Annotation

События повести разворачиваются в конце VI века до н. э. Царь Дарий предпринял поход на земли мужественных и воинственных скифов, завершившийся бесславным поражением персидского войска.

- Самуэлла Фингарет

- Часть первая

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- Часть вторая

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- От автора

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

Самуэлла Фингарет

Скифы в остроконечных шапках

Часть первая

Кибитка движется через степь

1

В последнее кочевание

Спешите, скифы, увидеть того, чье слово звучало для вас законом, кто увеличивал ваши стада и за кем вы ходили в походы, чтобы потом на пиру, посылая чашу по кругу, приговаривать горделиво: «Вот оружие врага, оно подвешено к моему поясу». Спешите, скифы, увидеть Савлия!

Его колесница отправилась в путь. Четверка коней идет по степной дороге. И зайцы стремглав убегают в лощины, и забиваются в норы сурки, едва раздается чавканье влажной земли под копытами. Черные кони похожи на ночь. Их гривы, как тучи на черном небе. Ярче звезд сверкают бляшки уздечек. Золотые налобники светятся, словно четыре луны.

Слышите, скифы, звон бубенцов, отгоняющих духов? Вот перебор колокольчиков, пугающих горе-злосчастие. Спешите! Сюда! На степную дорогу. Царь объезжает свои владения! Оу-о!

Вереница повозок и всадников двигалась через степь. Ехали знать, дружинники, слуги. Табунщики гнали верховых лошадей. Сверкало оружие, звенели бубенцы на уздечках. От сотен копыт земля, едва успевшая сбросить снег, превращалась в черное месиво. Колеса кибиток с царским имуществом прокладывали неровную колею.

Шествие открывала четырехколесная нездешней работы повозка. Ее вывез из Греции Анахарсис, брат Савлия. Четверку вороных, впряженных с помощью длинного дышла, вели за поводья два безбородых конюха в двубортных кафтанах с опушкой, с обручами-гривнами вокруг обнаженных шей. Нездешние, поджарые кони беспокойно прядали ушами. Всякий раз, когда вопли и крики обрушивались на степь, конюхи вцеплялись в бронзовые псалии, державшие по бокам лошадиных губ удила. Кони храпели, рвались их рук и задирали головы до самой холки. Бубенцы на уздечках принимались греметь. В яростный клекот пускался оберег-орел на верху шеста, вправленного в дышло. Загнутым клювом бронзовая птица держала большой колокольчик. Гроздья пластинок и бубенцов, свисая с хвоста и расправленных крыльев, оглушительно и неумолчно бренчали.

Клок-клок-клок! Длин-дзз-дзин! Длинь-для-ля! — Казалось, звенит и клокочет сама дорога.

Пятьдесят отчаянных и храбрейших из числа постоянных спутников Савлия — узорчатые кафтаны стянуты наборными поясами, кожаные штаны вправлены в цветные сапожки — кружили по обе стороны повозки. Они заставляли своих коней то замедлять, то ускорять шаг, менялись местами и обходили один другого. Неутомимым перемещением дружинники Савлия напоминали роящихся пчел.

— Оу! — раздавалось вдруг в гуще роя. — Оу-о!

Дружина летела в степь двумя не смешивающимися отрядами. Всадники на ходу выхватывали из ножен короткие мечи-акинаки, кололи левые руки. Темные капли крови падали на редкую молодую траву, на лепестки горицвета.

— Оу! Савлий! — кричали гадатели в шкурах мехом наружу и вскидывали вверх гремящие бубенцами жезлы.

— Оу-о! — подхватывали остальные.

Кинжалы впивались в руки, царапали щеки.

— Оу-о!

— Савлий! Савлий! — дружина с воплем мчалась обратно. Всадники осаживали гривистых коней возле войлочной кибитки, поднятой над землей четырьмя высокими, в рост человека колесами. Кони крутили крепкие шеи, грызли железные удила, высоко вскидывали передние ноги.

— Привет тебе, Гунда, супруга Савлия! — кричали всадники, кланяясь тучной женщине с красивым недобрым лицом.

Она сидела на стопке овечьих шкур в проеме открытого полога и была убрана в золото, словно дорогой самоцвет в оправу. Золотые серьги качались в маленьких мочках ушей. Золотые подвески с цепочками прикрывали виски и спускались на щеки с наведенным румянцем. Волнистые волосы были забраны под высокий островерхий венец из золотых ажурных полос. Длинное платье сверкало блестками, как небо звездами в тихую ночь.

— Привет тебе, Гунда, супруга Савлия! Радуйся! В жизни и смерти ты рядом с царем!

Убранная в золото не отвечала, не поворачивала головы. Взгляд ее черных, без блеска глаз был направлен прямо перед собой. Выпростанные из складчатых рукавов ладони тяжело и неподвижно лежали на круглых коленях. На пальцах сверкали щитки золотых колец. Девять щитков были гладкими, без рисунка, на десятом летела искусно вырезанная птица.

Не дождавшись ответа, спутники Савлия спешили занять места по бокам повозки. Они кружили от задних колес к передним, перемещались и обходили друг друга. Но ни один не посмел обогнать коренастого широкоплечего всадника в пластинчатом панцире, надетом поверх простой куртки. Узкие рукава не закрывали ниже локтя сильных жилистых рук с браслетами на запястьях. Браслеты и гривна с фигурками львов — других украшений не было. Однако скромный наряд мало что значил. Всадник ехал впереди всех, по правую руку от царской повозки. Его серый, редкого мышиного цвета конь, лишь на пол головы отставший от вороной четверки, в отличии от хозяина, сверкал дорогим убранством. Нагрудные ремни подпруг были скрыты под золотыми бляшками, На лбу выступала головка оленя с ветвистыми раскидистыми рогами.

«Они не знают, чем кончится путь длиной в сорок дней, — думала женщина в белой кибитке. — А я словно вижу то страшное место, где вода ведет битву с камнями. Копыта коней сочтут и растопчут дни. Нынешнюю луну сменит другая. Новая тоже пойдет на ущерб, станет острой, как нож убийцы. Потом придет чернота…»

Гунда прервала мрачные мысли и, обернувшись, крикнула в глубь кибитки: Замолчи!

В темном углу, забившись туда словно зверек, сидела девчонка с круглым скуластым лицом, с круглыми широко расставленными глазами. Встрепанная, цвета соломы челка спускалась до самых бровей. Плакать девчонка не смела, только время от времени громко вбирала воздух своим коротким широковатым носом. И откликаясь на жалобный звук, бежавший у заднего колеса небольшой длинношерстный кути — пес — принимался протяжно выть.

— Воу-у-у-у-у, — доносилось из-под кибитки, едва торчавшие кверху уши улавливали короткое всхлипывание.

— Оу-у! — подхватила дружина, мчась в степь.

— Оу! — на лицах и левых руках появлялись новые раны.

— Савлий! — гремели и ухали барабаны. Уу-о! — выводили тростниковые дудки. Царь-царь! — вызванивали бубенцы.

Ничего этого Савлий расслышать не мог.

Он лежал в огромной открытой колоде, такой же недвижный, как бронзовый орел на обухе молоточка, зажатого в пальцах правой руки. Черты костлявого лица выглядели умиротворенными. Трудно было поверить, что что под гладким лоснящимся лбом еще недавно роились коварные планы, а мирно сомкнутые узкие губы могли раздвигаться в зверином оскале, как было в тот день, когда Савлий, не дрогнув, пустил смертоносную стрелу в родного брата. На его повозке он ехал сейчас в свое последнее кочевание.

Где, Савлий, царь скифов, твое властолюбие, где ярость битв, буйство пьяных разгулов?

Болел Савлий недолго. Лихорадка настигла внезапно и принялась терзать, словно пантера оленя. Напрасно вокруг шатра, где на подстилке из козьего войлока метался и бредил царь, знахари сыпали пепел костей, сожженных на круглом жертвеннике. Напрасно поили больного горячительными отварами, а на раскаленные камни у изголовья бросали черные жилистые листья и мелкие красноватые корешки, выкопанные в новолунье. Ни пепел, ни дым, не принесли облегчения.

Три дня и три ночи, сидя на пятках, восемь гадателей раскладывали и перебирали ивовые лозы. Прутья ложились то полной луной, то ее половиной, но имя духа, наславшего немочь, не открывали. Липовой коре посчастливилось не более. Восемь по восемь раз было пропущено гибкое лыко между пальцами, не касавшимися ни рукояти ножа, ни тетивы лука. Выпытать злое имя не удалось. А как прогнать зло, если не знаешь, каким именем оно зовется? Без имени нет на него управы.

«Пусть кость, вырванную из пасти черной собаки, сожгут и развеют по ветру», — пошептавшись, сказали гадатели.

Сказанное было исполнено, и снова без проку.

Всю ночь Савлий метался, хрипел и хватал сам себя за горло. На рассвете стан огласился криками. Кричали и плакали так, что пасшийся неподалеку табун царских коней в страхе умчался в степь.

— Умер! Оу-о! Умер! — вопили женщины.

Мужчины стали готовится к кочеванию.

Те же знахари, что варили отвары и растирали коренья, вскрыли тело умершего. Бормоча заклинания, они удалили все внутренности, взамен положили сухие травы и пахучие смолы, в кожу лица втерли прозрачный пчелиный воск.

Теперь, не страшась разрушений, Савлий, сын Груна, внук Лика и правнук Спаргапейя мог отправится в сорокадневный переход. Предстояло объехать все стойбища и кочевья, раскинувшиеся на пути к Борисфену[1]. Сорок дней — это почти полторы луны, время долгое. Надо его пережить.

Спешите, скифы, увидеть царя! Спешите пройти с ним последнее кочевание. Идите те, у кого не счесть лошадей, и те, кто владеет одной кибиткой. Сюда! На зов бубенцов, на клекот оберегов! За Савлием! Оу-о!

Влажная степь гудела от криков и конского топота. Прятались голенастые ибисы, кидались в лощины зайцы, замирали в норках сурки. И только жаворонки, повиснув в недосягаемой голубизне, продолжали петь весенние песни.

2

Ночь Акинака

С заходом солнца все стихло. Луна, приподняв над краем земли свой круглый багряный щит, увидела степь, погруженную в сон.

Спали люди, провожавшие царскую повозку, — кто на войлоке спал, кто на траве.

Спали стреноженные кони. Их гривистые головы были опущены до самых копыт. В ворохе мягких бараньих шкур лежала женщина в платье, как звездное небо. За ее широкой спиной, прижав колени к самому подбородку, посапывала девочка с копной светлых волос. Лохматый пес свернулся в клубок у заднего колеса и во сне тихо повизгивал.

Луне никто не мешал.

Сторожившие кибитку воины сидели недвижно, как высеченные из камня фигуры, предназначенные оберегать курган.

Обрадованная тишиной, луна заскользила по темному небу. В пути она уменьшалась и меняла свой цвет. Из багровой, как раскаленный в горне металл, сделалась цвета золота, сплавленного с серебром, и, став такой, послала на землю поток сияющих голубых лучей.

Стойбища и кочевья, близкие и далекие, занявшие степь до самых пределов, спали, укрытые голубым светом, словно прозрачным войлоком из тончайшей шерсти козлят.

Только в одной кибитке, одиноко стоявшей поодаль от тесно сбившегося стойбища, не было сна. В ночь полной луны здесь никогда не ложились. Миррина, рабыня, купленная за пять бронзовых браслетов, и Арзак, приемыш Старика, прислонив распрямленные спины к высоким колесам, не отрывали глаз от залитой лунным светом раскачивавшейся фигуры, удаленной от них на расстояние в пол перелета камня. Ближе Старик не подпускал. Тайна нетупевших акинаков принадлежала двоим: ему и луне. Недаром акинак ковался в ту ночь, когда вся сила луны при ней. Избыток она отдавала взамен на тайное слово. Старик это слово знал. Он был ведун.

Тех, кто ведает тайны металла, земли и неба, люди боятся. В кочевьях даже имя ведуна не смели произносить и называли его Царант — «Старый», «Старик».

— Ведун. Сто лет живет. Деды не помнят, когда он родился.

— Его стрелы заговоренные. Его копья пробивают медную доску толщиной в три пальца.

— В ночь полной луны в него вселяется дух. Сама луна бросает на наковальню нетупеющий акинак.

— Он оборотень, он способен обернуться с волка с зубами острее его клинков.

Это и многое другое говорили люди о Старике. Но шли к нему из далеких и ближних кочевий. Во всей степи не было мастера лучшего, чем Старик.

— Смотри, — прошептал Арзак, — сила луны льется на наковальню. Искры так и прыгают, так и несутся.

— Он, как бог кузнечного ремесла Гефест, кующий богам оружие, отозвалась Миррина на языке эллинов[2].

Стоило им остаться без Старика, как Миррина начинала говорить по-гречески. При Старике она говорила по-скифски и с малышкой Одатис по-скифски, а с Арзаком — на родном языке. Так повелось с самого начала.

Старика Миррина не боялась, не верила, что он превращается в волка. Миррина вообще не была похожа на других рабынь. Тихие, покорные, они жались к кибиткам, словно хотели стать тенью колес. Миррина держалась горделивей жены самого богатого человека в кочевье, не снижала голос, не втягивала голову в плечи и, прикрывая шрам на щеке длинной спущенной прядью, остальные волосы забирала наверх, как носили в ее стороне. От высокой прически стан казался еще прямее, поступь еще уверенней.

«Я не рабыня, — повторяла Миррина при каждом удобном случае. — Я эллинка, попавшая к диким варварам в плен».

Арзаку было четыре года, когда Старик привел Миррину в кибитку и положил ей на руки слабо пищавшую Одатис. Как они сами с Одатис очутились у Стакира, Арзак не помнил. Он очень боялся, что сестренка умрет. Она была так мала, что еще не умела есть. Но Миррина опустила в горшок клок чисто вымытой шерсти, Одатис схватила его губами и принялась сосать.

С той поры зимнее солнце десять раз сменилось весенним. Для Арзака Миррина стала старшей сестрой. Одатис называла Миррину «мата» — мама, и Миррина любила ее словно родную дочь.

Сейчас малышки не было с ними, ее увезли в царский стан. День или, может быть, два надо ждать ее возвращения.

Луна катила по небу свой круглый щит. На щите кольцом свернулась пантера. Каждый скиф с детства привык различать круглую морду, мягкие лапы, клыкастую пасть.

Пока звездная россыпь меняла узоры, Старик раскалил в горне металл. Стала видна огненно-красная полоса, зажатая в плоских щипцах. Заходил молоток. Новый сноп искр рванулся к луне, окружив Старика светящимся голубым маревом.

— Смотри, Миррина, он словно дух.

— Запомни, имя бога — Гефест.

Больше они не сказали ни слова и только смотрели, как ходил вверх-вниз молоток. Удары делались чаще, марево искр тускнело, металл остывал. И в тот миг, когда луна покинула самую высокую из своих стоянок, над головой Старика взметнулся отливавший голубизной клинок.

— Сделал! — крикнули вместе Арзак и Миррина.

Еще один нетупеющий акинак! Он будет бить и не сломается, будет резать и не затупится, чем больше врагов убьет, тем злей и тоньше станет. Луна, и заветное слово, и лучший на свете мастер заточили его навечно!

Старик подержал клинок в ладонях над головой, и луна наполнила металл своей силой. Потом он вонзил клинок в землю, чтобы сила земли вошла в металл, потом привязал клинок к поясу. Хотя не ему носить замечательное оружие — приедут из царского стана и заберут акинак, — но пока акинак при нем, Старик привязал его справа, как положено воину, и двинулся в степь. Там он дождется рассвета и покажет клинок солнцу, чтобы закалили металл огненные лучи.

— Хочу быть, как он, — прошептал Арзак. — Хочу узнать все тайны металла, хочу сделать нетупеющий акинак, хочу стать мастером. — Арзак шептал до тех пор, пока Старик не скрылся из виду. Потом он залез под кибитку, где был раскатан войлочный толстый ковер.

Светлый луч косо упал на войлок. Арзак чихнул и проснулся. Спал он недолго. Солнце едва успело сменить луну. Но ветер уже запел веселую песню, и молодая трава зазвенела капельками росы.

— Привет тебе, утро!

Арзак перевернулся с войлока на траву и покатился, смеясь и ловя губами прозрачные верткие капли.

— Чтоб тебя! — притворно рассердилась Миррина.

Она сидела у горна. Мех фыркал в ее руках, раздувая притихший огонь. Угли наливались багряно-красным цветом.

— Скоро Старик вернется, и кое-кому хорошо бы начать работать, а не валяться подобно Лохмату, ошалевшему от весны.

— Готов! — Арзак вскочил на ноги.

Его не нужно было подгонять. Миррина это знала. Кузнечное дело Арзак любил, как скачку на быстром коне, как волю, как степь. К горну Старик приучил его с малых лет.

В груде вещей, принесенных соседями для починки, Арзак выбрал котел с прохудившимся дном, взял пластинку из меди, примерил и пошел стучать молотком. Медные клепки одна за другой ложились на край, прижимая заплату к котлу. Работа простая, требующая ловкости, не мастерства и лучше разделаться с ней поскорей, тогда останется время для отливки пантеры. Одатис может вернуться из царского стана хоть завтра. Арзаку очень хотелось сделать пантеру к приезду сестры.

Последняя клепка встала на место. Арзак вбил ее в медь и поднял котел днищем к солнцу. Ни один самый тоненький луч не светил из-под края заплаты, значит удержится и вода.

— Сделал, — сказал сам себе Арзак. Этим словом Старик отмечал удавшуюся работу.

— Не сделал, — раздалось за спиной.

Арзак вскочил, не выпуская котла из рук.

— Не сделал. — Старик ткнул пальцем в стенку у горловины и направился к горну.

Сейчас будет вынут горшок с вмазанной крышкой и через малое время будет разбит. Так всегда происходит на утро после ночи полной луны. Но Арзак не хотел смотреть в сторону горна. Ему было стыдно. Какой он воин, если, думая о пантере, он перестал слышать степь и не расслышал шагов Старика? Какой он кузнец, если не разглядел следы отвалившихся ручек и Старик ему указал на вмятину. Нет, никогда ему не узнать заветные тайны металла.

— Арзак, смотри! — крикнула Миррина.

Арзак не обернулся. Он взял толстый прут и пошел к своей наковальне. Рабочее место у него было собственное.

— Все равно услышишь, — рассмеялась Миррина, — а слышать и знать, что означает звук, почти то же, что видеть.

Миррина была права. Вот раздался тяжелый глухой удар, и Арзак словно увидел, как Старик опустил молоток на крышку; треск — развалился горшок из непрочной глины; звон с перестуком — освобожденные наконечники рассыпались по каменной наковальне. Со вчерашнего дня они томились в горшке вместе с обрезками козьей шкуры и костями. Жар закалил их, кости придали крепость. Стоит насадить такой наконечник на древко и пустить в разящий полет, он пробьет любую твердую цель, даже плиту из меди, если встретит на пути.

Тайну негнущихся наконечников, пробивавшихся толстую медь после закалки в горшке, — эту тайну Арзак давно знал. Неужели ему никогда не откроется тайна нетупеющих акинаков?

До высокого солнца старик и Арзак работали. Старик сдирал с наконечников заусенцы и наплывы. Арзак прилаживал к горловине котла затейливо скрученные ручки.

— Хоть в царский шатер, — сказала Миррина. Она принесла молоко и с горшками в обеих руках остановилась возле Арзака, рассматривавшего свою работу. Крученые ручки вились на котле, словно две змейки. Старик покосился и хмуро отвел глаза.

— Нет, Миррина, не сделал, — грустно сказал Арзак и, переложив на слова значение брошенное Стариком взгляда, добавил: — Может быть, ручки и хорошие, только украсить нарядными ручками старый оббитый котел все равно, что поставить на куртку из потертой овчины красную шерстяную заплату.

— Понять ошибку — значит встать на путь мастерства, — сказала Миррина. Она всегда ободряла Арзака. От Старика редко слово услышишь. Поэтому Арзак очень обрадовался, когда кончив есть и отерев руки и бороду чистой тряпицей, Старик произнес:

— В горне медь, добавь для прочности олово.

Арзак умел понимать молчание Старика. Ему ли не понять сказанное? Старик разрешил приступить к отливки пантеры!

В два прыжка Арзак очутился у горна, но вдруг обернулся, замер, увидел, что Старик тоже прислушивается. Сомнений не оставалось.

— Савлий едет! — закричал Арзак и, забыв о пантере помчался в стойбище.

3

Девочка в белой кибитке

Едет! Едет! Царь! Савлий!

Старые, молодые, женщины с младенцами на руках, ребятишки — все высыпали встречать повозку. Савлия ждали. Едва ветер разнес по степи весть о его приближении, кибитки были составлены вкруг и в котлах на высоких ножках закипела густая баранья похлебка, приправленная острыми травами и чесноком, Фигурки горных козлов у горловин оберегали похлебку от сглаза.

— Оу! Оу! Царь! Царь!

Повозка вползла в кочевье и втащила, словно огромного змея на привязи, толпу орущих людей.

— Савлий! Царь! Оу-о!

Умер царь — вождь вождей, предводитель всех предводителей. В знак горя скифы слез не лили, в знак горя они проливали кровь. Арзак наносил себе раны вместе со всеми.

Вдруг на грудь к нему прыгнул белый с рыжими пятнами лохматый пес. «Лохмат» — Арзак подхватил скулившую собаку и завертел головой, выглядывая Одатис. Одатис и Лохмат были два неразлучника, где Одатис, там и ее кути. Лохмат любого коня догонит, если на нем поскачет малышка. Недаром он в царский стан убежал, когда приезжала Гунда с дружинниками.

— Где Одатис? — спросил Арзак у Лохмата.

Лохмат вырвался и бросился к белой кибитке с откинутым войлочным пологом. В открытом проеме сидела женщина в прекрасном уборе из золота. Это была Гунда, одна из жен Савлия. Арзак тотчас узнал ее. Бедная, значит она…

Он не успел довести свою мысль до конца. В глазах потемнело. Столкнулись и рассыпались искрами золотые круги.

Из-за туго обтянутого, в блестках, плеча царской жены на него смотрела плачущая Одатис.

— Одатис!

— Брат!

Не повернув головы, Гунда двинула локтем, и Одатис исчезла, должно быть, упала.

— Брат, — донеслось из кибитки.

Арзак очутился рядом. Его руки сами собой схватили за повод ближнюю лошадь, и в тот же момент сильный удар кулаком отбросил его на землю.

— Эй, мальчонка, чего к лошадям суешься, жизнь что ли недорога? крикнул дружинник.

Арзак поднялся, потирая ушибленное о камень бедро. Он готов был кинуться в бой с двумя и даже тремя врагами. Но на кого бросаться сейчас, когда врагом оказался обычай? На стародавний обычай с кинжалом не бросишься.

Не ответив дружиннику, стараясь не слышать плача в кибитке, Арзак повернулся и побежал. Ногу рвануло болью, словно бедро пропорол наконечник стрелы с шипом. Но быстрее, чем на охоте, быстрее, чем за конем, с арканом в руках, Арзак бежал к Старику.

— Одатис увозят! — закричал он издалека.

Старик не покинул ради приезда царя своей наковальни; он работал и расслышать Арзака не мог.

— Одатис в кибитке царской жены! — крикнул Арзак, подбегая. — Скажи, что делать? Она не служанка, ее нельзя увозить!

Старик перестал стучать и медленно поднял голову. Он долго смотрел в сторону стойбища, как будто мог разглядеть кибитку с Одатис, потом перевел глаза на Арзака, и Арзаку сделалось жутко, как на краю пропасти. В глазах Старика он увидел бездонную пустоту.

— Гнур, — сказала Миррина. Она всегда называла старика по имени. Она была рядом и все поняла. Десять лет недаром прошло среди скифов. Миррина знала, что вместе с умершим царем в могилу уходят жена, и служанка, и конюхи с лошадьми. — Гнур, — повторила Миррина громко, словно обращалась к кому-то, кто находился далеко. — Люди тебя боятся, считают злым. Может быть, только мне открылись твои великодушие и доброта. Ты подобрал двух детей, умирающих в канаве. Ты бросил толпе связку медных браслетов и вынес меня из лужи крови, где я валялась изувеченная, и каждый мог меня бить и пинать ногами. Тогда ты восстал против обычая, осуждавшего на смерть бежавшую пленницу. Восстань и теперь.

Гнур, ты мастер, твое сердце способно откликаться не только на звон металла, но и на стон. Слышишь, как плачет Одатис — девочка, посланная тебе богами? Иди и спаси ее. Или ты не пойдешь, твое сердце станет как камень. Орудия смерти ты сможешь ковать, но коня, и оленя, и гибкого барса — все, в чем солнце, и жизнь, и степь — ты не сделаешь никогда.

Голос Миррины дрожал и звенел, как тонкая медь на ветру.

Старик поднялся.

— Оу! Оу! Царь! Царь!

В кочевье Савлий пробыл недолго. Предводитель едва успел поднести к его навощенным губам золотой черпачок с дымящейся вкусной похлебкой, и повозка тронулась в путь. Хвост ползущего следом змея еще удлинился: все мужчины кочевья присоединились к нему, большинство верхом, некоторые в кибитках.

— Савлий! Савлий! Царь! Оу-о!

Черные, как ночь без луны, тонконогие кони храпели, пугаясь воплей и звона. Конюхи не выпускали уздечек из рук. Дрожавших коней приходилось почти тащить.

— Дозволь говорить, Иданфирс, сын Савлия, внук и правнук царей, медленно произнес Старик, поравнявшись с коренастым широкоплечим всадником, чей серый, мышиного цвета цвета конь вышагивал справа от вороной четверки.

Сын Савлия, Иданфирс, наследник бескрайних владений и несчитанных табунов, кольнул акинаком левую руку и, стряхнув каплю крови, скосил глаза. Он увидел гордое удлиненное лицо с насупившими бровями. От крыльев тонкого с горбинкой носа шли резко очерченные глубокие складки и скрывались в негустой бороде, длинными белыми прядями спускавшейся на грудь.

— Говори, седобородый, если дело твое столь важное, что ты врываешься с ним в мой плач по отцу.

— Там, в кибитке, с царской женой едет девчонка. Верни мне ее. Я заплачу выкуп. — Слова падали, словно тяжелые камни в колодец. Старику нелегко было просить.

Иданфирс усмехнулся.

— Ты предлагаешь золото, седобородый? Боюсь, оно затеряется в моем дорожном мешке.

— Я расскажу, как делать нетупеющий акинак.

Так вот кто шел рядом с серым конем — знаменитый Старик! Первый на степи мастер. Из-за кинжалов его работы дрались царские сыновья, из-за колец и браслетов ссорились царские жены. Этот упрямый кузнец не соглашался раскрыть свою тайну ни за богатства, ни под угрозой смерти. Теперь он сам предлагал ее в обмен за девчонку, цена которой три медных колечка.

Иданфирс слегка откинулся назад и поймал цепким взглядом высокую фигуру с поднятыми плечами и втянутой головой. Поодаль он приметил рабыню-гречанку и тонкого белобрысого мальчонку, должно быть внука гордого кузнеца.

— Храни свою тайну, Старик, — Иданфирс принял прежнее положение. — Над мертвыми у меня нет власти. Служанка супруги Савлия пойдет вместе со всеми, как должно.

— Она не служанка! — закричала рабыня.

Иданфирс услышал несколько быстрых слов, сказанных ею мальчонке, тот что-то ответил, и все трое, вместе со Стариком, остались позади.

— Она не служанка! — Миррина бросилась к Гунде, сидевшей в проеме кибитки. — Царица, смилуйся, вспомни, Одатис тебе не прислуживала. Ты забрала ее в царский стан, чтобы послушать песни, которые она пела на незнакомом тебе языке. Этим песням я ее научила, да не в добрый, знать, час. Я кормила ее молоком козы и пела, чтобы она не плакала. Слышишь, она зовет меня.

— Мата, мата! — неслось из кибитки.

Лохмат заливался лаем у самых колес.

— Смилуйся, царица, отпусти дитя. Она знает всего три песни. Я же спою тебе тридцать три по три. Возьми меня вместо нее. Возьми меня, ты увидишь, я хорошая песельница.

Голос, звеневший, как тонкая медь на ветру, плач девчонки в кибитке, лай пса у колес — все это развеселило Гунду. В черных глазах метнулось недоброе пламя, по губам змеей пробежала улыбка, губы раздвинулись и крепкий плевок полетел прямо в Миррину.

— Вот тебе мой ответ! — расхохоталась Гунда. На полных щеках закачались и зазвенели цепочки подвесок.

Медлить Арзак не стал. Время теряешь, бой проигрываешь. Вернувшись, Миррина застала его с горитом — футляром для лука и стрел и дорожной сумкой в руках.

— Далеко ли собрался? — спросила она потухшим голосом. Выплавили из голоса звонкую медь.

— Пойду за Савлием. В темную ночь проберусь к кибитке.

— Тебя заколют, прежде чем ты сделаешь первый шаг.

— Тогда умру, только без боя не сдамся.

— Слушай, — Миррина положила руку ему на плечо. — Я рассказала тебе немало своих историй, пришло время поведать еще одну. Десять лет прошло с того дня, когда врачеватель Ликамб решил перебраться в Ольвию и построить лечебницу у целебных ключей. Он уехал, а я отправилась позже вместе с домашним скарбом и слугами. Корабль, на котором мы плыли, назывался «Надежда». О, лучше было бы мне умереть, чем подняться на палубу злополучного корабля! — Миррина поправила черную прядь, прикрывавшую шрам через щеку.

Арзак сделал попытку высвободить плечо. Он все время смотрел туда, где паслись Белоножка и Белоног, похожие друг на друга, как отражение в чистой воде. Белоножка была верховой лошадью Старика. Ее сын Белоног, принадлежал Арзаку.

— Не торопись, слушай. — Рука Миррины сделалась тяжелей. — Была буря, корабль разбился, но крушение случилось у самого берега и всем удалось спастись. Мы радовались, благодарили богов. И тут нас настигло бедствие страшнее морской пучины. На нас напали царские скифы, старых убили, молодых увели в плен. Я была молода, ночью я перегрызла проклятые путы и убежала. Меня догнали, избили. Второй раз я убежала через год, когда, пройдя по летним и зимним пастбищам, кочевье снова вернулось на юг. Этот побег чуть не стоил мне жизни.

— Если Одатис погибнет, Старик отпустит тебя на волю, — сказал нетерпеливо Арзак.

— На родину я не вернусь, — Миррина снова поправила черную прядь. Слушай внимательно. Я дважды бежала и оба раза ранней весной. Отсюда, с весенних пастбищ ближе всего. За пять дней ты доберешься до Ольвии, куда не добралась я. Ты разыщешь Ликамба и скажешь: «Мудрый и добрый врачеватель, я приехал к тебе за снотворным настоем цвета белужьей икры. Я знаю, что, выпив этот настой, человек цепенеет и делается словно мертвый. Другого способа спасти сестру у меня нет».

Арзак с удивление посмотрел на Миррину и вдруг понял. Если Одатис станет как мертвая, ее выбросят из кибитки. Умершая раньше срока служанка никому не нужна.

— Врачеватель знает такое зелье? Он даст?

— Ты все объяснишь ему, тогда он даст. Только помни, ты не должен упоминать мое имя. Если тебя будут спрашивать, откуда ты узнал о Ликамбе, отвечай: «Имя мудрого известно и в диких степях», если спросят, откуда узнал о настое, скажи: «Торговцы из Ольвии рассказали о чудодейственном средстве».

— Пять дней туда, пять обратно, царь Савлий движется медленно, заезжает во все кочевья. Я нагоню его раньше, чем исчезнет нынешняя луна.

— Поклянись, что не упомянешь моего имени.

— Клянусь стрелой и кинжалом.

Арзак побежал к стреноженному коню, но тут ему путь преградил Старик.

— Железо не выручило. В золоте, верно, больше силы. Возьми. — Старик протянул Арзаку три золотых браслета.

4

Неоглядный простор

Бег коня по весенней степи, как полет быстрокрылой птицы в синем просторе. Безудержная воля! Бескрайняя даль!

Зеленый ковер молодой травы стелился под ноги быстрого Белонога. Струйки талой воды выпархивали из-под копыт. Нагретая за день земля источала сладкий и пряный запах. Белоног вскидывал голову, фыркал. Заливистое «и-ооо!» заглушало на время свист, кряканье, стрекот — все, чем полнилась степь, обжитая сурками, зайцами, чибисами, от низких ложбин до высокого синего неба с неподвижно висевшими жаворонками.

Арзак ехал, как принято в дальних походах, в седле. Стремян скифы не знали. Узконосые сапоги, прикрытые кожаными штанами, сжимали бока Белонога. Конь был чалый, густорыжего цвета, со светлыми гривой и хвостом и белыми вниз от колен ногами. Своей выносливостью Белоног не уступал лучшему скакуну.

Ожившая степь, от вида которой в другое время ширилась бы грудь и сами собой вырывались бы крики, сейчас нисколько не радовала. Неуклюже махая крыльями, пролетели серые утки. Арзак не проводил их взглядом. Трубящий клин журавлей не заставил его поднять головы. Сознанием владела только одна мысль. Она неотвязно бежала рядом, словно жеребенок около матери.

«Успеть, успеть!»

Он выехал поздно, и день кончался. Солнечный диск все решительный плыл к закату. Близилась ночь — людям отдых, ему помеха в дальнем пути.

Местом стоянки он выбрал берег степной речушки. Ее спокойное бормотание за оградой кустов Арзак давно различил в разноголосице степных звуков. Он спешился, напоил и стреножил коня, пустил на траву. Для себя отыскал сухую проплешину, густо засыпанную серой галькой. Костер разводить не стал. Весенняя ночь не застудит, а лепешки, сало да сыр-иппака непременный запас в дорожной сумке каждого степняка — эта пища в огне не нуждалась. Поев, он остался сидеть на месте.

