надо широко открывать рот и нажимать ладонями на уши, дабы вернуть нормальный слух. Однако ситуация была такова, Что князю Гундорову нужно было, собственно, не нажимать на свои уши, а посыпать голову пеплом и хлопать себя ушами по щекам. Потому что уши у него были, несомненно, ослиные.

Разве не говорила эта актриска, что ждет, когда Дмитрий позовет ее под венец и готова к тому? Что у нее такой вот план мести или, как она выразилась, такова придуманная ею пьеса? Почему же он не придал должного значения ее словам? Ведь она была настроена вполне серьезно. Впрочем, у него не было даже намека на мысль, что такое может случиться…

Но ведь тогда она сказала, что откажется от предложения, если оно последует. Почему же теперь, когда предложение поступило, она не отказалась и обещала подумать? Передумала, или это очередной ход ее бесовского замысла, дабы подольше помучить и Дмитрия, и его?

— Ты понимаешь, о чем говоришь? — с большим трудом сохраняя хладнокровие, сказал Гундоров. — Жениться на бывшей дворовой девке, неизвестно какими путями получившей вольную и опять-таки неведомо как выбившейся в актрисы! Говорят, для того чтобы Плавильщиков вытащил ее из Казани, она предоставила ему не только свой актерский дар, но и свое тело…

— Прошу тебя, — вспыхнул Дмитрий, уже пожалевший, что завел с ним разговор о своей женитьбе, — не говори об Анастасии Павловне в таком тоне.

— Да в каком тоне, в каком тоне! — не выдержав, вскричал князь. — Я уверен, что она уже давно не девица.

— Александр Андреевич, я не желаю продолжать разговор с вами в таком духе, — резко заявил Дмитрий. — Решение я принял бесповоротное, и ваши слова ни в коей мере не смогут поколебать его.

— Да пойми ты, не женятся добрые люди на актрисах! Добейся от нее благосклонности, живи с ней, спи хоть по пять раз на дню, только зачем же обязательно жениться?

— Я люблю ее…

— Тьфу ты, прости господи, — хлопнул себя по острой коленке Гундоров. — Я ему про Фому, а он мне про Ерему. Да кто запрещает тебе ее любить? Люби себе на здоровье! Без женитьбы. Супружеские узы потому и называются узами, что привязывают людей друг к другу. А развязаться иногда ох как хочется. Многим, ежели не всем. Да только поздно уже бывает. И Бог не велит. Тебе-то зачем связывать себя по рукам и ногам по собственной воле, а пуще сказать, простой блажи? А ежели время пройдет, и разлюбишь ее?

— Не разлюблю, — твердо произнес Дмитрий.

— Поначалу, братец мой, все так думают. Дескать, уж у нас, да с нашей такой безмерной и страстной любовью, все будет по-другому. А потом проходит время, и оказывается, что все сложилось, как у всех, не хуже, но и не лучше. И дай волю, половина мужей разбегутся, ежели не более.

— Я не сбегу…

— Ну конечно, ты будешь любить ее до гроба, как и она тебя, и проживете вы в любви и счастии тридцать лет и три года. И умрете в один день. Знаешь, такое только в сказках бывает. К тому же своего согласия, насколько я понял из твоего рассказа, она еще не дала?

— Пока не дала, — заметил Нератов.

— Хорошо, пока, — согласился Гундоров. — А как ты думаешь, если бы она тебя любила, она бы раздумывала или согласилась сразу?

— Мое предложение было для нее неожиданным, и ей, конечно, необходимо какое-то время, чтобы подумать, — не сразу ответил Дмитрий. — Но она согласится, — добавил он без всякого сомнения.

— Да-а, — протянул князь. — Ты, братец мой, еще глуп и самостоятельно мыслить в сих вопросах не можешь. А поскольку это факт, надо слушать человеков опытных и не едину собаку в подобных делах съевших.

— Это вас, стало быть, мне надобно слушать, — с большой долей сарказма произнес Нератов.

— Именно. Я тебе как-никак дед и желаю только добра.

— Так вот, если вы желаете мне добра, вы должны смириться с моим решением. Более того, помогать мне. Ведь с Настей я буду счастлив… Скажи, — Дмитрий в упор посмотрел на князя, — ты желаешь своему внуку счастья?

— Желаю.

— А что же ты противишься моему решению?

— С этой актриской ты счастлив не будешь.

— Да отчего же?

— Оттого, что ты никогда не сможешь простить ей одной вещи, — решился на последний аргумент Александр Андреевич.

— И какой же? — опять не без сарказма спросил Дмитрий.

— Такой, что она была со мной в одной постели, — сказал Гундоров и прямо посмотрел внуку в глаза.

— Я же просил вас не говорить про Анастасию гадости, — нахмурился Нератов. — Не смейте так говорить о ней!

— А это не гадости, это правда, — продолжал смотреть в глаза внуку старик. — Это случилось в Казани, когда ей, может, и шестнадцати не было.

— Ложь! — гневно промолвил Нератов. — Сейчас вы говорите мне совершенную ложь. Я не желаю слушать подобные гадости.

— Я говорю совершенную правду, — спокойно произнес Гундоров. — У помещика Есипова, который содержал в своем имении домашний театр, из актрис было составлено некое подобие борделя для гостей. И твоя Настя была в нем самой молодой и самой порочной.

— Вы все врете, врете! — вскричал Дмитрий, но в его голосе уже не было прежней решительности.

— Она была еще подростком, но выделывала такое, — старик зацокал языком, искоса поглядывая на смятенного внука. — В общем, я получил очень большое удовольствие…

Дмитрий застонал, словно от зубной боли и, закрыв пылающее лицо руками, бросился из комнат. Старик с удовлетворением посмотрел ему вслед и подошел к окну. Зима кончалась, и посерелый снег с каждым днем все более и более уступал места черным пятнам земли и жухлой прошлогодней траве.

Дмитрия было очень жалко. Однако то, что он сейчас проделал с собственным внуком, было сродни действиям хирургического оператора, вырезавшего пораженное болезнью место, чтобы больной мог жить дальше. Так он искренне считал.

Больно? Да. Но если этого не сделать, дальше будет еще хуже, и итог окажется весьма и весьма печальным.

— Это твой последний ход, petit demon, — прошептал Гундоров, глядя в окно невидящим взглядом. — Готовься, следующий — за мной…

12

Человек многоопытный удачлив во многом. Ему хорошо везде, будь то надменный Петербург, унылая Пенза или барская Москва. В Первопрестольной русскому человеку, пожалуй, будет лучше всего. Любая его задумка или даже блажь найдет в Москве исполнителя, который сделает все в лучшем виде. Надобно вам, господин хороший, квартирку подыскать, так только скажите, где предпочитаете обитать — на Тверской, Большой Дмитровке или Пречистенке? Не худые улицы Арбат и Моховая, и Петровка вплоть до Кузнечного моста, и Чистопрудный бульвар, и Большая Никитская, где дома опять же с антресолями и бельэтажем, только beletage, сами понимаете, будет стоить дороже. А что делать, ежели люди с деньгами предпочитают вторые, парадные этажи и сразу говорят, дескать, первый этаж и мансарду не предлагать.

А может, желаете домик в месте спокойном и уютном? Тогда вам в Немецкую слободу, где ныне селиться модно и — словечко новое, однако отражает — престижно. Домики чистые, опрятные, при каждом садик ухоженный, ну чисто Эдем! И тишина, не то что в Замоскворечье, где зимой не протолкнуться, как на Тверском бульваре в Троицын день. А все потому, что еще до Рождества съехались сюда, в Замоскворечье, помещики из соседних и дальних губерний, где их ожидают собственные неприхотливые деревянные дома и домишки с широким двором, яблоневым и вишневым садом, давно заросшим травой и крапивой.

Зачем, спросите вы?

Так заведено: на зиму — в Первопрестольную. Дабы по четвергам тешить свое тщеславие в Благородном собрании, где жеманные фрейлины с императорскими вензелями, полные генералы в крестах, их сиятельства с тысячами душ крепостных и щеголи и щеголихи в умопомрачительных нарядах из самого Парижа. Но главное, для чего приезжали российские дворяне в Москву, так это чтобы завязать хоть какие-то знакомства и выдать наконец замуж своих дочерей: Лизанька входит в возраст, а там и Параше надобно подыскивать жениха… Только вот где их найти, коли в Москве никаких знакомств не имеется?

Ах так, вам, то бишь вашей дочери, надобен жених? Или вашему сынку нужна подходящая невеста? Так бы стразу и сказали. В Москве все возможно. Имеется для этого испытанное средство: свахи. Они знают все: фамилии и лета женихов и невест, описи приданого и выдвигаемые родителями условия брака и даже характеры молодых людей, в брачный возраст вступивших. Свахи обо всем договорятся. За определенную мзду. Есть и такие, что промышляют сватовством по зову души и сердца. Всякие случаются в жизни пристрастия: кто-то заводит дюжину комнатных собачек, кто-то коллекционирует древние фолианты, кто-то любит вечерами вышивать бисером, иные же и дня не могут прожить, чтобы не высечь на конюшне до полусмерти кого-нибудь из своей дворни, не за провинность даже, а так, для острастки. А кто-то видит себя соединителем молодых людей. Что ж поделаешь, коли нравится им сие занятие! К таковым принадлежала графиня Наталия Михайловна Загряжская, бывшая фрейлина императрицы Екатерины Великой, вдовица со стажем и одного примерно возраста с князем Гундоровым. Графиня была вхожа во все московские дома, знала всех, и все знали ее. К ней-то и направился Александр Андреевич.

Наталия Михайловна пила в столовой чай, когда ей доложили, что пришел Гундоров.

— Ну так зовите его сюда, — сказала горничной графиня и велела принести еще один прибор.

Она благосклонно кивнула князю, когда он вошел, и протянула для поцелуя сухонькую ладошку.

— Присаживайтесь, князь. Попейте со мной чаю. Или, может, велеть принести вам кофею?