Где-то неподалеку плакала выпь. Река за спиной терлась о прибрежные заросли прошлогоднего камыша, торчавшего, как проржавевшие копья, и бормотала тихонько: «Успеешь — не успеешь, успеешь-не успеешь».

«Успею, должен успеть, иначе нельзя. А если знахарь уехал в другое место, если откажется дать зелье? Нет, не должно такого случиться, упрошу или заставлю силой». Думая все об одном, Арзак сгребал и складывал в кучу галек. И когда луна, приметно меньше вчерашней, но такая же яркая, вышла на небо, один из ее голубых лучей высветил маленький печальный курган. Такой могли бы сложить сурки или жаворонки, если б, подобно людям, хоронили своих царей.

«Успею, должен успеть, не успеть нельзя». Арзак сдвинул ладонью непрочную насыпь и в опавшей с шорохом груде выбрал сорок одинаково ровных и круглых камней.

«До нашего стойбища Савлий добирался день, и еще день, и полдня, две гальки Арзак отбросил в кусты. — Третий день, сегодняшний, он миновал. — В кустах снова раздался чуть слышны стук. — Осталось тридцать семь дней — луна и еще почти пол-луны. Успею».

Расчет на камнях его успокоил. Он лег, седло положил под голову и перестал слышать печальные выкрики выпи. Мягкий плеск пробивавшейся в камышах воды стих.

Проснулся он до света. С проблеском первых лучей был на коне. Белоног, отдохнувший за ночь, пустился вскачь, и в дорожной сумке загрохотало, словно там оказалась тыквенная погремушка. Это перекатывались и стучали тридцать семь маленьких ровных камушков. Арзак взял их с собой.

Вперед, Белоног, на закат — к тому краю земли, куда прячется на ночь солнце.

Войско Дария шло через степь шумно, с криками, лязгом оружия[3]. Разве нужно таиться тем, чей удел одни лишь победы, достославные на все времена?

От Нильских порогов до Яксарта[4] проделала путь персидская конница. От Инда до Эгейского моря проложила пехота дороги войны. Под ударами персов погибли непобедимые армии, пали крепости, считавшиеся неприступными. Битва с кочевниками, жителями степей, представлялась делом самым пустячным.

Вот так противники! Вместо шлемов на их головах торчат остроконечные шапки, бронзовые пластинки, нашитые на пояса, составляют доспехи. Не войну — забаву предложил своим воинам царь царей, повелитель стран.

Войско двигалось, словно на праздник. Сам Дарий был весел. Он-то знал, что битвы с воинственными кочевниками предстоят кровавые, но если судить по зачину, поход должен быть славным.

Царь царей рассчитал каждый шаг. Пока возводили мост над Истром[5], выбрав для этого «шею» реки, где Истр разделяется на рукава, он с войском переправился через Боспор и пошел сухими путями. Двигаясь по землям Фракии и Македонии, он превратил живущие там народы в данников Персии.

Слава шла рядом. У реки с целебными водами царь царей повелел воздвигнуть каменный столп и вырезать надпись, гласившую: «Источники Теара дают наилучшую и прекраснейшую воду из всех рек. К ним прибыл походом на скифов наилучший и самый доблестный из всех людей — Дарий, сын Гистаспа, царь персов и всего азиатского материка».

Встав на крутом берегу другой, не столь известной реки, царь царей приказал каждому воину бросить на берег по камню. Выросли горы. Эти горы также послужат славе.

Через мутный и устрашающий быстрый Истр переправились без труда. Крепкий мост связал оба берега «шеи». Дарий хотел уничтожить мост, но его остановил известный своей осторожностью Кой, военачальник из Митилены.

— Царь царей, повелитель стран, дозволь дать тебе совет.

— Говори, военачальник, Дарий слушает.

— Разрушить мост недолго, быстрее, чем возвести новый. Ты задумал вернуться другой дорогой, но война полна неожиданностей. Что если тебе придется воспользоваться дорогой уже проторенной? Тогда понадобится и мост.

Дарий выслушал совет благосклонно и ответил Кою так:

— Друг мой, когда я с победой вернусь на родину, потрудись явиться ко мне, чтобы я мог вознаградить тебя за добрый совет.

Дарий поставил охрану сторожить мост и, завязав на ремне шестьдесят узлов, передал ремень начальнику охраны.

— Возьми этот ремень. Как только увидишь, что я выступил против скифов, начинай с этого времени развязывать каждый день по одному узлу. Если я за это время не возвращусь, а дни, указанные узлами, истекут, то плывите на родину. Пока же стерегите мост и всячески старайтесь его сохранить и уберечь. Этим вы окажите мне великую услугу.

Так он сказал и поспешил с войском дальше.

За Фракией начинались бескрайние скифские степи. Семьсот тысяч воинов конных и пеших были готовы ковром расстелить их под ноги царя царей, дикий степной народ бросить к копытам его коня. Очень скоро все так и будет.

Дарий ехал во главе своей гвардии. Ее составляли десять тысяч «бессмертных». Юноши и молодые мужи из родовитых персидских семей, надменные, беспредельно отважные, самозабвенно преданные — в битвах они не знали равных противников. Первая тысяча принадлежала к личной охране Дария и, гордясь своей близостью к государю, следовала за ним, как огромная тень.

По правую руку царя царей, грузно уйдя в седло, ехал Отан — вазир и советник. По левую руку высилась мощная фигура Копьеносца Гобрия начальника всех копейщиков. Обоих царь стран называл своими друзьями и величал титулом «благодетель». Отан и Гобрий были в числе заговорщиков, расчистивших двадцатисемилетнему Дарию дорогу к трону.

Десять лет, прошедшие с той яростной ночи битвы за трон, продернули белые нити в их волосах, проложили морщины на лбу и около губ. На дорогах молодость мужает быстро, быстрее, чем у домашнего очага. А часто ли Дарий. Отан и Гобрий наезжали в Сузы — город всех городов? Может быть, и года они не провели под мирными кровлями. Походы, завоевания стран, подавление непокорных народов, то и дело восстававших против царя царей…

— Отан, — усмехнулся Дарий, предвкушая успех собственной шутки, — мне не раз приходилось слышать, что скифские холода белят бороду и она начинает звенеть от висящих сосулек. Тебя не страшит подобная участь?

Гобрий расхохотался. Предположение было тем более смешным, что на обрюзгшем лице вазиря борода росла редкими пегими клочьями.

— Ничего, государь, царь царей и повелитель Азии, — произнес без улыбки Отан, — я приму во внимание предупреждение, сделанное тобой по доброте душевной, с первого же скифа сорву остроконечный колпак и нахлобучу себе на голову до самых плеч.

— Поистине, мой вазир, нет на свете тебя умнее.

— Напрасно хвалишь вазира, государь, выдумка его слепая.

— Как так слепая?

— А так. Шапка, нахлобученная до плеч, бороду спасет — это верно, да глаза-то закроет. Вот и выходит, что выдумка слепая. Зря наш вазир загордился, без толку вознесся.

Дарий и Гобрий расхохотались.

— Для глаз я прорежу отверстия, — невозмутимо сказал Отан, — и боюсь, что великий царь и его Копьеносец, с которым он беспричинно дурачится и веселится, словно мальчишка, удравший из школы, вынуждены будут последовать моему примеру. Купцы, побывавшие в этих степях, клятвенно уверяли, что ходили по воде, как по сухому песку, нимало не замочив ног. Они говорили, что холод остановил реку и покрыл ее толстой прозрачной корой. Купцы утверждали также, что здешние люди выносливы ровно настолько, насколько немилостива к ним природа. Свою жизнь они приспособили и к зимней стуже, и к летней жаре.

— Важна не жизнь, важно, что именно делает в ней человек, — произнес Дарий строго. — Вот египтяне, они дают нам пшеницу и золото. Сирийцы одевают нас в тонкое полотно. Корабельные мачты делаются из кедров, выращенных в Ливане. Без кипрской меди была бы нехватка кинжалов и копей. Без хорезмийской бирюзы наши женщины лишились бы лучших своих украшений.

Народы стран трудятся ради пользы и блеска Персидской державы. Можно ли терпеть, чтобы скифы, живущие в домах на колесах и питающиеся, подобно зверям, мясом растерзанного скота, одни не признавали над собой нашей власти?

— Царь царей и великий царь положит конец скифскому самоуправству, промолвил Отан и на этот раз усмехнулся. Что означал смешок вазира?

— На скифов в остроконечных шапках! — закричал вдруг Видарна, начальник десяти тысяч «бессмертных». Он ехал за Дарием и слышал весь разговор.

— На скифов! — десять тысяч копий взметнулись кверху, десять тысяч мечей ударили в щиты.

От звона и грохота вздрогнуло синее небо. Быстрые лучики солнца побежали по шлемам, кольчугам и по ножам.

— На скифов! — крик несся до самого горизонта и, подхваченный ветром, умчался за край земли.

Дарий остановил коня. Глаза из-под резких прямых бровей с удовольствием оглядели равнину.

Как море во время прибоя, как Нил во время разлива, разливались его войска по необозримой степи. Шла лучшая в мире армия, мощная, дисциплинированная, закаленная. Ее составляли не только персы. Спаянные племенными союзами полки покоренных стран входили в ее ядро.

Мимо царя царей и повелителя Азии, держа строй проходили мидийцы. Их оружием были мечи и кинжалы. С тяжелыми копьями на плечах шли солдаты эламских полков. Двигались легкие одноосные колесницы. Впряженные в них нисийские кони были способны опережать ветер. Шли персы с колчанами за спиной, с изогнутыми луками, висевшими слева.

Ехала конница.

Скифы появились неожиданно. Скорее всего, они вынырнули из длинного оврага-балки. Их было трое. Увидев надвигавшуюся лавину, они повернули своих низкорослых коней, покрытых кусками войлока вместо седел. Но было поздно.

— Первые! — радостно крикнул Дарий и рванулся вперед.

Отан и Гобрий бросились следом. Ветер ударил в медные шлемы, зазвенел в чешуйках кольчуг. Тонко запели натянутые на скаку луки. Три стрелы, как быстрые молнии, рассекли густой от душистых трав воздух.

Первый скиф рухнул сразу. Второй попытался вцепиться в гриву коня, но пальцы разжались и он покатился в траву впереди своего товарища. Третьему всаднику удалось ускакать, унося в плече вонзившуюся стрелу.

— Ушел мой колпак, — сокрушенно сказал Отан. Это его стрела не поразила цель. Он стрелял третьим.

— Брось печалиться, мудрый вазир, — расхохотался Дарий. — Скоро из островерхих шапок наших врагов мы сложим целый курган, и не один, если позволят боги.

5

Арзак заводит знакомство

У ночи золотых камушков-звезд без счета и без числа, у Арзака в сумке лежала малая горстка. С каждым днем она уменьшалась. Стоило камушкам-звездам раскатиться по небу, приходилось выбрасывать камушек-день. «Днями» Арзак стал называть свои серые кругляши. Зато чем меньше оставалось камушков-дней, чем дальше он с Белоногом продвигался к закату.

Солнце на небе человек не догонит, хоть всю жизнь скачи следом. Цель он достигнуть может. Пусть только не сходит с выбранного пути, будет упорен, упрям, и, когда из дорожной сумки исчезнет последний кусок лепешки, пусть отроет в степи сладкие корни и напьется горстью из родника.

Путь лежал по безлюдной степи: кочевья отправились следом за Савлием, чужие племена на скифских землях появляться не смели. Только два раза Арзак уловил топот копыт, и оба раза они с Белоногом ныряли в ближайшую балку. Рисковать было нельзя.

К четвертому дню степь сделалась обжитой. Стали встречаться стада. Пастухи в просторных плащах, опираясь руками на посох, провожали всадника долгим взглядом.

— Хайре — радуйся! — кричали они Арзаку. — Да пошлют тебе боги удачу, да расстелется гладко перед тобой дорога.

Вид пастухов казался мирным. Однако широкополые шляпы бросали на загорелые лица черные тени, скрывавшие выражения глаз, и Арзак предпочитал в ответ склонять голову молча. Слова пастухов были ему понятны, но нрава племени он не знал. Улыбка могла прикрывать коварство, привет-обернуться обманом. Проезжая селением, он видел множество ям, перекрытых толстыми плитами. Должно быть, в них хранилось зерно и другие припасы. Но разве трудно бросить в такую яму связанного пленника?

Арзак держался настороженно, все подмечал.

Дома то и дело теперь обступали дорогу. Были они не больше шестиколесных кибиток, крышей служила побуревшая на солнце солома. А на склонах оврагов, среди акаций, Арзак увидел лежавшие на боку ровные глиняные бочонки. Над ними роились подвижные черные тучки. Бочонки предназначались для пчел.

Постепенно дорога стала заполняться. По колеям, выбитым в каменистой почве, затарахтели колеса. Застучали деревянные подошвы сандалий. Заклубилась поднятая копытами серая пыль.

Город открылся на шестой день пути. Залитые солнечными лучами, поднялись среди равнин белые каменные стены.

Это место мореходы-греки приметили сто лет назад, когда остроносые корабли только начали бороздить темные воды моря. Море было свирепым. Волны рычали, срывали обшивку, ветер рвал паруса. Греки сложили легенды о блуждающих скалах — Семплигадах, разбивавших корабль, как хрупкий орех, и называли море «Аксинским», что значило «Негостеприимное».

Но приветливы были берега. Там купцы могли продать свой товар в обмен на пшеницу, в которой нуждалась Эллада. Тем, кто в поисках лучшей доли собрался покинуть старые города, плодородные земли предлагали новую родину. Еловые весла снова взрезали темные воды, четырехугольный парус развевался на мачте, кормчий поворачивал тяжелый руль.

Мореходы узнали нрав моря, приспособились плавать, не выпуская землю из вида. Семплигады перестали губить корабли, и подобревшее море получило новое имя. Его стали называть «Понт Евксинский» — «Море Гостеприимное», или просто Понт[6].

Ольвия была из первых городов, заложенных на его берегах.

Издали, в ограде из белых стен, город казался вытянутым треугольником: две стороны отсекали глубокие балки, граница третьей была образована рекой Гипанис[7].

«Удобное место выбрали, трудно неприятелю подступиться, — оценил Арзак расположение города. — Стены толстые, запряженная парой волов кибитка по верху проедет». Внимание было обострено. Он ничего не выпускал из виду.

В воротах пришлось задержаться. Толкаясь и блея, в город входило стадо овец. Наконец путь расчистился и вместе с толпой, собравшейся у ворот, Арзак въехал в Ольвию.

Люди, повозки, стадо — все устремились в одном направлении.

Арзак выбрал противоположное. Он не привык двигаться зажатый, как пленник, со всех сторон.

— Куда глаза глядят, — сказал он Белоногу, и Белоног, не знавший до этого ничего, кроме степи, осторожно перебирая ногами двинулся по узкой улице. Слева и справа уныло потянулись однообразные ограды, сложенные понизу из круглой гальки, выше — из необожженного кирпича. Приземистые дома слепо выглядывали из-под соломенных кровель глухими без окон стенами.

«Так вот что такое город, — думал Арзак, косясь на прохожих, шедших по каменной вымостке, тянувшейся вдоль оград. — Город — это западня стен. В городе люди не могут передвигаться по собственной воле. Они подчиняются стенам.»

Улицу, по которой ехал Арзак, пересекала другая — прямей и шире. Вдоль белых стен, как дым по земле в ветреный день, плыли, стелясь, протяжные тонкие звуки. Их медлительная напевность напоминала степь, и Арзак потянул повод, поворачивая Белонога навстречу протяжной музыке.

«Спрошу у людей, где живет знахарь, может быть, он живет как раз в одном из этих красивых домов?»

Дома на широкой улице были свежебеленые, с фундаментом из тщательно пригнанных тесанных плит.

Прошли две женщины в ярких платьях, прошел мужчина в накинутом на руку белом плаще, но Арзак не решился задать свой вопрос. Прошли еще три человека, проехал всадник.

— Смотрите-ка, сам в штанах и коня в штаны обрядил!

Тонкий, как ветка мальчишка, раскинув руки, загородил дорогу. Встал посреди улицы — не объехать.

— Отойди и вернись к своей забаве, — сказал мальчишке Арзак. — Твоя музыка звучит лучше, чем твои слова.

До того, как выскочить на середину, мальчишка сидел у стены и перебирал отверстия в тростниковой дудке, зажатой между колен. Теперь его замолчавшая дудка валялась брошенной у стены, на камнях.

— Ха-ха-ха! — расхохотался мальчишка. — Ничего не видел смешнее. Оштаненный разговаривает, как человек, а не лопочет, как варвар: ва-ва-ва! Может быть, и лошадка знает эллинский язык?

Последнее дело — раздувать пожар ссоры, и Арзак ответил спокойно, не злясь, не повышая голос.

— Твоя насмешка пуста, — сказал он. — У всех племен свои обычаи, свой язык, своя одежда. Пропусти.

— Как бы не так.

— Пропусти. Земля широка, и лучше нам разделиться, один пусть пойдет на закат, другой — на восток, без злобы.

— Клянусь Гефестом, мне скучно, и ты, оштаненный, замечательное развлечение.

Мальчишка сделал попытку схватить Белонога за повод. Этого стерпеть было нельзя. Арзак выпрыгнул из седла, на лету пятками сбил мальчишку, и тот полетел к своей брошенной дудке. Не приставал бы — и лететь не пришлось. Сам виноват.

— Видишь, — сказал вдогонку Арзак, — дороги у нас разные.

Покинуть улицу он не успел. Откуда-то взялся другой мальчишка, широкоплечий и крепкий, и молча бросился с кулаками. Арзак отскочил, мальчишка — за ним. Они запрыгали друг перед другом. Мальчишка выставил вперед левую руку, правую поднял на уровень плеч. Кисть правой руки была перевязана ремешками. «Если ударит, не устою, вон он какой, словно одним железом питался», — успел подумать Арзак. Он ушел от удара. Костяшки пальцев едва задели скулу. Из-под левой руки противника сам нанес несколько быстрых ударов, но не успел увернуться. Кулак, обмотанный ремнями, вдвинулся в подбородок. В глазах стало темно…

— Ксанф, остановись! Чужеземец, прости меня! — мальчишка, затеявший свару, бросился между ними.

— Разве ты не летел, словно диск, пущенный дискоболом, или словно тебя лягнул жеребец? — не без насмешки бросил тонкому широкоплечий. Кулак, однако, разжал.

— Я сам виноват. Я дразнил его «оштаненным». Он только сбил меня с ног, а ты… Зачем тебе боги дали такую силу?

— Лучше скажи, зачем они дали тебе змеиный язык? Первый раз скифа увидел, что ли? Мало их приезжает в наш город?

— Много. Только этот с лошадкой в белых штанах мне очень понравился. Он такой сдержанный и задумчивый, к тому же говорит на языке эллинов, как ты и я.

Арзак плохо слушал их разговор. Он направился к Белоногу.

— Прости, чужеземец, — догнал его тот, с кем он дрался. — Кулак у меня тяжелый, да еще с тренировки иду. Полдня «грушу» — корикос молотил, даже ремни не снял, предохраняющие суставы пальцев. С Филлом мы с детства друзья, почти, что братья, вот я и не сдержался, когда увидел, как ты его двинул.

— Филл — это я, — сказал тонкий с веселой важностью и прижал руку к груди. — Потомка Геракла, с кулаком которого ты, чужеземец, только что свел знакомство, величают Ксанфом. Посмотри, как он мускулист и ладен, словно статуя самому себе.

Филл широко повел в сторону Ксанфа. Против воли Арзак улыбнулся. Из рассказов Миррины он знал, что в честь мужественных и сильных воинов эллины устанавливают из подобия — фигуры из камня или бронзы. Ксанф в самом деле был словно бронзовый. Кулак от него отскакивал, как от металла.

— А ты, чужеземец, откуда ты прибыл? Дело ль какое у нас, иль без дела скитаешься всюду?

Эти слова Филл произнес нараспев и тягуче, потом добавил обычным голосом:

— Так спросил бы тебя замечательный древний поэт Гомер, лучший из всех поэтов, живших во все времена и у всех народов.

— Я скиф, из племени царских скифов. Мое имя Арзак — Медведь. В Ольвию я приехал по важному делу. Мне нужно как можно скорее найти врачевателя Ликамба. Укажите, где его дом, чтобы, встретившись с ним, я успел сегодня покинуть ваш город.

Филл присвистнул и вскинул правую руку.

— Ликамб живет за пределами Ольвии, у загородного храма.

— Сколько дней пути?

— Утром выедешь, днем приедешь — рядом. Дело не в этом. Ликамб уехал лечить земледельцев, живущих в окрестностях, он вернется лишь к ночи или, скорее всего, к завтрашнему утру.

— Поеду его искать.

— Разминешься в дороге. Лучше отправится к Ликамбу завтра, мы с Ксанфом можем тебя проводить.

— Филл дело говорит, Ликамб его дядя, — кивнул головой Ксанф. — Утром поедем вместе, втроем веселее.

— День потеряю, — Арзак сокрушенно махнул рукой. Из-под рукава куртки вниз на запястье соскользнул один из браслетов, державшихся возле локтя.

— Ух ты! Какая работа! — Филл подпрыгнул. — Покажи.

Арзак снял браслет и протянул Филлу.

— Кто делал? Форма похожая на нашу, а изображение ничуть.

— Старик делал.

— Скиф?

— Кто же еще? Мастер, по имени Гнур, из племени царских скифов, лучший из всех кузнецов, живших во все времена и у всех народов. В степи его называют Старик. Я учусь у него.

— О, Ксанф! — воскликнул Филл. — Мы зовем скифов варварами — это несправедливо. Такого чуда варварам не создать. Посмотри, как распластались олени. Они бегут навстречу друг другу так быстро, что бег превратился в полет, рога изогнулись так дивно, что стали узором. Но почему мы стоим на улице и не проходим в дом?

Филл распахнул деревянную дверь в стене, возле которой они стояли. Арзак обернулся к Белоногу.

— Не беспокойся, Арзак, — сказал Филл. — Лошадку с белыми ножками я отведу в конюшню, прикажу насыпать отборного ячменя, сам налью чистой холодной водицы.

— Лошадь Филл не обидит. Идем, Арзак, — сказал Ксанф.

Арзак следом за Ксанфом вошел во двор.

Здесь, как и всюду, власть была отдана стенам. С четырех сторон они замыкали пространство чуть больше того, что выбрал Арзак для первой ночевки в пути. Земля, как и там была скрыта под галькой, только не серой, а желтой и розовой, выложенной разводами. Вдоль стен шли навесы, державшиеся на столбах-подпорках.

«Колонны», — вспомнил Арзак.

Миррина много раз рассказывала, как устроен дом и открытый дворик с колоннами, куда выходят внутренние помещения. Теперь он все увидел сам. Колонны напоминали стебли, увенчанные чашечками раскрытых цветов. На цветах держался навес. В тени сидела красивая женщина, чем-то напоминавшая Миррину. В ее поднятой выше плеча руке крутилось веретено.

— Хайре, — смущенно проговорил Арзак.

Женщина улыбнулась.

— Привет тебе, милый Ксанф, привет и тебе, чужеземец. Должно быть, вы гости Филла, но мой непоседа-сын куда-то запропастился. Только что его флейта смущала прохожих, ведь день сегодня не праздничный. А у него праздник: учитель уехал в Афины, и школу закрыли на целый месяц.

— Вот и позволь это праздное время использовать на поездку к милому дяде, — важно сказал Филл, появляясь с другой стороны навеса. — Я хочу, чтобы он помог мне советом в выборе жизненного пути. Мне скоро четырнадцать. Ксанф всего на год старше меня, и уже ученик скульптора. Ксанф и наш гость Арзак тоже поедут.

— Конечно, отправляйся, милый сын, я рада. — Оставив веретено, женщина хлопнула в ладони. — Свежий хлеб с конопляным семенем, масло, сыр, лепешки на меду, виноградный сок, — сказала она вбежавшему слуге и, подхватив двумя пальцами нить, подняла руку повыше.

«Совсем как Миррина», — подумал Арзак.

6

Город «Счастливая»

— Устал с дороги, Арзак? Хочешь спать? — быстро спросил Филл, как только слуга унес опустевший столик.

— Скиф устает не раньше, чем валится под ним конь.

— Хорошо сказано. Ксанф, тебе такой ответ должен понравится. Мне он, во всяком случае, по душе. И раз лошадка цела и крепко стоит на своих белых ножках перед яслями с зерном, то что нам мешает показать гостю агору?

— Агору посмотреть надо, — подтвердил Ксанф. — Недаром у нас говорят: «Агора — сердце города».

Мысли Арзака были в степи, кружили вокруг белой кибитки. Но разве достойно гостю перечить хозяевам?

— Я буду рад увидеть все, что вы мне покажете.

«Поворот на закат, поворот на юг, снова на закат. — Арзак запоминал дорогу. Если понадобится он быстро отыщет дом, где оставил коня. — Опять на закат, теперь прямо. Верно, птицам, глядящим сверху, Ольвия кажется сетью. Улицы тянутся ровными нитями, они не сворачивают, как тропа, а пересекают одна другую. Опять повернули на юг. Стены здесь еще выше».

— Обрати внимание, Арзак, как широка наша Главная улица. Колесницы и всадники свободно едут навстречу друг другу, и еще остается место для пешеходов. Ты заметил, что мы идем по гладким камням, не трудя своих ног неровностью почвы?

— Не горячись, Филл, — сказал Ксанф. — Наш гость привык к просторам степей. Улицы, наверное, кажутся ему ловушкой.

— Ах, Ксанф, вечно ты так. Что из того, что степь? Разве люди перечат природе? Они подражают ей, только при этом беспорядочным формам придают разумную правильность. Зодчий скалу превращает в храм, деревья в колонну. Художник рябь волн превращает в орнамент, сочетаниям красок он учился у цветов, плетению узора — у виноградных лоз.

— Следуя твоей мысли, улицы придется сравнивать с реками.

— Правильно, Ксанф, и агора, главная площадь, питает их, как полноводное озеро или Понт.

Смысл разговора показался Арзаку темным, он спросил:

— Чем закрыта земля на ваших улицах? Белоног шел с опаской, было на самом деле похоже, что он собирается плыть.

— Видишь, Ксанф, наш гость все замечает. Даже его лошадка отличила вымостку от земли. Как славно назвать лошадку по цвету. Белоног — белые ноги. Сегодня же сообщу своей Звездочке, что она превращается в Черногривку.

— Ты забыл дать ответ. Разреши, это сделаю я. Ради заработка мне не раз приходилось обтесывать известняк и мостить улицы. Вымостка состоит из осколков битой посуды и щебня. Стоит рассыпать осколки и щебень вдоль улиц, как люди и кони втопчут их в землю, и земля станет тверже камня.

— Вот и пришли! — воскликнул Филл. — Много людей, Арзак?

— Очень. Словно три или пять кочевий собрались вместе.

Улица кончилась. Линии стен сменили ряды прилавков, столиков и плетеных кибиток. И хотя близился полдень — час, когда торговля кончалась, — и большинство горожан уже успели запастись свежей снедью и свежими новостями, ряды все еще были заполнены. Торговля шла весело, с криками, прибаутками.

— Ножи-ножички, дому помощники!

— Амфоры, пифосы, привозные, расписные!

— Мясо вяленое, сушеное, копченое, на огне моченое!

— Без ножа в хозяйстве брешь — без посуды, как поешь?

Скобяные изделия, глиняные бочки — пифосы, в каждую из которых мог поместиться воин с копьем и щитом, остроносые амфоры — кувшины для вина и оливкового масла, килики — кубики.

— Без посуды дому худо. Купи, хозяин!

— Пирожки на меду! Булочки с изюмом!

— Вода, вода! А вот кому воды? Вода, вода!

— Рыба свежая, чешуя серебряная!

Огурцы, связка лука и чеснока, рыба, мясо, орехи — все это летело с лотков в корзины — их несли рабы или слуги. Торговцы взамен получали монеты с изображением богини земледелия Деметры. Монеты были литые, крупные.

Разменной мелочью служили «дельфинчики» и «стрелки» — маленькие отлитые из бронзы фигурки.

Сделав покупки, горожане покидали ряды степенно, словно не они только что торговались до хрипоты из-за каждого «дельфинчика», мяли и нюхали снедь. Шли важно, опираясь на посох, перекинув через руку край плаща-гиматия. Чем полнее была набита корзина в руках слуги, тем больше важности приобретала походка его господина.

Покупки для дома-дело мужчин. Разноцветный хоровод женщин кружил возле столиков ювелиров. Жарким солнцем и светлой луной там сверкали изделия из золота и серебра. Тонкие пальцы перебирали браслеты, кольца, цепочки, щупали нарядные привозные ткани, развешанные на шестах. Ткани покачивались длинными полосами: белые в пестрых разводах, темно-желтые, словно осенний мед, пурпурно-красные, как закат.

— Смотрите, сколько сделано красивых вещей, — сказал Филл. Он тянул Арзака и Ксанфа от столиков ювелиров к тканям, к глиняным красным амфорам в силуэтах черных фигур.

— Нас, бедных, Зевс не украсил ни пятнами барса, ни гривой льва, ни рогами оленя. Человеку пришлось самому исправлять недосмотр царя богов одеть и украсить себя.

— Человек придумал искусство, — сказал Ксанф.

— Тебе хорошо говорить «искусство», Ты с детства из корок граната вырезал фигурки лягушек, а из пчелиного воска лепил бычков и собак. А я то хочу быть торговцем, как был мой отец, объездивший мир, то — поэтом, чтобы суметь описать увиденное.

— Юноша хочет узнать судьбу, что с ним будет и что сбудется? — Перед Филлом вырос иссохший до черноты загорелый человек. На его правой ладони, которую он держал перед грудью, раной зиял обозначенный красной краской круг.

— Смотри на круг, юноша, не отрывай взгляда, пока я буду слушать шум твоей жизни, — гадатель поднес к уху большую раковину, зажатую в левой руке. — Я вижу путь, — заговорил он тихо и внятно, — он связан с кистью и красками. Имя твое будет прославлено на берегах Понта. Я слышу шум. Твоя невеста в опасности. У нее голубые глаза и волосы цвета пшеницы. Ее нрав беспечен, словно у белки, но ей грозит скорая смерть.

— Все это глупости, — сказал Ксанф, увидев, как побледнел Филл. Возьми, — он протянул гадателю три медных «дельфинчика». — В нашем возрасте учат счет и правописание, а не выбирают невест.

— Детство уходит в юность, юность оборачивается зрелостью. Кто назовет тот день, когда весна стала летом? — Гадатель исчез. Его высохшая фигура растворилась в толпе.

— Филл, — сказал Ксанф, когда они двинулись дальше, — всем известно, что прыгать и громко смеется недостойно воспитанного человека, но иметь мрачный вид, идти, хмуря брови и уставив в землю глаза, столь же неприлично. Эллин должен во всем соблюдать меру. Разве не этому учат нас философы и поэты?

— Ах, Ксанф, я думаю о моей невесте с волосами цвета пшеницы. Я хотел бы подарить ей полосатую кошечку и ручного белого журавля. Пусть гуляет с ними в саду и берет на руки, когда качается на качелях. Или она предпочтет мяч? Как ты думаешь, Ксанф? Может быть, больше всего ее порадует птичка-сойка, приученная носить маленький щит?

— Не надоест болтать пустяки, Филл? Лучше поторопимся. Сейчас пробьют полдень и агора опустеет.

— Вот и прекрасно. Пусть горожане забьются в тень своих двориков. Никого не хочу видеть.

Сквозь быстро редевший торг Ксанф с Филлом провели Арзака на площадь. Народ разошелся. Только в тени кипарисов священной рощи бога Аполлона еще оставались несколько человек. Они медленно прохаживались и обсуждали что-то.

— Должно быть, глашатай читал новый указ, — сказал Ксанф, прислушиваясь к обрывкам доносившихся разговоров.

— О сточных канавах или другом столь же занимательном, — отозвался Филл. — Все равно узнаем. У нас любят, — обернулся он к Арзаку, устанавливать камни с указами. Да ты на площадь смотри. Вот храм Аполлона. Рядом храм Зевса — это наш главный бог, царь всех богов. А храм Деметры, от которой зависит, много ль пшеницы отправит Ольвия в Афины и Спарту, мы потом посмотрим. Ее храм на острове, отсюда одна крыша видна. Вон в том длинном здании творится суд, — Филл по очереди указывал на здания, обступившие площадь полукольцом. Искоса он поглядывал на Арзака, производит ли площадь на гостя впечатление.

Арзак боялся дышать, чтобы не вспугнуть увиденное. Высокое солнце убрало тени, придав очертаниям строгую четкость. Яркая роспись стен светилась, как праздник.

Храм Аполлона поразил Арзака больше всего. Храм казался чудом из сказки. Красные в черных разводах стены выступали из-за колон, словно из-за деревьев. Треугольное поле под крышей в два ската было синим и ярким, сливалось с безоблачным небом. Крыша казалась парящей. Словно огромная птица раскинула крылья над стволами деревьев-колонн.

— Арзак настоящий художник, — прошептал Филл, дергая Ксанфа за льняную без рукавов рубашку-хитон. — Взгляни, как он смотрит. Его заворожила красота.

— Храм Аполлона главный, — сказал Ксанф, обращаясь к Арзаку. Аполлон защитник нашего города, потому что он покровитель тех, кто открывает новые земли и строит новые города.

— Важнее всего, что Аполлон — бог искусства, — перебил друга Филл.

— Знаю, Миррина рассказывала, — отозвался Арзак, не отрывая взгляда от храма.

Наступило молчание.

— Ты назвал чье-то имя? — промедлив тихо спросил Филл.

«Проговорился, нарушил клятву! — с ужасом подумал Арзак. — Парящая крыша и колонны-деревья заколдовали».

— О чем ты? Какое имя? — сказал он вслух. — Я произнес «мир вам». Так говорят в степи, когда встречают богов.

— А-а, — протянул Филл по-прежнему тихо, — а мне показалось… Значит у скифов тоже есть изображение богов?

— Есть. Бога войны изображает огромный меч. — Арзак был рад, что удалось отвести внимание Филла. — Огромный железный меч, он стоит на куче хвороста высотой с целую гору.

— Меч, просто меч? — воскликнул Филл. — Меч, обагренный кровью, — бог войны получает свое. Как это точно и образно! А наши боги, как люди, только красивей и лучше. Смотри.

Они приблизились а каменному изваянию, стоявшему рядом с большим алтарем.

«Аполлон» — догадался Арзак.

Каменный бог был красивый и гордый. Его обнаженное тело было развито, как у воина, и он улыбался от сознания собственной силы.

— Мы все стремимся стать похожими на него — проговорил Ксанф, расправляя и без того широкие плечи.

— И некоторым это удается. — Филл обрисовал в воздухе очертания очертание мощного торса.

— Да, удается, — не обратил внимания на насмешку Ксанф. — Разве не спорт помог человеку осознать свои возможности? Видишь, Арзак, две статуи слева от алтаря? Одну поставили в честь Клеонима, победителя в беге на Олимпийских играх; другую — в честь Феора, занявшего первое место на состязаниях колесниц. Разве их облик не совершенен? Если случится война, глава города скажет гражданам, собравшимся на агоре: «Будьте как Клеоним и Феор — все свои силы отдайте ради победы».

— Хорошие слова, — сказал Арзак. — Наверное, эти двое были очень богаты, если их образ перевели в камень?

— Совсем нет. Дед Клеонима тачал сапоги и шил сандалии, как мой отец. Каждый, только не раб, а свободный гражданин Ольвии, может бороться за право заслужить эту честь.

— Теперь понимаешь, почему Ксанф такой счастливый, — у него есть цель в жизни, — расхохотался Филл. — Мы здесь все счастливые, и наш город счастливый. Ольвия — значит «Счастливая».

— Ты меняешься, как небо в осенний день: то тучи, то солнце, улыбнулся Арзак и спросил: — Куда ведут эти ступени, берущие начало у воды с каменными берегами?

— Побежали, покажем.

Ксанф, Филл и Арзак обогнули длинное здание и побежали по лестнице, идущей вдоль отводного канала, снабжавшего город пресной водой. Вниз, до самой береговой полосы сползали кривые улочки. Дома цеплялись за каждый выступ. Стены из гальки и глины нависали одна на другой.

По тропинкам с зарубками, лесенкам и мостам, несмотря на полуденный зной, сновали люди. Женщины в хитонах из небеленого полотна черпали воду в канале и, примостив высокую амфору за спиной, торопились к своим домишкам. Загорелые потные грузчики тащили пифосы с маслом и засоленной скумбрией, кожаные мешки с зерном, связки звериных шкур. Было шумно. На берегу кричали и спорили корабельщики. Пахло солью, рыбой, дубильными веществами.

— Здесь тоже «Счастливая»? — спросил Арзак.

— Наш гость в самом деле все подмечает — и красоту, и убогую бедность, — сказал Ксанф.

— Нет, нет! — закричал Филл. — Ксанф, Арзак, давайте смотреть только на красивое. Вон вода. У берега она зеленая, как листья акаций, а дальше розовая и голубая. Хайре, вода! Бейся о берег, беги по волнам в море, пригоняй в Ольвию груженые корабли. Хайре!

7

Холм Асклепия

Утро застало всех троих в пути. Ксанф не выспался и дремал, рискуя свалиться с коня. Филл был весел, говорил без умолку, то и дело обрушивая на Арзака вопросы: «Кто научил тебя языку эллинов? Кто рассказал про Ольвию? Откуда тебе известно имя Ликамба?» Арзак отвечал коротко или отмалчивался, боясь произнести неосторожное слово, наконец, он спросил:

— Много ль пути осталось?

— Как увидишь храм бога-врачевателя Аполлонова сына Асклепия, так и конец пути.

Храм показался скоро. Он стоял на открытом месте среди виноградников и полей. Постаментом ему служил поросший кизилом холм. Яркую зелень листвы с гроздьями белых цветов прорывали соломенные в два ската крыши. По склонам в кустах разместились постройки. В них жили больные, нуждавшиеся в постоянном приеме ванн. Врытые в землю каменные резервуары наполнялись целебной водой из источника, протекавшего под холмом.

Дом Ликамба занимал вытянутую террасу на западном склоне и вместе с деревьями был обнесен белой стеной.

— Праздник сегодня! Молодой Филл пожаловал, да не один! — воскликнул старый слуга с лицом, исчерченным множеством морщин. — Входите, входите. Господин будет рад.

Слуга распахнул ворота. Филл впереди, Арзак и Ксанф следом вошли в просторный дворик с рядами белых колонн. Зеленая и голубая галька переливами волн разбегалась по белому полю сверкавшей на солнце вымостки.

— Устали с дороги? Подам лепешек и молока.

— Подожди. Дядя дома?

— Господин на холме, осматривает больных.

— Так мы туда.

— Гневаться будет, — замахал руками старик и, прищурив выцветшие глаза, посмотрел на небо. — Вон и солнце уже высоко, господин тотчас пожалует. А больные на господина, как на Асклепия, молятся, говорят: «Почему не ставят статуи в честь врачевателей? Врачеватель Ликамб столько людей спас от смерти, что не одну статую на агоре заслужил». — В глазах слуги засветилась гордость.

— Перед кем расхвастался, старый?

Из-за колонн появился плотный, среднего роста мужчина с крепко посаженной головой на квадратных плечах. В шапке черных волос и в завитой бороде, окаймлявшей тяжелый подбородок, не было ни одной белой нити. Арзак приготовился встретить старца, убеленного мудростью прожитых лет. Он смутился, но его успокоил приветливый взгляд, которым окинул его врачеватель, здороваясь.

— Здравствуйте, мальчики. Здравствуй, Филл, прекрасно, что навестил родича. Надеюсь, хвори еще не набросились ни на тебя, ни на твоих друзей. Как здоровье Мирталлы?

— Мать здорова, шлет тебе добрый привет и кусок египетского полотна чистейшего белого цвета, который так любят Асклепия, дочь Гигиея, и ты, сказал нараспев Филл.

Ликамб усмехнулся. Он действительно был одет во все белое. Даже подошвы сандалий были привязаны к ногам белыми ремешками.

— Не забудь передать Мирталле мою благодарность. — Он взял протянутый Филлом сверток и отдал слуге. Его движения, как и речь, были размеренны и неторопливы.

— Что привело тебя, Филл, в наше уединение? — спросил он. — В твои годы стремятся туда, где шум веселья и смех. Холм Асклепия погружен в тишину и печаль.

— Мой гость по имени Арзак — Медведь, скиф из племени царских скифов, стремился к тебе через степь, опережая ветер. Он набит тайнами, как мешок богача монетами, и на нашем языке говорит, как настоящий эллин, родившийся на берегах Понта или в самой Греции.

Ликамб внимательно оглядел чужеземца. Стройный мальчик с круглым скуластым лицом и светлыми волосами ему понравился. Особенно привлекательным показалось живое, взволнованное и неуловимо гордое выражение его лица.

— Значит, ты из племени «царских» скифов-пахарей. Говори, мальчик, что привело тебя ко мне?

— Хайре, мудрый врачеватель, знающий скифские племена! — сказал Арзак.

— Пусть не споткнется твой конь, не пролетит мимо цели стрела. Я пришел просить у тебя сонного зелья, от которого человек падает бездыханным, словно его настигла смерть.

По лицу Ликамба пробежала тень. Брови сдвинулись, выпуклый лоб прорезали вертикальные складки.

— Кто послал тебя, чужеземец? — спросил он быстро и глухо.

— Меня послала нужда, и заклинаю тебя мечом и твоими богами, не откажи. Вот золото. — Арзак сорвал с руки три браслета. — Возьми и дай мне взамен сонного зелья, цвета белужьей икры.

— Ты называешь цвет! Клянусь Аполлоном, отцом Асклепия, немногим случалось видеть неразведенный настой. Этот слуга, ученик и моя дорогая жена, с которой мы собирали травы, гуляя среди холмов, — вот и все, кто его видел. Ученик и слуга о настое болтать не будут. Ту, которую я любил, отняли боги. Мальчик, кто рассказал тебе обо всем?

Арзака охватила тревога. Мысли закружились с такой быстротой, что он испугался, как бы они не вырвались со словами. Нет, второй раз он не нарушит клятву. Прижав руки к груди и очень волнуясь, он сказал:

— Твое имя в степь принесли торговцы. Они клялись, что мудростью ты превосходишь всех врачевателей, что слава твоя на вечные времена. Я отправился в Ольвию на поводу их клятв. Дай мне зелье, и я привезу тебе золотые кольца, и траву-«безымянку» для лечения ран, и целый мешок «скифской» травы — с ней можно прожить без пищи десять и даже двенадцать дней. Я сделаю все, что ты скажешь. Дай мне зелье.

Во время этой сбивчивой речи Ликамб не отводил от Арзака горящего взгляда. Потом складки на лбу разгладились, взгляд прояснился, и Ликамб спокойно сказал:

— Не откажись, чужеземец, прогуляться со мной к источнику. Мне необходимо проверить уровень воды, и наш разговор мы продолжим в подземном коридоре.

— Слышал! — воскликнул Филл, не успела упасть на место завеса, за которой скрылись Ликамб и Арзак.

— Говорили в голос, конечно, слышал, — ответил Ксанф.

— Ах, Ксанф, неужели ты не заметил, что Ликамб, как и я, заподозрил тайну. Побегу послушаю, о чем они говорят.

— Подслушивать стыдно!

Но Филл исчез за колоннами, прежде чем Ксанф успел его задержать. Только мелькнул полотняный хитон.

— Купцы не солгали, мальчик, — сказал Ликамб, входя с Арзаком в галерею, наклонно сползавшую в толщу холма. — Мне открыты целебные свойства трав, я знаю действие соков, которыми плачут деревья. Снотворный настой, о котором ты говоришь, способен свалить даже быка. Это сильное средство, и прежде, чем дать тебе хотя бы каплю, я должен знать, что она не послужит во вред. Здесь мы одни, и ты скажешь мне правду.

Арзак не был уверен в том, что они одни. Ему слышался шорох, он косился по сторонам, стараясь понять, откуда доносятся звуки, но взгляд упирался в глухие каменные стены.

— Ты молчишь, чужеземец?

— Я боюсь утомить тебя длинным рассказом.

— Не беспокойся, я привык выслушивать истории целой жизни. Больные рассказывают их каждый день.

— Мне было четыре года, Одатис была меньше ягненка, когда мать привязала Одатис ко мне на спину и сказала: «Спрячься в овраге». Я так и сделал. Одатис плакала, потом затихла. Потом мы с ней очутились у Старика. Старик сказал, что был бой из-за пастбищ и что все люди нашего кочевья убиты, мать тоже.

— Старик приходится тебе дедом?

— Нет, он сам по себе. Его зовут «Стариком» из-за боязни накликать беду, по-настоящему его имя — Гнур.

— Суеверия есть и у греков. Например, считается дурной приметой сидеть нога на ногу, скорее это должно назвать дурной манерой. Но скажи, почему твои соплеменники боятся Гнура?

— Из-за его мастерства, они думают, что в кузнечной работе Старику помогают духи земли и луна.

— Это Гнур сделал те замечательные браслеты?

— Да, только они не замечательные, они принесли беду.

Арзак настороженно посмотрел на Ликамба и замолчал. Ему снова послышался шорох, теперь совсем близко.

— Как случилась беда, мой мальчик?

— Из царского стойбища приехали пять дружинников за нетупеющим акинаком. С ними приехала царская жена. Она сказала: «Старик, сделай мне три золотых браслета на манер эллинских, каких не было ни у одной из жен». Старик сказал: «Сделаю». Потом царская жена услышала, как поет Одатис, и спросила: «Это твоя внучка?» Старик промолчал. Тогда она спросила Одатис: «Ты любишь петь?» — «Очень-очень-очень», — ответила Одатис. «Поедем со мной в царское стойбище». — «Нет», — сказал Старик. Но царская жена кивнула дружинникам. Один из них схватил Одатис и ускакал, четверо других выхватили кинжалы. «Нет», — повторял Старик. Он сделался белым, словно вся кровь ушла под землю. — «Ни одного акинака больше не будет». — «Зря беспокоишься, — сказала царская жена и повела глазами, — твоей внучке будет хорошо. Пусть повеселит меня песнями, а в следующую луну я приеду за браслетами и привезу тебе девчонку живой и невредимой». Так она сказала, и все ускакали. Пес Лохмат убежал еще раньше за конем, который помчал Одатис.

— Прошу тебя, продолжай, — сказал Ликамб.

— Прежде чем луна миновала, умер Савлий, а когда умирает царь, за ним в могилу уходит жена и служанка жены. Они должны быть с царем там, где живут после смерти.

— Какой страшный обычай.

— Он пришел к нам от предков, из стародавних времен. Но Одатис никогда не была служанкой, и вот теперь она едет в белой кибитке, ее убьют вместе с царской женой.

В облицованный камнем проход сверху свалился Филл.

— Это моя невеста. Девочка с волосами цвета пшеницы, ей грозит смерть! — закричал он, бросаясь к Арзаку.

— Я не верю своим глазам! — воскликнул Ликамб. — Мой племянник посмел подслушивать?

— Арзак, объясни скорее дяде, что речь идет о моей невесте, вспомни гадателя на агоре — он так все и сказал!

— Убирайся прочь, мальчишка, наш с тобой разговор впереди.

— Я не уйду, я знал, что здесь укрывается тайна.

Но Ликамб сдвинул брови, и Филл ушел. Он уходил, чуть не плача, оглядываясь через каждые три шага.

— Прости, Арзак. Мне в голову не пришло, что нас подслушивали.

Ликамб обнял Арзака за плечи и повел вниз по ступеням.

— Ничего, что подслушивали, — сказал Арзак, всматриваясь в подземный проход, едва освещенный горевшим светильником. — Филл должен все знать. Если Одатис спасется, ей нельзя оставаться в степи. Скифы ее видели в кибитке царской жены, и для них она ушла за царем в вечную жизнь.

— Конечно, мы возьмем Одатис к себе. Но как ты рассчитываешь спасти сестренку? Чем может помочь настой? Надеюсь, ты не думаешь заставить уснуть сразу всех скифов?

— Нет, только Одатис. Если Одатис выпьет сонное зелье и станет как мертвая, ее выкинут из кибитки.

— Все понял, мой мальчик, ты рассчитал правильно, и да помогут тебе Аполлон и Асклепий.

Ликамб взял в руки мерцавший светильник, провел язычком пламени вдоль стены и, отыскав железную скобу, отодвинул один из камней. Открылась темная ниша, уходившая в глубину.

— Снотворный настой изготовлен из трав, растущих в местностях, обильных влагой. Поэтому я храню его близ воды.

Ликамб просветил внутрь, достал небольшой, в пол ладони сосудик из красной глины с высоким горлом и протянул Арзаку.

— Возьми, мой мальчик, — сказал Ликамб. — В этом амфориске заключен чудодейственный дар бога сна — Морфея, и если выпить содержимое, не разбавляя водой, бездыханный сон мгновенно скует тело. Сон будет длится три дня и три ночи и пройдет сам собой. Нет, плата мне не нужна, оставь при себе свое золото, — добавил он быстро, поняв, что Арзак хочет снова сдернуть с руки браслеты. — Лучше скажи, кто научил тебя так превосходно говорить на языке эллинов?

— Филл и Ксанф спрашивали меня об этом.

— Что ты ответил им?

— Я рассказал про Анархасиса, брата Савлия. Он отправился в Грецию и узнал всех наших богов. Савлий убил его за это.

— А что ты ответишь мне, мой мальчик?

— Тоже самое, господин. Анархисис был не единственным скифом, умевшим говорить и понимать ваши слова.

— Но кто-то должен был обучить тебя этому. Может быть твоя мать или кормилица родились здесь, в Ольвии? Может быть рядом с тобой находился постоянно раб с берегов Понта?

Голос Ликамба звучал все настойчивее. Светильник мигал и вздрагивал в его руке, напрягшейся от волнения. И что-то сильнее воли, сильнее торопливых бессвязных мыслей заставило Арзака опустить глаза.

— Раб научил, потом умер, — сказал он чуть слышно.

Ликамб вздохнул, унял в пальцах дрожь.

— Ну хорошо, мой мальчик, ступай, поспеши на помощь Одатис. Да облегчит ее участь снотворный настой.

Он повернулся и стал спускаться в глубь галереи, туда, где бойко журчал источник. Арзак с драгоценным маленьким сосудом — амфориском побежал в дом проститься с Филлом и Ксанфом.

— Молодой господин и Ксанф уехали, — такими словами встретил Арзака старый слуга. — Велели кланяться.

— Уехали в город Ольвию?

— Нет в другую сторону коней направили. Для госпожи Мирталлы молодой господин письмо оставил, — слуга показал вощенную дощечку, исчерченную непонятными знаками.

«Должно быть, Филл устыдился, что подслушивал, иначе не уехал бы тайно», — подумал Арзак, выводя Белонога. Он не знал, что отъезду Филла и Ксанфа предшествовал такой разговор:

— Собирайся, едем! — крикнул Филл. Потерпев неудачу в подземном коридоре, он бегом вернулся во дворик.

— Далеко ли путь предстоит?

— В скифскую степь, за Арзаком. Его сестра в смертельной опасности. И если ты друг, ты отправишься вместе со мной.

— Что за глупости, Филл, пожалей мать.

— После смерти отца я в доме старший. Мать пусть воспитывает малышей, я вышел из-под опеки.

— Нет, Филл, я не могу потакать твоим безумствам, Госпожа Мирталла всегда так добра ко мне.

— А врачеватель Ликамб не добр? Не он ли спас твоего отца? Тогда ты говорил, что ради Ликамба жизни не пожалеешь.

— Я и сейчас готов повторить то же.

— Тогда слушай, — Филл наклонился и, хотя дворик был совсем пуст, зашептал в самое ухо Ксанфа.

— Не может быть! — отшатнулся Ксанф.

— Может. Я об этом подумал еще на агоре, теперь совсем уверился. Только упрямый Медведь сам ни за что не скажет, нужно его выследить. Говори, едешь со мной или нет?

— Еду.

8

Старик остаётся один

Кони чернее безлунной ночи, в звездочках-бляшках на сбруе, привыкли к крикам и звону. Узкие головы не запрокидывались, глаза не косили, открывая темный белок. Тонкие ноги спокойно переступали по влажной траве.

Все меньше дней отделяло Савлия от жилища Вещности, приготовленного для него в конце дороги. Все длинней становился хвост ползущего за повозкой змея. В кочевьях оставались лишь женщины с детьми, да старики, да несколько взрослых мужчин, чтобы было кому перегнать стада на летние пастбища. Те, кто носил оружие, присоединились к шествию. За семь дней пути змей увеличился вдвое, растянулся, насколько хватало глаз.

На восьмой день Иданфирс обнаружил возле себя высокую фигуру с седой головой, втянутой в плечи. Старик! Он опять был рядом. На этот раз он прибыл верхом и, судя по пене, клочьями висевшей на псалиях чалой с белыми ногами лошади, прибыл издалека. Иданфирс не стал дожидаться, пока упрямый кузнец вновь примется докучать просьбой.

— Разве наш разговор не окончен? — бросил он раздраженно.

— Тьма войска идет, — медленно проговорил Старик.

— Врешь! Откуда в степи войску взяться?

Но Старика уже не было рядом. Царь Иданфирс увидел сутулую спину кузнеца, светлый хвост и белые ноги его чалой лошади. От гнева у Иданфирса раздулись ноздри.

— Вернись! — крикнул он громко и зло.

Старик повернул свою лошадь.

— Гордости у тебя, старый, на четырех вождей хватит, — сказал Иданфирс. — Что за войско?

— Не знаю. Раненый прискакал, крикнул: «Тьма войска в пяти переходах!» — свалился с коня и умер.

— Тебе крикнул? Других людей поблизости не оказалось?

— Кочевье на лето пошло. Я оставался, ждал, пока в горне металл поспеет. Никого больше не было.

— Если ты лжешь, Старик, и затеял хитрость, чтобы вызволить из кибитки девчонку, знай, не придумано муки, которую я не обрушу на твои старые кости. Сам смерти запросишь.

Старик не любил, когда ему угрожали. Он придержал Белоножку, и злые слова затерялись в криках, грохоте бубнов, в клекоте бронзовых птиц.

Иданфирс кольнул акинаком руку и коротко крикнул:

— Мадий!

Мадий был вторым предводителем его дружины.

— Есть слух, что с заката движется войско, — сказал Иданфирс, когда Мадий подъехал. — Возьми десятерых, проверь.

— Оу! Оу! Оу! — завопили в этот момент гадатели.

— Савлий! Царь! — завопил весь огромный хвост.

— Оу! Савлий! — закричал Иданфирс вместе со всеми.

Никто из вившихся рядом дружинников Савлия не расслышал, что приказал молодой царь Мадию. Увидели только, что десять воинов понеслись через степь, но зачем и куда были посланы — этого никто не знал.

Отправив разведку, Иданфирс спохватился, что не видит старого кузнеца. «Привести!» Бросились искать и нигде не нашли. Недаром слава о Старике ходила, что оборотень, хоть в зверя, хоть в птицу — в кого угодно обернуться может.

Всех жаворонков в небе не перебьешь, всех лисиц в степи не переловишь. Исчез Старик…

— Нас десять, — сказал Мадий, когда, промчавшись по открытому месту, отряд спустился на дно длинной и узкой балки. — Орик и Токсарид остаются здесь.

Торговые гости из Ольвии рассказывали о гонцах, расставленных Дарием на дорогах огромной Персидской державы. До той поры, пока нет спешного сообщения, гонцы пребывают в бездействии. Но стоит случится важному событию, к примеру, вспыхнет восстание в покоренной стране, гонцы срываются с места и скачут стремглав от заставы к заставе. Торговые гости клялись своими богами, что весть достигает царских ушей быстрее, чем если б ее принес быстрокрылый и вездесущий ветер.

Постоянных застав скифы не держали. Однако передавать известие от гонца к гонцу принято было и у них. Наука простая. И деды, и прадеды знали, что свежие кони несутся быстрее, а отдохнувшие всадники крепче сидят в седле.

Мадий разбил отряд на пять пар — по два всадника на каждый день перехода. Первая пара останется ожидать вестей на дне этой балки. Последняя пара доберется до цели. Остальные растянутся на пути.

Поредевший отряд стал подниматься по склону. Два названных воина спешились и, взяв коней под узцы, двинулись вдоль бежавшего по каменистому руслу ручья. К счастью для Старика, они пошли на закат, в противоположную сторону от кустов, где он со своей Белоножкой пережидал опасную встречу. Когда шаги стихли, Старик покинул укрытие и повернул на восток. Он шел не оглядываясь, зная, что Белоножка от него не отстанет. Она всюду ходила за ним, как Лохмат за Одатис.

Все, кроме этой лошадки, отняли у Старика. Одатис отправили в белой кибитке. Гречанка Миррина ушла. Арзак исчез. Куда скрылся мальчонка? Что ищет? Разве есть доля лучше, чем выпала кузнецам — властелинам металла? Все отняли у Старика. Кибитку, и горн, и запасы металла — все пришлось бросить, чтобы скакать к Иданфирсу. Осталось лишь то, что нельзя отобрать, не лишив его жизни.

Старик поднес к глазам руки. Темные, с буграми мозолей ладони были исполосованы шрамами от ожогов. Кузнечное ремесло наложило отметины, вырезало на ладонях судьбу. Ремесло останется с ним до конца.

Ручей сделал виток и юркнул под землю. Балка кончилась, путь преградил поросший кустарником склон. Старик выбрался, верхом поехал до следующей балки. Здесь находилось заветное место, один из разбросанных по степи четырех тайников.

Вот раскидистый куст дикого миндаля. Семь шагов на восход, восемь по склону вниз, снова семь на восход. Он копал до тех пор, пока акинак не споткнулся. Тогда он разгреб землю руками и вытащил туго затянутый кожаный мешок. Мешок был небольшой, но увесистый. Старик приторочил его к седлу рядом с дорожной сумкой и повернул Белоножку на солнце.

Он ехал, и степь растекалась по сторонам зелеными волнами. Ветер тащил горький запах полыни. В небе недвижно висели ястребы. Степь была родиной, ее он любил превыше всего.

Местом стоянки Старик выбрал курган, одиноким утесом торчавший среди травяных волн. Вершину кургана охранял каменный воин. Лицо под низко надвинутой остроконечной шапкой исхлестали дожди, грудь и широкие плечи выжгло жаркое солнце. Но страж не покинул свой трудный пост. Каменные ноги вросли в вершину. Рука по-прежнему твердо сжимала каменный акинак.

Старик расстелил у подножья свалявшийся старый войлок, разложил молотки, клещи, зубила, пробойники, куски черной смолы. Все это он достал из дорожной сумки. Вместе с лепешками, салом и сыром-иппакой инструменты входили в его дорожный запас. С ними Старик не расставался.

Из той же сумки он вытащил две половинки каменной формы для отливки фигуры пантеры. Зверь лежал, свернувшись кольцом, уткнув морду в мягкие лапы. Так он лежит на луне.

Старик провел пальцем по врезанному изображению, потрогал оставленный в камне желобок, через который вольется металл, и произнес вслух: «Сделал». Жаль, что Арзак был далеко и услышать не мог. Выполненная по всем правилам литейного мастерства, разъемная форма для отливки пантеры принадлежала его резцу.

Камни легли друг на друга. Пантера скрылась. Настала очередь кожаного мешка. Старик развязал тугие тесемки и, приподняв мешок, вытряхнул содержимое. По серому войлоку светлым ручьем разбежались пластинки, брусочки, плоские кругляши, витки гибкой проволоки, Все было из золота.

В обмен на золото можно приобрести стада, табуны, разноцветное платье. Ради золота люди рискуют жизнью, выхватывают акинаки и выпускают друг в друга стрелы. Но разве Старик стремился к богатству? Разве хотел он жить в десяти кибитках и держать возле себя десять рабов? Нет, ни в рабах, ни в кибитках Старик не нуждался. Зачем же тогда он прятал в степных оврагах наполненные золотом кожаные мешки? Для того, чтобы иметь запас самого лучшего, считавшегося в степях священным, металла.

Красная ржавчина съест железо, зеленая патина погубит бронзу. Ни один из этих врагов золоту не опасен. Золото — металл красивый и вечный. Золото живет тысячу лет, и еще тысячу, и еще бесконечное множество. А какой мастер не хочет, чтобы сделанное его руками дошло до самых отдаленных потомков!

В груде золотых заготовок Старик выбрал пластину величиной с ладонь, отрезал от войлока неширокую полосу, сложил, сверху пригладил пластину и приступил к работе.

Первым инструментом был нож. Быстрый в уверенной твердой руке, он побежал по пластине, оставляя после себя вдавленный след. Вытянутая морда, спина, распрямленные лапы — проступило плоское подобие зверя, тень, в которой угадывалась пантера. Молоток, с закругленным ударником должен наполнить тень жизнью, плоскому дать объем. Только не надо бить по металлу, от этого он делается неподатливым. Надо бережно вдавливать тень в войлочную прокладку, вминать очередное изображение.

Работа молотком требовала осторожности и терпения. Арзак говорил: «Молоток за добычей крадется». Подглядел сходство мальчонка. Неловкий шаг, хрустнула ветка — добыча ушла. Неловкое движение, молоток сорвался на линию — рисунок сбит. Старик перевернул пластину, подложил гладко тесанную дощечку и, сменив молоток на зубило, принялся осаживать поле.

Потом пластина вернулась на войлок. В дело пошел молоток. Потом снова доска и зубило.

На войлоке пластина лежала фигурой пантеры вниз, на доске — фигурой вверх. Молоток — изнанка. Зубило — лицо. Изнанка — лицо, изнанка — лицо, снова изнанка.

Молоток и зубило, сменяя друг друга, работали до тех пор, пока фигура пантеры не поднялась равномерно над полем. Но не было в звере ни силы, ни гибкости. Пантера напоминала пузырь, вскипевший на гладкой воде.

Старик размял косточки смолы, вытянул в жгут, положил под вздутую золотую шею и принялся, легко постукивая молотком, прощупывать жгут сквозь металл. Протянулась круто изогнутая полоса. Жгут перешел под лапы. Вдоль каждой лапы молоток выколотил натянутую тугую линию, придавшую лапам упругость. Смола снова переместилась: круглым стал глаз, оскалилась пасть.

Смола держала металл. Молоток лепил форму. «Свободная выколотка» так называется эта техника у мастеров. Владеют ею немногие. Немногим дано лепить металл без помощи формы и штампа, одним молотком.

Старик встал, поднял пантеру к солнцу. Светлый луч ударился о пластину и разлетелся осколками. Пантера была сильной и злой. Она не лежала, свернувшись в кольцо. В родные степи пришла война, и она поднялась, готовясь к прыжку. От напряженного тела исходила грозная мощь.

Старик снял с пояса акинак, чтобы обрезать ненужное большое поле, и вдруг упал. Он упал лицом вниз, зарывшись в траву. Руки сами собой продолжали сжимать пластину и акинак. В левом плече дрожало древко стрелы.

9

Вражеский стан

Из-за кургана, держа лошадей на поводу, появились трое в шлемах, с колчанами за спиной.

— Повезло, с первой стрелы наповал! — крикнул один из них и, бросив коня, опрометью помчался к войлоку.

Двое других от товарища не отстали. Сквозь зелень травы Старику было видно, как три головы склонились над драгоценной грудой. Жадные руки вцепились в пластины, в заманчиво сверкавшие спирали и бляшки.

Медлить было нельзя, если он не хотел, чтобы его добили. Старик вскочил, пригнувшись, прыжком очутился у войлока, с силой вонзил акинак в склоненную шею чужеземного воина, оказавшегося ближе других. Раздался предсмертный крик. Удар кулака, каким кузнец способен свалить коня, лишил жизни второго. «Злой дух», — успел прошептать третий одеревеневшими губами и покатился, пораженный собственным дротиком.

«Стар становлюсь, — подумал Старик, оттаскивая тела. — Не слыхал, как подкрались. Курган звуки прикрыл». Он достал из дорожной сумки горшочек с густым черным варевом из пчелиной смолки и живи-травы, зачерпнул и размазал варево по чистой тряпице. Действовать приходилось одной рукой, вторая висела безжизненной плетью.

Когда все было готово, он резко выдернул из плеча торчавшую стрелу, дал стечь первой крови, наложил на рану тряпицу и зашептал:

Живи-трава. стань, как вода.

Кровь, стань, как смола.

Черное — в землю, синее в небо, красное мне.

Он прошептал заговор, как положено, семь раз и потом еще семь. Кровь послушалась, загустела, осталась при нем.

Три дня войско Дария двигалось через степь. На четвертый день вышел приказ остановиться. Бессмыслен поход, когда не встречаешь противника. Вокруг не души: ни вражеских войск, ни крепостей, ни селений — одна необъятная степь. Что же — цветам рубить головы, в пичужек копьями целиться?

На юг, на север и на восток были отправлены разведчики. В ожидании их возвращения семьсот тысяч воинов разбили шатры и палатки. Ели, пили. Обоз двигался за войском огромный. Провиант поставляли покоренные страны, и жалеть запасы не приходило в голову даже самым осторожным военачальникам. Долго ль продлится поход? Семь — десять дней, не более. Достаточно будет дать одно большое сражение, чтобы дикие скифы признали над собой власть повелителя стран.

В лагере не прекращались веселье и шум. Ветераны вспоминали чужие земли, по которым прошли, рассказывали были и небылицы о мужестве и находчивости царя царей. Воинов тешила удачливость их полководца. С таким военачальником не пропадешь!

— Вот так-так! Молокосос не знает, что царство нашему Дарию выиграл конь! — прозвучал раскатистый бас, перекрыв остальные, не столь внушительные голоса.

— Не знаю, дяденька, расскажи, сделай милость.

— Слушай да на ус мотай. В ином деле сила нужна, в ином без хитрости не обойдешься.

— Без усов еще малый, мотать не на что! — сидевшие рядом обернулись к обладателю баса. Хорошую тот собирался поведать историю, большая польза ее послушать и тем, кто знал.

— Дело доподлинно было так. Правил в ту пору Персией самозванец, присвоивший царское имя, да Отан про то вызнал.

— Мудрей вазира Отана только Дарий и есть, — подал голос один из слушателей.

— Продолжай, коли лучше знаешь.

— Сказывай, не сердись, не оставь рассказа без головы.

— Собрался, значит, совет семерых самых знатных персов. И Гобрий пришел, и Видарна. Дарий больше всех горячился: «Если упустим сегодняшний день, завтрашнего нам не видать», — так он сказал, и все бросились во дворец. Жаркая выдалась схватка. Аспафин был ранен в бедро, Интафрен глаз потерял. Зато самозванец и вовсе без головы остался.

— Побили, значит, семеро самозванца, — продолжал обладатель баса, — и стали совет держать, кому из них царством править. Думали-думали и вот что надумали: поедут все семеро на рассвете за городские ворота, и чей конь заржет первым, тому и на царстве сесть.

— Ну!

— Вот-те и ну, безусый. Ты бы что сделал?

— Что тут сделаешь? Коня голос подать не уговоришь.

— А Дарий уговорил. Его конюх прокрался ночью к воротам и запрятал пахучую травку. Запах этот Дариев конь больше овса любил. Он как почуял травку, так и заржал в полный голос. Пришлось шестерым мужам спешиться и поклониться Дарию в ноги.

— Ух ты!

— Сказывают, в тот день молнии ясное небо резали.