— Нет, благодарю вас. Я выпью чаю, — ответил Гундоров.

— Вы прекрасно выглядите, — заметила графиня князю, когда он сделал несколько глотков. — Время щадит вас.

— Да и вас, графиня, не берут годы, — деликатно произнес Александр Андреевич, заставив себя с удовольствием взглянуть в желтоватое лицо Загряжской, испещренное частой сеточкой морщин. — Да-а, — откинулся он на спинку кресел. — Время, может, и щадит нас, да вот не щадят обстоятельства.

— Какие такие обстоятельства? — бросила быстрый взгляд на князя Наталия Михайловна.

— Поскольку дружба наша, графиня, весьма старая и насчитывает уже полвека…

— Пятьдесят два года, — поправила его Загряжская.

— Тем более. Буду с вами совершенно откровенен. — Гундоров вздохнул, и лицо его помрачнело. — Мой внук…

— Что ваш внук? — подалась вперед Наталия Михайловна.

— Мой внук… влюбился, — закончил Александр Андреевич.

— Фу, ты, господи, — приняла прежнее положение графиня. — Вы меня напугали. Я уж было подумала, что он стрелялся на дуэли или проигрался в карты.

— Если бы, — сокрушенно покачал головой Гундоров. — Для молодого человека нашего круга это было бы вполне нормально.

— Влюбиться для молодого человека тоже вполне нормально, — заметила Наталия Михайловна.

— Было бы нормальным, ежели бы не объект приложения его чувств.

— А что такое?

— Он предложил руку и сердце актриске из Петровского театра, — уныло произнес Гундоров.

— Да что вы говорите? — звякнула чашечкой о блюдце Наталия Михайловна.

— Именно так, — трагически посмотрел на нее князь. — Причем актриска эта давно уже не девица и поведения самого разнузданного.

— Да, это действительно несчастье, — резюмировала графиня.

— Вот почему я пришел к вам, — Гундоров посмотрел на Загряжскую своими круглыми глазками, — просить вашей помощи.

— Понимаю, — после непродолжительного молчания ответила графиня. — Вы хотите, чтобы я познакомила его с девицей из приличной семьи и он отвлекся бы от этой актрисы. Так сказать, выбить клин клином.

— Вы правильно понимаете, — отставил чашку Александр Андреевич. — Однако мне необходима не просто девица, общаясь с которой он бы отвлекся от актриски, а невеста и будущая жена. Попросту говоря, мне необходимо его женить, и по возможности скорее.

— Резонно, — заметила Загряжская.

— У вас есть кто-нибудь поприличнее на примете?

— Приданое невесты вас интересует? — деловито спросила графиня.

— Не в такой степени, как оно интересовало бы меня в иных обстоятельствах. Пусть оно будет небольшим. Я хотел бы, чтобы как можно скорее совершилась помолвка.

— Ну, тогда я бы остановилась на двух кандидатурах, — раздумчиво произнесла Наталия Самсоновна.

— Я весь внимание, — подался вперед князь.

— Значит, так: вдовица Зинаида Аполлоновна Колокольцева, весьма богатая, имения в Московской и Пензенской губерниях, двадцать один год, и Ксения Панчулидзева, дочка Алексея Давыдовича, бывшего саратовского губернатора.

— А ей сколько лет? — поинтересовался Гундоров.

— Двадцатый. Очень богата, вернее, богат отец, наживший себе состояние казенными доходами от Елтонского соляного озера, когда еще был вице-губернатор. Но он прижимист и богатого приданого не даст.

— Я понял вас, — благодарно посмотрел на Загряжскую Гундоров. — Чаша моих весов склоняется в сторону вдовицы Колокольцевой, однако, Наталия Михайловна, — князь счел уместным положить свою ладонь на лапку графини, — переговорите-ка вы лучше с родителями обеих.

— С Колокольцевой надобно будет разговаривать с самой, — заметила ему Загряжская.

— Ну, с самой так с самой, — улыбнулся князь. — Полагаюсь на ваш опыт и участие к моему внуку. Главное, женить его как можно скорее.

— Поняла вас, — улыбнулась Загряжская, и лицо ее еще более покрылось сеточкой мелких и частых морщин.

— Не сомневался, что мы поймем друг друга, — улыбнулся в ответ князь и посмотрел на графиню так, как смотрел на нее пятьдесят два года назад, когда его представляли ей. В этом взгляде были восхищение, восторг, нежность, страсть, — словом, все, от чего сердце графини Загряжской тогда учащенно забилось. Впрочем, пятьдесят два года назад Наталия Михайловна еще не была Загряжской, а лицо ее не портила ни одна морщинка. Теперь же, как бы на нее ни смотрели и что бы ни говорили, сердце старой графини билось ровно и спокойно.

13

Комическая опера Михаила Попова «Анюта» шла на ура. Это была не первая ее постановка в театре. Анюту играли и Синявская, и Воробьева, и Сандунова. Синявская со своими дворянскими кровями мало походила на крестьянскую дочь, зато была весьма убедительна в конце пьесы, когда оказывалось, что она дочь полковника Цветкова, отдавшего ее в трудную для него минуту на воспитание крестьянину Мирону Воробьева, весьма шустрая девица в жизни, была таковой и в роли Анюты, и своими метаниями между предлагавшими ей руку и сердце работником Филатом и дворянином Виктором вызывала у публики вместо положенного в пьесе смеха некоторое раздражение, что для актерской игры было весьма не плохо, но в иной, не комической постановке. Сандунова же в свои тридцать с хвостиком и с бабьей дородностью вместо прописанной в пьесе юной девицы смотрелась зрелой женщиной, явно повидавшей в своей жизни не одного мужика. Брала она голосом, очень сильным и чистым, посему ей прощалось несоответствие лет и собственной фактуры. Однако во всех них комического было мало.

Настя играла Анюту впервые. И с начальных мгновений появления ее на сцене зрители сразу же поверили ей. Подходило к ее небольшому росточку, хрупкой фигурке и негромкому голосу даже имя — Анюта. Как ей удалось привнести комическое восприятие всего происходящего на сцене, осталось загадкой для публики. Однако когда старик Померанцев, игравший Мирона, пропел своим дрожащим тенорком:

Боярская забота:

Пить, есь, гулять и спать;

И вся их в том работа,

Штоб деньги собирать.

Мужик, сушись, крушиса,

Потей и работай,

А после хош взбесиша,

А денюжки давай… —

зрители, ранее воспринимавшие монолог настороженно, дружно расхохотались.

Вызывало смех и показное, нарочито подчеркнутое рыцарское отношение Виктора к Анюте. Плавильщиков играл влюбленного дворянина с большим пафосом, заламывал к месту и не к месту руки, выказывая свое отчаяние, прикрывал тыльной стороной ладони глаза, словно ослепленный красотой Анюты, выходившей в первых сценах вымазанной сажей.

Зрители хохотали, когда тщедушный работник Филат, домогавшийся благосклонности Анюты и получивший отказ, пообещал ей выломать ребра дубиной, хохотали, когда, вступив в словесный поединок за руку и сердце Анюты, Филат, похожий на общипанного воробья, дерзко заявил Виктору:

Да, петь и помнить то, што также и хресьяны

Умеют за себя стоять, как и дворяны.

А как преобразилась Анюта, когда узнала; что она дочь полковника Цветкова, дворянина! Сажа с лица исчезла, она стала выступать павой и совершенно перестала замечать Филата. Счастливо исчез и сословный барьер, разделявший Анюту и Виктора. Теперь они могут спокойно пожениться, тем паче что Виктор подкинул и Мирону, и Филату деньжат, за то, что они оба лишаются Анюты. Крестьяне тотчас успокаиваются, все кругом довольны:

Всех счастливей в свете тот,

Кто своей доволен частью!

Настю вызывали восемь раз и буквально засыпали цветами. Приехавший ревизовать московские театры главный надзиратель над всеми российскими зрелищами (должность, которую придумала еще Екатерина Великая), актер и режиссер Иван Афанасьевич Дмитревский, первый и единственный покуда академик из числа театральной братии, весьма хвалил Настю, актерским дарованием ее был просто очарован и звал ее и бывшего своего ученика Плавильщикова на гастроли в петербургский Императорский театр, где он вот уже более двух десятков лет исправлял должность инспектора. Прощаясь с Настей, старик даже прослезился и изрек фразу, которой его напутствовала в должность главного надзирателя театров великая государыня императрица: «Театр — это такое место, которое должно быть во всей строгости училищем добродетели и страшилищем порокам».

Итак, от поклонников нет отбоя. Букеты цветов в гримерной некуда ставить, и, отправляясь домой, она сама едва находит место в экипаже, настолько он заполняется цветами. Юноши с пылающими от восторга взорами бродят возле ее дома в надежде ее увидеть еще, что было бы для них величайшей радостью. А уж встретить ее возле дома или хотя бы поймать ее благосклонный взгляд из окна и вовсе несказанное счастье, ради коего, в чем они нимало не сомневаются, стоило часами мерзнуть под ее окнами.

Вот и Константин Львович Вронский, вручив шикарный букет цветов, зовет ее на лето с собой на Липецкие воды, что в устах сего красавца-ловеласа звучит почти равнозначно предложению руки и сердца.

Настя ответила ему беспечно:

— Хорошо, я подумаю над вашим предложением.

Окрыленный успехом Вронский тотчас изрек:

— А сегодня предлагаю провести вечер со мной. Мы отметим ваш успех и…

— Простите, Константин Львович, я немного устала и хотела бы отдохнуть у себя дома, — не дала ему закончить Настя, прекрасно понимая, куда клонит Вронский. — Как-нибудь в следующий раз.

— Вы обещаете мне? — попытался заручиться ее согласием красавец.

Настя беспомощно огляделась, пытаясь отыскать взглядом Дмитрия, но вместо него она увидела Каховскую. Александра Федоровна, восприняв ее взгляд как призыв о помощи, подошла к Насте и взяла ее под руку.