— Может, и было знамение, может, и не было, а что царь царей памятник коню собирался поставить — так это доподлинно.

— Скажи еще, дяденька, сделай милость, зачем царь царей приказал бросить по камню на берегу реки?

— Про камни не знаю, врать не хочу.

— Однако понять не трудно, — откликнулся тот, кто вмешался в рассказ. — Когда обратно пойдем, каждый возьмет из груды по камню, а сколько каменей на месте останется — столько воинов в скифской земле полегло. Счет простой.

Возле другой палатки немолодой воин негромко рассказывал:

— Как стали в скифские земли поход собирать, так в царский дворец в Сузах явился знатный перс Эобаз. У него три сына подросли, и он пришел просить, чтобы не всех в поход забирали. «Снизойди к моей старости, царь царей, оставь хоть одного со мной». Великий Дарий тут же ответил: «Твоя просьба слишком скромна, дорогой Эобаз. По старой дружбе я твоих сыновей всех в Сузах оставлю». Старик в ноги бросился, а домой пришел, видит все три сына посреди двора мертвые лежат, по приказу Дария казнены.

— Как так? Ведь царское слово нерушимо!

— Слово и не порушено. Было обещано, что сыновья останутся в Сузах, они и остались, только не живые — мертвые.

Наступило молчание. После такой истории не сразу новую подберешь.

В царском шатре, где за трапезой кроме самого повелителя стран находились лишь высокородные «благодетели» и «сотрапезники», речь шла о деяниях Дария. Вазир рассказал, как настойчиво Артабан, родной брат Дария, отговаривал царя царей от похода и как непреклонен был повелитель стран.

— Не ходи, возлюбленный брат, в Скифию, — пропищал вдруг маленький человечек ростом с пятилетнего мальчонку. Он вынырнул из-за кресла Дария и, заложив руки за спину, важно прошелся взад и вперед по расстеленному ковру.

— За Понтом нет ничего, кроме стужи и рек, застывших в печальном молчании, — продолжал пищать, покачиваясь на своих коротких ногах, теребя волосы и потирая лоб, словно мудрец Артабан во время мучительно трудных раздумий.

Высокородные гости расхохотались.

Вдруг с легкостью, которую трудно было представить в изуродованном теле, карлик вспрыгнул на спинку царского кресла и уселся, свесив короткие ножки. Его голова очутилась с головой Дария, словно на плечах царя царей было две головы. Одна из них принялась вещать:

— Когда я родился, задрожали могучие горы. Когда вступил в пору юности, Кавказ от страха сбросил свои леса. Когда возмужал, вспять потекли быстрые реки и задрожали остроконечные шапки на бедовых головах непокорных скифов.

Карлик Бэс, вывезенный из Египта, был любимцем Дария. Бэсу разрешалось поддразнивать даже самого царя царей.

— Голос мой перенял, — с притворной досадой сказал Дарий. — Прочь, бездельник, не то отдам скифам, они тебя за зайца примут и съедят без приправы. Одни браслеты с жуками останутся.

У себя на родине Бэс возглавлял ювелирную мастерскую. Взятый ко двору Дария, он вынужден был сменить египетский набедренник на персидское платье, но ни за что не соглашался расстаться с браслетами и кольцами собственной работы, украшенными изображениями египетских священных жуков скарабеев.

Одетые в темное слуги бесшумными тенями передвинулись по ковру, убрали серебряные тарелки с остатками мяса. Взамен появились подносы с жаренной дичью и утиными яйцами, испеченными в золе. Из расписных греческих амфор полилось в кубки вино.

К вечеру стали возвращаться посланные в разведку воины. Первым в шатер был введен начальник тройки, уходившей на юг.

— Великий царь, царь царей и повелитель стран, — сказал начальник южной тройки. — Мы двигались в южном направлении весь день, как было приказано. Степь пуста, даже стадо, ведомое пастухом не встретилось нам на пути.

Тройка, отправленная на север, вернулась второй.

— Великий царь, царь царей и повелитель стран, — сказал начальник северной тройки, когда был допущен в шатер. — Мы двигались на север согласно приказу. На пути мы обнаружили брошенную кибитку, рядом горн с остывшей золой и две наковальни. Недалеко от горна лежит скиф, убитый персидской стрелой.

Начальник северной тройки положил перед креслом Дария стрелу с железным наконечником.

— Моя, — произнес Отан, разглядев оперение. — Продолжай.

— Кибитку бросили впопыхах. В ней остались платья, шкуры, домашняя утварь. На наковальне лежало вот это.

Рядом с оперенной стрелой очутились бронзовые наконечники. Дарий взял наконечник в руки, внимательно оглядел, потрогал загнутый книзу длинный и острый шип.

— Отменно сработано, — сказал царь царей. — Наконечник с шипом не скоро извлечешь из раны. Можно ли было предположить, что дикие скифы способны с таким совершенством обрабатывать твердый металл? Говорят, что своей святыней они почитают огромный котел, отлитый из бронзовых наконечников, и потому все наконечники делают бронзовыми, а не железными, как мы.

— Что скажешь, Бэс? — обратился он к карлику. — В металлах ты разбираешься лучше других. Хороша ли работа?

Бэс молча кивнул головой.

— Продолжай, — сказал царь царей разведчику.

— Больше мы ничего не обнаружили, царь царей, повелитель стран. Степь пуста. Трава не примята. Людей, селений или брошенных стад на нашем пути не встречалось.

Начальник северной тройки покинул шатер. Осталось выслушать последнее донесение, но прошла ночь, а разведчики, посланные на восток, не вернулись. Они погибли или попали в плен, и это тоже являлось донесением. Гибель разведчиков без слов указывала, в какой стороне затаился враг.

— В путь! — прозвучала команда.

На рассвете войско свернуло лагерь и двинулось на восток.

10

Совет вождей у меча

Узнав от своей разведки, что Старик не солгал, что тьма войска движется через степь на восток, Иданфирс созвал на совет вождей всех соседних племен. И пока в очередном стойбище предводитель подносил к иссохшим губам Савлия по куску от каждого яства, сын Савлия со своей дружиной мчался к священному Мечу, где было назначено место встречи.

Его ждали. Восемь вождей, оставив поодаль свои дружины, расположились на большом войлочном ковре. По кругу ходил кубок-ритон из турьего рога в золотой тисненой оправе.

Иданфирс осадил коня и спрыгнул прямо на войлок. Вождь невров, юноша с бледным рыхлым лицом, располосованным татуировкой, недовольно отодвинулся. Пыльные сапоги очутились рядом с полой его узорчатого кафтана.

— Да будет вам удача, да продлится ваш род, да умножатся ваши стада, — сказал Иданфирс. Он сел на пятки, как обычно сидят кочевники, когда беседуют и отдыхают.

— То же и тебе, — откликнулись вожди.

Царь будинов, рыжеволосый великан с голубыми глазами, протянул Иданфирсу ритон, наполнив предварительно из бурдючка.

— Простите, вожди, что заставил ждать, — сказал Иданфирс. — Не хотел дух отца раньше времени тревожить, ушел с первой стоянки. — Он сделал глоток и передал ритон дальше. — Созвал я вас, вожди, в священное место, чтобы совет держать. Царь персов Дарий и семьсот тысяч воинов топчут степь. Их мечи ищут крови; на остриях их стрел притаилась смерть. Жить нам или погибнуть, вожди? Ваше слово.

— Давно ли скифы стали бояться чужого оружия? — насмешливо спросил вождь невров.

Невр был молод, не ему было первому говорить. На скулах Иданфирса забегали злые желваки.

— Скифы чужого оружия не боятся, — выговорил он медленно, топя в словах гнев. — Только скифов горстка, а персов гора. Малому большое не одолеть. Гора горстку раздавит.

Невр рассмеялся. Он был доволен, что скифы, считавшие себя властелинами степи, попали в беду.

— Горстка, царь Иданфирс? — продолжая смеяться, сказал вождь невров. — Когда в давние времена скифский царь Ариант пожелал узнать, много ль под его властью людей, он приказал каждому скифу принести по бронзовому наконечнику. Сколько наконечников набралось? Гора. Своими глазами видел близ Гипаниса вашу святыню — огромный котел, отлитый из наконечников. Толщина его стенок шесть пальцев.

Иданфирс не стал тратить время на пререкания.

— Не о том речь, — сказал он. — Персы раздавят нас, за вас примутся. Справитесь ли с ними поодиночке? — Он обвел глазами по очереди всех вождей, дольше всего его взгляд задержался на широком, открытом лице вождя будинов.

— Моя мысль догнала твою, Иданфирс, — отозвался рыжеволосый великан. — Вместе мы сила, поодиночке — ничто. Персы пришли завоевать всю степь, и будины натянут луки вместе со скифами, в стороне остаться не пожелают.

— Пусть только персы посмеют напасть на невров, невры дадут им отпор. За скифов же биться невры не будут, — сказал юный вождь упрямо.

— Дарий разрушил крепости на Ниле, смел с лица земли города Вавилона. Невров персы раздавят и не заметят, как раздавили, — сказал вождь меланхленов. — Но в одном невр прав. Дарий затеял поход против скифов, не против нас, и мы подождем. Так ли я говорю, вожди? Разве скифы нам друзья или братья, что мы должны проливать за них нашу кровь?

Скифы не раз совершали набеги на оседлые племена, живущие по краю степи, и три вождя коснулись подбородком груди, выражая согласие с вождем меланхленов.

От меланхленов Иданфирс отказа не ждал, другое дело — дикие тавры, живущие разбоем без суда и закона. Но спорить и уговаривать не приходилось. Каждый вождь принял решение.

— Что скажут наши соседи с восхода и юга? — быстро спросил Иданфирс. Не хотелось ему и здесь услышать дурное.

— Я боюсь, что война вытопчет наши посевы и вырубит наши сады, сказал вождь гелонов и трижды дунул на бобровый воротник своего кафтана, отгоняя зло. — Чтобы этого не случилось, гелоны выступят вместе с войском будинов и скифов.

— Гелоны могли бы укрыться в своих лесах и отсидеться в болотах, но они не хотят уподобиться бобрам или лягушкам! — воскликнул вождь савроматов. — Ну а нам, и подавно, точить мечи. Если савроматы отступят, то женщины смогут плевать им в лицо. Презирая мужчин, они пойдут на врага сами.

Племя савроматов, занимавшее землю за рекой Танаисом[8], к северу от впадины Меотийского озера[9], вело свой род от женщин воительниц — амазонок. Савроматские женщины, сохраняя стародавний обычай, охотились вместе с мужьями, стреляли из лука, скакали в седле и носили мужскую одежду.

— Правильно, савромат! — сказал Иданфирс. — Если будет нужда, и наши женщины сядут в седло и повесят на пояс горит, а не золотые безделки, Иданфирс кивнул в сторону молодого вождя невров, с ног до головы увешанного украшениями и талисманами из волчьих клыков, оправленных в золото. — Ступайте, — сказал он вождям, не пожелавшим присоединиться к союзу, — и журавли, пролетевшие сейчас над священным Мечом, протрубят во всех стойбищах и селениях о трусости пяти вождей.

— Не время тебе, заносчивый скиф с чашей у пояса, смеяться над кем бы то ни было, — сказал вождь меланхленов, вставая.

Вожди-отступники созвали свои дружины и, не простившись, не пожелав друг другу долголетия, разъехались в разные стороны.

— Осталось четверо, — сказал вождь будинов. Он загнул большой палец и поднял ладонь. — За нами будины, скифы, гелоны и савроматы. Это немало, потому что все будут биться насмерть.

— Персов — гора, нас — четыре горстки, — сказал Иданфирс. — Что толку погибнуть, а земли и скот оставить врагу?

— Как же еще померить нам силы с персами? — удивленно спросил буддин. — Что предлагаешь ты вместо битвы?

— Ловушку.

— Иданфирс рассчитал верно, — сказал вождь гелонов. — Кибитки с женщинами и детьми и весь скот, кроме необходимого, отправим на север, сами же помотаем персов по степи и лесным чащобам, пока с голоду не перемрут.

— Отступать, заманить врага, держась от него на расстоянии одного перехода, сжигать траву, засыпать колодцы. Согласны действовать так, вожди? — спросил Иданфирс.

Вожди опустили на грудь подбородки.

Иданфирс отвязал от пояса окованную золотом чашу. Эта чаша была наследством отца и деда, знаком и символом царской власти над степными кочевниками-скотоводами.

Скифы вели свой род от Таргитая, сына верховного бога Папая, и змееногой богини, обитательницы пещер. Таргитай взял змееногую в жены. От этого брака родились три сына. «Кого из них выберешь наследником?» спросила богиня. «Того, кто натянет мой лук и опояшется моим поясом с чашей на конце пряжки», — ответил герой Таргитай. Два старших сына силились-силились, лук натянуть не смогли, только себя изувечили. Младшему сыну, по имени Скиф, подвиг как раз по плечу пришелся. Он лук натянул и отцовским поясом с чашей как надо опоясался.

«Тебе и царем быть», — сказала мать.

С той поры прошла ровно тысяча лет, и тысячу лет цари скифов носят на поясе золотую чашу.

— Скрепим договор, как положено, кровью, — сказал Иданфирс и налил в чашу вино. — Сила нашего союза будет на вечные времена, потому что клянемся не в открытой степи, не под деревом или на две балки, а близ священной горы Меча.

Вожди поднялись. Каждый вынул из ножен свой акинак, закатал рукав куртки или кафтана. В чашу брызнула кровь, раздались слова клятвы в вечном союзе четырех племен.

Потом все разъехались. Иданфирс со своей дружиной остался один. Он приблизился к самой горе — свидетельнице союза. Эта была не скала, и не холм, поросший деревьями. Гору составили груды хвороста, нагроможденные до неба. На вершине, задевая облака рукоятью, гордо высился Меч — бог войны и кровавой потехи. Когда шли бои, ему приносили в жертву по одному человеку от каждой сотни захваченных в плен. И если пленных было так много, что мокрый от крови хворост оседал до земли, поверх старых груд громоздили новые, и бог, живший войной, по-прежнему вздымал железную рукоять в синее небо.

— Клянусь богиней Табити и богом Папаем! — крикнул Иданфирс Мечу. Кровь врагов напитает твой хворост! Залогом пусть будет это. — Иданфирс направил лук кверху и спустил далеко отведенную тетиву. Стрела унеслась в небо, выше Меча, к белым, недвижно висевшим тучкам.

— И это! — раздалось на вершине.

К ногам Иданфирса упали три связанных вместе скальпа. Стоявшие рядом дружинники отшатнулись. Иданфирс посмотрел наверх. С той стороны, где вершина имела доступ, а не срывалась отвесно, спускался, сутулясь, высокий седой человек.

— Старик! — вскричал Иданфирс изумленно. — Снова Старик!

— Прикажешь схватить? — спросил Палакк, предводитель дружины.

— Постой, не уйдет. Поглядим, что примется делать.

Старик легко спрыгнул на землю, словно груз прожитых лет не придавил ему плечи, и приблизился не торопясь.

— Что ты делал на священной горе, Старик?

— Шит силой наполнял.

Старик протянул Иданфирсу круглый железный щит. В глаза ударил слепящий луч. Его метнула пантера — владычица щита. Она стояла, выпрямив лапы, в середине железного поля. Огненный глаз сверкал злобой, в ощеренной пасти торчали клыки, острые, как нетупеющие акинаки. Бешенством раздувались круглые ноздри.

— Спасибо, мастер, — сказал Иданфирс, принимая щит Золотой пантеры из рук Старика. — От такого подарка вражеское копье само отскочит, стрела стороной облетит.

Он поднял глаза, с трудом оторвав взгляд от пантеры, и не увидел того, к кому обращался. На том месте, где только что стоял Старик, никого не было.

— Проклятый оборотень, снова исчез, заманил нас пантерой и скрылся! — вскричал предводитель дружины.

— Оставьте его, — сказал Иданфирс. — Он храбрый воин и мудрый мастер. Он один сделал больше, чем все мы вместе, и, если бы живые могли менять волю мертвых, я отдал бы ему девчонку. Он заплатил большой выкуп скальпами и щитом.

Не выпуская щита из рук, Иданфирс с разбега вскочил на коня. Золотая пантера вспрыгнула вместе с ним.

С этого дня Иданфирс с щитом не расставался. Золотую пантеру видели сразу во многих местах. Она отражала удары и слепила врага, если дело доходило до рукопашной, вихрем неслась, когда серый, мышиного цвета конь уносил своего всадника от погони, и медленно двигалось около Савлиевой повозки под вопли и звон бубенцов.

В бою ли, в скачке — зверь ни разу не расслабил своих напряженных мышц. Огненный глаз сверкал, клыки угрожали, хвост яростно колотил по выпрямленным лапам.

Золотая пантера была готова к прыжку.

Часть вторая

Щит «Золотой пантеры»

Среди всех известных нам народов только скифы обладают одним, но зато самым важным для человеческой жизни искусством. Оно состоит в том, что ни одному врагу, напавшему на их страну, они не дают спастись; и никто не может их настичь, если только сами они не допустят этого.

Геродот — древнегреческий историк, прозванный «отцом истории».

V век до нашей эры.

Скифы столько же сражаются посредством бегства, как и посредством преследования.

Платон — древнегреческий философ.

IV век до нашей эры.

11

Встреча в степи

Всадник скакал по посевам, не разбирая дороги. Плеть со свистом резала воздух. Взмыленный конь мчался быстрее ветра. Увидев двух скифов, расположившихся с лепешками на траве, всадник крикнул: «Ловите своих коней! Спасайтесь!» Он крикнул по-скифски, потому что сам был скиф из оседлых земледельцев, живших вблизи от Понта. Сидевшие на траве проводили всадника настороженным взглядом, но с места не двинулись.

Всадник на взмыленном, в розовой пене коне ворвался в селение и помчался среди домов.

— Сатархи идут! — крикнул он, не замедляя бега коня.

— Близко?

— Полдня перехода!

Всадник умчался, оставив после себя тот страх, что сметает людей, как ветер песчинки. Селение вмиг поднялось, и подъехавшему Арзаку пришлось остановить Белонога, чтобы пропустить повозки с детьми и пожитками, верховых и пеших с узлами в руках. Все спешили покинуть опасное место.

— Поворачивай в Ольвию, чужеземец! — закричали ему со всех сторон. Сатархи идут! Сатархи в полдня перехода!

Арзак махнул рукой на селение, давая понять, что его путь пролегает в той стороне и он не намерен менять дорогу.

— Тебе жизнь не мила или бандитов-сатархов не знаешь? Посевы вытопчут, скот угонят, кого схватят — на смерть уведут.

Сатархов Арзак знал. Даже у скифов, снимавших скальпы с убитых, сатархи считались жестокими. Это племя жило одним разбоем и мало чем отличалось от коварных прибрежных разбойников тавров. Всех, кого удавалось взять в плен, тавры приносили в жертву своей богине. Тела сбрасывали с утеса, а отрубленные головы выставляли на длинных шестах для охраны домов. Степные разбойники были опасны, но повернуть под защиту Ольвийских стен означало потерю двух дней. Можно ли было позволить такое?

«Проскочу, — решил Арзак. — Степь широка».

Но далеко проскакать не пришлось. То ли всадник ошибся, то ли сатархи знали неведомый никому путь. Арзак увидел облако пыли, взмывшее из-под края земли, прежде чем солнце перевалило за полдень. Он быстро свернул и укрылся в ложбине, зажав Белоногу ноздри, чтобы не вздумал заржать.

Сатархи промчались шумно, криком и гиканьем подбадривая себя на разбойный набег. Они пронеслись, и сделалось тихо. Вместе с пылью, осевшей вдали, миновала опасность. Когда разбойное племя вернется, Арзак будет уже далеко. Скоро его дорога свернет на север. Земли сатархов уведут их на юг.

«Вперед, мой конь, через поля и травы!» — как пела, бывало, Миррина своим чистым высоким голосом.

Белоног бежал резво. Под курткой Арзака на ремешке висел амфориск. «Успеешь-успеешь», — выстукивали в дорожной сумке двадцать семь камушков-дней.

Вперед, Белоног, вперед! Нет, подожди, замедли бег!

По правую руку Арзак разглядел три удаляющиеся точки. Он приставил ладонь к глазам, закрываясь от солнца. Двигались люди: всадник и двое пеших.

«Должно быть, сатарх гонит пленников, схваченных по пути». Проверяя догадку, Арзак подъехал ближе. Так и есть. Руки пеших скручены за спиной, идут они, спотыкаясь. Но что это? Их одежда — штаны и куртки, на головах остроконечные башлыки!

Скиф всегда помогает скифу. В беде скиф скифу преданный брат. Арзак выхватил из горита стрелу и лук и пустил Белонога вскачь. Оу! Не рассчитал, слишком велико оказалось расстояние. Стрела на излете ранила лошадь. Всадник остался цел. Пока он выбирался из-под упавшей лошади, Арзак успел домчаться и спрыгнуть на землю. Правой рукой он выхватил акинак, левой бросил пленникам нож. Он не смотрел в их сторону, и без того он знал, что произойдет. Один из пленников схватит зубами нож, зажмет между колен острием вверх, второй — перетрет о клинок свои путы и освободит товарища. Прием известный, не сегодня придуманный. Но что они медлят, даже голоса не подают? Его акинак успел три раза скреститься с мечом противника. Много ударов ему не выдержать, жеребенку не одолеть трехлетку-коня. Арзак побежал по кругу, увертываясь и петляя, как заяц. Сатарх нагонял. Арзак услыхал злое дыхание с присвистом, ощутил занесенный над головою меч… Ух! Пленники, наконец, очнулись. Бросились сатарху под ноги. Через первого сатарх перепрыгнул, второй его сбил, как ловко пущенная дубинка. Сатарх упал. Меч врезался в землю и зазвенел, отдавая земле свою смертоносную силу.

Все произошло так быстро, что, обернувшись, Арзак не сразу все понял, почему пленники катаются по земле. Но увидев, что руки у них еще связаны, а во рту торчит войлок, он догадался, что они пытаются удержать сатарха тяжестью собственных тел. Одним взмахом перерубил он путы на заведенных за спину руках и сразу приставил клинок к горлу поверженного. Это будет его первый скальп.

— Не убивай, пощади, Арзак, — прозвучал голос Филла.

Клинок замер. Арзак медленно повернул голову. Рядом с ним, потирая затекшие руки и очищая от войлока рот, стояли Ксанф и Филл. Трудно было поверить собственным глазам!

— Ксанф, Филл! Как вы здесь очутились? Почему в скифской одежде? Мне и в голову не пришло, что это вы!

— Не убивай, пощади, Арзак, — повторил Филл. — Свяжем его по рукам и ногам, и как решат боги.

— Он бы убил.

— Пусть. Он разбойник и варвар, Ты — художник. Не убивай.

Ксанф думал, как Филл. Он молча собрал обрывки ремней и затянул тугие узлы на руках и ногах сатарха.

— Теперь скорее отсюда, — сказал он справившись.

Арзак подобрал свой нож, Ксанф выдернул меч и все трое бросились к Белоногу.

Во время рукопашной схватки коня оставляли в стороне, чтобы противник не перерубил ему жилы.

— Смотрите, вот повезло! — крикнул Филл и поймал волочившийся повод. — Лошадка с испугу, должно быть, упала, царапина пустяковая. Приложим лист подорожника — мигом все заживет.

Речь шла о лошади сатарха. Она давно поднялась и спокойно щипала траву неподалеку от Белонога.

— Повезло. Лошадь крепкая, — сказал Арзак, подходя с Белоногом. — Без труда вас до Ольвии довезет. Только стороной езжайте, чтобы с страхами не столкнуться. Дважды от одной беды не спастись, это даже младенцы знают.

— Ты ничего не понял, — изумленно протянул Филл. — Ты ничего не понял или в своем медвежьем упрямстве не хочешь понять. — Филл схватил Арзака за куртку, мешая прыгнуть в седло.

— Ты думаешь, мы уехали, не простившись, потому что плохо воспитаны? Ты думаешь, мы ради игры приобрели скифское платье и, обрядившись в штаны, ждали тебя у дороги?

— Зачем вы все это сделали? — спросил ошеломленный Арзак.

— Для того, чтобы помочь тебе вызволить сестру. Вот для чего. Без нас — ты один, вместе — нас трое.

— Нет, — сказал Арзак. — Степь опасна.

— Правда твоя, плен мы уже испытали и без тебя бы погибли. Но будь справедлив. Ты мог бы заметить, что мы не трусы и бросились на сатарха, как только пришел момент. А если с ножом не справились, так потому что рты были забиты кляпами. Иди, прыгай в седло, скачи на своем Белоноге. Но знай, я побегу рядом, держась за его хвост, и буду бежать, пока хватит сил.

Филл посмотрел на Арзака яростным взглядом, и Арзак понял: сделает, как говорит.

— Ксанф, из вас двоих ты рассудительней, уговори Филла.

— Все решено, Арзак, — сказал Ксанф. — Мы обязаны тебе жизнью, понимаешь, жизнью. К тому же мы надеемся отыскать…

— Отыскать мою невесту с волосами пшеницы, — перебил друга Филл. Слышишь, Медведь, сам Ксанф сказал, что все решено.

Филл с места прыгнул на спину добытой в бою лошадки.

— Слезай, — сказал Арзак, сдавшись. — Мы с тобой поедем на Белоноге. Тавра отдадим Ксанфу.

Правильней было новую лошадку назвать Сатархом, но ведь сатархи мало чем отличались от тавров, а слово «тавр» было короче.

— Слушаюсь, предводитель! — Оттолкнувшись, Филл птицей перелетел в седло Белонога.

— Филл замечательный наездник, — сказал Ксанф в ответ на удивленный взгляд, каким Арзак проводил смелый прыжок. — Он и по-эллински — без седла, и по-скифски — в седле многих обскачет.

«Вперед, мой конь, через поля и травы», — запел Филл, как только тронулись в путь.

Он сидел за спиной Арзака, на самом краю седельной подушки и думал, что степь похожа на море и что в волнах травы, как настоящих волнах можно утонуть.

— В степи много табунов, — сказал Арзак, — скоро заарканим тебе собственного коня.

— Конечно, заарканим. А правда, Медведь, как будет прекрасно, если все, кто потерял друг друга, встретятся снова?

— Одатис называет меня Арзак-окс — «Добрый Медведь», — сказал Арзак вместо ответа и, помолчав, добавил: — Пой. Хорошая это песня про мчащегося коня.

Ни Филл, ни Арзак не знали, что в семи днях перехода на север тоже звучала песня Эллады.

12

Песня Миррины

Спала ночная роса.

Прилетели жужжащие пчелы,

Стали кружить над цветком,

ароматный нектар собирая.

Выпей нектар, что подаст тебе

в амфоре брат твой.

Сладко ли, горько ли

счастье придет…

— пела Миррина.

Она начала петь, едва покинув ночную стоянку, кибитка тронулась в путь. Песня утонула в криках и воплях, в звоне и клекоте бубенцов. Но в кибитку из белого войлока песня проникла, и знакомый печальный напев обрадовал свернувшуюся в углу Одатис. Одатис села, прижавшись щекой к войлоку.

— Пой, пой еще, — прошептала она так тихо, что не услышала даже Гунда.

Миррина шла возле высоких, в рост человека, колес, удивляясь, что мысль о песне не пришла в голову раньше. Вот он способ, который она искала. Песня передаст девочке весть о настое. Слова этой песни были известны Одатис, она знала их смысл, и если твердить их все время, Одатис поймет.

«Выпей нектар, что подаст тебе

в амфоре брат твой…»

Лишь бы Гунда не заподозрила хитрости. Если догадается, запретит петь на чужом языке, Миррина изменила мотив, с печального перешла на веселый, потом снова вернулась к печальному. Но наполнялся ли голос слезами, или звучал в нем смех, слова повторялись одни и те же:

«Выпей нектар, что подаст тебе

в амфоре брат твой.

Сладко ли, горько ли —

счастье придет».

— Ты поняла, дочка? — подняв голову, спросила Миррина по-скифски. Сколько раз за эти дни она кляла себя, что не обучила Одатис, подобно Арзаку, эллинскому языку. — Поняла?

— Поняла, мата, — донеслось сверху.

Бежавший возле кибитки Лохмат весело взвизгнул.

«Все ли поняла? Выпьет ли залпом горький настой, когда придет время?» В том, что Арзак добудет настой, Миррина не сомневалась.

— Все поняла, дочка, о чем в песне пелось?

— Молчи, не отвечай, девчонка, и ты замолчи, рабыня! — крикнула Гунда. — Без конца повторяю, чтобы молчали.

Царская жена сидела в проеме кибитки на стопке овечьих шкур. Ей было слышно каждое слово.

— Подойди, — приказала она замолчавшей Миррине.

Миррина приблизилась.

— Ты, верно, колдунья, — сказала Гунда. — Твое колдовское пение утешило девчонку. Все лежала, словно зверек, а тут распрямилась, всхлипывать перестала. Чем заворожила, колдунья?

Голос у царской жены был высокий и резкий. Слова она выговаривала отрывисто, вкладывая в каждое злость.

— Я не колдунья, — сказала Миррина.

— Как есть колдунья. Пес и то перестал скулить. Заколдуй и меня, колдунья, заговори на сердце кручину-тоску.

— Я не колдунья, — повторила Миррина. — Просто девчонка любит песни. Ты тоже их любишь, иначе зачем тебе понадобилась Одатис. Зачем тебе несмышленая Одатис, царица?

Ответа Миррина не дождалась, Гунда молчала, смотрела вдаль.

— Отпусти Одатис, царица, — сказала Миррина, — взамен забери меня. Я знаю много прекрасных песен, и если ты веришь, что души усопших способны петь, я буду в царстве теней петь для тебя неустанно. Смилуйся, отпусти Одатис. Она едва начала жить. Отпусти, заклинаю тебя твоими богами Папаем, Табити.

— Привет тебе, Гунда! Радуйся, ты идешь за царем! — закричали примчавшиеся дружинники. Акинаки взлетели вверх. Красные капли крови брызнули на траву. — Слава супруге царя! Слава Гунде! В жизни и смерти она рядом с Савлием! — прокричав, что положено, дружина подалась к вороной четверке, тащившей нарядную повозку, изукрашенную золотыми фигурными бляшками.

— Нет, — бросила сверху Гунда. — Я пойду за Савлием, девчонка пойдет за мной. Так я хочу. Другого разговора не будет.

Поймав по лучику солнца, блеснуло десять колец. Пухлые ладони оторвались от колен и ударили одна о другую.

— Коня для рабыни-гречанки, — приказала супруга царя.

Перед Мирриной тотчас очутилась пегая гривастая невысокая лошадка. Ездить верхом, в седле из двух кожаных подушек, скрепленных ремнями, Миррина умела не хуже любой скифской женщины.

— Благодарю, царица, ты добрее, чем кажешься, — сказала Миррина, взбираясь в седло.

Начерненные брови сдвинулись под золотым венцом.

— Глупая, думаешь, сбитые ноги твои пожалела? — с усмешкой сказала Гунда. — Как бы не так. Мне никого не жалко. А ты — рабыня, хуже лохматого пса, что бежит за кибиткой. Прикажу, и ты на четвереньках припустишься, да еще залаешь при этом.

Миррина прикрыла глаза, чтобы гнев не прорвался наружу. «Молчи, приказала она себе. — Вытерпи ради Одатис».

Гунда на гнев рабыни внимания не обратила.

— Я приказала тебе ехать рядом с собой, чтобы слушать сказки, сказала она как ни в чем не бывало. — Снизу слова плохо идут. Для того коня дала, чтобы слышать. Сказывай.

— Что ж, царица, слушай… Я расскажу… Есть много хороших и поучительных историй. В них действуют эллины, но события происходят на берегах Понта… Земли тебе хорошо известны, — сбивчиво начала Миррина. Трудно было прийти в себя после перенесенного оскорбления. Но вскоре голос окреп и сделался ровным. Зазвучал рассказ о делах стародавних и чудесных.

— Слушай, царица, про царя Атаманта и про все, что случилось. Женой Атаманта была Нефела — женщина-«облако», и было у царской четы двое детей — сын по имени Фрикс и маленькая дочь Гелла. Супруги жили счастливо, но потом Нефела-облако удалилась на небо и Атамант женился второй раз. В жены он взял женщину злую, злее не было во все Элладе, и мачеха стала преследовать Фрикса и Геллу. То не велит их кормить, то перед царем оклевещет. Вскоре и вовсе из дома прогнала. Пришлось бедным сиротам жить среди пастухов и в игры играть с овцами, да баранами, да собаками, овец сторожившими.

— Невидаль, — перебила Гунда. — Я тоже среди овец росла.

— Был ли в твоем стаде баран с золотым руном?

— Золотую шкуру видеть не приходилось.

— А Фриксе и Гелле пришлось: все руно, до последней шерстинки, чистым золотом переливалось. Полюбили сироты златорунного барана, и баран к ним привязался, всюду за ними ходил. Куда Фрикс с Геллой — туда и он. И вот однажды, когда никого из пастухов не оказалось рядом, баран вдруг заговорил. «Фрикс и Гелла, — сказал он человечьим голосом. — По просьбе Нефелы я спустился с золотых облаков, чтобы спасти вас от злой мачехи. Злодейка ищет вашей смерти, уже посланы слуги убийцы». — «Что же нам делать?» — в страхе вскричали дети. «Скорее садитесь ко мне на спину. Ты, Фрикс, держись за рога, а ты, маленькая Гелла, садись позади брата и крепко обхвати его за шею». Слышишь, что я говорю. Одатис, доверься во всем своему брату, он непременно вызволит тебя из беды.

— Какая Одатис? Ты, рабыня, сказывай, да не заговаривайся.

— Прости, царица, спутала имена. Геллой звали маленькую сестренку Фрикса. И повела эта Гелла себя неправильно. Сначала все шло ладно. Дети послушались златорунного, сели верхом, и баран помчался по горам и долинам, пока не достиг синего моря. Но и здесь посланец Нефелы привал не устроил, с разбега бросился в синие волны и поплыл. Заиграли волны, запенились. Любо им царских детей качать. Только руки у Геллы вдруг онемели. «Ах, устала я, братец, держаться». — «Потерпи немного, маленькая сестренка». — «Нет больше сил». — «Смотри, видна уже Азия. Еще немного, и мы у цели». — «Прощай, милый брат». Слабые руки разжались, девочка скрылась в синих волнах. С той поры синее море стали звать Геллеспонтом[10]. Море Геллы значит это слово на языке эллинов.

— Девчонка утонула, с мальчонкой что сталось?

— Фрикс спасся, царица. Златорунный вынес его на берег.

— Кончилась, что ли, история?

— Истории не кончаются. Из одной вытекает другая, как из речки ручей.

— Все равно, в дугой раз доскажешь. Вон опять ошалевшие дружинники несутся пыль поднимать да вопить.

— Слава тебе, супруга Савлия! Радуйся! Радуйся! Оу-о!

— Царь! Царь! — завопили и запрыгали гадатели в шкурах мехом наружу. Подняли трезвон привязанные к рукам бубенцы.

— Оу! — затянул растянувшийся по степи змей с чешуйками из кибиток и всадников не виделось им конца.

— У-у! — подхватил пролетавший над степью ветер.

— У-у-у! — закачалась трава.

— Радуйся, Гунда! Ты уходишь вместе с царем!

Акинаки вспороли воздух, и дружина умчалась к вороной четверке, спеша занять место около Савлия. Но ни один из дружинников не посмел обогнать или подъехать близко к коренастому широкоплечему всаднику, вросшему в кожаное седло горделиво выступавшего серого скакуна. Неожиданно всадник сам повернулся к отцовской дружине. Едва заметным движением повода он заставил коня описать половину круга и, приподнявшись в седле, крикнул негромко, властно:

— Царь! Савлий!

— Савлий! — завопила в ответ дружина и снова умчалась в степь. Только комья земли брызнули из-под копыт.

Возле царской повозке сделалось пусто.

— Отец, — сказал Иданфирс, нагнувшись над навощенным телом. — Я поклялся богиней огня Табити, самой нерушимой из всех наших клятв, что твое последнее кочевание свершится, как должно. Я выполню клятву. Не гневайся и не насылай беду на народ из-за того, что воины покинут твою повозку и я сам окажусь вдали.

Тьмы войска явились, чтобы отнять у нас степи, небо и ветер, и глаза мои заливает ярость. Бой будет смертным. Знай и прости своих воинов за то, что они оставят тебя. Но не окажется сын вдалеке, когда отец уходит под землю. И когда ты, отец, будешь спускаться в жилище Вечности, я буду рядом и провожу тебя, как должно.

С этого дня змей, ползший за царской повозкой уменьшился. Чешуйки его поредели, но не умолкли крики и звон.

— Оу-о! — гудело по-прежнему за вороной четверкой.

— Савлий! Савлий! — вопила дружина. — Радуйся, Гунда! Оу-о! Радуйся! Ты идешь вслед за царем!

— Царь! Царь! — вызванивали бубенцы на жезлах гадателей.

Заслыша шум приближающейся повозки, в кочевьях вытаскивали из котлов с ручками-оберегами куски проваренного в пряностях мяса и разливали в чаши вино. Для Савлия наполнялся оправленный в золото дорогой ритон, к навощенным губам подносились лепешки, сыр-иппака, перья зеленого молодого лука.

Когда пир кончался и царь отправлялся в путь, кочевья, как раньше, пустели. На месте оставались лишь женщины с ребятишками да дряхлые старики. Мужчины, даже подростки, уезжали все до единого. Только дороги их расходились надвое. Мальчонки, не носившие кипий, отправлялись за Савлием. Остальные, с утроенным запасом стрел в грите у пояса, уезжали в другую сторону, чтобы, составив отряды, пополнить войско. У скифов армии не было. Все скифы-мужчины становились воинами, когда приходила война.

Поредел хвост кибиток и всадников, тянувшийся за четверкой черных, как ночь, лошадей. Из воинов, кроме отряда дружинников Савлия, никого не осталось. Днем дружина сновала растревоженным роем и испускала громкие вопли, ночью с еще большим усердием сторожила кибитку жены своего царя и другое его имущество, сложенное в большую шестиколесную кибитку.

И по-прежнему рядом с черной четверкой, прямо держась в седле, ехал широкоплечий всадник в остроконечной шапке, с гривной на шее, с браслетами на обнаженных ниже локтя руках. Конь под всадником был другой, хоть и серый, но не мышиного цвета, как раньше.

— Трус, — прошептала женщина, убранная как на пир.

Она сидела в проеме белой кибитки. Пухлые пальцы впились в колени. Черные без блеска глаза через головы всадников уставились в ненавистную спину, затянутую в простую, без шитья и меховой опушки, куртку.

— Все воины биться ушли, один сын старшей жены остался. Трус и есть. Эй, рабыня! — крикнула Гунда, не поворачивая головы. — Хватит петь-распевать. Сказывай дальше свои истории.

— Как угодно, царица, — откликнулась Миррина. Но прежде, чем подъехать, она довела до конца свою песню.

«Выпей нектар, что подаст тебе в амфоре брат твой. Сладко ли, горько ли — счастье придет».

13

Царь царей принимает ванну

В короткий срок Иданфирс собрал пятидесятитысячное войско. Ядро сбили всадники, вооруженными луками, копьями и мечами. Подвластные земледельческие племена составили пехоту. Оружие пехотинцев — дротики с наконечниками, острее змеиного жала, и короткие обоюдоострые мечи.

Пятьдесят тысяч воинов встали против несметных полчищ. На каждого скифа приходилось без малого полторы сотни противников. Но скифы защищали свою свободу и верили, что победа достанется им. В победе не сомневался самый последний бедняк, не имевший ни шлема, ни панциря и защищенный лишь деревянным щитом, обтянутым толстой, грубо выделки кожей.

— С нами Таргитай, — говорили скифы друг другу. — Его силой натянуты наши луки. Золотая пантера хранит нас от вражеских стрел. Ее сбросил священный Меч прямо на щит Иданфирса, когда Иданфирс, закляв стрелу, нацелился в небо.

Среди скифов распространился слух, что Папай наделил Иданфирса способностью находиться сразу во многих местах. Воины, прибывшие из дальних кочевий, клялись покровительницам очага, что Иданфирс по-прежнему сопровождает отца на его пути к жилищу Вечности, что серый конь не удаляется от вороной четверки. Но при этом разве не видели скифы Иданфирса впереди головного отряда? Щит «Золотой пантеры» сверкал в левой руке молодого царя, когда отряд встретился с персами.

Действия разворачивались по плану, выработанному в священном месте Меча. Скифская конница, завидя персов, с громкими криками набрасывалась на врага. Летели копья, стрелы резали воздух — атака напоминала смерч. Внезапно все утихло: ни криков, ни лязга мечей. Лавина откатывалась и успевала исчезнуть прежде, чем к персам подходило подкрепление. Преследуя яростного и неуловимого противника, персидское войско уходило все дальше в степь. Бескрайний простор затягивал, словно болото без дна. Продвижение затрудняли пожары. Отступая, скифы сжигали траву, оставляя коней без корма. Людям тоже приходилось трудно. Обоз, казавшийся неистощимым, заметно скудел. Скифы стали показываться реже, в бой не вступали и исчезали бесследно, как только персы бросались в погоню. То жалили осами, теперь превратились в ускользающих угрей.

От приподнятого настроения, с каким начинали поход, не осталось даже следа. Дарий сделался мрачным.

На рассвете дозор увидел черные точки, перемещавшиеся вдали. Они исчезали вместе с белесым туманом. Но едва солнечный шар выплыл на небо, персы обнаружили скифов у самого лагеря. В четырех перелетах стрелы стоял построенный клином конный отряд и не срывался с места.

— Тахмаспада! Мардоний! — вскричал Гобрий, бросаясь к оседланному коню.

— На коней! — крикнули названные военачальники.

Воины взлетели в седла. Лошади с места рванули вскачь. Два отборных отряда во главе с самим Копьеносцем помчались навстречу врагу. Схватиться, услышать длинный свист стрел, лязг клинков, жаркий храп лошадей, грызущих друг друга в пылу сражения. Встретить врага лицом к лицу!

— Тахмаспада, цепь по левую руку. Мардоний, цепью по правую! крикнул Гобрий на скаку, не оглядываясь.

Конница на ходу перестроилась, помчалась полукольцом, готовым сжаться. Уничтожить врага-невидимку, закончить поход по сожженной земле с заваленными колодцами.

На этот раз скифы от боя не уходили. Клин словно врос в траву. Кони стояли, не шевелясь, всадники с луками на изготовку замерли в седлах. В первых коротких рядах были воины в шлемах и панцирях, вооруженные секирами и мечами. Длинные задние ряды составляла однообразная масса людей в войлочных остроконечных шапках и куртках, стянутых защитными кожаными поясами с бронзовыми пластинами, рядами нашитыми на кожу.

Гобрий поднял над головой копье. Сейчас он подаст команду к атаке. Вдруг степь разорвал страшный гортанный крик. Треснуло небо и грянул гром. Клин рассыпался на три части. Вперед, направо, налево рванулись орущие всадники. Черным дождем хлынули стрелы. Копья затмили солнце.

Персидская конница дрогнула. Раненые и убитые упали в траву, к копытам своих коней.

— Вперед! Скифов меньше, чем нас! Скифы боятся ближнего боя! кричали Мардоний и Тахмаспада.

Но было поздно. Недолгое замешательство оказалось достаточным, чтобы скифы успели повернуть послушных коней. Клин уходил. Быстроногие кони, едва касаясь земли, уносили легко вооруженных всадников.

— Догнать! Догнать!

Гобрий, Мардоний и Тахмаспада вылетели вперед. Отряды бросились следом.

Неистовой была погоня. Дрожала степь от топота конских копыт. Ветер свистел в ушах, и трава, как скошенная, ложилась на землю. Клин становился все меньше и меньше. Расстояние между ним и преследователями увеличивалось с каждой сотней шагов. Последнее, что увидели персы, был ручеек, неожиданно вынырнувший из-за кустов. Скифские кони перескочили через него, не замедляя бега. Когда же персы достигли обрывистых склонов, переправа через ручей не понадобилась. На всем обозримом степном пространстве не было ни души. Скифы исчезли, словно ушли в подземные норы, известные только им. Пришлось ни с чем возвращаться в лагерь, оставив убитых лежать в траве.

— Государь, — сказал Гобрий, входя в царский шатер и тяжело опускаясь на плохо гнувшееся от старой раны колено, — мы гоняемся за ветром в поле.

— Воду хватаем пальцами, — проверещал Бэс.

Карлик сидел на краю огромной бронзовой ванны. Короткими ручками он держался за край. Ножки удобно устроились на головах выпуклых бронзовых человечков, несущих по стенкам ванны дань повелителю стран. В руках человечков были кувшины, слоновьи рога, благовонные смолы, звериные шкуры, золото.

В ванне раздался всплеск. Карлик скатился на пол.

— Ой-ой-ой, — захныкал он жалобно. — Мой повелитель сбросил меня. Он принимает ванну, словно находится в Сузах, а не в диких степях, а меня прогнал от воды. Меня прогнали, я бедный скиф в остроконечной шапке!

Бес дернул воображаемые поводья и поскакал вокруг ванны. Он ржал, топал ножками и покачивался, подражая скифу в седле.

Никто не рассмеялся. Военачальники были хмуры.

— Они исчезли, Гобрий? — раздался из ванны глухой низкий голос царя царей.

— Как вихрь, государь.

— Щит «Золотой пантеры» был при отряде?

— Не разглядел, государь, против солнца скакали.

«Золотая пантера» преследовала царя царей, как неотвязная лихорадка. Дарий обещал титулы, чины и золото тому, кто схватит Иданфирса живым или мертвым или хотя бы добудет щит «Золотой пантеры».

— Прежде все было иначе, Гобрий, — зазвучал снова голос из ванны. — Я говорил тебе: «Иди и разбей эламитян». Ты шел, и Элам становился моим. Я говорил тебе: «Пригни шею заносчивому Египту», и не было нужды повторять тебе дважды.

— Царь царей, скифы неуловимы. Они знают все тропы и находят лощины там, где мы видим ровную степь.

Дарий словно не слышал.

— Не сокрушил ли я мятежную Парфию? — продолжал звучать низкий тяжелый голос. — Разве осталась армия у Вавилонии после того как я переправился через Тигр? Кто не был убит на суше, тот утонул в реке. Я наложил ярмо на вероломную Лидию. Перед моим мечом дрожала Бактрия. Мое копье уничтожило девятнадцать армий вместе с их крепостями. Я захватил в плен девять царей. Милостью Ахурамазды, великого бога, золото их государств переправилось в персидские кладовые. Скажи, Видарна, разбивший Мидийское государство, почему ты не можешь разбить непокорную Скифию и бросить к моим ногам их царя?

— Мы брали крепости, царь царей, — ответил начальник «бессмертных». Мы воевали с армиями, защищавшими города и селения, стоявшие на одном месте. У скифов нет крепостей. Домами им служат кибитки на скрипучих колесах, их богатство — блеющий и мычащий скот. Скифы не привязаны к месту и уходят вместе с имуществом, не неся никаких потерь.

— Что же, персы, мы не справимся с диким врагом, сильным быстрым конем и разящей стрелой? — донеслось из ванны.

— Ты прошел по этой земле, государь, — счел нужным вмешаться Отан. Ты глубоко вонзил меч в горло Скифии. Носящие остроконечные шапки не осмеливаются оказывать тебе сопротивление. Они прячутся в землю, как мыши или сурки. Скифия по праву должна считаться твоей, повелитель стран.

— Я Дарий, сын Гистаспа. Я не ворую победу. Я добываю ее мечом.

В шатре стало тихо. Замерли слуги, сновавшие вокруг ванны. Карлик Бэс прижал ладошки к щекам и втянул голову в плечи. Всем своим видом насмешник выразил страх. Но не до шуток было Отану. Желая успокоить царя, растревожил его самолюбие. Теперь приходилось ждать вспышку неукротимого гнева.

Дарий любил повторять, что злость самый плохой советник, но когда на него находил приступ ярости, мудрые наставления забывались. Царь царей делался страшным.

К счастью, на этот раз буря не разразилась. В шатер вошел дежурный начальник охраны и торопливо приблизился к вазиру.

— Государь, царь царей! — воскликнул Отан, выслушав донесение. — В знак изъявления покорности вождь невров просит принять дары. Его пастухи пригнали в лагерь огромное стадо. Невры ненавидят скифов и рады отдаться под защиту твоего могущества, государь.

— Наконец поедим мяса, — пропищал Бэс и, ухватившись за головы бронзовых данников, по-обезьяньи ловко взобрался на ванну. На этот раз его никто не согнал.

— Сделай милость, Отан, — проговорил миролюбиво Дарий, — прикажи привести старшего из пастухов.

До самой смерти вспоминал потом невр, как нашла на него оторопь, когда он понял, что голос, звучащий в огромном вытянутом котле, это и есть царь персов Дарий.

— Повелитель стран принимает ванну, — объявил ему важный, в расшитом платье, высокого роста человек.

— Повелитель стран соскребает грязь, пропищал маленький.

Бронзовые человечки — с локоток — оберегали стенки котла, а один из них исхитрился живым обернуться и взгромоздиться на край. Сидел на чане, пищал и болтал недомерками-ножками.

— Угу, — промычал невр, плохо справляясь с увиденным.

Жители степей от грязи освобождались иначе. На три шеста натягивался шерстяной войлок — получался шалаш. Внутри устраивали котел с водой, но человека в воде не топили, а бросали раскаленные докрасна камни. То-то жар и пар поднимался, то-то становилось хорошо и для тела приятно.

— Передай своему вождю, что его приношения приняты, что Дарий благодарит, — прозвучало из ванны. — Вождю мы отправим ответные дары. Тебя же, отважный пастух, я награждаю кубками.

В руках ошеломленного невра оказались два кубка невиданной красоты. В правой руке, точно солнце, сверкал кубок из золота. В левой руке полной луной светился кубок из серебра.

— Скажи, пастух, ты можешь встретиться с царем Иданфирсом? — спросил бронзовый голос.

— Смогу, коли нужно. Отчего не смочь?

— Если ты сделаешь это, то оба кубка наполнятся золотыми кольцами и браслетами. Постарайся для меня — не прогадаешь.

— Сделаю, великий царь персов, приказывай.

— Найди Иданфирса и скажи ему от моего имени такие слова: «Чудак! Зачем ты все время убегаешь, хотя тебе представлен выбор? Если ты считаешь себя в состоянии противится моей силе, то остановись, прекрати свое скитание и сразись со мной. Если же признаешь себя слишком слабым, тогда тебе следует также оставить бегство и, неся в дар своему владыке землю и воду, вступить с ним в переговоры». Скажи Иданфирсу все это, пастух, после чего возвращайся с ответом и получишь обещанное.

В ванне замолкло. Пастух покинул шатер.

14

Пожар

Степь горела. Весь день пришлось ехать по выжженной, без единой травинки, земле. Арзака это не удивило. В весеннюю сушь разведенный не на месте костер легко оборачивался пожаром. «Ничего, кони крепкие, выдержат», — подумал Арзак.

Каждый имел теперь собственного коня. Под Филлом выплясывала небольшая лошадка, прозванная в память прежнего хозяина Тавром. Для Ксанфа заарканили приземистого гнедого. Гнедко достался оседланным, в упряжке. К седельным подушкам была приторочена сумка с запасами. В ней нашлись даже вино и ритон из воловьего рога, оправленный в бронзу. Филл немедленно привязал ритон к своему поясу.

— Что для таких скакунов день без еды? — сказал Арзак и похлопал по шее верного Белонога.

Но когда через один переход под копытами вновь зашуршал серый пепел, стало ясно, что траву Выжигали с умыслом. Арзак покосился на Ксанфа с Филлом: догадались ли? Ксанф сидел в седле, как всегда, прямо. Филл держался расслабленно, слегка отвалившись назад, вывернув ступни ног внутрь. Тревоги на лицах Арзак не увидел. И Ксанф и Филл казались спокойными.

— Война, — произнес Арзак коротко.

— Как узнал? — лениво откликнулся Филл, словно спрашивал о пустяках, не стоивших внимания.

— Траву выжигают. Грозный знак.

— Такой уж грозный? Отец говорил: «Степные народы или кочуют, или из-за пастбищ воюют». Отец ходил далеко на север, его товары по Борисфену до самых порогов поднимались. Он и царя вашего знал, того, что умер, привозил его женам эллинские украшения, благовония и крашенные пурпуром ткани.

— Если траву выжигают, значит большая война, — сказал Арзак. — Тебе и Ксанфу надо вернуться.

— Нет! — сказал Филл и выпрямился в седле.

— Да, — сказал Арзак. — Война и смерть в одной упряжке ходят. Вы вернетесь, потому что на дорогах войны вам места нет.

— Это так. Но без тебя нас двое, а с тобой — мы впятером. Ты один троих таких, как я, свободно заменишь.

— Филл прав, — вступил в разговор Ксанф. — В беду мы скорее попадем без тебя, чем с тобой. Тебе степь дом, мы здесь впервые, поэтому и сатарху в руки попались.

— Правильно. Ты знаешь степь, Добрый Медведь, и мы проскользнем за тобой, как твои тени. Одна тень пошире, другая — тонкая. Совсем тоненькая, неприметная тень.

— Перестань дурачиться, Филл, — остановил друга Ксанф. — Вспомни, что при любых обстоятельствах тени молчат.

— Я особая тень. Я тень, двигающаяся наоборот.

Филл рывком перевернулся и вытянул вверх ноги.

— «Несись, мой Тавр, через поля и травы», — пропел он стоя на голове. — А трав-то для Тавра как раз и нет.

— Речка шумит, — сказал Арзак, вслушиваясь в степь.

— У нашего Медведя, глаз орла и слух кошки! — Филл, как ни в чем не бывало, снова сидел на войлоке, заменявшем седло.

— Раз вода, значит и травка на берегах уцелела. Кони подкормятся, сказал Ксанф.

Ни Филл, ни Ксанф всплеска воды не услышали, просто за время пути они научились верить каждому слову Арзака. Он и на этот раз не ошибся. Речка скоро открылась. Но трава ее на берегах оказалась выщипанной до корней; сползавшие в воду кусты были обглоданы дочиста, торчали одни толстые ветки.

— Конный отряд прошел, — предположил Ксанф.

Арзак кивнул головой.

— Бедные Тавр, Белоног и Гнедко, — грустно сказал Филл. — Им придется поужинать одной водичкой. Или давай, Арзак, себе наловим рыбешки, коняшкам дадим лепешки. И складно, и ладно будет. Что, предводитель, скажешь?

— Нет, Филл, рыбу поймаем — лепешки все равно побережем. Кто знает, как долго придется по опалине ехать.

Ночь прошла у реки. Во время дневного перехода попалась нетронутая огнем лужайка. Кони, фыркая, жадно щипали припорошенную пеплом траву. К исходу дня опалина ушла на восход.

— Прощай, злая война! — крикнул Филл. — Разошлись наши дороги! Больше не встретимся!

«Должно быть, меланхлены на савроматов пошли, — подумал Арзак. — Или будины с меланхленами бьются». Скифов он исключил. От Истра до Танаиса напасть на грозное племя царских скифов не осмелится ни один народ. И сами скифы сейчас войны не развяжут: когда провожают царя у жилищу Вечности, не до битв. О покорителе стран, Дарии, сыне Гистапа, Арзак никогда не слышал.

Гоняясь за неуловимым ветром персы все дальше уходили от Истра. Напрасно оставленная на мосту охрана, развязывая узелки, поджидала вестей от Дария. Гонцы с победными донесениями не появлялись. Вообще никаких вестей не поступало.

Унылая, как дом, в котором все умерли, сожженная и безлюдная степь затягивала персидское войско. Скифы шли впереди на день перехода. Ни сократить расстояние, ни навязать скифам бой персам не удавалось.

Шла война — но знала ли история подобный способ ее ведения?

Противник отступал — но назовут ли потомки победой бессмысленное продвижение по опустошенной земле? О такой ли добыче, как брошенные без присмотра овцы, мечтали воины, переправляясь через быстротекущий Истр? Нет, речи велись о крылатых драконах, стерегущих несметные богатства скифских царей.

Царь царей был мрачнее грозовой тучи.

По стране савроматов прошли, теряя воинов и лошадей. В стране будинов сделалось легче. Сожженная степь сменилась кустарниками и перелесками. Воины немало дивились, обнаружив белые в черных штрихах деревья с корой прозрачной и нежной, как шелк. Ее можно было отрывать длинными лентами.

— У тебя соколиный глаз, Гобрий, видишь на горизонте черную точку? — спросил Дарий, выезжая на открытое место.

По правую руку повелителя стран, как всегда, находился вазир, по левую — Копьеносец. Следом ехал Видарна со своими «Бессмертными».

— Вижу и дивлюсь, государь, — ответил Гобрий.

— Что тебя удивляет?

— Точка раздвигается вширь и поднимается вверх. Это не отряд. Это селение или крепость, возведенная на холме.

— Слава Ахурамазде! Наконец! — обрадованно воскликнул Дарий и хлестнул своего скакуна.

— Остановись, государь! Прикажи выслать разведку! — закричали Отан и Гобрий, догоняя царя царей.

Дарий остановился за полтора перелета от оборонных стен. Теперь они были видны отчетливо.

— Ваша правда, мои верные благодетели, — сказал царь царей, наматывая на руку поводья. — Надо выслать разведку. Каменная броня зубчатых крепостей, которые мы брали яростным штурмом, устрашала нас меньше, чем эта ловушка из бревен.

— Укрепление возведено хотя и из дерева, однако по всем правилам военного искусства, — сказал Гобрий. — Взгляни, государь: вал, стены, ручей, подающий воду, — все на месте. Ров по низу пустить — и тот не забыли. Склон крутой. Верно, многим пришлось погибнуть, не добравшись до стен, поднимаясь, они служили хорошей мишенью защитникам города.

Дул ветер. Облака, похожие на клочья шерсти, вползли на небо и затемнили солнце. В неярком свете бревенчатая крепость казалась тяжелой, мрачной, почти непреступной.

— Первый город на нашем пути, — задумчиво произнес Дарий.

Ему виделся штурм, он обдумывал план атаки.

— Город пуст, — доложила вернувшаяся разведка. — Люди покинули город недавно: зола в очагах не успела остыть. Скот угнан, не осталось даже собак. В хозяйственных ямах пусто, если не считать зерен пшеницы, присохших к глиняной обмазке ям.

Неважная досталась добыча. Но врытые в землю хижины с соломенными, на два ската, кровлями все же лучше, чем гарь, или болотная дымка, или скифская конница, неуловимая, как мираж.

Дарий и его окружение расположились в просторном вытянутом доме. Слуги прикрыли ковром глинобитный пол, разложили подушки, внесли высокое кресло царя царей и зажгли бронзовые светильники. Стало светло. Обнажились черные, покрытые копотью стены.

— Должно быть, здесь проживал важный вождь со своей дружиной, и местные жители называли эту лачугу «дворцом», — сказал Дарий, презрительно усмехнувшись.

«Благодетели» и «сотрапезники» расхохотались. Достаточно вспомнить собственные дома в Сузах, не говоря о чуде-дворце повелителя стран, чтобы стало понятно, как мало название «дворец» подходило к темной, с низким потолком и без окон постройке. Царские конюшни — и те нарядней.

— Скажи, царь царей, а как по-твоему местные жители называли это? спросил Бэс. Он встал на носки и протянул Дарию глиняную форму для отливки оленя.

В Египте маленькие пальцы Бэса оплетали золотой проволокой цветную эмаль и низали узорчатые бисерные ожерелья. Толк в красивом Бэс знал. Но и Дарий в своих руках воина подержал немало искусных изделий, поступавших в Суздальский дворец из покоренных стран. Царь царей умел оценить смелые линии и выразительный силуэт.

— Скорее всего это вдавленный в глину олень совершает прыжок через пропасть, — сказал он, принимая от карлика форму. — Копыта сложены вместе, голова и шея сильно вытянуты вперед. Развесистые рога настолько красивы, что напоминают волны критских орнаментов. Где ты сыскал это чудо?

— Возле плавильных печей, — сказал карлик. — В западной части города, на берегу ручья расположилось литейное производство с горнами, наковальнями и другими приспособлениями.

— Ты вовремя показал форму, и твой урок справедлив, малыш. Нельзя с пренебрежением относиться к народу, который уже не раз удивил нас изделиями своих мастеров. Но назовем ли мы это жилище «хижиной» или почтительно поименуем «дворцом», так или иначе, впервые за много дней мы выспимся под надежной крышей.

Повелитель стран снова ошибся. Надежность крыши оказалась обманчивой. Едва сморил сон, раздался истошный крик: «Горим!»

Огонь занялся одновременно во многих местах. Пламя, сглатывая солому, перекидывалось с кровли на кровлю. Пытаться тушить было бессмысленно, хорошо что успели вырваться из огненного кольца, стрелявшего кроваво-красными головешками. Установить причину пожара не удалось. Ночная стража призывала в свидетели Ахурамазду, что ни человек, ни зверь к городским стенам не приближались. Ночевавшие в городе клялись тем же великим именем, что костра ни один из них не разводил.

— Скифий Папай метнул огонь с неба, — зло сказал Дарий.

Отъехав на пол перелета стрелы, он придержал коня и обернулся. То, что недавно было городом, превратилось в огненный столб. Пламя рвалось к ночному небу. Красные языки слизывали черноту, рассыпая тысячи искр. А на самом верху огненного столба плясала, и веселилась злобно, и прыгала по остриям метавшихся языков огромная багряно-золотая пантера.

Дарий прикрыл ладонью глаза, чтобы избавиться от наваждения. Пантера преследовала его, словно злой рок.

В течение нескольких дней продвигались вслепую. Скифы не показывались. Высланные вперед разведчики не возвращались. Зато появился пастух, отправленный к Иданфирсу. Его-то никто не ждал.

— Кругом ни людей, ни дорог! Как тебе удалось разыскать мое войско? воскликнул Дарий, когда невр предстал перед ним.

— Ветер разносил вести. Откуда гарь принесет, откуда овечий дух, откуда — конский, где гарь — там войну ищи.

— Царя Иданфирса тем же путем нашел?

— Иданфирса чего искать? Его место известное.

— Где он? Скорей говори, пастух!

— Царь Савлий в последнее кочеванье отправился. Где еще Инданфирсу быть, если не рядом с отцом? Сын отца до самой могилы сопроводить обязан, иначе нельзя. А Инданфирс сын жалостливый, — растроганно сказал пастух, от жалости к отцу он и сам поседел. Со спины поглядеть — широкий и крепкий, а с лица — как есть старый дед.

— Не пойму о чем ты толкуешь. Передал ли мои слова?

— Передал, великий царь, все твои слова передал.

— Что Инданфирс ответил?

— В обмен на твои слова царь Инданфирс прислал тебе много других. Пастух закрыл глаза и заговорил медленно, подражая чужому голосу: — «Мое положение таково, царь Дарий! Я и прежде никогда не бежал из-за страха перед кем-либо и теперь убегаю не от тебя, а поступаю так же, как обычно в мирное время. Если вы желаете во что бы то ни стало сражаться с нами, то вот у нас есть отеческие могилы. Найдите их и попробуете разрушить, и тогда узнаете, станем ли мы сражаться за эти могилы или нет. Но до тех пор, пока нам не заблагорассудится, мы не вступим в бой с вами. Это я сказал о сражении. Владыками же моими я признаю только Папая и Табити. Тебе же вместо даров — земли и воды — я пошлю другие дары, которые ты заслуживаешь. А за то, что ты назвал себя моим владыкой, ты мне еще дорого заплатишь!»[11].

Пастух перевел дыхание, видно радуясь, что сбросил тяжкую ношу слов, которую нес в своей памяти.

Брови Дария гневно сомкнулись.

— Скажи, пастух, — вмешался Отан, — где ты встретил царя Иданфирса и куда он держал путь?

Кто из живущих в степи, к какому бы племени ни принадлежал, выдаст тайну царских жилищ Вечности? Месть мертвой руки страшнее всего другого.

— Там, — кивнул пастух на закат, хотя Савлия увозили на север и пастух это знал, сам оттуда только вернулся.

— Пастух! — взревел Дарий. — Мы видели Иданфирса там! — царь царей указал на восток.

— Так все от того, великий царь, что Иданфирс по воле Папая может сразу во многих местах находиться. Степь это знает.

— Ветер разнес?

— И ветер, и люди. — Пастух достал из дорожной сумки два кубка и протянул Дарию, ожидая награды.

— Дать что обещано! И чтобы духа вруна не было в лагере!

15

Камень и щит

Дарий напрасно решил, что пастух его обманул. Пастух рассказал все, как было. Одно утаил — направление, в котором двигался Савлий. Так про то говорить не следовало. Про мертвых чем меньше болтаешь, тем спокойней живешь.

Оу! Хорошо провожали скифы царя. Вопли висели, как белый туман над болотом. Капли крови горели цветами в зеленой траве. Всадников и кибиток не счесть — по всей степи растянулись.

Пастух дождался, когда молодцы, сновавшие возле Савлия, ринулись в степь, и поравнял своего Булатку с важным всадником, крепко сидевшим на сером коне. Сперва пастух людей расспросил, какой из себя царь Иданфирс. «Роста не так, чтобы большого, — сказали ему, — из себя крепкий, плечи широкие, спина прямая». — «Молод ли?» — «Лет ему не считали, одно сказать можно — для воина в самый раз. Да тебе, невр, на что?» — «Поручение есть». — «Поезжай вперед, сразу увидишь. Царь Иданфирс бок о бок с вороной упряжкой едет. Конь под ним серый в богатой сбруе — не ошибешься».

Пастух так и сделал, всадника отыскал. Плечи у всадника были широкие, спина — не обхватишь. Борода и волосы оказались, правда, седыми, а в остальном — все, как люди описывали.

— Дозволь слово молвить, царь Иданфирс, — сказал пастух.

— Говори, невр.

— Встретился я в степи с царем персов Дарием.

О том, что он стадо царю персов пригнал, пастух на всякий случай умолчал. Зачем без толку болтать?

— Так встретились. Дальше что было?

— Дальше царь Дарий слова произнес и велел их тебе отвезти как можно скорее, потом с твоими назад вернуться.

Пастух все слова передал. Ему слова для ответа вручили, и он поехал разыскивать персов. Вспоминая седую бороду и белые волосы, торчавшие из-под башлыка, он сокрушался: «Люди сказывали, воин в рассвете, а вышло, что старый дед».

Мог ли догадаться пришлый, чужого племени человек о том, что не каждому скифу было известно? Многие продолжали считать, что рядом с вороной четверкой ехал царь Иданфирс. На самом деле это был его дядя по матери, родной брат старшей жены Савлия.

«Порода одна, башлык нахлобучил, со спины не поймешь, — думала обвешанная золотом Гунда. Даже она не сразу сообразила, что Иданфирс вместо себя оставил возле повозки дядю. — Все они крепкие, словно дубы с корнями. На земле стоят — с места не сдвинешь, на коня взобрались — вросли в седло. Старшая жена старухой стала, в засохшую кору превратилась, а на самого Савлия могла узду накинуть. Умела старая ему печенку клевать не хуже орла, что летал на Кавказский хребет».

— Эй, рабыня! — крикнула Гунда. — Как звали того, что людям огонь добыл, а боги его за это цепями к нашим горам приковали орлу на растерзание? Печень орел клевал.