— Прошу прощения, сударь, но у меня к Анастасии Павловне есть очень важный разговор, — даже не глянув на Вронского, твердо заявила она и отвела Настю в сторону.

— Так вы обещаете мне? — воскликнул им вдогонку Вронский.

Настя оглянулась, но ничего не ответила.

— Чего он от вас хочет? — спросила Каховская, когда они сделали несколько шагов. — Будьте осторожны с этим господином. Мне говорили, что он известный похититель дамских сердец. Коллекционер, так сказать.

— Знаю, — ответила Настя и добавила с непонятной Каховской печалинкой: — Мне говорил об этом Дмитрий Васильевич.

— Какой Дмитрий Васильевич? — спросила Каховская.

— Нератов, — отчего-то зардевшись, ответила Настя.

— Это из каких же Нератовых? — спросила Александра Федоровна, тщетно пытаясь поймать взгляд Насти и отметив про себя, что та вдруг смутилась, что было совершенно не в ее характере. — Уж не сын ли покойной Марии Александровны?

— Он внук князя Гундорова, — с большой неохотой ответила Настя.

— Правильно. Мария Александровна была дочерью Гундорова, единственной дочерью.

— А вы, как вы здесь оказались? — стараясь перевести разговор, спросила Настя.

— Как и все, — просто ответила Александра Федоровна. — У меня домик в Замоскворечье.

— Неужели и вы приехали за женихом? — простодушно спросила Настя и, спохватившись, прикрыла рот ладошкой. — Простите, пожалуйста!

— Ничего, вопрос вполне уместный, — добродушно улыбнулась Каховская. — Нет, милочка, нет и нет. Помилуй меня, Господи, от такой награды. Мне вполне хватило и моего бывшего муженька…

— А что случилось? — поинтересовалась Настя, и ей самой показалось странным любопытство к замужней жизни. — Простите, я, кажется, сую нос не в свои дела.

— Перестань извиняться. Вопросы замужней жизни волнуют молодых девиц, просто не всякая о том спросит.

Каховская немного помолчала.

— Что случилось, спрашиваешь? Годом раньше я бы ответила, что муж мой оказался мерзавцем и гулякой, что замужество было самой глупой ошибкой в моей жизни, что мучений, которые мне довелось испытать, живя с ним, не пожелаешь и врагу. Но теперь… Теперь я скажу иначе: у нас были слишком одинаковые характеры. Как говорят, нашла коса на камень. Когда он ударил меня, я ударила его, а когда он схватился за нож, в моей руке оказались каменные щипцы. А потом я ушла от него. Какое-то время жила у отца, но прожить в отцовском доме, будучи замужней женщиной, — значит постоянно служить притчей во языцех во всех городских гостиных. И я стала жить самостоятельно. О чем ничуть не жалею. Так что учти, что я тебе сейчас сказала, когда будешь выбирать себе жениха.

— Он не такой, — вырвалось у Насти, хотя она вовсе не хотела ничего рассказывать о себе Каховской. — Он очень добрый.

— У тебя уже есть жених? Кто он?

Настя молча опустила голову.

— Хорошо, не говори. Его зовут… Дмитрий Васильевич Нератов. Ведь так?

Настя кивнула.

— Он уже сделал тебе предложение?

Настя снова кивнула.

— А ты? — спросила Каховская и вместо ответа услышала плач. Тоненький, тихий, как плачут дети, когда их обидел кто-то из самых близких им людей.

— Ах ты боже мой, — участливо вздохнула Александра Федоровна и приобняла Настю. — Сиротинушка ты моя бедная!

Настя плакала уже в голос. Тонкие, чуть резковатые черты лица Каховской вдруг смягчились, и она, едва сдерживаясь, дабы не составить компанию рыдающей Насте, произнесла срывающимся голосом:

— Так ты что, влюблена?

— Не знаю, — еле слышно ответила Настя и только пуще зашлась в плаче.

Две слезинки выкатились из глаз Каховской, оставив на щеках мокрые дорожки.

— Он… мне даже… снил-ся, — срывающимся от плача голосом тихо сказала Настя. — Да-вно, еще до на… нашей встре-чи…

— Значит, это твоя судьба, — произнесла Каховская.

Плач Насти перешел в настоящие рыдания.

— Ничего, Настенька, ничего, — прошептала Каховская скривившимися от сдерживаемого плача губами и прижала Настю к себе. — Я же с тобой…

Дома, веля своей единственной горничной и экономке в одном лице никого не принимать, впрочем, для визитов время уже и так было слишком позднее, Настя долго бродила среди корзин с цветами, коими была уставлена едва ли не вся комната. Все, о чем она мечтала с тех пор, как впервые вышла на сцену, заменив сбежавшую с корнетом Феклушу, сбылось. У нее была слава прекрасной актрисы; всякий раз после спектаклей ее заваливали подарками, весьма дорогими, которые позволили бы ей безбедно жить несколько лет; она уже сейчас могла позволить себе сменить квартиру и завести собственный выезд; десятки поклонников одолевали ее своим вниманием, многим из них она смогла бы приказывать, как лакеям, — барыня да и только. Ну какого еще, ей-богу, надобно рожна? Живи и радуйся! Ан нет. Все это уже мало радовало и для счастья, как оказалось, было недостаточно. Ну, зачем ей это все только ради себя? И нужно ли это ей одной?

Конечно, играть в театре, да просто быть в нем своей и принадлежать этому миру было ей совершенно необходимо. Она уже не мыслила себя без театра, его запаха, сотен глаз, устремленных на нее оттуда, из залы, у обладателей коих она могла вызывать мысли и чувствования, ею самой и навеянные. Стало быть, она могла повелевать всеми этими людьми, могла заставить их удивляться, переживать, страдать, плакать и смеяться. Когда она видела, чувствовала, что это ей удается, холодок пробегал по ее коже. И это было высочайшим, высшим наслаждением, какое только может испытывать смертный. Но все остальное? Зачем это ей, если она не может ни с кем поделиться?

Вот если бы рядом был человек, любящий ее! И чтобы она любила его… Больше жизни! Даже больше театра! Тогда она смогла бы разделить с ним все, что имеет: успех, деньги, славу! Ведь счастье — жить не для себя, а для тех, кто тебе дорог больше всего на свете.

Как Дмитрий Васильевич?..

Настя бродила по комнатам, как сомнамбула, натыкаясь на корзины с цветами. Потом, измученная более, нежели после «длинной драмы», как назывались в афишах и авертиссементах пьесы в пяти действиях, легла, но перед глазами по-прежнему стоял Дмитрий Нератов. Смущаясь, он протягивал ей коробочку с кольцом, и они снова касались друг друга пальцами рук, отчего тотчас по коже Насти побежали мурашки. А потом, уже в полусне, ей казалось, что они целовались, и губы Дмитрия были сухими и горячими, как и его объятия. И ей было покойно и приятно.

14

Настя в роли Анюты в пьесе Попова произвела в Первопрестольной настоящий фурор. В Москве только и говорили, что о ее игре, и называли ее не иначе как Настенька, что говорило о полном признании как московской актрисы. Господин Медокс увеличил ей жалованье вдвое, сравняв его с жалованьем, что получали Воробьева и Сандунова. Те хоть и хмыкнули, да поделать ничего не могли. К концу сезона Настя перебралась из шумного Замоскворечья на тишайшую Спиридоновку, в домик близ Патриарших прудов, с большим ухоженным садом и беседкой, где летом можно было бы пить полуденный чай и вести неторопливые беседы с милым дружком. Да только такового дружка у Насти не было. С их последнего разговора на Пресненских прудах Дмитрий не давал о себе знать и даже не посетил ни одного ее спектакля. Она это знала, так как во время спектакля пыталась отыскать его со сцены взглядом и не находила.

— Не смотри ты так часто в зал, — сделал ей даже замечание Плавильщиков. — Ищешь, что ли, там кого?

Однако чем дольше она не видела Дмитрия, тем больше о нем думала. Может, напрасно она так с ним поступила? Ну заставила помучиться этого старика Гундорова, видела его унижение, и будет? За свое унижение — его унижение, за свои страдания — его страдания — стало быть, квиты? Далее-то зачем мстить? Ведь не князю этому мерзкому больнее стало, а внуку его. Он-то при чем?

Эх, кабы вернуть то последнее свидание в беседке! Приласкать его взглядом, слово теплое сказать. Ведь он любит ее!

Пробираясь после вечерней репетиции по пустому коридору театра к артистическому входу, Настя остановилась. Ей вспомнились глаза Дмитрия, полные любви и бездонной нежности. Не могут такие глаза лгать. А она! «Боже, как вы несносны… Хорошо, я подумаю над вашим предложением. А вы все же поговорите со своим дедом. Может, ему удастся вызвать умные мысли в вашей голове»… Да это я глупая! Милый, милый мой увалень, я согласна. Согласна! Потому что теперь понимаю: люблю. Люблю!

— Ах, если бы выйти из театра, а у входа стоит он, Дмитрий, — прошептала она. — Я бы все объяснила ему, нет, ничего бы не сказала, просто подошла и взяла за руку. И мы пошли бы в эту ночь, в эту весеннюю хлябь, туда, куда пожелал бы он или куда повело бы нас Провидение, но только вместе. А там…

Настя улыбнулась, вышла на служебное крыльцо и, спускаясь с покатых ступенек, поскользнулась. Она бы и упала, не поддержи ее сильные мужские руки.

— Осторожно, сударыня, — услышала она приятный голос и подняла на своего спасителя глаза. Близко, слишком близко, придерживая ее под локоток и обнимая за талию, стоял Константин Львович Вронский. — Не ушиблись?

— Нет, благодарю вас, — ответила Настя с застывшей улыбкой, высвобождаясь из объятий Вронского.

— Ну, вот, вы уже улыбаетесь мне, — весело заметил он, не спеша отпускать Настю. — А сие уже есть progressus[8] в наших отношениях, не правда ли?