— Прометей — имя гордого титана, не пожелавшего унизиться перед самим Зевсом, — сказала Миррина, подъехав.

— Правильно сделали, что приковали, нечего против Папая идти. Его воля превыше всего, превыше человеческой.

— Против Зевса, царица.

— Папай ли Зевс — все равно царь богов, так же молнии с неба на землю мечет. Сказывай, что еще на скифской земле происходило, какие такие истории приключались?

— Изволь, царица. Про златорунного барана помнишь?

— Чего там помнить? Его для Папая зарезали, шкуру на дереве укрепили и огненного змея стеречь приставили.

— Благодарственная жертва была принесена Зевсу, не Папаю.

— Если на ваших землях — то Зевсу, на наших — Папаю. Барану-то все едино было, для кого его в жертву зарезали. Сказывай дальше, что с золотой шкурой случилось?

— Рассказ пойдет о царе Пелии и о племяннике его Ясоне. Пелию было предсказано, что Ясон отнимет у него власть и воссядет на царство, вот Пелий и задумал избавиться от опасного родича. «Отправляйся, милый племянник, в Колхиду и привези золотое руно», — так сказал Пелий. Ясон задумался. Каждому в Греции было известно, что руно сторожит дракон. Ни днем ни ночью он не смыкает глаз.

— Огненный змей вроде наших дружинников, я — как руно, — сказала Гунда и коротко рассмеялась. Золотые цепочки дрогнули на полных, с наведенным румянцем щеках.

Миррина от жалости отвернулась.

— Чего морду воротишь, рабыня? Сказывай знай.

За время пути Миррина притерпелась к грубым окрикам. Разве можно в полную силу сердиться на обреченную?

— Пелий приказал, и Ясону пришлось повиноваться, — стала она рассказывать. — Корабельный мастер по имени Арго построил славный корабль с высокой мачтой и белым парусом. Корабль в честь мастера «Арго» назвали. Потом Ясон стал скликать аргонавтов — тех, кто на «Арго» в Колхиду[12] отправится. Много героев откликнулось на его зов. Явился даже Геракл. Он шел, и земля дрожала под тяжелой стопой.

— Сказывают, когда он на нашу землю ступил, то след в камень вдавился длиной в два локтя.

— А когда Геракл на палубу «Арго» вступил, то доски погнулись, сказала Миррина и повела повествование дальше: — Едва заря расцветила небо, якорь был поднят, весла взлетели двумя крылами, и «Арго» чайкой помчался по вспененным волнам. Каждому аргонавту было определено место на скамье у весел. Один Орфей сидел на носу корабля. Его пальцы перебирали струны, он пел, и от сладостных звуков стихали бурные волны и зачарованные рыбы поднимались с морского дна.

— И ты меня зачаруй, колдунья, заговори тоску.

— Я не колдунья, царица, а петь сколько угодно могу, хотя и не так прекрасно, как пел Орфей. Возьми меня вместо Одатис.

— Тьфу, привязалась, как лихорадка. Сказывай дальше.

— Подвигов без числа совершили герои. Обо всем рассказать времени не хватит. «Арго» достиг берегов Фракии, где бурный Истр выходит в море свирепыми рукавами.

— Широкая, знать, река. Сказывают, персы длинный мост перекинули, чтобы на нас войной идти, да той же дорогой с битыми мордами назад уберутся. Запомнят скифские степи и Понт.

— Так и будет, царица, — сказала Миррина. — А в те времена каждого, кто входил в Понт, подстерегали каменные Семплигады. Теперь-то они стоят, как положено скалам, а тогда сходились и расходились непрестанно. И стоило живому существу оказаться между ними, тут же расплющивали его, как огромные жернова. Аргонавты на хитрость пошли: выпустили сначала голубя. Полетел голубок, двинулись с двух сторон Семплигады. Море вспенилось и небо вздрогнуло, когда скалы столкнулись. Да не успели они раздробить быстрокрылую птицу, вырвали перышко из хвоста и разошлись ни с чем. Аргонавты только и ждали, когда скалы расступятся. Взметнулись легкие весла. Чайкой помчался «Арго» и выскочил невредим. Руль на корме успели задеть Семплигады, другой добычи им не досталось. С той поры смертоносные скалы стали навеки недвижны. Открылась дорога в Понт эллинским кораблям. Вот какой подвиг совершили аргонавты по пути в Колхиду. Да про все геройства рассказать времени не хватит.

— Думаешь, персы время нам сократят? — спросила вдруг Гунда. От ее внимания не укрылось, что Миррина два раза произнесла: «Рассказать времени не хватит».

— Как сократят, царица? Еще двадцать два дня!

Стражники на мосту через быстротекущий Истр развязывали узелки, Арзак вел счет, выбрасывая серые камушки, Миррина вырезала зарубки на деревянном гребне. Зарубка — день.

— Ишь, сосчитала, — с усмешкой произнесла Гунда. — А персы со своим царем Дарием возьмут да счет спутают. Двадцать деньков себе отнимут, два нам на потеху оставят.

Миррине сделалось страшно. Она ждала Арзака дней через пять или шесть. Ей было известно, что царь Иданфирс увел персов в земли буддинов, и путь через степь свободен. Помехи она не предвидела.

— Царица, как могут персы сократить наши дни?

— Не твоего ума дело. Сказывай, что дальше произошло.

— Что ж, слушай, коли желание есть. — Миррина откашлялась, от волнения у нее сорвался голос. — «Арго» прибыл в Колхиду и бросил якорь. Аргонавты отправились в царский дворец. Был этот дворец прекрасней всех других, хоть весь мир обойди, второго такого не встретишь. Сам Гефест его строил. Вокруг пышный сад раскинулся и четыре источника протекали. В одном источнике молодое вино играло, в другом молоко пенилось, третий бил ключевой водой, в четвертом мед разливался.

— Царица, — прервала Миррина рассказ, — позволь передать Одатис горшочек меда. Тебе не в ущерб, а ей утешение.

Миррина достала из сумки маленький амфориск с двумя ручками и высоким горлом. Она предполагала, что снотворный настой будет налит в похожий, и хотела приучить Гунду к виду сосудика, чтобы потом передать настой без помех.

— Держи при себе свои колдовские зелья или корми ими пса, — сказала Гунда со злостью.

— Я не колдунья, царица. Это обычный мед.

— Сказано, ничего девчонке не передашь, и дело с концом. Продолжай про баранью шкуру. Заполучил ее этот герой?

— Ценой великого подвига заполучил, царица. Царь Колхиды сказал Ясону: «Я отдам тебе руно, чужеземец. Только раньше запряги медноногих быков, дышащих пламенем, вспаши поле бога войны, засей драконьими зубьями и собери урожай. Не простой урожай. Из каждого зуба воин в латах и шлеме поднимется, вот с ними и справься. Исполнишь все это — руно твое». Смело Ясон вскинул голову: «Выполню, что велишь, но и ты не забудь обещание». Привели медноногих быков. Страшные. Ноздри пламенем пышут, из-под копыт искры несутся, крутые рога воздух секут…

Сколько раз эти истории Миррина рассказывала Арзаку. Вечерами, когда наступал конец работе, они, оставив Одатис и Старика, вдвоем уходили в степь. Там, на приволье Миррина разматывала длинную нить повествования, а Арзак протягивал руки к всходившей луне и говорил: «Смотри, показался „Арго“».

«Где сейчас Арзак? Скоро ли будет рядом? Везет ли настой?» — думала Миррина. При мысли о том, что Арзак видел Ликамба, ее сердце тоскливо сжималось.

— Арзак, давай сосчитаем камушки, — сказал Филл.

— Двадцать два, знаю без счета, — ответил Арзак.

— Вдруг вышла ошибка и камушков меньше?

— Я не ошибся, Филл. Через пять или шесть дней мы догоним кибитку, и Одатис выпьет сонное зелье.

— Ты придумал, как передать амфору? Кто-нибудь поможет?

Каждый раз, когда Филл начинал разговор о настое, Арзаку делалось не по себе. Филл что-то выпытывал. Его слова имели два смысла. Второй смысл был темный. И сейчас, когда кони скакали рядом, голова к голове, Арзак решился.

— Филл, — сказал он, — ты спрятал вопрос и носишь его, как камень в праще. Будет плохо, если камень вылетит неожиданно и попадет мне в спину.

— Почему мы никого не встречаем? — спросил Филл. — Куда подевались люди, стада? Отец любил повторять, что в скифских степях столько овец, сколько на небе звезд. «Богатые овцами пастбища скифов и есть золотое руно, манившее греков в дальние земли», — так говорил отец.

— Ты не хочешь задать свой вопрос?

— Не хочу, Арзак. Потому что, если вопрос — это камень в праще, то молчание — это твой щит. Ты упрям, словно тебя породила скала. Ты отразишь мое слово молчанием. Куда же все-таки делись стада и люди?

— На летние пастбища подались.

— Зачем, разве здесь плохая трава?

Арзак не ответил. Он повернулся к восходу и приставил ладони к глазам. Ксанф и Филл сделали то же.

Прямо на них, рассыпавшись цепью, мчался конный отряд.

— Куда прикажешь скакать, предводитель, вперед, назад, в сторону? — сказал быстро Филл.

— Поздно, — ответил Арзак. — Они нас заметили и, если поскачем, выпустят стрелы.

— На таком расстоянии промахнуться.

— Это скифы. Наши воины бьют без промаха.

16

Дороги пересеклись

Отряд в пятьдесят человек окружил их плотным кольцом.

— Вот те на, — процедил предводитель сквозь зубы.

Он въехал в круг и Арзак узнал Иданфирса. Даже конь под ним был тот же, серого мышиного цвета.

«Почему он здесь со своей дружиной, почему не около Савлия?» пронеслась тревожная мысль.

— Скакали за воинами, поймали детишек. Откуда — куда путь держите? — спросил всадник на сером коне.

— Во всем тебе удачи, царь Иданфирс, — сказал Арзак. — Был я в городе по прозванию «Счастливая», путь держу к северу, чтобы проводить в последний шатер твоего отца, царя Савлия.

— Придется поспешить, если хочешь увидеть, как царь Савлий будет спускаться под землю. А кто эти чужеземцы и для чего они обрядились в наши одежды?

— Чужеземцы — жители Ольвии. Ксанф и Филл.

Услышав свои имена, Ксанф и Филл поклонились. Иданфирс на приветствие не ответил.

— Отец Филла много раз приезжал с товарами в наши степи, — поспешил добавить Арзак, — он привозил шелк и браслеты для твоей почтенной матери и для младших жен. Царь Савлий его жаловал. Когда Ксанф и Филл узнали, что царь Савлий отправился в последнее кочевание, в их сердцах загорелось желание проводить его до самого места, как это делают скифы, и вот они сняли свои одежды и обрядились в наши. Дозволь чужеземцам проводить твоего отца, царь Иданфирс.

— Дозволяю, — сказал Иданфирс равнодушно. Он думал о чем-то другом. — И пусть поспешат. К полной луне все будет кончено.

— Нет, нет! Ты ошибся, царь Иданфирс! Сорок дней истекут через двадцать два дня, а до полной луны — всего десять.

— Персы дни отобрали. Мы уводили их к восходу, сколько могли. Теперь они на закат повернули. Того и гляди помешают спокойному кочеванию царя Савлия, если не поторопимся.

— Какие персы? Они же в Азии!

— Неужто не знаешь, что Дарий большую войну в степь привел? — нетерпеливо спросил предводитель дружины Палакк. Он в толк не мог взять, для чего Иданфирс теряет время на разговоры с мальчонкой, не стоившим ломаного акинака.

— Не знаю. Траву паленую видел, думал, савроматы с соседями бьются или меланхлены.

Ксанф и Филл не понимали, о чем идет речь, и с тревогой переводили взгляд с Арзака на Иданфирса.

— Персы, война, осталось всего десять дней, — быстро сказал Арзак на языке эллинов.

— Вон оно что, — протянул Иданфирс. — Вспомнил. Я видел тебя, когда Старик приходил выпрашивать внучку. Рядом была рабыня-гречанка. Верно, она тебя научила перекидывать наши слова на греческие?

— Это так, царь Иданфирс, она научила. В тот день я думал, ты не глядишь в нашу сторону, а ты запомнил.

— Как зовут тебя? — спросил Иданфирс. Он словно не замечал, что дружина изнывает от нетерпения.

— Мое имя — Арзак.

— Сильное имя, — сказал Иданфирс. — Хорошо называться Медведем. Вот что, Медведь, внук Старика, я поручу тебе важное дело. Исполнишь — награжу золотом или в дружину возьму, когда подрастешь. Довольно ли будет?

Дружинники расхохотались, Иданфирс нахмурился, и смех затих.

— Благодарю тебя, царь Иданфирс. Только я не дружинник — кузнец. Когда стану мастером, буду ковать для твоей дружины акинаки и копья. Поручение я исполню без всяких наград. Как только царь Савлий закончит свое кочевание и уйдет в шатер Вечности…

— Война не ждет, — перебил Иданфирс. — Поручение исполнишь немедля, прямо отсюда отправишься к персам.

Арзак побледнел, и все это увидели.

— Струсил мальчонка! — сказал Палакк насмешливо.

— Никогда трусом не был! — вскричал Арзак. — Я — скиф, и если война я воин. Давай свое поручение, царь!

— Молодец! Вот это по-нашему! — закричали дружинники и снова расхохотались. Кони под ними заплясали, готовые с места пуститься вскач.

— Слушай, Арзак, внук Старика, — сказал Иданфирс спокойно и строго, как говорят с равными. — Грозный враг пришел в наши степи, и мы должны его одолеть. Дарий думает, что скифы сдаются, если уходят от боя. Чтобы его разуверить, передай ему наши подарки. Со всей земли собирали.

Иданфирс сделал знак. Дружина снова расхохоталась, и Палакк, смеясь вместе с другими, протянул Арзаку плетеную корзину, клетку и пучок связанных вместе стрел.

— Понял, Медведь, внук Старика? — спросил Иданфирс.

— Понял, царь Иданфирс. И почему дружина смеется, теперь тоже понял. Подарки передам, будь уверен.

— Персы в трех переходах. Как завидишь посты, принимайся кричать: «Дары от царя Иданфирса». Если не поймут, кричи на языке эллинов. Оттого и посылаю тебя, что в войске Дария этот язык многие понимают.

Царь Иданфирс хорошо знал, что скифы и персы говорят почти одинаково. Им не надо перекидывать слова с одного языка на другой, чтобы понять друг друга, но ему захотелось отправить послом не воина, как собирался вначале, а простого мальчонку. Пусть захлебнется злостью назвавший себя царем царей.

— Если вернешься живым, — сказал Иданфирс Арзаку, — проси любую награду. Только сестру не проси. Тут помочь ничем не могу — над волей мертвых нет моей власти.

Мышиного цвета конь рванулся вперед. Сверкнула молнией золотая пантера на круглом щите.

— Чужеземцы могут ехать за нами! Привал у второй балки! — крикнул на скаку Иданфирс, и дружина умчалась.

— Три дня туда, три дня обратно… Савлий за это время уйдет вперед… Одатис погибла, — прошептал Арзак.

Он достал из дорожной сумки пригоршню одинаковых серых камушков и один за другим стал бросать их на землю.

— Остановись! Что ты делаешь! — закричали Ксанф и Филл, словно Арзак выбрасывал что-то очень важное.

— Одатис погибла, — прошептал Арзак и распрямил ладонь с десятью оставшимися камушками.

— Говори, что случилось? Кто этот важный скиф? Почему ты швыряешься «днями»? — набросился на Арзака Филл.

— Я взялся выполнить важное поручение. Оно будет стоить мне жизни, но в степь пришла война и, значит, я теперь воин.

— Каждый эллин на твоем месте поступил бы, как ты, — произнес Ксанф торжественно.

— Ксанф прав. Он забыл лишь добавить, что каждый эллин на нашем месте возьмется доставить Одатис настой.

Сказано было Филлом, но Арзак поднял глаза на Ксанфа.

— Это правда, вы отвезете зелье?

— Конечно, Арзак, — сказал Ксанф. — Само собой разумеется.

Арзак Ксанфу верил. Ксанф был надежным и основательным. Филл напоминал верткую золотую проволоку, идущую на браслеты и гривны. Ксанф казался железным бруском, заготовленным для акинака, Арзак снял с шеи висевший на ремешке амфориск и положил драгоценный сосуд в большие ладони Ксанфа.

Филл чуть нахмурился.

— Научи, предводитель, как нам действовать, — сказал он, разглядывая даль.

— Догоните Иданфирса с дружиной; их привал у второй балки. С ними до места доедете. Кибитку царской жены распознать легко, Гунда у всех на виду сидит — платье в блестках, на голове золотой венец. Рядом с кибиткой едет или идет высокая нестарая женщина.

От Арзака не укрылось, что при этих словах Ксанф и Филл переглянулись. Что ж, не в первый раз.

— Эту женщину вы также узнаете, — твердо сказал он. — У нее на правой щеке широкий выпуклый шрам. Что она скажет, то и делайте. Без ее слова ничего не предпринимайте.

— Скажет? Разве мы поймем?

— Поймете.

— Как зовут эту женщину?

Вопросы задавал один Ксанф. Филл молчал.

— Она сама назовет имя, если захочет. Одатис зовет ее «мата» — мама. Она ей, как мать, мне — как старшая сестра.

— Теперь последнее, предводитель, — сказал Филл. — Договоримся о месте встречи. Где будем ждать тебя?

— Через три перехода по правую руку от вас потянется Борисфен. Где бы вы не отбили Одатис, пробирайтесь к реке и спрячьтесь среди валунов. Возвращаться я буду вдоль берега. Вы увидите меня и окликните. Если пройдет десять дней и я не появлюсь, отправляйтесь в Ольвию. Одатис нельзя находиться в степи, возьмите ее с собой к Ликамбу.

— Вот и все, — промедлив, добавил Арзак. — Пусть помогут Папай и Зевс. Прощайте. Скачите вслед за дружиной. Опасности нет. Перед скифским царем степь ковром расстилается.

— До встречи, Арзак! Прощай!

Белоног поскакал на восход. Тавр и Гнедко помчались на север.

Кого-то дороги соединили, кого-то врозь развели. Пастуха, что к Дарию с овцами был отправлен, а потом чужие слова с места на место возил, дороги привели в родные неврские земли. Пол-луны он их не видел.

Когда пастух рассказал, какими словами обменялись Дарий и Иданфирс, вождь невров призвал своего первого гадателя. Без его советов юный правитель решений не принимал.

— Да пошлют тебе боги власть над всей степью, — сказал гадатель, входя в шатер и прикрывая полог. Хитрый старик хорошо знал, какие сны посещают его повелителя.

— Сто лет жизни, — прозвучал небрежный ответ.

Вождь лежал в ворохе белых пушистых шкур, подложив под голову разукрашенные татуировкой руки.

— Твой зов встретил меня у входа в шатер, — сказал гадатель и потряс гремушками, отгоняя злых духов.

— Люди не сунутся, духов прогнал, говори без опаски, — прошептал он, садясь на пятки у изголовья.

— Растолкуй мне загадку, седобородый, — лениво протянул вождь. — Всем известно, что Иданфирс со своей «Золотой пантерой» находится при войске, а пастух богами клянется, что видел его возле Савлиевой повозки. Как такое понять? Неужели Папай в самом деле одарил скифа способностью быть разом и там и тут?

Гадатель протянул между пальцами узкие берестяные полоски, закрутил бересту жгутом, выпрямил.

— Говорить?

— Говори.

— Папай одарил Иданфирса выносливым конем. Его конь проглатывает расстояния, как ласточка мошкару. Иданфирс при войске со щитом «Золотой пантеры» бросается на отряды Дария, потом удирает. Куда? Это знают люди, идущие за Савлием. Они видят царя Иданфирса рядом с черной четверкой, им кажется, что он здесь все время.

— Вот и я его вижу, — забормотал вдруг гадатель сипло. — Он едет прямо и важно. Ох, какой важный. На сером коне едет. Спина прямая, на голове башлык. Бороду вижу. Седая борода, совсем белая, белая как снег, белая как пена, белая, белая… — бормотание сделалось невнятным, как речь человека, нанюхавшегося пахучего дыма конопляного семени.

Вождь подождал, пока гадатель утихнет.

— Хорошо ты видишь, да плохо, — сказал он с усмешкой. — Борода у Иданфирса без седины. Луна не обновилась, как я с ним возле Меча встречался, вряд ли за это время он успел поседеть и в старика превратиться.

— Белую видел как снег, как пена, белую, белую…

— Ладно, не думай о бороде, а то снова закатишься. Лучше послушай мои мысли и дай совет. А мысли мои вот о чем. Самое сильное племя в степи царские скифы, потом савроматы, потом мы. Сильнее нас никого больше нет.

— Ты забыл о будинах, — сказал гадатель, сощурив близко посаженные глаза. Он догадался, куда клонит вождь.

— Будины в лесной полосе. Их дело землю сохой ковырять. Степи им не нужны. Да если бы и нужны были? Они со скифами в одной упряжке едут Дарий им всем поубавит спеси. Тогда невры — первые. Плохо я говорю?

Глаза гадателя закатились под веки. На впалых щеках задвигались разводы татуировки.

— Хорошая мысль, хорошая мысль, — забормотал он сипло. — Хорошая мысль, да плохая, — сказал он обычным голосом.

— Чем не по нраву пришлась? — спросил юный вождь.

Он уже не лежал, а сидел, утонув в шкурах и обхватив руками торчавшие вверх острые колени.

— Тем не по нраву, что Дарий разделается со скифами и за нас примется. Забудет, что мы овец ему пригоняли. Вот если бы оказать царю Азии другую услугу…

Гадатель вскочил, завертелся, кругами пошел по шатру. Закружились тесемки, разноцветные лоскутки, гремушки и другая пестрая мелочь, нашитая на волчьи шкуры, из которых состояла одежда гадателя. Загремели связки волчьих клыков, свисавшие с шеи, — невры вели свой род от грозного волка. Загремели браслеты.

— Голова Иданфирса, голова Иданфирса, — прорывался сквозь звон сиплый шепот.

— Дарию нужно бросить голову Иданфирса, — сказал гадатель спокойно и сел на прежнее место.

— Это без гадания ясно, научи, как сделать.

— Дело простое. Пастуха и я расспросил, не ты один. Он говорит, что за Савлием лишь старые идут да мальчонки. Из воинов один Иданфирс и дружинники Савлия. Если выслать отряд человек в двести, Иданфирсу не вырваться.

— Твой совет — разгромить кочевание Савлия?

— Тьфу, тьфу! Беда, не тронь вождя, иди на меня. Тьфу, тьфу! Плохое слово вождь вымолвил. Беда — на меня! — гадатель три раза сплюнул через левое плечо и погремел бубенцами.

— Ты зачем такое придумал? — сказал он, успокаиваясь. — Пусть Савлий на место прибудет, пусть спокойно сойдет в юрту Вечности. А когда Иданфирс в обратный путь тронется…

— Хорошая мысль, да плохая. Как день узнаем, когда он обратно поедет? Как угадаем, какую дорогу выберет?

— Хорошая мысль. Плохого нет. Не надо угадывать, не надо знать. Отряд загодя прибудет, спрячется за грядой у реки. Камни высокие. Валуны с гору. Валун черный, валун серый. Волной омытые, песком обтертые. Трава на камнях не растет, пена клочьями прорывается. — На сиплое бормотание гадатель не перешел, сказал спокойно: — Разведчики пусть на стойбище Вечности проберутся. Там и ждут.

— Говорю, мысль плохая, — нетерпеливо сказал вождь. — Кто отважится? К юртам Вечности подойдешь, а оттуда мертвец вниз головой, ногами вверх выскочит и с собой под землю утащит! Нет, гадатель, охотников мы не сыщем, ни силой не заставим, ни золотом.

Гадатель молча развязал висевший на шее мешочек в ярких тесемках и высыпал на ладонь что-то светлое, похожее со своих мягких шкур.

— Через верного человека достал, — сказал довольный гадатель. — Когда Савлия в путь снаряжали, мыли да стригли, человек этот обрезки ногтей собрал и мне за золото продал.

— Что ж до сих пор молчал? С такой защитой любой самый жалкий трус на кладбище двинется.

Люди степей верили, что покойники выходят из могил вверх ногами, разыскивая живых. Но и живые могут иметь над мертвыми власть. Стоит возле кургана спалить обрезки ногтей недавно умершего вождя — покойник не шелохнется.

— Еще бы. Сам двинусь, — сказал гадатель. — А молчал оттого, что нужды не было говорить. Пришла нужда, и сказал. Иданфирсу конец. Дарий тебя над степью царем поставит.

— Поставит. Скорей давай думать, кого к Дарию гонцом посылать, какие слова царю Азии говорить.

17

Дары царя Иданфирса

— Царь царей, повелитель стран, прибыл посол от скифов. Он просит милостивого дозволения предстать перед твоим величеством, — доложил «бессмертный», дежуривший у шатра.

Военачальники радостно переглянулись. Конец бесславной войне, надменный скиф изъявляет покорность!

Дарий помедлил с ответом, словно не ждал этого дня, как праздника.

— Я приму его после полудня, — сказал он.

После полудня в царском шатре собрался цвет Персидской державы. «Благодетели», «сотрапезники», «входящие без доклада» и «взирающие на своего царя» стояли вперемешку с «носителями права» и суровыми воинами, возглавлявшими походы в Египет, Элам, Вавилонию, Мидию. Все взоры были устремлены к резонному креслу, заменявшему Дарию во время походов трон.

Повелитель стран сидел неподвижно и прямо. Его ладони покоились на подлокотниках, под ногами была расшитая бисером кожаная подушка. Шерстяное синее платье тяжелыми складками падало на золотые сандалии. Вдоль подола бежали расшитые золотом львы. Лев — зверь победы и воинской ярости скалил зубы на ножнах кинжала. Лев поднимался на задние лапы на толстой тиаре, венчавшей мужественное лицо повелителя стран. Под тиарой, закрывая лоб до бровей, лежали недвижные завитки черных с проседью волос. Прямая борода спускалась на грудь десятью рядами одинаково завитых неподвижных колец. Все в облике Дария выглядело величественным и неподвижным. Глаза бесстрастно смотрели поверх голов вельмож и военачальников.

По правую руку от трона высилась мощная фигура Гобрия. В его руках было копье с золотым наконечником. Слева стоял Луконосец Аспафин — один из шести «благодетелей». Луконосец держал высокий сильно изогнутый лук.

По знаку Отана слуги подняли полог. Засверкали медные шлемы, зазвенело начищенное оружие. Десять «бессмертных» ввели посла. Он шел, затерявшись среди рослых воинов в блестящих доспехах. Дойдя до середины, «бессмертные» расступились, и посол остался один.

— Клянусь мечом, нелепей фигуры не видел, — шепнул один вельможа другому.

— Куртка, шапка. Какой безобразный наряд.

— Плохи дела Иданфирса, если его послы одеты так бедно.

По шатру пробежал приглушенный смешок. Короткая куртка и потертые на коленях кожаные штаны выглядели слишком убого среди узорчатых тканей и дорогого оружия. Но самого посла его скромный наряд, видимо, не смутил. Он смело сделал три шага к трону, снял надвинутую на лоб остроконечную шапку, поклонился и быстро выпрямился, откинув назад прямые русые волосы. В тот же момент улыбки сменились возгласами изумления. В руках Аспафина зазвенел лук. Вазир, не веря глазам, подался вперед.

Нет, не подвели глаза мудрого советника, и не случайно задрожала рука отважного Луконосца.

Посередине шатра стоял мальчонка, которому вряд ли исполнилось четырнадцать лет! Иданфирс прислал к повелителю стран неоперившегося юнца. Большую наглость трудно было представить! Скифский царь бросал оскорбление.

Гобрий взялся за рукоять кинжала. По первому знаку царя царей он пригвоздит посла Иданфирса к земле. Но Дарий знака не подал. Он сидел так неподвижно, что был похож на собственное изваяние, установленное после Египетского похода.

Мальчонка тем временем приблизился к трону.

— Здравствуй, великий царь персов. Здравствуй в этой жизни и в той, прозвучал в шатре высокий мальчишеский голос. — Пусть в твоих руках всегда пребывает сила. Пусть не затупится меч, не споткнется любимый конь.

— Ты осмелился назвать повелителя стран и владыку земель просто царем? — прервал мальчонку опомнившийся вазир.

— Разве в моих словах прозвучала неправда?

— Милостью бога Ахурамазды великий Дарий, сын Гистаспа, является царем Персии, Элама, Вавилонии, Ассирии, Египта, Лидии, Мидии и всех Восточных земель вплоть до Гандхары. Он единственный повелитель гор и равнин по ту и по эту сторону моря, по ту и по эту сторону пустыни.

— Прости, великий царь многих стран, я не знал, что твоему народу требуется столько земли. Скифы довольствуются степью. — Отвечая, мальчонка смотрел прямо на Дария, и от этого все, что он говорил, звучало дерзко.

— Тебя прислал царь Иданфирс? — глухо выговорил Дарий.

— Скифский царь Иданфирс велел передать тебе, великий царь многих стран, знаки скифской земли.

Мальчонка достал из кожаного мешка, подвешенного к поясу, клетку и небольшую корзинку, не торопясь отстегнул горит, извлек оттуда пучок перевязанных стрел. Все это он положил на ковер перед троном.

Бэс немедленно оказался рядом.

— Пять, — сказал он, пересчитав стрелы, и вдруг защелкал по-птичьи, запищал, заквакал.

— Трр-тцы-тцы, уи-уи, ква-ке-кес! — понеслось по шатру.

— Что такое? — воскликнул Отан.

— Царь Иданфирс прислал тебе, повелитель многих земель и стран, пять стрел, птицу, мышь и лягушку. — Сказав так, мальчонка заносчиво вскинул голову.

— Вот это дары Иданфирса? — Отан указал рукой на ковер.

— Да.

— Что твой царь велел передать на словах?

— Царь Иданфирс сказал: «Персы поймут значение наших даров». Других слов царь Иданфирс не добавил.

— Разгадай загадку, мудрый вазир, ква-ке-кес, уи-уи. — Бэс пищал, и квакал, и прыгал вокруг посла. Вдруг на запястье мальчишеской крепкой руки карлик увидел браслет. По концам золотого обруча, запрокинув рога, мчались навстречу друг другу олени. Их бег-полет казался неудержимым.

— Скифская работа? — спросил Бэс шепотом.

— Первый во всей степи мастер делал. Я у него обучаюсь.

— Я тоже был ювелиром.

Бэс уселся у ног посла, превратившись в маленький пестрый холмик, и приготовился слушать.

Отан и Дарий молчали. Первым заговорил начальник «бессмертных» Видарна. По его мнению, все было просто.

— Загадка проста, — сказал он. — Скифы своими дарами хотят сказать, что перед нашими стрелами они ничтожны, как лягушки и мыши, и беспомощны, как птицы, угодившие в западню.

— Вряд ли «бессмертный» прав, — сказал Луконосец. — Если бы речь шла о наших стрелах, то скифы послали бы наши — с железными наконечниками, а они свои — с медными. Мое мнение, повелитель стран, что знаки раскрываются так. Мышь живет в земле и питается ее плодами. Мышь — это земля. Обитательница озер и болот лягушка означает воду. Конь летит по степи, как птица в небе. Стрелы и птица — Это скифская конница. Все вместе выходит, что скифы отказываются от сопротивления и в знак покорности кладут к ногам повелителя стран землю и воду. Впрочем, как ни толкуй, — победа наша.

Слова Луконосца повисли в воздухе, слишком они оказались легкими. Все, кто был в шатре, это почувствовали.

Дарий смотрел прямо перед собой, Отан уставился под ноги. Тогда заговорил Гобрий.

— Аспафин разъяснил нам темный смысл скифских даров. Хотелось бы верить благоприятному толкованию, а веры нет. — Гобрий задыхался. Копьеносца душила ярость. — Скорее дары говорят другое, обидное нам: «Если вы, персы, как птицы не улетите в небо, или как мыши не зароетесь в землю, или как лягушки не поскачете в болото, то не вернетесь назад, пораженными этими стрелами»[13]. Так ли, посол, растолковал я знаки?

— Так.

В шатре сделалось тихо, и вдруг словно грянул и раскатился гром. Все сорвались с места, проталкиваясь к трону; со всех сторон понеслись гневные крики.

— В бой, в бой! Оружие с нами!

— Уничтожим скифскую землю! Перебьем всех до единого!

— Сотрем саму память о Скифии! В бой, в бой!

— Уходи, — шепнул Бэс мальчонке-послу.

— Казнить посла лютой казнью! — закричал кто-то.

Но посла в шатре не было. Он исчез на глазах, как не раз исчезала в степи скифская конница.

— Вернуть! — приказал Дарий.

Он произнес короткое слово тихо и страшно. «Бессмертные» рассыпались по лагерю, оглядывая и ощупывая все, где мог спрятаться человек. Были осмотрены все шатры, вверх дном перевернут обоз. Была осмотрена каждая пядь земли. Куда мог скрыться мальчонка, не успевший покинуть лагерь? Проказливому карлику, выскочившему из шатра раньше «бессмертных», пришлась по душе поднявшаяся суматоха. Он взобрался на ванну, сохнувшую за шатром. Маленькие ножки уперлись в головы бронзовых данников. Ручки то вскидывались над головой, то ударяли одна о другую.

— Скиф превратился в лягушку — ква-ква! Скиф обернулся птицей! Эй, «бессмертные», где ваши луки! Перестреляйте всех ласточек в небе! Мышь! Мышь!

Бэс кричал и кривлялся все время, пока велись поиски, потом по головам данников спустился вниз и вернулся в шатер. В шатре находились теперь лишь высшие военачальники. Вместе с Дарием они разрабатывали план дальнейшего продвижения войск.

— Им помогают местные боги, они окутывают их туманом и делают невидимыми для человеческих глаз, — задумчиво произнес Дарий, когда ему доложили, что мальчонка исчез.

— Ничего, стрелы и копья пробьются сквозь этот туман, — зло отозвался Гобрий. Он места себе не находил от ярости.

Был отдан приказ тронуться в путь до зари. Лагерь затих. Бодрствовали лишь Дарий с военачальниками, сторожевые посты, да карлику не спалось. Он снова вскарабкался на край бронзовой ванны, только на этот раз тихо, чтобы не привлечь внимания «бессмертных», охранявших вход в царский шатер.

— Держи, — прошептал Бэс, едва раздвигая губы. — Платье поверх куртки надень, волосы под шлем спрячь.

В ванне послышалась возня.

— Тише. Готов, что ли?

— Готов.

Перемахнув через высокую стенку, кто-то мягко спрыгнул на землю.

— Как кошка, — прошептал Бэс. — Если остановят, говори: «Бэс идет». Пароль: «Быстротекущий Истр», ответ: «Шестьдесят узелков». Запомнишь? И говори, как я, тонким голосом.

— Пусть боги за твою доброту снова сделают тебя мастером, и возьми браслеты. — В руках говорившего зазвенело золото.

— Оставь при себе. Помни пароль: «Быстротекущий Истр».

— Помню. Прощай.

Фигура в длинном до пят наряде растаяла в темноте. Бэс обогнул шатер и, откинув полог, вошел вовнутрь. Дарий с военачальниками продолжали держать совет. Фитили, горевшие в бронзовых светильниках, освещали усталые бледные лица.

— Теперь наш черед, — пробормотал карлик.

Он поднял с ковра не прибранные корзинку и клетку и заспешил к выходу, торопясь, чтобы его не остановили.

— Куда потащил чужое? — крикнул вдогонку Дарий.

— Будь спокоен, великий царь, темницы я тебе возвращу, только пленников выпущу на свободу.

Дарий в гневе вскочил.

— Так это ты, недомерка-карлик, помог мальчонке уйти?

— Благодари богов, царь царей, что недомерка Бэс удержал великана Дария от убийства ребенка, — прокричал Бэс с порога. Он поднял над головой клетку и выломал прутья — птица взвилась в воздух. Он опустил на землю корзинку, опрокинул набок — лягушка и мышь юркнули по сторонам.

18

Кибитка понеслась

Арзак проскользнул через лагерь тенью. Все спали, никто его не окликнул. Неспешную поступь дозора и мягкое чавканье конских копыт он слышал издалека и, переждав, когда дозор удалится, быстро шел дальше. Ходить бесшумно — с пятки на носок — умел каждый скиф, будь хоть малый мальчонка. Позади остался последний ряд походных палаток. Темной громадой открылась степь. Трава уходила в черное небо.

Арзак сдернул с себя персидское платье, которое бросил маленький человечек, затолкал платье в сумку и пустился бегом. Но не успел он пробежать расстояние в перелет стрелы, как перед ним вырос всадник. Арзак различил в темноте тускло мерцавшую упряжь и, затаив дыхание, замер. Дозорный тоже не двигался с места. Конь стоял, опустив голову, шлем всадника свесился на грудь. «Спят! — догадался Арзак. — Самое время коня добыть». Он достал аркан, определил расстояние: ночь обманщица — близкое с далеким путает. Веревка свистнула, конопляный змей обвился вокруг плеч и выдернул дозорного из седла. Пучок травы в рот, путы на руки и ноги. Убивать связанного Арзак не стал, хоть и мог бы украсить свой пояс скальпом. Зато конь ему достался красивый, рыже-бурого цвета, с узкой головой, стройными ногами и широкой, как у оленя, грудью. «Имя его будет Сака — Олень», — решил Арзак, впрыгнув в седло.

Сначала он ехал медленно, прислушиваясь к каждому звуку, потом дал Олешке волю. Через пять перелетов стрелы, там, где оставил пастись Белонога, он натянул поводья и свистнул длинным посвистом. В ответ прозвучало далекое ржанье, послышался топот копыт. Арзак снова свистнул. Топот все ближе, рядом… И вот уже умный, преданный и выносливый Белоног ткнулся в колено хозяина. Арзак потрепал Белонога по шее, пересел в собственное седло, повод Олешки намотал на запястье.

Пять дней Ксанф и Филл скакали вслед за дружиной. На шестой день открылось зрелище удивительнее любого представления, разыгранного актерами в масках.

Раздвигая зеленые волны травы, плыл, извиваясь, огромный, радужный змей. Он состоял из кибиток и ярко одетых всадников. Вопли и звон висели над змеем, как длинное облако.

— Тожественно, правда, Ксанф? — сказал Филл. — Ты бы хотел, чтобы тебя хоронили с такими почестями?

— Разыскать бы скорее кибитку, — с трудом отозвался Ксанф. От усталости его лихорадило. Филл в седле оказался выносливей, как ни обидно было это признать.

— По таким приметам, как женщина со шрамом и женщина в золоте, быстро отыщем. Вперед!

Ксанф и Филл, отстав от дружинников Иданфирса, двинулись вдоль ползущего змея. Они разглядывали каждую кибитку, но ту, которая была нужна, не находили. Арзак забыл им сказать, что кибитка царской жены едет близко от царской повозки. Вдруг среди неумолчного звона Филл расслышал знакомую с детства песню.

— Пала ночная роса, прилетели жужжащие пчелы, — негромко выводил чистый негромкий голос.

— Она! — крикнул Филл. Хорошо, что в шуме никто не расслышал.

— Погоди, надо удостовериться, вон и собака рядом.

— Хайре! — сказал Филл, догнав кибитку, поднятую над землей высокими, в рост человека, колесами.

Ехавшая у задних колес на пегой лошадке женщина оборвала песню и обернулась. Ее правую щеку рассекал широкий рубец.

— Хайре, — поспешил сказать Ксанф.

Женщина смерила обоих внимательным взглядом.

— Молчите, — сказала она быстро и строго. — Отвечайте только на вопросы. Привезли?

— Привезли.

— Передайте так, чтобы никто не видел.

Ксанф поравнял Гнедка с пегой лошадкой и незаметным движением передал амфору.

— Где Арзак? — спросила женщина, пряча амфору.

— Послан скифским царем к Дарию. Будет дней через пять.

— Вы из Ольвии? Возвращайтесь домой. Все.

— Нет. Вернемся вместе с Одатис.

— Ко мне не приближайтесь ни днем, ни ночью. Если нужно будет — дам знак, держитесь поблизости.

Кибитка проехала вперед.

Выпей нектар, что подаст тебе в амфоре мата,

Сладко ли, горько ли — счастье придет,

— пропела Миррина, заменив слово «брат» словом «мама». Мелодия песни сама собой стала веселой. Могло ли иначе быть, если в сумке лежала амфора — маленький хрупкий сосуд, заключавший в себе целую жизнь?

Докончив песню, Миррина подъехала к Гунде.

— Не прикажешь ли рассказать историю, царица?

— Нет.

— Ты говорила, что хочешь узнать о геройстве Геракла?

— Теперь не хочу, убирайся! — Глядя прямо перед собой, вцепившись в колени унизанными перстнями пальцами, Гунда с отчаянием прошипела: Приехал сын старшей, дело к концу поведет. Не до чужих историй — своя завершилась.

Широкое красивое лицо исказилось словно от боли.

— Чем помочь тебе, Гунда? — печально спросила Миррина.

— Прочь с глаз, рабыня! Твое дело реветь из-за девчонки.

— Мата, не плачь, — донеслось из кибитки.

— Молчи, звереныш! — крикнула Гунда.

Лохмат у задних колес залился лаем.

— Я буду плакать и о тебе, царица, — сказала Миррина и, не в силах ждать больше, добавила: — Позволь отдать Одатис горшочек пчелиного меда.

— Сказано, прочь, колдунья! Сказано, не позволю.

На следующий день разговор повторился.

— Царица, неужели тебе во вред, если Одатис полакомится медом? Смотри, горшочек совсем маленький.

— Отнять твой проклятый горшочек, и дело с концом! — вскричала, теряя терпение, Гунда.

Миррина отъехала к задним колесам. Отчаяние захлестнуло тяжелой волной. Двигаться, петь, развлекать царицу, выслушивать грубые окрики силы на трудный путь она находила в ожидании. Зарубки на гребне день ото дня приближали к ней амфору. Но вот настой у нее в руках, и она не знает, как поступить дальше. Одатис в темнице. Крепче камня отгородил ее белый войлок. Как пробиться сквозь страшную стену? Где уязвимое место, в котором можно проломить брешь? Если бросить амфору прямо в кибитку — Гунда отнимет. Ночью, когда Гунда спит, дружинники глаз не смыкают. Миррина пыталась пробраться ночью к кибитке, и ничего не вышло: прогнали ее.

«Взрезать войлок с той стороны, где Одатис! — пришло вдруг Миррине в голову. — Если меня даже убьют, все равно Одатис выпьет настой». Но едва Миррина успела подумать, грянул вопль, какого давно не было слышно:

— Оу! Оу! Царь! Гунда, радуйся!

Размахивая акинаками, дружинники ринулись на кибитку, Лохмат едва успел выскочить из-под копыт, и заслон из пятидесяти человек оттеснил Миррину назад.

С этого момента все изменилось. Медленный змей превратился в быстрого угря. Кони понеслись — только степь затряслась от топота. Колеса загромыхали раскатами грома. Гунда покинула место на шкурах, засела внутри, плотно задернув полог. Дружинники охраняли жену царя неусыпней, чем золото. Неутомимый рой сновал без устали вокруг кибитки, как раньше вокруг Савлиевой повозки. Миррина видела, что мальчики-эллины следили за каждым ее движением, ловили взгляды. Ей нечего было ответить на безмолвный вопрос, и она отворачивалась. Она могла им сказать только два слова: «смерть» и «отчаяние», других у нее не было…

Трава, расцвеченная цветами, ручьи, овраги стремительно уносились назад. По сто и более перелетов стрелы делали в день быстроногие кони. Когда в сумке осталось четыре камушка, Белоног вынес Арзака на полосу сильно примятой травы. «Догнал, — с радостью подумал Арзак. — Теперь дело пойдет проворней». С полудня след резко переменился. Сначала трава была просто притоптана, теперь ее словно акинаками посекли. «Здесь Иданфирс нагнал колесницу и приказал ехать быстро, — растолковал значение следа Арзак. — Вместе с Иданфирсом прискакали Ксанф и Филл, значит, снадобье попало к Миррине и, возможно, она уже передала его Одатис». Арзак повернул коней к Борисфену.

День и еще два дня он ехал вдоль береговой полосы. Наступил четвертый, последний день, дошел до середины и двинулся закат. Скоро последний маленький камушек покатится по земле, усеянной черными и серыми валунами.

19

Клятва на берегу Борисфена

Ксанф и Филл ждали у Волчьей пасти — так называлась гряда валунов, ведущая к царскому стойбищу Вечности. Эллины были одни, без Одатис. Арзак это понял сразу. Он бросил коней и, сокращая путь, побежал по камням.

— Друг, все пропало, — сказал Ксанф, вставая навстречу, — ее унесли вместе с другими. Мы видели и не могли помешать.

Арзак без сил привалился к огромному валуну.

— Не успели доставить снадобье? — спросил он, сползая на землю. По ногам словно кто-то ударил палкой.

— Успели, друг. Только не было способа передать амфору Одатис. Воины никого не подпускали к кибитке, охраняли и днем и ночью. Женщина со шрамом очень страдала.

— Где она?

— Ее убили.

— Как и ее тоже?

Ксанф с тоской посмотрел на Филла. Филл всегда приходил на помощь, когда действовать приходилось словами. Но сейчас он сидел, уставившись в землю, обхватив руками колени, подтянутые к подбородку. Он даже не приветствовал Арзака обычным «Хайре!».

— Ксанф, — сказал Арзак, я должен знать все.

— Это случилось, когда царскую мумию опустили на войлок. Воины стали убивать лошадей. Потом вывели из кибитки женщину в золоте и Одатис. Одатис помахала рукой и что-то крикнула, мне показалось, что она произнесла твое имя. — Ксанф замолчал и тоже уставился в землю.

— Говори все до конца.

— Конец наступил скоро, быстрее, чем я рассказываю. Откуда-то выскочил рыжий лохматый пес и прыгнул на грудь Одатис. Следом за ним сквозь оцепление прорвалась ваша «мата». Ее руки были вытянуты вперед. «Пей!» — наверное, так она крикнула. Во всяком случае, она что-то коротко крикнула и быстро передала настой. Одатис выпила и упала замертво. Пес завыл, стал лизать ей щеки и губы и тоже упал, только два или три раза дернул лапами. Тогда женщины стали кричать. Женщина в золоте выхватила кинжал…

Не догадываясь о смысле слов, которыми обменялись Миррина и Гунда, Ксанф не мог до конца понять развязку событий, разыгравшихся у него на глазах.

Все произошло быстро.

— Песельница мертва! Она умерла раньше царской супруги, ее нельзя хоронить вместе с царем! — закричала Миррина.

Дружинники в замешательстве остановились.

— Песельница в царстве теней! — продолжала кричать Миррина, выбирая момент, чтобы поднять Одатис.

Но тут перед ней выросла Гунда, тяжелая и неподвижная, как статуя. Золотые блестки слепили глаза.

— Чуяло мое сердце, что опоишь девчонку зельем.

— Одатис мертва, ее нельзя хоронить с царем.

— Девчонку можно, тебя, колдунья, нельзя.

Из расшитого блестками рукава в руку скользнул кинжал. Гунда сделала резкий взмах. Миррина упала.

— Берите девчонку, берите пса, пусть сторожит шатер.

Дружинники выполнили приказание.

— Воины схватили Одатис и пса и опустили их в яму, — сказал Ксанф и перевел дыхание. Тяжелой ношей был страшный рассказ, в котором справляла свой праздник смерть.

— А мата? — спросил Арзак. Даже теперь он не решался назвать Миррину по имени.

— Она лежала мертвая в луже крови. Потом появился высокий старик. Он поднял ее. Это было так печально. Он нес ее на вытянутых руках, словно ребенка.

— Лютые варвары, — медленно выговорил Филл. — Они убили женщину в золоте, убили конюхов, передушили табун лошадей.

— Филл, — сказал Ксанф, — мы, греки, приносим в жертву богам сотни быков и овец.

— Но не людей.

— Скифы верят, что погребенные вместе с царем будут счастливы в той, другой жизни, — тихо сказал Арзак.

— Никто еще не возвращался из царства теней на землю, чтобы сообщить нам об этом.

— Укроти свой язык. У нашего друга горе, а горе не терпит пустопорожних слов.

Ксанф опустился на землю рядом с Арзаком и сжал своей крепкой ладонью его плечо. Филл подвинулся ближе.

Они сидели так долго, молчали, думали об одном. Страшный день подходил к концу. Багровое солнце расплющилось, и облака, словно перья невиданной птицы, разбросанные по всему небу, налились розово-алым светом.

— Трех ночей мне не хватит, — прошептал Арзак.

— Втроем мы сделаем втрое быстрее, — отозвался Филл.

Арзак вздрогнул. Он не заметил, что произнес вслух то, о чем думал все это время.

— Конечно, втроем, — подтвердил Ксанф.

— Нет, — сказал Арзак, помедлив.

— Почему? Кто помешает?

— Людям чужого племени нельзя прикасаться к нашим могилам.

— Разве мы не братья твои, Арзак? — спросил Ксанф.

— Мы даже влезли в скифскую шкуру, — добавил Филл.

— Это правда. Вы мне как братья, вы носите ради меня нашу одежду, но кровь в ваших жилах течет чужая.

Перерекаться с упрямым скифом было бессмысленно. Ксанф и Филл понуро уставились в землю. Вдруг Арзак схватил их за руки и притянул к себе. Попеременно глядя в глаза то одному, то другому, он быстро спросил:

— Хотите станем по крови братьями?

— Конечно, хотим, научи, что надо делать.

— Ритон. Вино. Стрелы, — произнес Арзак раздельно и встал на одно колено.

Низкий луч солнца упал на его лицо. Простые слова словно поплыли к багровому солнцу.

Филл отвязал от пояса ритон, с которым не расставался, наполнил его из маленького бурдючка. Арзак раскрыл горит, достал три стрелы, одну взял себе, две других протянул Филлу и Ксанфу. Его движения были замедлены и казались наполненными глубоким смыслом. Он закатал левый рукав, поднял стрелу, вонзил наконечник в руку. Капли крови упали в ритон. Ксанф и Филл догадались, что им предстоит то же.

Ксанф вонзил стрелу в обнаженную руку спокойно и просто, Филл — сжав зубы и морщась.

Когда кровь всех троих смешалась с вином, Арзак поднял ритон к потемневшему небу. Солнце вытянулось, раздробилось и кусок за куском кануло в реку, оставив на небе след в виде широкой багрово-красной полосы.

— Я, Арзак, — сказал Арзак медленно и торжественно, — скиф, из племени царских скифов, кузнец. Перед богом Папаем и богиней Апи, перед небом и землей я называю Ксанфа своим братом и называю Филла своим братом. Отныне моя кровь принадлежит им. Если братьям понадобится, я готов отдать ее капля за каплей.

Арзак сделал глоток и передал ритон Ксанфу.

— Я, Ксанф, эллин, живущий в Ольвии, клянусь Зевсом и Геей, небом и землей, что возьму в правую руку меч, а в левую щит по первому слову моих братьев — Арзака и Филла. Их кровь — моя кровь. Моя кровь принадлежит им.

Делая путь к солнцу, ритон перешел к Филлу. Филл не терпел связывать себя обещаниями, тем более клясться Зевсом и Геей. Но он все время думал о девочке под землей. Он знал, что не сможет жить, если не выпустит ее на свободу.

— Я, Филл, грек из Ольвии, будущий живописец, готов ради моих братьев пуститься на обломке мачты по волнам свирепого Понта, пройти босыми ногами по жгучим пескам пустыни, спуститься под землю, где пребывают тени умерших.

Он протянул правую руку. Арзак и Ксанф поверх положили свои, и тройное рукопожатие скрепило клятву, данную побратимами.

— До конца вечности, — сказал Арзак, выливая остатки вина на землю. Теперь к курганам.

Они выбрались из Волчьей пасти и побежали напрямик, не разбирая дороги. Алые перья на небе погасли. Ночь опускала на землю темный покров.

— Где? — спросил Арзак, когда показались очертания черных высоких холмов, едва различимых в сгустившемся мраке.

— Кажется, там, — неуверенно ответил Филл, махнув влево.

— Нет, — возразил Ксанф. — В той стороне расположен самый высокий курган. Повозка его объехала и двинулась дальше. Вспомни, Филл, ведь тебе удалось подойти к самой яме.

— Да, я видел большую яму. Одатис и пса положили отдельно, у входа. Потом перекрыли яму толстыми бревнами и настелили войлок. Потом потянулись люди. Они шли бесконечной цепью, каждый нес землю, кто в шапках нес, кто в сумках, кто на щитах. Я и сейчас вижу, как вырастал курган. Но место, где это было, я не запомнил. Днем все выглядело иначе. Было много людей, они кричали, пили вино, били посуду. Повсюду носились всадники. Воины с луками прыгали друг перед другом.

— Придется осматривать каждый курган, пока не найдем свежую насыпь, сказал Ксанф.

— Тихо! — Арзак упал на землю, прижал ухо, потом быстро вскочил и побежал, увлекая за собой Филла и Ксанфа.

— Лохмат указал направление, — крикнул он на бегу.

Широкая насыпь поднялась перед ними, словно вздыбленная гора. Вершина терялась во тьме. Из-под земли глухо и жутко несся собачий лай. Теперь он был отчетливо слышен.

— Нам не снести эту гору, — в ужасе прошептал Филл.

— Сносить не придется. — Арзак выхватил акинак и очертил круг у нижних камней. — Подкоп.

— Копать буду я. — Ксанф широким ножом вспорол очерченный участок. Филл, торопясь, чтобы Арзак не опередил, выгребал землю в дорожные сумки и передавал Арзаку. Арзак вытаскивал на поверхность.

Нож-ладони-сумка. Нож-ладони-сумка.

— Ксанф давай сменю.

— Нет, Арзак, копать буду я.

Расстояние в шесть локтей было одолено за полночи.

— До бревен осталось, наверное, столько же, — сказал Филл.

— Дальше медленнее дело пойдет, земля станет тверже, — ответил Арзак и крикнул вниз, Ксанф, давай сменю.

— Нет, копать буду я.

Ксанф рыхлил и отбрасывал землю, как живущая в подземных ходах, проворная, похожая на мышь землеройка. Филл едва успевал выгребать. Все глубже полз коридор под курган. Все ближе звучал лай Лохмата.

— Тише, кути Лохмат, — приговаривал Филл, борясь с усталостью. — Мы спасем тебя и твою хозяйку, птичку-певунью, девочку-горицветку с волосами цвета пшеницы.

«Только бы ничто не помешало, — думал Арзак, вытаскивая и ссыпая землю. — Если нас обнаружат, то казнят как воров, пришедших за царским имуществом». Выбираясь с сумками на поверхность, Арзак прислушивался к каждому шороху. Пролетела ночная птица, прорезала воздух летучая мышь, прокралась лиса и бросилась наутек, испугавшись лая Лохмата.

Все глубже вгрызался подкоп, все больше земли оказывалось на поверхности. Рядом с высоким курганом вырастал небольшой холм. Никто, кроме звезд, не следил за его появлением. Стойбище Вечности было пустынней, чем в самой безлюдной степи, и луна, когда удалось ей пробиться сквозь облака-перья, осветила ровную гладкую местность с белесо мерцавшими одинокими курганами.

Высыпав землю, Арзак наклонился над ямой, чтобы передать Филлу пустую сумку, и замер с сумкой в руках.

— Ты что? — окликнул его Филл.

— Топот копыт. Скачут от берега. Спешились или просто остановились. Выбирайтесь из ямы, на стойбище люди!

Пригибаясь к земле, Арзак побежал в ту строну, откуда донесся звук. Ксанф и Филл бросились следом. Они догнали Арзака возле огромной насыпи с оплывшей вершиной. Это был самый старый курган. Никто из скифов не помнил, кто погребен под ним. Старый курган стоял на краю стойбища Вечности. За ним начиналась поросль редких колючих кустов.

20

Звезда Миррины

Семь человек шли к Старому кургану след в след. Не доходя до его широко разметавшейся тени, они остановились.

— Все, дальше не пойдем, в кустах заляжем.

Негромко сказанные слова прозвучали отчетливо, словно луч луны поднял звуки наверх, туда, где спрятались побратимы.

— Хорошая мысль, да плохая, — возразил юркий человек, обернутый в волчью шкуру, мехом наружу. Он двигался первым. — Из-за кустов мы скифов увидим, когда они с Савлием явятся, — это хорошо. Плохо, что они нас раньше времени заприметят. Кусты низкие, редкие, все видно. К кургану пойдем, затаимся, там будем ждать.

— Как бы не так! В кургане покойники. Того и гляди, вверх ногами выскочат, — проговорило сразу несколько голосов.

— Покойников заворожу. Надежным средством для этого располагаю. Самое лучшее средство, самое надежное, нет его лучше, нет надежнее. Лучшее, лучшее…

Шесть человек уселись на пятки, образовав полукруг. Луна осветила поднятые вверх лица в разводах яркой татуировки.

«Неужели невры? — подумал Арзак. — Кто еще так себя расцвечивает? Только что им здесь надо, как посмели прийти в наше стойбище Вечности»?

Арзак не ошибся. Перед курганом сидели невры. Осуществляя план, разработанный вождем и гадателем, отряд прискакал к Борисфену. Двести воинов остались на берегу ждать сигнала. Разведку гадатель привел к самому стойбищу. О том, что Савлий был погребен раньше срока, а Иданфирс покинул эти места, никто из невров не подозревал.

Бормоча заклинания, гадатель распутал завязки пестро украшенного мешочка, из тростниковой корзинки, подвешенной к поясу, вытащил плошку с теплившимся огоньком.

— Расти, вырастай, пламя, расцветай красным цветком, — пробормотал гадатель и потряс гремушкой с бубенцами.

Огонек на воздухе вырос, сделался ярким. Запустив пальцы в мешочек, гадатель стал сыпать на пламя обрезки ногтей. Раздался треск, вверх потянулась синяя тонкая струйка дыма.

— Гори, плоть царя. Трещите, ногти, вспыхивайте, уходите с дымом, высоко, высоко, к небу. Живые на земле, мертвые в земле. Ух-ух! Сорок дней не показывайтесь. Ух-ух! Сгинь-пропади! — Гадатель поставил плошку на землю.

Сидевшие на пятках застыли от страха. В меловом свете луны они сами казались призраками, собравшимися на тайный ночной совет.

— Ух-ух! Сорок дней в земле оставайтесь, вверх ногами не появляйтесь! Живые на земле, мертвые в земле. Глубоко, черно, черным-черно. Чернее ночи, чернее пустоты. Черное, черное…

— Что он делает? — спросил Ксанф шепотом.

Втроем они распластались на склоне кургана, притаясь за оплывшим гребнем. Залитая лунным светом равнина с призрачными фигурами невров просматривалась, как на ладони.

— Покойников заговаривает, чтобы из земли вверх ногами не выскакивали. — также шепотом ответил Арзак.

— Почему вверх ногами?

— Говорят, по земле покойники наоборот ходят.

— Зачем же эти люди на кладбище сунулись, если боятся?

— Верно, царя Савлия грабить пришли. Мертвецов отпугнут и к его шатру Вечности двинуться. Их семеро, пусть шестеро, если старого гадателя не считать. Все равно примем бой, хотя нас только трое.

— Первыми надо напасть, — решительно произнес Ксанф. — Камней много сверху бросать удобно, троим я головы разобью.

— Не надо нападать, — сказал Филл.

— Ты что? — удивился Ксанф. — Мы ведь не трусы, вспомни, как со сатархом расправились.

— В том-то и дело, что вспомнил.

Гадатель вытряс над плошкой остатки ногтей. Огонь, получив новую пищу, вспыхнул ярче. Закрутился спиралью синий дымок.

— Гори, царская плоть, трещи, сгорай, уходи дымом. На сорок дней, сорок ночей, черных, как пустота, черных, черных…

Гадатель присел, чтобы поднять с земли плошку, и тут он увидел лица своих сообщников. Шесть пар расширенных глаз, не мигая, уставились на курган, подбородки отвисли, посиневшие губы тряслись. Чем вызван этот смертельный ужас? Гадатель медленно повернул голову и оцепенел. От страха кровь перестала бежать по жилам.

Прямо на них, покинув юрту Вечности, надвигался покойник. Он шел головой по земле, упираясь ногами в небо. Торчавшие кверху длинные тонкие ноги были страшнее всего.

Как был, сидя на корточках, с вывернутой вбок головой, гадатель забормотал заклинания:

— Пропади-сгинь. Ух-ух! Змея в воду, дерево в лист, покойник — в землю. Ух-ух! Сгинь-пропади в землю.

Не подействовало, еще хуже стало. Покойник дернул ногами. Небо рухнуло вниз. Земля закружилась. В кургане завыло, заухало, заверещало на разные голоса.

Собрав последние силы, невры бросились наутек. Они бежали быстрее оленей, быстрее коней. Они бежали, опережая друг друга. Вдогонку ухало и хохотало страшно…

«Светильник нам пригодится», — подумал Филл и прыжком перевернулся на ноги. Поднимая с земли плошку, он увидел валявшуюся рядом мотыгу. Ее он взял также и, прикрыв рукой огонек, заторопился к кургану.

Арзак и Ксанф все еще находились на склоне, орали и выли вслед удиравшим неврам. Филла встретили весело.

— Молодчина, Филл. Тебя одного против целого войска можно выпускать. Ногами в воздухе дрыгнешь — все разбегутся.

— Вы тоже без промаха бьете. Арзак заухал, так у гадателя голова на сторону перевернулась. Я сам от страха чуть жив остался да, верно от страха, смотрите что подобрал. — Филл поднял вверх железную с деревянной ручкой мотыгу.

— Вот это да! — вскричал Ксанф и бросился вниз. — С таким орудием к рассвету управимся!

К рассвету они не управились. Солнце двинулось на середину, когда мотыга ударила в бревна перегородки. Но все равно, главное было сделано, вход под курган был прорыт.

— Вылезай, Ксанф, теперь мой черед.

Ксанф без спора уступил место Арзаку, и под неистовый лай Лохмата Арзак принялся крошить бревенчатую стену. Пробив брешь достаточно большую, он приказал:

— Лохмат, выходи!

Лохмат залился лаем, но с места не двинулся.

— Самый преданный пес, — прошептал Филл. — Я полюбил его больше всех сокровищ мира.

Лужа с плошкой в руках, Филл освещал освобожденные от земли бревна, трясшиеся под градом ударов.

— Все, — сказал Арзак. — Дай плошку. За мной не следуй.

— Мы же братья, Арзак, мы дали клятву.

— Все равно. Если Гунда захочет мстить, пусть обрушится на меня одного. В проход не заглядывай, держись рядом.

Арзак набрал воздуху, как перед прыжком в воду, и нырнул в черный пролом.

Одатис лежала у самого входа. Лохмат бросался то к ней, то к пролому, ползал на брюхе и выл. «Жива ли», — со страхом подумал Арзак, Он потрогал руки Одатис, прикоснулся губами к щеке.

— Филл, расстели свою куртку, — сказал он негромко, зная, что Филл услышит.

— Готово. Давай осторожно, чтобы до времени не проснулась, взволнованно отозвался Филл.

— Крепко спит. Держишь?

— Держу. — Филл принял Одатис и уложил на куртку.

— Вытаскивай на поверхность, Ксанф поможет.

— А ты?

— Через малое время приду.

Арзак повернулся к пролому спиной. Ему было страшно, сердце стучало так сильно, что в ушах поднялся звон. Ноги сделались войлочными, отказывались повиноваться. Он переносил постыдную слабость и двинулся в черную пасть прохода, мимо мертвых коней, сброшенных в яму в парадной сбруе, мимо конюхов в ярких кафтанах, с гривнами вокруг шеи. Привалясь к стене, недвижные конюхи сидели, как стражи, у входа в помещение. Арзак переступил порог и высоко поднял плошку с ярким язычком пламени. Мрак отступил к бревенчатым стенам. Стал виден помост. В середине под тростниковым навесом лежали Савлий и Гунда. По правую руку царя высилась груда оружия. Арзак посветил, и светлыми бликами вспыхнуло золото, осужденную на вечную темноту: мечи, аккинаки, гориты, точильные камни, оплавленные в пластины, обручи. Плошка с язычком пламени двинулась влево. Засверкали гривны, браслеты, кольца, бронзовые зеркала — все, что лежало около Гунды. Заставив себя смотреть на лицо, застывшее под высоким венцом со щитками подвесок, Арзак подошел ближе.

— Благоденствуй в вечной жизни, супруга царя, — произнес он плохо слушавшими губами. — Я пришел вернуть тебе долг, чтобы все было оплачено. Ты сама придумала уговор, по которому меняла Одатис на три золотых браслета. Я предлагал браслеты маленькому человечку, вызволившему меня из беды, — он отказался. Я хотел отдать их взамен на сонное зелье, но врачеватель не взял. Теперь Одатис со мной, и браслеты по праву принадлежат тебе. Прими свое золото и не мсти нам, оставшимся жить на земле.

Арзак сдернул с запястья браслеты с оленями и конями. Громко звеня, они упали в сверкавшую золотую груду.

Как ярко светило солнце! Каким праздничным было синее небо в убранстве из распушенных облаков-перьев!

Арзак подошел к побратимам и склонился над спящей Одатис. Сон оставался по-прежнему крепким. Поглощавший лепешки с салом Лохмат не забывал то и дело лизать хозяйку. От прикосновения шершавого языка у Одатис даже ресницы не вздрагивали.

— Утром проснется, — сказал Арзак. — Филл, пригони из ложбины коней.

— Слушаюсь, предводитель.

— Исправим, что порушили, и в путь.

Засыпать подкоп было легче, чем вырыть. Арзак и Ксанф быстро разделались с этой работой. Сверху для верности набросали камней, чтобы могильные воры не догадались о лазе. Арзак не хотел оказаться сообщником охотников за царским имуществом. К тому времени, когда подкоп был завален, подоспел Филл с четверкой коней, оставленных у Волчьей пасти. Белоног и Лохмат так обрадовались встрече, что, глядя на их прыжки, Филл сказал:

— Наверное, эти двое однажды на закате выпили чашу братства и с той поры сделались побратимами.

Арзак рассмеялся.

— Звери могут дружить, как люди. Белоног с Лохматом знают друг друга с рождения.

Он развернул персидское платье, которым снабдил его маленький человечек, и надел поверх платья Одатис, на случай нечаянной встречи.

— Если кто увидит мою невесту, решит, что три скифа везут пленного перса, — сказал Филл, и маленький отряд покинул стойбище Вечности.

Одатис лежала в седле Арзака. Предназначенный ей Олешек скакал пока налегке. Ксанф и Филл ехали каждый на своей лошади. Лохмат бежал следом за Белоногом. Иногда, радуясь воле, он описывал большие круги и оказывался около Тавра.

— Привыкай к хозяину, верный кути Лохмат! — кричал тогда Филл. — В Ольвии будешь жить в моем доме.

Потом наступил вечер. Длинный, полный событиями день подошел к концу. С заходом солнца разбили привал и, когда все успокоились, Филл, сидевший рядом с Одатис, произнес:

— Готовь щит, Арзак. Праща раскручена, камень летит.

— Боя не будет, брат, спрашивай, тихо ответил Арзак.

— Я буду говорить долго.

— Наше время — вся ночь.