Он радостно засмеялся, словно действительно был очень доволен этим самым прогрессусом.

«Улыбаюсь, да не вам», — хотела было ответить Настя, но промолчала. Все-таки Вронский не дал ей упасть, к тому же в его открытом лучистом взгляде было нечто завораживающее, против чего как раз и не могли устоять многие женщины, на коих он останавливал свой взор.

— Позвольте, я вас подвезу, — предложил Константин Львович и шутливо вывернул перед Анастасией руку крендельком. — Вы такая хрупкая, что ежели, не дай бог, упадете, то обязательно что-нибудь повредите себе и не сможете какое-то время играть. Это совершенно недопустимо, потому как тем самым вы лишите наслаждения лицезреть вас на сцене. А это будет нестерпимым ударом для всех ваших поклонников, и особенно для меня.

Он говорил и смотрел, смотрел и говорил, и звук его голоса завораживал так же, как и взгляд. Это был один из его приемов, проверенных и безотказных, но на Настю это подействовало не в той мере, в какой он ожидал. Она огляделась по сторонам, увидела, что на них смотрят, и взяла Вронского под руку не потому, что была заворожена и парализована, как кролик перед удавом, а чтобы не допустить бестактности и неловкости. Оттолкни она его, это все увидят, и поползут всякие досужие домыслы и слухи, коих и так ходит предостаточно об актрисах. А так разве поклонники никогда не подвозили ее до дому? Разве это было не в порядке вещей? Разве тот же Вронский первый раз распахивал перед ней дверцы своей кареты с гербами, как сделал это сейчас?

— Видите? — указал он на родовой герб, где на голубом фоне летел белый олень, пронзенный черной стрелой. — Олень — это я, а стрела, что пронзает меня, это стрела Амура, попавшая прямо в сердце.

Он снова взял ее под локоток, помогая ступить на подножку кареты, подождал, пока она усядется, и сел сам, но не напротив, а рядом. Карета тронулась, и колеса дробно застучали по мостовой Арбатской площади.

— Как новая квартира? — спросил Вронский, не сводя томного взгляда с Насти. — Нравится?

— Да, — ответила она.

— Верно, теперь вашим поклонникам сложнее одолевать вас своим вниманием? А я знаю, как их всех отвадить, — заявил Константин Львович и придвинулся ближе. — Надо просто выбрать одного, самого преданного, любящего вас всем сердцем и душой, и тогда остальные опечалятся, потеряют надежду и перестанут беспокоить вас.

— Такого еще надобно найти, — ответила Настя, чтобы хоть что-то сказать.

— В этом нет необходимости, — еще ближе придвинулся к ней Вронский. — Такой поклонник сидит рядом с вами.

Настя посмотрела в глаза известному ловеласу.

— Да, да, — мягко улыбнулся Вронский. — Этот поклонник перед вами. Неужели, — он подпустил в голос малую толику обиды, — вы еще сомневаетесь в этом?

Настя промолчала. Константин Львович, как бы ненароком коснувшись ее колен, взял ее руку в свои ладони.

— Ну когда же вы наконец поверите мне, что я без ума от вас?

Настя молча высвободила руку и отвернулась к окошку.

— Кстати, вы не читали сегодняшние «Ведомости»? — как ни в чем не бывало спросил красавец. — В них некто, пожелавший остаться инкогнито и подписавшийся псевдонимом «Поклонник», поместил статью про ваши успехи на сцене. А закончил статью стихами. Хотите, я вам их прочитаю?

Настя продолжала смотреть в окно.

— Ну, Анастасия Павловна, — тронул ее за плечо Вронский. — Неужели вы не хотите послушать посвященные вам стихи?

Сказано это было тоном разобиженного ребенка, Настя фыркнула и со смешком обернулась:

— Хорошо, читайте.

Вронский, ободренный ее улыбкой, продекламировал:

Смугла, тонка, с огнистым взором

И чистым профилем камей,

Она живет одним задором, —

Одними бурями страстей.

Он закончил и выжидающе посмотрел на Настю.

— Вам понравилось?

— Понравилось, — ответила она и не удержалась, чтобы не спросить: — А кто скрывается за этим псевдонимом «Поклонник»?

— Я! — торжественно произнес Вронский.

— Вы?

— А что? — похоже, немного обиделся Константин Львович. — Вы отказываете мне в возможности написания стихов?

— Да нет, отчего же, — не очень решительно ответила Настя.

— А еще я играю в домашних спектаклях, — снова беря за руку, поведал ей Вронский. — Перед вами очень романтическая натура, и поверьте…

Вронский потянулся и поцеловал Настю в смуглую щечку.

— Что вы делаете? — с возмущением спросила она, выдернув руку и отодвигаясь от Вронского в угол кареты. — Как вам не совестно?

— А что такое? — вскинул брови Вронский. — Вам не нравится, когда вас целуют?

— Не нравится.

Но Константин Львович уже горел. Не пытаясь охладить свой пыл, он снова придвинулся к Насте, одной рукой пытаясь овладеть ее ладошкой, а другой обнимая за плечи.

— Божественная, зачем вы мучаете меня? Неужели вы не видите моих страданий? Помогите мне! Один поцелуй, всего лишь один поцелуй, и я спасен!

— Прекратите! — вжимаясь в угол, прошептала Настя, и глаза ее выплеснули на Вронского холодное пламя. — Иначе я выпрыгну из кареты.

Но красавец, похоже, ничего не слышал. Он еще крепче обнял Настю, другая рука легла на ее колено и медленно поползла вверх. Она уперлась ладонями в его грудь, но ее сопротивление было тотчас сломлено. Ладонь Вронского проникла под шубку и через несколько мгновений грозила оказаться возле ее бедер. Вот она все ближе, ближе…

На повороте карету тряхнуло, и на какое-то мгновение Вронского отбросило от Насти на целую ладонь. Этого времени ей хватило, чтобы дрожащими пальцами открыть дверцу кареты и, не раздумывая, буквально выброситься из нее.

— Стой! — заорал Вронский кучеру, и карета встала как вкопанная. С побелевшим лицом он выскочил и увидел Настю, глубоко впечатанную задним местом в единственный сугроб, который, верно, забыли или поленились убрать дворники, и сложенную пополам так, что голова ее почти упиралась в красные сафьяновые ботики. Он облегченно выдохнул и протянул руку пытающейся выбраться из сугроба девушке.

— Позвольте, я вам помогу, — сказал он, давясь от готового вырваться наружу смеха и отводя глаза. — Вам одной… трудно будет… выбраться…

Настя вновь полоснула по нему негодующим взором, высвободила руки, уперлась ими в снег и, приподнявшись, съехала из сугроба на мостовую. Руки Вронского она не приняла. Когда он принялся помогать ей отряхиваться, Настя отскочила от него и срывающимся голоском пронзительно воскликнула:

— Не прикасайтесь ко мне!

— Хорошо, хорошо, — примирительно поднял ладони Вронский. — Вы не ушиблись?

Настя снова бросила на него возмущенный взгляд, отряхнула последнюю крошку талого снега, прилипшего к шубке и, гордо вскинув голову, пошла по мостовой. Вронский, кивнув кучеру, чтобы следовал за ним, пошел за ней.

— Простите меня, Анастасия Павловна, — поравнявшись с ней, тихо произнес он.

— Вы… вы, — она вскинула на него рассерженные глаза, но не увидела во взгляде Вронского ни прежней уверенности, ни теплой и обволакивающей обворожительности. Константин Львович смотрел просто, и в его взоре сквозили удивление, уважение и даже некоторая благодарность. За то, что она не солгала и осталась с ним человеком? И напомнила ему, что он тоже человек? Ведь в его кругу истинно человеческое было в дефиците, и бал там правили ложь и фальшь…

— Простите меня, Анастасия Павловна, — повторил тихо Вронский. — Я больше так не буду… С вами.

— Да вы словно дитя малое: «больше так не буду». Смешно даже…

— Ей-богу, не буду. Вы ведь мне действительно очень нравитесь. Вот я и подумал, почему бы мне с вами не закрутить роман. Или ни к чему не обязывающий романчик: я вам подарки и все такое, а вы мне свое благорасположение, так сказать. Как это делают все. Но вы оказались не такая, как многие, — добавил он задумчиво. — И… спасибо вам за это.

Какое-то время они шли молча.

— Вы… больше не делайте так, — наконец, произнесла она примирительно. — Ладно?

— Ладно, — повеселел Вронский, — не буду. Значит, вы простили меня?

— Вы же объяснились. Честно и искренне. Чего же на вас дуться? — посмотрела на него Настя.

— Вы удивительная, — произнес с нескрываемым восторгом Вронский.

— Опять? — нахмурила бровки Настя.

— Нет, нет, — поторопился успокоить ее Константин Львович, — я без всякого умысла вам это сказал. Порой мне кажется, что в вас, — он на какое-то время замолчал, подыскивая слова, чего ранее за ним не замечалось, ибо у него на все случаи всегда были заготовлены целые фразы, — сидит какой-то бесенок, колючий и ершистый, когда надо, а, по сути, милый и добрый. И это притягивает.

— Кого-то, возможно, и притягивает, — сказала раздумчиво Настя, — а кого-то, наоборот, отталкивает, — с печалинкой добавила она.

Так они и шли: Настя, чуть поодаль Константин Львович, а за ними, сбоку, четверка лошадей, впряженная в карету с родовыми гербами на дверцах.

— Ну вот мы и пришли, — сказала Настя, когда они остановились у ее дома. — Спасибо, что проводили.

— Еще раз прошу извинить меня за мою… бестактность, — серьезно произнес Вронский.

— Я на вас не сержусь, — так же серьезно ответила Настя. — Я даже отчасти благодарна вам.

— За что? — удивился Константин Львович.

— За внимание ко мне. Своеобразное, конечно, — она усмехнулась, — но все же внимание.

— Вам не хватает внимания к вам?

Настя молча опустила голову.

— Помилуйте, Анастасия Павловна, вам ли говорить об этом? Стоит только вам простите свистнуть, и у ваших ног тотчас окажется сотня поклонников, готовых исполнить любое ваше желание.

— Я не про то говорю. Не про такое внимание.

— А про какое внимание вы…

Вронский не закончил фразу и на мгновение застыл.

— Боже мой! — воскликнул он. — Как же я сразу-то не догадался! Ведь вы же влюблены! Так?

Настя еще ниже опустила голову.

— Ну конечно же, влюблены. А я-то навязывался вам со своей… Простите, меня, Анастасия Павловна, ради бога, простите.

— Да я вас давно уже простила, — посмотрела на него Настя, с удивлением замечая, что у такого ловеласа и дамского соблазнителя столь трепетное отношение к чувству, зовущемуся любовью. Верно, было в его жизни нечто такое… Впрочем, в жизни каждого человека, очевидно, было или есть нечто такое, что не дает ему пренебрежительно отзываться о любви. Ведь это и высшее наслаждение, и неизбывная боль — любить…

— Мне пора, — тихо произнесла Настя. — Прощайте. И… спасибо вам.

Она потянулась на носочках и поцеловала Вронского в щеку. Затем резко повернулась и вошла в парадное.

— Прощайте, — произнес Константин Львович растерянно и запоздало, когда двери, пропустив Настю, уже закрылись. Затем он снял перчатку и осторожно потрогал место поцелуя. Он потом еще долго чувствовал его на своей щеке, словно печать, скрепившую некий договор между ним и Настей, впрочем, не только с Настей, а и со всем миром и, главное, с ним самим. Договор быть человеком…

15

Последней премьерой в этом сезоне была драма Владислава Озерова «Фингал», целиком построенная из песен Оссиана, легендарного воина и барда кельтов, жившего еще в третьем веке от Рождества Христова. Владислав Александрович знал, как выжать слезу из публики. В актерской среде ходили слухи, что драматург сам обливался слезами, когда писал сию пьесу. Однако одно дело написать слезливую драму, а другое — сыграть ее так, чтобы заставить заплакать не только добрейшую графиню Салтыкову или состоящую в преклонном возрасте вдовицу Загряжскую, но и героя русско-турецкой войны полного генерала Тимофея Ивановича Тутолмина, исправляющего на Москве должность генерал-губернатора, архивных юношей и даже видавших виды искушенных театралов.

В трагедии было все: пение бардов, хоры, даже сражения. Старик Померанцев великолепно вел роль лелеящего злобное желание мести локлинского царя Старна, самого трагического лица в драме, потерявшего в сражении сына Тоскара, убитого володетелем Морвены Фингалом, и теряющего дочь Моину влюбленную в Фингала и любимую им. Доверчивого и благородного Фингала играл, конечно, Плавильщиков, а прелестную и чистую сердцем Моину — Настя. Уже после спектакля наплакавшиеся вволю знатоки, видевшие «Фингала» на петербургской сцене, утверждали, что Настенька в роли Моины была более трогательной, нежели уже покорившая Большой театр в столице Катерина Семенова.

— Вы заметили, как Настенька тонко передала свое отчаяние в последнем акте? — говорили они друг другу. — А любовь? Она буквально источала ее!

Впрочем, так провести свою роль Насте помогли два человека, сидевшие в зале: Дмитрий Нератов и некая миловидная барышня в платье-блуз из органди и шляпке из итальянской соломки с ниспадающими на поля страусиными перьями. Настя сразу почувствовала, что они вместе, и это придало ее игре те чувствования, о коих после говорили знатоки-театралы.

После спектакля она заперлась в своей гримерке, никому не открывая и не отзываясь. Долго смотрела на себя в зеркало, и спроси ее в этот момент, о чем она думает, верно, не нашлась бы, что и ответить. Мысли прыгали в голове, как кузнечики по летнему полю — поди, поймай.

«Видела его».

«Он был не один».

«Он смотрел на нее, так неужели…»

«Он уже не любит?»

«Что делать?»

«Кто та, что была с ним?»

«Невеста?»

«Просто знакомая?»

«Она красивая…»

«Он слишком доверчив…»

«Как быть?»

«Как же жить дальше, если…»

Новый стук в дверь отвлек ее от потока мыслей, которые она тщетно пыталась хоть как-то свести воедино. Настя опять не открыла и не отозвалась.

— Анастасия Павловна! Настя! — раздался голос из-за двери. — Это я, Каховская, откройте…

Не было еще таких дверей, которые не раскрылись бы перед Александрой Федоровной. Отворились, хотя и не сразу, и эти, и перед ее глазами предстала мрачная, как грозовая туча, Настя.

— Проходите, — отступила она на шаг, пропуская Каховскую.

Та, искоса поглядывая на нее, начала издалека.

— Ты ведь знаешь, Настенька, жизнь не является сплошным и нескончаемым праздником. Тот, кто вдохнул в нас жизнь, устроил так, чтобы радости в ней чередовались с бедами и горем, а иначе, если бы мы жили в радости с первого и до последнего дня, как бы мы поняли, что живем в радости? И оценили бы это? Как бы мы узнали, что к нам пришло счастье? Ведь не с чем бы было сравнивать. Кроме того, тем, кого любит, Господь ниспосылает испытания, и, если человек из них выходит с честью, он его награждает…

— Выходит, — чуть ли не со злобой перебила Каховскую Настя, — сначала боженька тебе по зубам съездит, до крови разбив, а затем платочком с вензельками одарит, дескать, возьми, чадо мое, утрись?

— Ты не смеешь так о Боге!

— Смею! — по обыкновению притопнула ножкой Настя. — Что хорошего я видела в своей жизни? Старика Гундорова, который самым мерзким образом лишил меня чести? Пьяные рожи господ, коих я должна была ублажать по приказанию своего барина? Насмешки и зависть подруг? Чем он меня таким одарил, что покрыло бы все мои мучения? За что я ему должна быть благодарна?

— За талант, — довольно жестко ответила Александра Федоровна. — Он тебя одарил талантом. Немногих, весьма немногих он одаривает своим божественным вдохновением. А талант — это не только праздник, но и муки. В жизни, как ты уже поняла, ничего не дается даром.

— Да, это я поняла очень хорошо, — криво усмехнулась Настя.

— К тому же, — Каховская вплотную подошла к ней, — не тебе сетовать на судьбу. Тебе, милая моя, просто несказанно повезло!

— Повезло?! — задохнулась Настя. — Вот уж спасибо за такое везение!

— Повезло, — спокойно повторила Александра Федоровна и положила руки на плечи Насте. — А потом, все проходят через сие горнило, в которое попала сейчас ты. И талантливые, и бесталанные.

— Так уж и все?

— Кроме лишенных разума или вытесанных из камня — все. Десять лет назад проходила это я, потом все трое моих братьев, до этого — мои отец и мать.

— И ничего нельзя с этим поделать? — спросила Настя с интонацией, чем-то насторожившей Александру Федоровну.

— Ничего, — ответила Каховская. — Это, ты только постарайся меня понять, так же естественно, как… небо голубое, а трава зеленая. Это так, и все тут.

— Ясно, — раздумчиво произнесла Настя. — Выходит, раз ничего нельзя изменить, следует уступить сложившимся обстоятельствам. Так? Покориться.

— В общем, да.

— А если я не хочу покоряться?

— Это ничего не изменит.

— Словом, всяк сверчок знай свой шесток… — глухо произнесла Настя.

— При чем здесь это? — удивленно вскинула брови Каховская.

— Ну, конечно же, ни при чем, — как можно мягче улыбнулась Настя и вдруг спросила: — Как зовут невесту Дмитрия Васильевича?

— Зинаида Колокольцева, — немного растерянно ответила Александра Федоровна.

— Они уже помолвлены?

— Да.

— Когда намечена свадьба?

— Осталось уже менее месяца, — медленно ответила Каховская, пытаясь понять, что творится в душе Насти. Но та казалась спокойной, смирившейся, и ни плакать, ни впадать в истерику, слава богу, не собиралась.

— Ну что ж, коли так, — притворно вздохнула Настя и посмотрела на старшую подругу. — Спасибо, что просветили. — Она снова вздохнула. — А то я уж и не знала, как мне жить дальше.

— А теперь?

— А теперь — знаю…

— Хотите, я подвезу вас? — спросила, неизвестно от чего встревожась, Александра Федоровна.

— О нет, спасибо, — ласково улыбнулась ей Настя. — Не стоит, тем более что… Прощайте, Александра Федоровна.

— Что тем более, Настя? — крикнула ей уже в спину Каховская.

— Да нет, ничего, — остановилась Настя и, обернувшись, улыбнулась: — Ничего…

Александра Федоровна, немного постояв, пошла за ней.

Когда Каховская вышла на театральное крыльцо, то увидела, что Настя садится в карету с гербом в виде белого оленя, пронзенного черной стрелой. Не кто иной, как известный всей Москве своими любовными похождениями господин Вронский, кивнув ей, как показалось, насмешливо, сел в карету следом, и экипаж тронулся.

Не ответив на кивок Вронского, Александра Федоровна спешно спустилась со ступеней и крикнула вслед отъезжающей карете:

— Стойте!

Но ее уже никто не слышал…

16

— Ну что же вы ничего не едите? — ласково спросил Константин Львович, кивая лакею, чтобы тот наполнил бокалы. — Вам надо хорошо кушать, иначе у вас недостанет сил играть так, как вы играли сегодня.

— Вам понравилось, как я сегодня играла? — цепляя серебряной вилочкой раковую шейку, спросила Настя.

— Мне нравится всякая ваша роль, — ответил Константин Львович, серьезно поглядывая на нее. — Но сегодня вы играли особенно восхитительно. У вас несомненный сценический талант. Многие известные мне театралы, сравнивая вашу Моину с Моиной Катерины Семеновой из Большого, отдают предпочтение вам. Я уверен, у вас великолепное, прекрасное будущее великой русской актрисы.