— Тогда слушай. У моей матери была сестра. Ее все любили. «Боги дали ей красоту и вложили в грудь благородное сердце» — такими словами вспоминают о ней в нашем доме великого врачевателя Ликамба. Ликамб и сестра моей матери были мужем и женой. Сначала они жили в Пантикапее городе на другой стороне Понта, потом из-за целебных источников Ликамб решил перебраться в Ольвию. Он выехал первым, но жены не дождался. Буря разбила корабль, на котором она плыла, и все, кто был на корабле утонули. Море выбросило на берег только обломки мачты. В нашем доме до сих пор вспоминают, как страшно страдал Ликамб.

Одатис спала. Арзак, Ксанф и Филл сидели тесным кружком. Их колени соприкасались, глаза смотрели в глаза.

— Знаешь, почему мы с Ксанфом оказались в степи? — повысив голос, с вызовом задал вопрос Филл.

— Говори.

— Мы отправились в степь, чтобы вернуть Ликамбу его жену. Готовься, Арзак. Камень летит. Вот он: ее звали Миррина?

— Да.

— Почему ты скрывал это от нас?

— Она закляла меня молчать. Я плохо выполнил клятву. Красота ваших храмов и статуй вырвала имя, и ты его подобрал.

— Это так. Ты выдал себя на агоре, и я стал прислушиваться к каждому твоему слову. Я понял, что тебе знаком город, хотя ты в Ольвии не был, я услышал, что ты напеваешь песни, которые пела мне мать. Потом я подслушал твой разговор с Ликамбом, хотя добродетельный Ксанф хватал меня за хитон, чтобы удержать от дурного поступка. Скажи, Арзак, скиф из племени царских скифов, ты знал, что Миррина была женой врачевателя?

— Миррина рассказывала о героях и храмах. О себе она говорить не любила. Я не знал, кто был ее мужем, но догадался об этом, когда Ликамб говорил со мной в подземелье.

— Догадался и промолчал?

— Я передал бы Миррине каждое слово, сказанное Ликамбом, я сказал бы ей: «Возвращайся», но я не мог нарушить запрет.

— Последний вопрос, Арзак. Почему Миррина так не хотела, чтобы мы узнали о ней? Разве наши два дома не заплатили бы за нее любой самый большой выкуп?

— Дело не в выкупе. Старик и так бы ее отпустил.

— Что же ее держало?

— Ты сказал, что в памяти близких она осталась красивой. Наверное, она не хотела показать Ликамбу свое изуродованное лицо. Она и здесь прикрывала щеку длинной прядью волос.

— Но ведь он все равно бы ее любил!

Наступило молчание. Сделалось слышно, как ветер перебирает траву. По ногам поползла ночная прохлада. На небе вспыхнули звезды. Они зажигались то по одной, то по нескольку вместе и, вспыхнув, роились мерцающими светлячками.

— Смотрите, как ярко светит маленькая звезда над осью Колесницы[14], - сказал Филл, вставая. — Смотрите, — повторил он настойчиво, — маленькая, яркая. Она в стороне от других и посылает лучи прямо к нам, словно хочет что-то сказать.

— Видим, Филл. — Арзак и Ксанф поднялись тоже.

— Я не знаю, как называют эту звезду другие люди — эллины, персы, скифы, — но для нас с вами пусть ее именем будет «Миррина». — Филл поднял руки к небу и крикнул: — Хайре, Миррина!

— Звезда Миррина, привет тебе! — произнесся над засыпающей степью крик, подхваченный двумя голосами.

21

Быстротекущий Истр

О предательстве невров скифы узнали, перехватив гонца, отправленного молодым вождем к Дарию. Гонец долго упорствовал, рассказал о готовившейся западне. Скифы пришли в ярость.

— Смерть предателям неврам!

— Уничтожим всех до единого!

— Гибель на их стада! Огонь на их жилища!

Крики гнева и возмущения достигли небес.

— Глупый невр расставил капкан — сам в него угодит, — сказал Иданфирс и ощерил зубы, как Золотая пантера у него на щите. — Отряд в двести всадников отправится в стойбище Вечности, предводителем будет Мадий. Остальные двинуться на закат. До сей поры война на наших землях велась, ныне на соседских повоюем.

— Папай с нами! Веди, Иданфирс! — закричали скифы.

Тем временем персы возводили заградительные валы. Царь царей приказал построить восемь больших укреплений на равном расстоянии друг от друга: ни человеку, ни зверю мимо не проскочить. Но хитрый враз изогнул путь дугой и снова ушел, как вода между пальцами. Пришлось оставить незаконченные постройки и двинуться за скифами на закат. Началась прежняя скачка. По своему обыкновению, скифы опережали персов на один день перехода.

Иданфирс повел войска через земли андрофагов, меланхленов и невров. Это была месть за отказ принять участие в общей борьбе. Невры бежали, им ждать пощады не приходилось. Разъяренные скифы передали огню их жилища, уничтожая все, что попадало им под руку. Вступившие следом персы завершали опустошение. Надолго запомнили невры предательство своего вождя.

Отряд, посланный в стойбище Вечности, догнал основное войско. Предводитель отряда Мадий толково и коротко доложил:

— Невры прятались около Черной гряды, на север от Волчьей пасти. Их разведчики пробрались к Старому кургану. Здесь совещались долго, шестеро сидели, один топтался на месте, следы перепутал, как пляшущий заяц. Потом разведчиков кто-то спугнул, они побежали. Бежали быстро, широкими шагами. Один волчьи клыки растерял, подобрать не решился. У Черной гряды все прыгнули на коней, и отряд ускакал. Следов битвы у Старого кургана не обнаружено. Еще видели четкие отпечатки человеческой ладони с тонкими пальцами, будто кто-то на руках, вверх ногами шел. Если так, то выходит, что невров прогнали покойники.

Говоря о покойниках, Мадий трижды сплюнул через левое плечо.

— Выходит, что так, — уверенно сказал Иданфирс.

Все выходило, как он задумал. Войско Дария день ото дня редело. Персов преследовал голод. Повсюду их встречали вытоптанные поля и заваленные колодцы. Тех, кто отправлялся на поиски пищи, подстерегали скифские стрелы. Налеты скифских отрядов становились все чаще и яростней. Развязка близилась.

Собрав второй совет у Меча, Иданфирс предложил вождям не заманивать больше врага, а открыто вступать в сражения.

— Бейте персов и днем и ночью, гоните их конницу, чтобы конники опрокидывали своих пехотинцев. Пощады никому не давайте, — такими словами царь Иданфирс закончил короткую речь.

— Персам конец, — удовлетворенно сказал вождь будинов. — Измотали их порядком. Детям и внукам закажут дорогу в степь.

— Прав буддин. Победа с нами. Если Дарий еще не знает, наши стрелы пропоют ему это, — отозвался вождь савроматов.

— Одно еще слово произнесу, вожди, прежде чем разойдемся.

— Говори, царь Иданфирс.

— Персы пришли обратить в рабство свободные племена. Клянусь Золотой пантерой, мы все повернули иначе, и время пришло их самих сделать рабами. Пусть ни один не уйдет с нашей земли: или в могилу ляжет, или рабом до смерти останется.

— Трудное дело замыслил, царь Иданфирс, — засомневались вожди. — У Дария войско хоть и уменьшилось, все ж больше нашего. Прогнать мы персов прогоним, удержать — вряд ли удастся.

— Удержать можно, вожди. Отряд, стоявший у Меотийского озера, я послал к Истру. Если удастся разрушить мост, персы окажутся в наших руках. Из степей им не вырваться. Кто с голоду умрет, кто от стрелы погибнет, живые — рабами станут.

— Далеко метишь, царь Иданфирс, легко промахнуться, — покачал своей рыжей большой головой вождь будинов.

Ясноглазый великан оказался прав. И хотя на первых порах все получилось, как было задумано Иданфирсом, отравленная стрела пронеслась мимо цели. Дело происходило так. Отряд прискакал к деревянному мосту, переброшенному через стремительный Истр. Предводитель вызвал начальников стражи и сказал им:

— Дарий повелел сжечь вам этот мост через шестьдесят дней. Срок этот кончился, поэтому вы поскорее разрушайте переправу и уходите свободными подобру-поздорову. А Дария вашего владыку, мы довели до того, что ему никогда больше не захочется выступать войной против какого-нибудь народа, тем более возвращаться в степь.

Пока предводитель говорил, воины его отряда вздыбливали коней, хватались за луки и угрожали. Поразмыслив, стража решила, что им с отрядом не справиться и надо пойти на хитрость.

— Вы пришли с добрым советом и своевременно, — сказал военачальник по имени Гестией. Он был один из тех, кому Дарий особо поручил охрану моста. — Вы указали нам правильный путь, и за это мы готовы ревностно вам служить. Между тем, пока мы разбираем мост, вам как раз время искать вашего неприятеля[15].

Стража принялась разрушать мост с той стороны, где находились скифы. Видя, что все происходит по их желанию, отряд повернул назад. Предстояло большое сражение. Иданфирс стягивал пехоту и конницу. Каждый воин был на счету, и задерживаться не приходилось.

Дарий знал, что скифы готовят сражение, и обдумывал план. Битва, которую он непременно бы выиграл в начале войны, теперь могла обернуться бесславием. Его войско значительно поредело, оставшиеся в живых были истощены голодом. Поразмыслив, Дарий решил бросить в бой сразу все силы, сохранив в резерве не более трех полков. Зажать скифов в кольцо представлялось единственной возможностью справиться с ними. К ближнему бою скифская конница приспособлена плохо. На это была надежда.

Наступил день. Войско персов вытянулось в линию. Отряды «Бессмертных» замерли на правом и левом флангах. Скифы составили мощный клин. «Золотая пантера» сверкала на острие. Одно зеленое травяное море разделяло противников. Чтобы его одолеть, флотилии не потребуется. Раздастся команда, и в зеленый поток ринутся кони. Волны травы упадут под копыта. Венчики красных и синих цветов разлетятся яркими брызгами.

Свистели сурки, трещали кузнечики. Высоко в синем небе лилась песня жаворонка. Раздастся команда, и мирные звуки умолкнут. Песни и свист захлебнутся в криках, скрежете, звоне… Напряжение достигло предела. Кони готовы были скакать, не дожидаясь команды. Мечи и кинжалы сами рвались из ножен.

Вдруг скифский клин покачнулся. Обращенное к персам отточенное острие утратило форму и разлетелось. Ряды метнулись налево, направо. Всадники ринулись по сторонам.

— Что происходит? — спросил озадаченный Дарий.

Прискакали наблюдатели, доложили, перебивая друг друга:

— Царь царей и великий царь, перед скифским строем выскочил заяц, бросился наутек. Скифы подняли крик, помчались за ним, словно он наш разведчик. Боевое построение клина разрушено.

Дарий выслушал молча и, отпустив наблюдателей жестом руки, повернулся к своим постоянным спутникам.

— Сколь глубоко презирают нас дикие скифы, если охота за зайцем для них важнее, — устало сказал царь царей. — Можно ли бороться, «благодетели» и друзья, с противником, который так бесконечно уверен в своих преимуществах перед нами?

— Настало время подумать о возвращении, — сказал не раздумывая, Гобрий. Очевидно, эта мысль созрела давно.

— Копьеносец прав, — поддержал вазир. — Надо покинуть степь и поспешить с войском к Истру, пока еще не разрушен мост.

— Что ж, друзья, вы решили, и я согласен, — помедлив, сказал Дарий. Мы научились побеждать, но надо уметь и проигрывать, хотя, клянусь Ахурамаздой, эта наука дается мне нелегко, ведь спознался я с ней впервые. Посмотрев на скачущих вдалеке скифов, Дарий добавил: — А раз так, то отступим по всем законам, прибегнув к уму.

Если бы Дарий знал, что клин расстроился из-за дурной приметы, он не увел бы войско. Но мог ли он догадаться, что прошмыгнувший перед построенным клином заяц был воспринят как злое предзнаменование? Только поэтому скифы воздержались от боя.

С наступлением ночи персы разбили лагерь и разожгли костры. Со стороны скифского стана были видны двигавшиеся между огней фигуры. Люди готовили пищу, водили взад и вперед лошадей, привязывали ослов — животных, в Скифии не известных[16]. Этой ночью ослы ревели так громко, что скифские кони беспокойно прядали ушами и вспрыгивали на стреноженных ногах. Наутро скифы узнали, как ловко их провели. Лагерь был пуст; кроме ревущих ослов в нем находилось предательски брошенные царем царей больные и раненые. Протягивая руки они молили о пощаде.

Покинув под рев ослов лагерь, Дарий с войском двинулся к Истру. Настигнуть персов скифам не удалось. Иданфирс рассчитал, что Дарий пойдет по нетронутым землям, где были корм для коней и вода. Так поступил бы он сам. Но Дарий предпочел использовать уже проложенные дороги.

К быстротекущему Истру персы выбрались ночью. Берег был пуст. Середина реки терялась в тумане, и сколько ни вглядывались в черноту, моста нигде не было видно. Воинов охватил страх.

— Мост разрушен, и это конец, — вполголоса проговорил Дарий.

Однако попробуем крикнуть военачальника Гестиея, — сказал Отан. Вспомни, государь, он клялся всеми богами ждать твоего возвращения сколько потребуется, невзирая на узелки.

— Гестией! — понеслось над черной рекой.

— Здесь! — вынырнул зычный голос из повисшего над водой тумана. Ждите до рассвета! На рассвете мост наведем.

Утром все стало ясно. Стража разрушила переправу только с одной стороны. Мост висел над водой, как перебитая пополам радуга. Его сломанный край приходился как раз на середину реки. Там уже суетились люди, восстанавливая разрушенную половину. Вот и вышло, что Иданфирс напрасно посылал свой отряд к быстрому Истру — не попала стрела в намеченную им цель.

— Прости, повелитель стран, что вынудили тебя полночи бодрствовать на диком берегу, — с такими словами, первым пройдя по восстановленному мосту, Гестией бросился к Дарию. — Скифы потребовали, чтобы мы уничтожили переправу. Пришлось порушить мост с их стороны, иначе бы варвары в остроконечных шапках сами бы мост уничтожили, и уж тогда весь полностью.

— Спасибо за верную службу, — сказал Дарий и обнял Гестиея за плечи. — Я твой должник, проси, что хочешь, отказа не будет. Но и у меня к тебе просьба есть. Сделай милость, не упоминай про скифов в остроконечных шапках. Одержал я над ними победу достославную на все времена. Счет на камнях не понадобился: из пехоты почти никто не спасся, из конницы уцелели немногие. Воины! — обернулся Дарий к остаткам своей разбитой армии, выстроенной на берегу. — Запомним скифов в остроконечных шапках?

— Запомним, великий царь!

Дарий невесело рассмеялся и подал знак начать переправу.

22

Тайна железа и стали

Из сомкнутой пасти железных щипцов тянулись четыре серебряных проволоки. Их противоположные концы были крепко зажаты клещами с витыми ручками. Медленно поворачиваясь, клещи свивали проволоку в причудливый жгут.

— По краю пойдет, — сказал Старик.

Он сидел на высоком камне, горбом выпиравшем в траве. Узловатые пальцы крепко держали щипцы. Арзак своими клещами мог свободно вертеть и гнуть проволоку, не боясь, что она сорвется. Украсить край новой серебряной чаши Старик доверил ему.

Чаша стояла тут же, на плите наковальни. Она напоминала готовый раскрыться цветок или утонувшее в листьях яблоко с отсеченной верхушкой. Во всей степи один Старик мог сделать такую чашу. По низу вился узор из круглящихся желобков — листьев, верх украсит серебряный жгут, свитый Арзаком. Но главное будет на круглых стенках. Их ровный блеск послужит нарядным полем для фигур сыновей Таргитая, испытавших однажды по воле отца свою ловкость и силу. Старшему не повезло — тетивой выбил зуб. Средний исхитрился древком пропороть ногу. И только младшему брату, Скифу, тугой и крепкий отцовский лук пришелся как раз по руке.

Живи вековечно память о гордом Скифе! Серебро донесет подвиг героя до самых отдаленных потомков.

— В Ольвии Таргитая называют Гераклом, тот тоже, как Таргитай, побеждал чудовищ, и эллины думают, что Скиф его сын.

Старик потянул жгут. Криво свернувшийся виток расправился и встал в ряд с остальными. Арзак, сказавший о Геракле и Таргитае, прикусил с досады губу. Сколько раз он давал себе слово молчать во время работы. Старик ведь молчит.

Кузню Старик, как всегда, разместил в полете стрелы от кочевья. Он обзавелся новой кибиткой, соорудил новые наковальни и горн. Готовил еду, приносил топливо и раздувал в горне огонь раб и персов. Все было другое. Только лошадь осталась прежней, и после того, как Арзак вернулся, две чалые лошади похожие друг на друга, словно Белоног был отражением Белоножки, снова паслись рядом. Не хватало их прежнего дружка Лохмата.

Трудно было думать о тех, кого не хватало…

— Я закопал ее на краю Ольшанки, — такими словами Старик встретил Арзака, когда Арзак отыскал кочевье, с которым продвигался Старик. Старик и раньше менял места пребывания, то с одними походит, то к другим перейдет.

«Оборотень», — говорили о нем люди и пугали им малых детей, но, завидя кибитку и горн вблизи своего кочевья, кричали радостно: «Старик приехал! Смотрите — Старик!»

Приезд Старика означал, что помятые щиты будут выпрямлены, прохудившиеся котлы залатаны. Появятся новые гривны с конями, летящими неутомимо, как солнце, будут бляшки с пантерой, свернувшейся кольцом, как на луне. Без Старика степь не степь и скифы не скифы. Каждый знал, что заговоренные Стариком разящие без промаха наконечники помогли прогнать персов. Ходили даже слухи, что Золотую пантеру бог войны — Меч передал Иданфирсу через Старика. Степь была полна рассказами о своем мастере. Все знали, где он находится. От кочевья к кочевью люди указывали Арзаку дорогу.

— Я вырыл яму наверху обрыва, — продолжал говорить Старик. — Сколько нашлось браслетов и гривен — все надел на нее. Лепешки у него положил, горшочек меда поставил.

Арзак не удивился, что Старик прежде всего заговорил о Миррине. Давно, десять лет назад, Старик вынес Миррину из кровавой лужи, и она стала ему как дочь.

— В Ольшанке обрыв крутой. Ни человек, ни зверь не разроют яму, добавил Старик. Редко он произносил подряд так много слов.

— Одатис спасла, а сама погибла, прошептал Арзак. — Ксанф сказал, что, когда станет мастером, его первой работой будет плита с изображением Миррины. Миррина будет стоять в эллинском платье, с покрывалом на опущенной голове. Филл сказал, что Миррина стала звездой, и мы зовем Мирриной звезду у Ковша.

— Кто эти люди? — спросил Старик.

Арзак рассказал и про сонное зелье Ликамба, и про то, как подкоп вели, и как в Ольвию добирались:

— Когда Одатис проснулась, она долго спрашивала: «Арзак-окс, мы в царстве Вечности? А почему ты здесь, разве ты тоже умер? А кто эти чужеземцы?» Я ей все рассказал, как тебе рассказываю. Я сказал: «Миррина дала тебе жизнь и за это сама поплатилась жизнью. Не забудь свою мату. Не забудь свою родину-степь во второй своей жизни среди эллинов. Ксанф и Филл будут тебе защитой и братьями» Одатис заплакала. Я сам чуть не плакал, когда мы добрались до места и наступило время расстаться.

— Одатис ушла, — проговорил Старик. Что заключалось в этих словах? Рад ли Старик, что Одатис спаслась, или, может быть, осуждает, что посмели нарушить покой кургана?

— Одатис в степь не вернется, — сказал Арзак. — Она останется в доме врачевателя Ликамба. Она для него словно тень Миррины, он зовет ее «дочь». Лохмат скулит, но и он не вернется, ни за что не покинет Одатис.

Старик тяжело посмотрел из-под насупленных бровей. Он сидел на горбатом камне. Во все стороны растекалась степь. Война сюда не заглядывала, и трава стояла высокая, человеку по пояс, пересыпанная цветами, как золотые бляшки самоцветами. С пестрых венчиков вспархивали мотыльки. Прыгали кузнечики, проносились жесткокрылые стрекозы. Все звенело, сверкало, радовалось.

— Ты тоже уйдешь к тому, кто был мужем Миррины? — спросил Старик после молчания. — Тебя привлекла жизнь эллинов?

— Нет, — ответил Арзак. — Я не мог бы жить в ловушке из стен. Я никогда не покину тебя и степь. Я буду, как ты, кузнецом.

С этого дня Старик стал поручать Арзаку сложную работу.

— Живи сто лет, царь Иданфирс!

— Радуйтесь, радуйтесь! Победа с нами!

— Тьма персов — и вот разлетелись они как пыль. Сила врага — вот вошла она в наше оружие.

— Радуйтесь, радуйтесь, радуйтесь!

Крики и звон висели над царским станом, как назад две луны висели над повозкой Савлия. Но тогда был плач, теперь наступило время веселья. Тогда звенели бубенцы, отгонявшие духов, теперь звенят пущенные по кругу чаши.

— Радуйтесь, радуйтесь!

Разгульно, весело, пьяно пировали царские скифы. Гремела музыка, вихрем носились танцовщицы. В котлах с козлами-оберегами кипела баранья похлебка, разваривалась нежная белуга. Самый большой котел предназначался для вина. Черпачок без устали нырял в терпкую жидкость, наполняя ритоны и чаши. Только смелый и храбрый, только тот, кто убил врага, был достоин отведать хмельной напиток из царского чана. Но разве встретились на пиру трусы? Достаточно было увидеть гроздья скальпов, подвешенные к пластинчатым поясам, чтобы оценить боевую хватку тех, кто сейчас веселился и пил. По кругу ходили чаши из распиленных черпаков, вызолоченных изнутри и обтянутых воловьей кожей.

— Победа, победа! Сила врага — мы выпиваем ее, как вино!

— Царь Иданфирс — наша сила! Он — наша пантера!

При этой здравнице Иданфирс, вспомнив что-то, наклонился к Палакку и негромко спросил:

— Посылал?

— Мадий ездил. Упрямый Старик и слушать не стал. Сказал: «Пир — вам, нам — работа». Другого разговора не получилось. А помнишь, царь Иданфирс, мальчонку, что ты к царю Дарию с лягушкой и мышью посылал? Так тот при Старике. В одной кибитке кочуют, вместе по наковальне стучат.

Последний виток лег на место. Арзак разжал клещи, и жгут взвился серебряной змейкой. Он тут же был укрощен Стариком, подхватившим юркий конец. Внимательный взгляд прощупал весь жгут, не пропустив ни один виток, и, замирая от счастья, Арзак услышал короткое слово: «Сделал».

«Сегодня особенный день, — подумал Арзак, когда Старик удалился. Вдруг и ночь выпадет не такая, как остальные, недаром сегодня время полной луны». Весь вечер Арзак провел возле колес кибитки, с нетерпением поджидая восхода луны.

— Пойдем, — сказал Старик, глядя не на Арзака, а на всплывавший из-за края земли багрово-красный щит. — Ты готов?

— Да, — прошептал Арзак, вскакивая. — Я этого ждал.

Они подошли к горну. Раб поддул из меха. Воздух со свистом вылетел через тягловое отверстие, заметались синие язычки. — Иди, — отослал Старик раба.

Когда раб удалился к кибитке, Старик вынул из сумки три плоские заготовки и зарыл их в пылавшие угли. «Две полосы железные, одна стальная», отметил Арзак. Несмотря на волнение, от которого трудно было дышать, он видел все так отчетливо, словно лунный свет светил ярче солнечного. И горн, и каменная наковальня, и чан с водой — все увеличилось, стало огромным. Далекое сделалось близким. Три полосы лишь мелькнули на расстоянии, а он успел разглядеть даже зернь в серебристо-белом железе. Хорошо закаленная, без блеска сталь напоминала своим цветом окраску знаменитого скакуна царя Иданфирса.

Луна поднималась по черному небу. Пламя в горне делалось жарче. Железо и сталь раскалялись до красноты.

Луна поднималась по черному небу. Пламя в горне делалось жарче. Железо и сталь раскалялись до красноты.

Старик большими клещами перенес пластины на наковальню, уложил одну на другую и, ухватив клещами все три, принялся стучать молотком. Молоток ходил тяжело, ровно, безостановочно. Про Арзака Старик забыл. Их было трое: мастер, луна и металл. Вверх — молоток поднимался к луне, вниз тяжело бил по металлу. Глаза Арзака не уставали следить за расклепанным от долгого употребления бойком молотка. Глазам открывалась тайна.

«Как я раньше не догадался! — думал Арзак. — Все оказалось просто, помощь духов не требуется. Три полосы: две железные, одна стальная. Железо — мягкое, гибкое, сталь — твердая, острая. Вот и вся тайна. Но вдруг я ошибся, вдруг все обернется иначе? Недаром металл в родстве с луной и также изменчив. Он может из жидкого превращаться в твердый, может делаться тусклым, как осенний туман, может блестеть, словно вода на солнце».

Старик перестал стучать, пластины зарыл в уголь, молоток и клещи опустил в чан с водой. Остывший металл должен был раскалиться, нагревшиеся инструменты остыть.

Так повторялось несколько раз. Молоток бил, и красные брызги окалины летели по сторонам, Потом молоток охлаждался; потом снова бил, лепя металл, словно вязкую глину. Раскаленные полосы под ударами сваривались. Клинок принимал нужную форму.

«Что же с того, что металл в родстве с луной? — Мысли Арзака продолжали свой ход, глаза неотрывно следили за молотком. — Луна — на небе, металл — на земле. Человек вызнал все его свойства, научился плавить и закалять, отливать в форме, чеканить, приваривать. Металл укрощен человеком, как заарканенный конь, он вместе с нами работает, вместе бьется против врагов».

В руках Старика появилось зубило. Приставляя его к краям, Старик отбил всю рванину, появившуюся при ковке. Это было последнее. Инструменты со стуком упали на дно чана с водой. Сделалось тихо.

Огонь в горне сник, быстрые язычки свернулись и спрятались в уголь. Луна поднялась еще выше и метнула на наковальню яркий сноп голубых лучей.

Светясь огнем и луной, вобрав в себя силу кузнечного молота, на ровной и щербинах плите лежал новый, только что сотворенный, нетупеющий, самозатачивающийся акинак.

После шума огня, после стука и грохота наступившая тишина оглушала. Арзаку стало казаться, что он слышит легкую поступь звезд, едва приметно перемещавшихся в небе.

— Понял? — разорвав тишину, спросил Старик.

— Понял, — ответил Арзак. — Железные полосы сверху и снизу сжимают стальную, сталь оказывается в середине, все сваривается. Когда клинком станут пользоваться, железо начнет постепенно снашиваться, но акинак все равно не затупится. Лезвием ему будет служить полоса твердой, остро отточенной стали.

— Акинак твой, — сказал Старик. — Подними его кверху — луна остудит, опусти в землю — земля окалину снимет.

Арзак засмеялся от счастья. Он готов был схватить клинок руками, Старик вовремя войлоком конец обмотал.

— Смотри, луна! Смотрите, звезды! Звезда Миррина, смотри на мой акинак! Я знаю, как он был сделан, я сделаю нетупеющий клинок сам! кричал Арзак. Подняв лезвие над головой, он крутил его и крутился с ним вместе, потом с размаху вонзил лезвие в землю.

— Одного я не понял, — сказал он, вытаскивая клинок.

— Говори.

— Почему наваривать железо на сталь можно только при полной луне, остальные чем хуже? Почему при солнце нельзя?

Старик посмотрел на Арзака потемневшими глазами.

— Оставайся и думай, если не понял.

Старик ушел, и радость бесшумно ушла за ним следом. Арзак привалился к горбатому камню, на котором обычно сидел Старик. Зажатый в руке клинок перестал быть раскрытой тайной. «Я никогда не сделаюсь мастером, — подумал Арзак, и досада на самого себя заставила его до боли прикусить губу. Филл говорит, что художник должен видеть скрытое: то, что в земле, в воде и за облаками. Я не вижу. Я смотрю на луну и вижу, как она меняет свой цвет, вижу пантеру, свернувшуюся кольцом, но почему акинак нужно делать при полной луне — этого не вижу. Раньше я думал, что Старик при луне заговаривает железо тайными словами. Теперь я узнал, что тайна клинка это полоска стали, проступающая между железом. Почему же луна непременно должна быть полной?»

Подумав о Филле, Арзак неожиданно вспомнил, как тот закричал, когда над сатархом взметнулся нож: «Не убивай! Ты художник!» Не убивай… художник… Мысли Арзака получили новое направление.

Весь остаток ночи со стороны кузни неслось негромкое постукивание и скрежет ножа о металл. На рассвете, когда Старик покинул кибитку и направился к горну, чтобы заняться горшком с наконечниками, Арзак протянул ему меч. Это был не клинок, каким оставил его Старик, а законченный боевой акинак — отточенный, заглаженный, с желобком посередине, вправленный в рукоять.

— Я работал и думал, как ты велел, — сказал Арзак. — Я понял. Двадцать восемь дней — смена луны. Ты работаешь каждый день, не пропуская ни одного. Двадцать семь дней ты делаешь чаши, гривны, котлы и бляшки. Середину луны ты отдаешь оружию: ночью делаешь акинак, утром наконечники. Ты поступаешь так для того, чтобы мира было много, а войны совсем мало, чтобы люди не убивали друг дуга. Когда я стану настоящим мастером, я буду поступать, как ты. Я хочу быть похожим на тебя, Гнур.

Арзак впервые назвал Старика по имени, как называла его Миррина, и ему показалось, что Старик улыбнулся. Или, может быть, солнечный луч скользнул по суровому лицу, смягчив его обычное выражение. Солнце всходило. Горячий блеск заливал степь.

От автора

Наконечники стрел с загнутыми шипами, мечи-акинаки, псалии, гривны, фигуры пантер и оленей, котлы на высоких ножках с оберегами по краю — все это появилось на страницах книги, как отражение памятников лучшей в мире коллекции скифских древностей. Ее хранит Государственный Эрмитаж, и, работая над повестью, автор приходил в музейные залы чуть ли не каждый день.

В ровном свете витрин, под стеклом, участники бурных событий древней истории обрели мир и покой. Замолкли навершия траурных колесниц, не слышно лязга оружия, беззвучно повисли гроздья цепочек на золотых диадемах. Подчиняясь сосредоточенной тишине музея, памятники молчат. Но вслушайся в их молчание, задай им вопрос внимательным и пытливым взглядом, и в ответ зазвучит напряженное красочное повествование. Словно фантастическая машина времени, памятники помчат тебя в глубь веков, по дорогам, измеряемым не километрами, а тысячелетиями.

Смотри: раздвинулись залы, исчезли стены, не больше витрин. Далеко, насколько хватает глаз, растекаются зеленые волны травы в пене цветов, в переливах серебристо-дымчатого ковыля. Кибитки, всадники, табуны лошадей, отары овец, стада безрогих мелких коров. Слышишь, как, торопясь и толкая друг друга блеют овцы, бараны, ягнята? Слышишь конское ржание, лай собак, окрики всадников в остроконечных шапках, перегоняющих скот? Какие звуки ты выделил в многоголосом хоре? Быть может, прежде всего ты услышал тонкий и злой пересвист стрел, и твоему взору открылась картина кровавой сечи из-за тучного пастбища? Или все прочие звуки заглушил стук молотка по металлу? Тогда на твоих глазах необработанная пластина превратится в свернувшуюся кольцом пантеру или в квадратную бляшку с изображением братающихся скифов. Встав на одно колено, побратимы пьют из ритона смешанное с кровью вино. Быть может, твоего слуха коснулись сказки, что рассказывали у костров седобородые старики, и смысл сказок-мифов сделался тебе понятным, потому что ты внимательно разглядел золотой конский налобник с фигурой змееногой богини, жены Таргитая, и серебряный ритон, на котором бог неба Папай помогает скифскому царю уничтожить поверженных на землю врагов.

Вглядывайся, слушай! Памятники рассказывают историю неукротимого кочевого народа, одного из первых на земле нашей родины. Слушай, запоминай! Говорит далекое прошлое многовековой истории нашей огромной страны.

notes

Примечания

1

Борисфен — древнее название Днепра.

2

Греки называли себя эллинами, свою страну Элладой.

3

Дарий предпринял поход на Скифию в конце VI века до н. э.

4

Яксарт — древнее название Сырдарьи.

5

Истр — древнее название Дуная.

6

Понт Евксинский — древнее название Черного моря.

7

Гипанис — древнее название Буга.

8

Танаис — древнее название Дона.

9

Меотийское озеро — древнее название Азовского моря.

10

Геллеспонт — древнее название пролива Дарданеллы.

11

Обращение Дария к Иданфирсу и полученный им ответ приводит Геродот в четвертой книге своей «Истории».

12

Колхида — древнее название Западной Грузии.

13

Толкование Гобрием смысла скифских даров приводит Геродот в «Истории».

14

Колесница и Ковш — древние названия созвездия Большая Медведица.

15

Обращение скифов и ответ Гестиея приводит в «Истории» Геродот.

16

Историю с зайцем и ослами, ревущими в брошенном лагере, приводит в своей книге Геродот.

Table of Contents

Самуэлла Фингарет Скифы в остроконечных шапках

Часть первая Кибитка движется через степь

1 В последнее кочевание

2 Ночь Акинака

3 Девочка в белой кибитке

4 Неоглядный простор

5 Арзак заводит знакомство

6 Город «Счастливая»

7 Холм Асклепия

8 Старик остаётся один

9 Вражеский стан

10 Совет вождей у меча

Часть вторая Щит «Золотой пантеры»

11 Встреча в степи

12 Песня Миррины

13 Царь царей принимает ванну

14 Пожар

15 Камень и щит

16 Дороги пересеклись

17 Дары царя Иданфирса

18 Кибитка понеслась

19 Клятва на берегу Борисфена

20 Звезда Миррины

21 Быстротекущий Истр

22 Тайна железа и стали

От автора

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16