Серебряная вилочка звонко ударилась о край фарфорового блюда.

— Вот и вы так же: «прекрасное будущее, талант». — Настя опустила голову. — Но будущее — когда оно еще будет? А талант еще не есть счастье.

— Это, конечно, так, но… Вы снова чем-то встревожены?

— Нет, все как обычно. Как и должно быть. Всяк сверчок знай свой шесток, — добавила она так тихо, что последнюю ее фразу Вронский не расслышал.

— Простите, что вы сказали?

— Ничего, так. Давайте лучше выпьем, — обвила своими пальчиками хрустальную ножку бокала Настя.

— Давайте, — быстро согласился Константин Львович. — За вас?

Ее приход к нему был неожидан. Час назад, стремглав выскочив из театрального подъезда, она едва не бегом бросилась к его карете.

— Поедемте! — ясно посмотрела она ему в глаза, и в ее взгляде читались решительность и обещание.

— Поедемте! — весело согласился Вронский, и через минуту карета уже громыхала колесами по булыжной мостовой Арбатской площади.

— Куда прикажете? — спросил Константин Львович, усевшись напротив Насти.

— К вам, — коротко произнесла она, глядя мимо него. — Вы ведь меня как-то уже приглашали в гости?

— Ну… — не нашелся ничего ответить опешивший Вронский.

— Ваше приглашение еще в силе? — взглянула ему в глаза Настя.

— В силе, — неуверенно подтвердил Константин Львович.

— Значит, едем к вам.

И вот они сидят вдвоем за столом, и уходить она, кажется, не собирается. Значит, остается у него?

— Давайте лучше за нас, — предложила Настя.

Подняв бокал, она мелкими глотками осушила его до дна и с вызовом посмотрела на Вронского.

— Сегодня я намерена остаться у вас, — выдохнула она. — Не прогоните?

Ах, если бы то, что происходило сейчас, случилось до их последнего разговора, когда она, выпрыгнув из кареты, так ловко (и неловко) попала в сугроб! После таких слов он бы непременно рассыпался в любезностях, нагородил бы кучу всяких приятностей, отрезав гостье путь к отступлению, вздумай она идти на попятную, а затем кивнул бы особым знаком лакею, чтобы тот немедля приуготовлял постель. А потом, распаляясь от желания, он бы принялся за все эти пуговички и шнурочки, раздевая гостью и искоса наблюдая за ней, с удовлетворением примечая у нее так же разрастающиеся желание и страсть. Так, собственно, было всегда, но сегодня, после столь прозрачных слов Насти, он не знал, как себя вести. Кажется, после их последнего разговора они стали друзьями, а дружба и постель как-то не складывались воедино в голове Вронского. Хотя…

— Ну что же вы молчите? — игриво спросила Настя. — Вы отказываете мне в крове?

— Нет, но…

— Если вы хотите сказать, что про эту ночь завтра будут говорить в московских гостиных и тыкать в меня пальцем, то заявляю вам, что мне все равно. Если вы скажете, что не далее как завтра, ко мне выстроится очередь из желающих провести ночь со мной, то, надеюсь, вы меня защитите. А впрочем, — она тряхнула головой так, что прядь ее черных волос, выбившись из прически, упала на смуглое матовое плечико, — мне теперь все равно.

— Мне кажется, в вас говорит отчаяние, — предоставил ей возможность переменить решение Вронский. — И потом вы будете об этом жалеть. А мне бы не хотелось причинять вам новые страдания.

— Никаких страданий не будет, — решительно ответила ему Настя. — И… налейте мне, пожалуйста, еще вина.

Константин Львович поднялся, обошел стол и сам налил в бокал Насти вина. Затем плеснул себе и молча выпил. Отхлебнув из бокала, она встала и, стараясь быть веселой, громко произнесла:

— Ну, показывайте, где у вас спальня?

Она разделась сама. Когда, уже нагая, она вышагнула из кружевных панталон, мгновение назад спустившихся осенним листом к ее маленьким ступням, у Вронского перехватило дыхание. В неясном свете одного-разъединственного ночника она уже не смотрелась такой тонкой и хрупкой, каковой казалась в одежде. У нее была тонкая кость, что всегда импонировало Вронскому, великолепная фигура и небольшие, но совершенные полушария грудей с вызывающе торчащими вишенками сосков, которые Константину Львовичу тотчас нестерпимо захотелось схватить губами. Одним движением, показавшимся Вронскому божественно грациозным, Настя распустила волосы, и они мягкой волной опустились вдоль шеи по плечам, после чего его естество, уже разбуженное, сбросило остатки вялости и дремы и вскинуло слегка покрасневшую головку, как бы в надежде рассмотреть, что же такое происходит.

Надежда все увидеть, а возможно, и поучаствовать в веселии, появилась у него, когда Константин Львович подошел к Насте, стоявшей, опустив голову, и стал срывать с себя одежду. В угол полетели жилет, еще один, затем сорочка, панталоны со штрипками… Да, какой же мужчина, скажите мне, милостивые государи, положив руку на сердце, не возгорится, окажись перед ним и для него раздетая женщина, которую он не первый день желает? Разве что больной или шибко глупый. Впрочем, даже дурак, у коего еще не затупились здоровые природные инстинкты, не откажется от сего подарка. Правда, имелась категория мужчин, и Константин Львович знал кое-кого из таковых, что отказались бы непременно и безапелляционно, ибо женщинам предпочитали мужчин. Однако заподозрить в сей содомии Вронского было никак нельзя, и ежели бы вы, не дай бог, даже заикнулись об этом, то его кулак непременно поправил бы вам выражение вашего лица. В общем, когда Настя разделась и призывно встала перед Вронским, стало происходить то, что и должно происходить с нормальным и здоровым мужчиной. Что же до дружеских отношений, вроде бы наступивших у него с Настей, о чем совсем недавно думал Константин Львович, то дружба между мужчиной и женщиной — штука тонкая, не всегда исключающая интимную связь — сие проверено на практике — и только укрепляющая таковую дружбу.

Раздевшись и дрожа все телом, Вронский принялся целовать и покусывать вишенки грудей, а его естество ткнулось в смуглый живот Насти поверх пупка и сладко потерлось о бархатистую кожу.

— Настя, — прошептали губы Вронского, — Настенька…

Затем Константин Львович поднял показавшееся ему невесомым тело Насти и перенес на постель, мягко положив ее на прохладные простыни и располагаясь рядом. Он не торопился. Опыт подсказывал ему, что девушка не готова, и надлежит применить все ласки, имеющиеся в его арсенале.

Он стал нежно ласкать груди Насти, целуя в шейку и прислушиваясь к ее дыханию. В отличие от его собственного оно было спокойным и ровным. Сухой горячей ладонью он двинулся от грудей вдоль ее живота и мягко коснулся завитков жестких волос меж ее крепко сдвинутых ног. Не без труда разомкнув их, его ладонь проникла меж них, нежно поглаживая его и размыкая пухлые складочки вместилища. Настя прерывисто задышала. Отметив это про себя, Вронский осторожно взял ее ладонь и положил на свою восставшую плоть. Настя, коснувшись его естества, быстро отдернула руку, но потом, словно устыдившись этого, виновато вернула ладонь на предложенное место. Когда она своими прохладными пальчиками стала перебирать и легонько мять его плоть, Вронский не смог сдержать блаженства и неги, охвативших его, и тихо простонал. А затем рывком перевернулся, оказавшись на Насте и, не в силах более сдерживать себя, хотел направить свою плоть в вожделенное вместилище. Однако вместо теплой и влажной пещерки она ткнулась в тыльную сторону гладкой сухой ладони. Вронский удивленно поднял голову и встретился с ясным взглядом Насти.

— Не могу, — почти неслышно прошептали ее губы. — Простите меня, Константин Львович, но я… не могу. Отпустите меня…

Видно, его естество, помимо того, что могло жить собственной жизнью, имело слух, потому как после этих слов Насти, едва услышанных самим Вронским, сразу сникло и тотчас задремало. Константин Львович тяжело вздохнул, перевернулся на спину и невидящим взором уставился в потолок. Так он лежал, пока Настя спешно одевалась, нимало не стесняясь ее, ибо какое же стеснение может быть между друзьями, господа? Тем паче после такого эксцесса, впрочем, не оставившего, как это ни удивительно, и малой толики обиды на Настю.

Дождавшись, когда Настя оденется, Вронский принялся одеваться сам, и настроение его, до этого никакое и, если можно так выразиться относительно настроения, опустошенное, стало каким-то ровным и радостным.

«Ну, чему ты радуешься? — спрашивал он себя, надевая панталоны и жилет. — С тобой все в порядке?»

«В порядке, — отвечал себе Константин Львович, улыбаясь. — Со мной как раз все в порядке…»

Потом, несмотря на заверения Насти, что она доберется одна и не надо ее провожать, он велел закладывать карету, и, покуда ожидал доклада камер-лакея, что карета готова, в его голове, как некогда в голове Насти, одна за другой проносились, скача, как кузнечики по летнему полю, мысли, которые было трудно поймать и додумать до конца. А некоторые того стоили. Например, что это была за женщина, которая так бесцеремонно увела от него Настю после дебюта ее в роли Анюты, сославшись на якобы важный разговор, а сегодня вышла вслед за ней на театральное крыльцо и проманкировала его вежливое приветствие?

— Вы не сердитесь на меня? — спросила Настя, когда карета подъехала к ее дому.

— Нисколько, — заверил ее Вронский.

— Тогда я пошла?

— Мне кажется, вы что-то забыли сделать, — весело посмотрел ей в глаза Константин Львович.

— Да? — вскинула на него немного удивленный взор Настя. — Что же?

— То, что подтвердило бы, что мы остались друзьями и что однажды вы уже проделывали, правда, поднявшись на цыпочки.

И Константин Львович несколько раз ткнул пальцем в свою щеку.

Настя наклонилась, быстро чмокнула его в указанное место и, не дожидаясь, когда он выйдет из кареты и поможет ей выйти, выпорхнула из экипажа.

— Спокойной ночи! — крикнул он ей вслед.

— Спокойной ночи, — отозвалась Настя, и карета тронулась.

Когда она скрылась из виду, Настя все так же оставалась стоять у парадного крыльца дома. Ночь, несмотря на тяжелые облака, скрывающие собой звезды, была безветренной и теплой.

«Ах, Дмитрий Васильевич, Дмитрий Васильевич, — задумалась Настя и пошла прочь от дома, не выбирая направления. — Вот вы женитесь, а любите ли вы свою избранницу? Если нет, то вам, мой милый, всякий раз придется делать то же самое, что сегодня пыталась проделать я. Ложиться в постель с нелюбимым человеком. И это будет не так-то просто…»

Поначалу Настя думала о нем спокойно, потом стала спорить, что-то доказывать, будто он шел рядом и отвечал ей. Один раз она даже воскликнула вслух:

— Ах, оставьте! — после чего, спохватившись, даже огляделась по сторонам: не слышал ли кто ее. Но улицы были пустынны, дома с потушенными окнами спали, и мало того, что ее никто не слышал, никто и не желал слушать.

Так, разговаривая с Нератовым, она шла, не зная куда, покуда ноги сами не вынесли ее к их беседке на Пресненских прудах. Удивленно оглядевшись, Настя вошла в беседку, села на скамейку и уставилась в непроглядную темень невидящим взором. Вспомнились ее встречи здесь с Дмитрием. Боль, безысходная тоска и раскаяние нахлынули на нее с такой силой, что глаза ее мгновенно наполнились слезами.

— Дура, — неслышно шептали ее губы. — Какая же я дура…

17

Нравится ли ему Зинаида Аполлоновна Колокольцева? Нравится… Она умна, образованна, и весьма прехорошенькая особа, как говорит о ней дед. Впрочем, по выходе из иезуитского коллегиума ему нравились многие женщины (и что с того?), с кем ему пришлось сталкиваться и общаться, что он делал неловко и поэтому, верно, всегда смущался. Князья братья Голицыны и Володька Юсупов, с которыми он вместе воспитывался в коллегиуме, как-то сразу нашли верный тон обращения с женщинами, что ему пока не удавалось. Женщины казались ему верхом совершенства, существами божественными, коим надлежало поклоняться, а не тащить в постель, чтобы… Об этом «чтобы» думать не хотелось, и в то же время думалось совершенно независимо от его воли и желания. Особенно после того случая, когда буквально через неделю после выхода из коллегиума Юсупов потащил его в «один веселый дом», как он с непонятным тогда смешком выразился. Дом оказался борделем, и, когда одна из тамошних девиц, призывно улыбаясь, села ему на колени и положила его ладонь себе на грудь, он сбросил ее и просто сбежал под хохот посетителей и их девиц. Конечно, есть девицы, а есть и девки, и отличаются они друг от друга, как небо и земля. Это в свои двадцать с лишком лет он, конечно, понимал. Но есть среди них и такие, кого сразу и не определишь, к какой из этих двух категорий они относятся. Взгляд прямой и открытый, голосок ангельский, а на поверку… Вот, скажем, Настя…

Нератов остановился, мотнул головой.

«Ты ее еще Настенькой назови»! Не думать о ней! Она не стоит того, чтобы уделять ей хотя бы мгновение своей жизни! Но вот как заставить себя не думать о ней?

Дмитрий вздохнул и поднял голову. В ночном небе, скрывая звезды, висели тяжелые тучи. Почему-то подумалось, что после того как он женится на Зинаиде Аполлоновне, за ним закроются незримые двери, и он при всем желании уже никогда не сможет открыть их…

Зря все-таки дед отдал его в этот иезуитский пансион. Следовало бы отправить его в Сухопутный шляхетский корпус или Артиллерийский, а на худой конец в Корпус горных инженеров. А то рохлей был, рохлей и остался. Правда, Зинаида Аполлоновна чем-то похожа на деда; тоже не сомневается в принятых решениях и поступках, никогда не сожалеет о прошлом, ибо его все равно не исправить, и идет вперед без нудных колебаний и пустых сомнений. С такой будет легко: обо всем в их семье будет думать и принимать решения она.

В их семье? Значит, будет семья?

«Конечно»!

«А ты-то сам хочешь этого»?

Какой-то странный звук прервал размышления Дмитрия. Кажется, недалеко кто-то плакал тоненьким, похожим на детский, голоском.

«Откуда здесь ночью ребенок»? — подумал Нератов, оглядевшись и с удивлением обнаружив себя стоящим в самом начале Пресненских прудов. Совсем близко вырисовывался абрис беседки, в которой они встречались некогда с Настей. Так вот куда привели его ноги! И думы. Ведь размышляя о женщинах, он думал о Насте. И задавая себе вопросы касательно Зинаиды Колокольцевой, он невольно думал о Насте. И даже рассуждая о будущей семье, он подспудно и, верно, не отдавая себе отчета, думал о Насте!

Дмитрий снова посмотрел на очертания столь знакомой ему беседки. Плач исходил именно оттуда. Нератов решительно двинулся к беседке, желая выяснить, отчего в столь позднее время в ней находится ребенок, почему он плачет и по возможности как-то помочь.

— Что случилось? — громко спросил он, войдя в беседку, и плач мгновенно смолк. Сидящий в уголке и сжавшийся в комочек «ребенок» поднял глаза и взглянул на него так, что по коже Дмитрия побежали мурашки. В этом взгляде было все: отчаяние, удивление, испуг, боль, надежда, радость. А главное, это был взгляд Насти! Это она сидела в беседке и тихонько плакала.

— Вы?! — не нашелся более ничего сказать Дмитрий.

Настя молча кивнула головой и стала утирать платочком слезы.

— Что вы здесь делаете?

— А вы не видите? — улыбнулась сквозь продолжавшиеся литься слезы Настя. — Плачу.

— Отчего же плачете здесь, а не дома? — спросил Дмитрий совсем не то, что хотел спросить.

Настя пожала плечами:

— Как-то само получилось… А вы что здесь делаете?

Дмитрий хотел было сказать, что и у него как-то само собой получилось так, что он оказался здесь, а впрочем, вовсе не само собой, а потому, что он думал о ней, но тут вспомнились слова деда про нее, и он сухо ответил:

— Проходил мимо.

— А-а, — холодно произнесла Настя. — Тогда и ступайте себе. Мимо.

— Ну и хорошо, — сквозь зубы сказал Дмитрий. — Прощайте.

— Прощайте, — ответила Настя и отвернулась.

Дмитрий решительно направился в сторону от беседки, прошел саженей десять и вдруг остановился. Что-то жгло внутри и не давало идти дальше. Он немного постоял и так же решительно вернулся. Настя сидела в прежней позе и даже не повернула головы.

— Почему вы не уходите? — нервически спросил он.

— А вам какое до этого дело? — ответила Настя в темноту. — Ступайте себе мимо. Вам надобно готовиться к свадьбе, а не приставать с разговорами к легкомысленным актрискам.

— Отчего вы разговариваете со мной таким тоном? — едва не задохнулся в негодовании Нератов. — Кто вам дал такое право?

— Вы! — повернула наконец голову Настя. — С изменщиками иначе не разговаривают!

— С изменщиками? — теперь уже задохнулся Дмитрий. — Это кто же из нас двоих изменник?

— Вот тебе раз! — вскочила со скамейки Настя. — Разве это я выхожу замуж? Нет! Это вы женитесь. Стало быть, вы и есть изменщик, — заключила она и решительно уселась обратно на скамейку.

— А кто лгал мне все наши встречи? Кто играл роль невинной девицы, будучи и не девицей вовсе, а… а…

— Блудницей? — подсказала Настя и зло добавила: — Это ваш милый дедушка вам рассказал?

— Да! — воскликнул Нератов. — Он сказал мне, что… что спал с вами!

— Он не спал со мной, — тихо и очень убедительно ответила Настя.

— Вы опять лжете, — едва не застонал Дмитрий. — О, вы действительно великолепная актриса!

— Я играю только на сцене! — снова вскочила со скамейки Настя. — И ненавижу актерство в жизни. А вот вы, — она обожгла его взглядом, несмотря на черноту ночи, — играете! И весьма фальшиво. Вы что, не знаете своего сластолюбивого деда? Никогда не примечали за ним ничего такого? Он никогда не волочился за смазливыми девицами, младше его втрое? Не заговаривал с вами о том, чтобы сделать меня вашей содержанкой?

Дмитрий опешил. Конечно, все, что говорила Настя, он примечал за старым князем, однако не придавал этому значения. Ведь известно же: седина в бороду, бес в ребро.

— Значит, ничего такого не было? — нерешительно спросил Дмитрий.

— Нет, Дмитрий Васильевич, было!

— Ах, значит, все-таки…

— Он просто изнасиловал меня.

— Как? — опешил Дмитрий.

— А вы не знаете, как это происходит? — недобро усмехнулась Настя. — Хорошо, я расскажу вам. — Она с трудом проглотила комок в горле. — Тогда мне только-только исполнилось шестнадцать. Мой барин заставил меня прислуживать гостям, и я приглянулась вашему дедушке. Впрочем, не приглянулась, а просто была самой молодой из прислужниц. Это-то скорее всего и повлияло на выбор князя. А на ночь барин прислал меня к нему и сказал, что я должна буду делать все, что князь мне прикажет. Я застелила князю постель и стала ждать его приказаний. Я ведь не знала, какими они будут. А ваш дедушка, он… раздел меня, стал трогать, а потом…

— Не надо, — срывающимся голосом произнес Димитрий.

— Верно! — глядя прямо в глаза Нератова, усмехнулась Настя. — Вот и я тогда говорила ему «не надо», кричала, отбивалась даже. Но он был сильнее…

— Настя, Настенька, — прошептал Дмитрий, беря ее за плечи.

Настя отступила от него и снова уселась на скамейку.

— А ведь я любила вас, — тихо произнесла она.

Любила — вот что больнее всего ударило в сердце Дмитрия. Собственно, какое ему дело до того, что было у Насти до встречи с ним. Он ведь любит ее такую, какая она сейчас, а что любит — он не сомневался. А вот она его любила. Стало быть…

— Стало быть, вы меня уже не любите? — убито произнес он.

— Люблю не люблю, какое это имеет значение теперь? — устало произнесла Настя.

— Как это какое? Решающее! Я-то люблю вас, и мое предложение руки и сердца — помните? — остается в силе.

— А как же ваша невеста? — с удивлением посмотрела на него светлеющими глазами Настя. — И что скажет на все это ваш дедушка?

— Что скажет мой дедушка, меня теперь волнует мало, — твердо ответил Дмитрий, — а вот моя невеста… — Он задумался, и глаза Насти снова потемнели. — Ну так что невеста! Не жена же!

— Вы готовы из-за меня расторгнуть вашу помолвку и поссориться с князем? — не веря свои ушам, воскликнула Настя.

— Готов! — улыбнулся наконец Дмитрий, и Настя совершенно поверила ему. — А вы, вы готовы, скажем, покинуть сцену ради меня?

— Я люблю вас, — ответила Настя. — Разве этого вам мало?

— Совсем недавно вы говорили, что любили меня, — посмурнел Дмитрий. — Теперь говорите, что любите. Где же правда?

— Правда в том, что я вас любила и люблю! — весело воскликнула Настя.

— Вы не ответили на мой вопрос, — продолжал упрямиться Дмитрий.

— Какой вопрос? — рассмеялась счастливо Настя.

— Готовы ли вы покинуть сцену ради меня?

— Зачем?

— Прошу вас, ответьте, — настаивал на своем Нератов.

— Я не знаю…

— Ах, стало быть, вы не знаете? Выходит, я готов отказаться от всего, ради вас, а вы нет?!

— В сцене вся моя жизнь, и я…

— Можете не продолжать… — решительно прервал ее Нератов. — Мне все ясно.

— Что вам ясно? — вспыхнула Анастасия.

— Все! — отрезал Дмитрий. — Моя жизнь — в вас, а ваша — в сцене.

— Но моя жизнь и в вас тоже, — тронула его за рукав Настя.

— Тоже?! — воскликнул он, и в его глазах полыхнули злые огоньки. — Так не бывает: тоже! Не должно быть!

Он отдернул руку и, круто повернувшись, пошел прочь.

— Дмитрий! Дмитрий Васильевич! — позвала Настя, но Нератов только прибавил шагу…

18

Это был последний спектакль в сезоне. Настя великолепно провела два акта, и публика не единожды бисировала, не дожидаясь окончания сцены. Свою роль сегодня она вела иначе. Ее Моина была не только искренней и безоглядно любящей убийцу ее брата Фингала, но и готовой сражаться за свою любовь даже со своим отцом. Время от времени она встречалась со взглядом Плавильщикова-Фингала, как бы вопрошающего ее: что ты делаешь, зачем? — и всякий раз незаметно кивала ему: не беспокойтесь, мол, все идет, как надо. А в зале… Для нее в зале никого не существовало, кроме трех зрителей, для которых, собственно, она сегодня и играла. Три пары глаз неотрывно смотрели на нее, и с каждым из их обладателей она спорила и разговаривала образом, создаваемым ею на сцене. «Трава зеленая, небо голубое, а всяк сверчок знай свой шесток? И этому надлежит покориться? — вдохновенным языком сценического действа говорила Моина-Настя Каховской, отвечая на ее тревожный взгляд. — Нет уж»!

«А ты, мышиный жеребчик, думаешь, так и будешь раз за разом ломать и калечить молодые жизни? А не напомнить ли тебе, что Курносая уже поджидает тебя за ближайшим поворотом»? — сумела она сказать князю Гундорову после чего с его лица тотчас сползла насмешливая улыбочка.

Что касается обладателя третьей пары глаз, пытающегося смотреть на сцену холодно и безучастно, что ж, ему она скажет все прямо, без обиняков, и не как Моина, а как Анастасия Павловна Аникеева.

Развязка сценического действа была уже близко. Локлинский царь Старн, отец убитого Фингалом Тоскара и Моины уже дал свое согласие на брак Фингала и Моины, приготовляясь убить Фингала во время бракосочетания. Однако волею рока должна была погибнуть Моина. И перед сей трагической развязкой Настя вдруг замерла и нашла взглядом эту третью пару глаз.

— Сейчас моя героиня умрет, — неотрывно глядя в глаза Нератова, громко произнесла Настя. — Она уже умирала на этой сцене несколько раз, и я умирала вместе с ней. Умирала от любви и из-за любви. Больше я не хочу умирать. И вам, — она протянула руку в сторону кресла, в коем, развалившись, сидел князь Гундоров, — больше этого от меня не дождаться…

Лица в зале невольно повернулись в сторону князя, и тот, пунцовея от сотен взглядов, заерзал в своем кресле.

— Настя, что ты делаешь! — зашипел в ее сторону Плавильщиков, страшно вращая глазами. — Немедленно, немедленно…

Старик Померанцев, играющий роль царя Старна, похлопал глазами и, сняв бумажную корону, устало плюхнулся на трон. Сценическое действо, как он верно рассудил, на сегодня окончилось.

— Настя, Настя… — продолжал шипеть Плавильщиков.

Настя оглянулась. За кулисами молча наблюдали за происходящим актеры хора и массовки. Меж ними, делая страшными глаза, беззвучно, как рыба, открывал рот держатель театра Медокс.

— Я прошу прощения у почтенной публики за срыв сегодняшнего спектакля, — обратилась Настя уже в зал. — И хочу проститься с вами…

По залу прошел гул, но она остановила его одним движением руки.

— Я покидаю сцену, потому что не хочу больше умирать на ней. Даже из-за любви. И именно ради нее я хочу жить!

В разных концах зала раздались два хлопка. На них зашикали, но двое продолжали рукоплескать и закончили, когда сами посчитали нужным. Потом они посмотрели друг на друга. Это были Александра Каховская и Константин Вронский.

— Некоторые из вас думают, — она снова посмотрела в глаза Дмитрию, — что актриса на сцене является актрисой и в жизни. И такой нельзя верить, а ее боль и страдания — лишь простое лицедейство, направленное по привычке на публику. Актерам-де вообще нельзя верить, ибо все у них — игра! Балаган! Ведь даже не каждый из вас, ценителей театрального искусства, — обратилась она снова в зал, — готов подать актеру руку. А что же говорить об остальных… Как же, шут, лицедей, низкое сословие. Но и у нас есть душа, и есть сердце. И чувствуем мы, и мучаемся, поверьте, не меньше вашего!

Теперь уже раздались хлопки из-за кулис, где столпилась едва ли не вся актерская братия театра.

— Я ухожу без сожаления, — продолжила Настя. — Мне нужно было сделать выбор, и я сделала его. Теперь никто не сможет упрекнуть меня в лицемерии и лжи. Прощайте, господа!

Настя оглядела безмолвный зал и низко поклонилась. Зал взорвался рукоплесканиями. На сцену полетели цветы, кошельки и даже мужские шляпы. Публика неистовствовала и находилась в чрезвычайной ажитации. С кресел второго ряда поднялся молодой высокий мужчина и, не спрашивая разрешения и не извиняясь, стал решительно пробираться к выходу.

— Дмитрий Васильевич! — попыталась остановить его дама, что сидела рядом с ним. — Куда вы? Вернитесь!

Она даже потянулась за ним, чтобы ухватить за фалды фрака, но ухватила лишь пустоту.

За кулисами Настю, раскрасневшуюся, с блестящими черными глазами, подсвеченными изнутри знакомыми уже многим отблесками, обступили актеры.

— Это правда? Ты действительно уходишь? — растерянно спросил Настю Плавильщиков.

— Правда! — с веселым отчаянием ответила Настя, и бесенок внутри нее стрельнул в Павла Алексеевича лучом, отметая всякую возможность дальнейших уговоров.

— Гм, — произнес Плавильщиков и принужден был замолчать. Вслед за ним заговорил Медокс, который решил действовать иначе.

— Oh my Got! — произнес он восторженно. — Какой успех! Какой оваций! Я от имени дирекций театра сообщать вам, что ваше ежегодный жалований повишается до пятисот руплей! То есть, простите, до шестисот. Ви рад?

Но Настя уже не слышала его. Она во все глаза смотрела на высокого молодого мужчину, шедшего через толпу актеров прямо к ней.

— Здравствуй, — подойдя к ней, сказал он.

— Здравствуй, — ответила она.

— Пойдем? — протянул он ей руку.

Настя посмотрела ему в глаза, перевела взор на окружающих ее людей и глубоко вздохнула. Запах кулис… Она вдыхает его в последний раз, чтобы навсегда унести с собой. Как воспоминание о частичке счастья, предшествующей тому огромному счастью, что ожидало ее впереди.

— Прощайте! — громко сказала она и приняла протянутую руку.

Толпа актеров расступилась, и Нератов с Настей пошли, не оглядываясь и держась за руки, как ей когда-то мечталось.

— Куда это они? — спросил Плавильщиков, с сожалением глядя вслед Насте.

— В жизнь, мой юный друг, — снисходительно посмотрел на почти пятидесятилетнего актера старик Померанцев. — В жизнь…

notes

Примечания

1

Благодарю вас (фр.).

2

Добро пожаловать (фр.).

3

Бесенок (фр.).

4

Не правда ли (фр.).

5

Мой бесенок (фр.).

6

Не только быть, но и казаться (фр.).

7

Дедушка (фр.).

8

Прогресс (лат.).

Table of Contents

Полина Федорова Выбираю любовь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8