Annotation

Странно, как на женщину воздействует природа. Казалось бы, пользы от нее никакой, а некоторых так даже раздражает своей бессмысленностью. Я сама видела и слышала, как очень недовольная жизнью баба посмотрела зимней ночью в темное небо, выделила среди неизвестных ей созвездий одно светильце поярче, Арктур, и презительно сказала: «Во звездец!» Точно так же, как от Арктура, нет никакой пользы от розоватых закатных облаков. И тем не менее я понимала, что передо мной именно прекрасный летний вечер. Эти самые нежные облака плыли по небу, но под ними воздух был совсем прозрачный. Легкий и пьянящий аромат хлорки заполнил подъезд. Он шел от моего ведра и моей половой тряпки. Это был последний, шестой подъезд, и я малость притомилась…

- Далия Трускиновская

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Эпилог

Далия Трускиновская
Женщина четвертой категории

Глава первая

Странно, как на женщину воздействует природа. Казалось бы, пользы от нее никакой, а некоторых так даже раздражает своей бессмысленностью. Я сама видела и слышала, как очень недовольная жизнью баба посмотрела зимней ночью в темное небо, выделила среди неизвестных ей созвездий одно светильце поярче, Арктур, и презительно сказала: «Во звездец!»

Точно так же, как от Арктура, нет никакой пользы от розоватых закатных облаков. И тем не менее я понимала, что передо мной именно прекрасный летний вечер. Эти самые нежные облака плыли по небу, но под ними воздух был совсем прозрачный. Легкий и пьянящий аромат хлорки заполнил подъезд. Он шел от моего ведра и моей половой тряпки. Это был последний, шестой подъезд, и я малость притомилась.

Выглянув в окно, я поразилась красоте вечера, я умилилась, на мои глаза навернулись две слезинки восторга, и тут снизу кто-то затопал по ступенькам. Шаги были уверенные, тяжкие, мужские.

– Куды прешься, мать твою! – заорала я грубым басом. – Ноги вытирать надо! Тут за вами убирать наломаешься!

Мужчина, что появился из-за лестничного пролета, обалдел. Он думал, что худенькая хрупкая уборщица не способна дать отпор такому здоровенноаму бугаю. Еще как способна!

– Так обо что вытирать-то?..

– Вон, о тряпку мою! Ишь, ходют тут всякие… Ща схватишь по сусалам… – пробурчала я.

Иначе с этими гражданами нельзя. Замусорят подъезды вмиг. Прикиньте – в доме шесть этажей, на каждом – четыре квартиры, если каждая квартира пройдется по свежевымытой лестнице, это что же будет?! Грузовик чернозема будет! А ведь ко многим еще гости заявляются! И детишки бегают целыми бандами!

Наконец пол был домыт. Я спустилась в подвал, повесила на вешалку свой рабочий халат и вымыла руки дорогим душистым мылом «Земляничное», целых восемь рублей за него отдала.

– Это ты, душенька? – спросила из глубины подвала Лягусик.

– Я, солнышко!

– Чаек пить будешь?

– Потом немного. Видишь, погода какая хорошая! И видимость замечательная!

– Да что ты говоришь!

Моя подруга и почти сестра Лягусик, вместе с которой мы занимаем этот угол подвала, поспешила навстречу, снимая фартучек с кружевной оборочкой.

Вместе мы вышли и поднялись на четвертый этаж к бабушке Агнессе Софокловне. Бабушка была старой породы – летом ходила в черных нитяных перчатках и с ридикюлем, а в ридикюле был театральный бинокль времен императрицы Марии Федоровны. Агнесса Софокловна считала, что пенсне женщину старит, а очки не признавала, потому что их придумали большевики. Конечно же, у нее были шляпки и болонка. Я бы эту болонку живо приучила к дисциплине, но не хотела ссориться с Агнессой Софокловной, потому что при необходимости брала у нее напрокат бинокли. Кроме театрального, она их имела еще несколько, в том числе морской, доставшийся от кого-то из родственников, служившего в годы японской войны на крейсере «Варяг» и очень вовремя угодившего в береговой лазарет из-за приступа аппендицита.

Сказав старушке комплимент, Лягусик получила на часок-другой бинокль, и мы бодро полезли на чердак.

Во многих московских домах чердаки уже стали обитаемыми – то есть, оттуда прогнали бомжей и, отремонтировав, назвали мансардами. Но наш еще держался, а бомжей там почти не водилось. Когда появились первые, я так с ними управилась, что по какой-то тайной бомжовой почте всем окрестностям стало известно – сюда лучше не соваться.

Мы забрались через люк, прикрыли его за собой и подошли к окну, которое снаружи выглядело, как рама старинного зеркала, все в лепных цветочках и ягодках, а также развесистых листочках. Раньше даже доходные дома по фасаду украшали лепниной, а уж каменных львов в столице вообще было – завались. Агнесса Софокловна до сих пор их со слезами вспоминает. Сидя на таком льве, она в шестнадцать лет целовалась с красавцем-гусаром.

Первой взяла морской бинокль Лягусик, отрегулировала и тихо ахнула.

– Она! Честное слово, она! – воскликнула моя подружка-сестричка.

Я выхватила у нее оптическое чудище весом в два килограмма и поднесла к глазам.

Там, вдали, виднелось знаменитое Вилкино – самый элитный поселок, какой только можно вообразить. А посреди поселка стоял шестиэтажный особняк. Мы знали этот особняк так, как будто прожили в нем несколько лет. Ведь он принадлежат знаменитой Яше Квасильевой!

Зарабатываем мы немного, но все новые книги нашей душечки Квасильевой покупаем сразу и ссоримся, кто первой будет читать. Специально для них мы оборудовали книжные полки от пола до потолка. Правда, потолки в подвалах низкие, и потому скоро на полках не хватит места, но мы что-нибудь придумаем.

Лягусик была права – по крыше особняка действительно меланхолически бродила Яша Квасильева, а на шее у нее висел питон, только я не поняла, который из двоих, Марик или Бобик.

У Лягусика есть тетрадка, в которую она выписывает из книг Квасильевой все, что касается ее домашних животных. А поскольку во всех своих детективах милая Яшенька обязательно расскажет про них что-нибудь интересное, если же интересного не случилось, обязательно перескажет другими словами какую-нибудь давнюю историю, тетрадка у Лягусика уже почти исписана. Мы все с нетерпением ждем, когда Лягусик наконец подготовит свой доклад «Образы домашних животных в творчестве Яши Квасильевой». Мы – это фан-клуб поклонниц Квасильевой.

Собираемся мы дважды в месяц – празднуем выход очередной книги бессмертной писательницы, обмениваемся мнениями и читаем доклады, посвященные ее творчеству. Мы – женщины простые, вот у меня – всего десять классов образования, мы постов не занимаем, и вообще сорок процентов клуба – домохозяйки. Поэтому доклады получаются не очень научные, зато страшно интересные. Помню, полгода назад Гюльчехра Нумизматова исследовала образ свекра Альфонса Альфонсовича в творчестве Квасильевой, и пришла к очень странному выводу. Яша так часто ссорится и мирится со свекром, с таким постоянством прихватывает его на все светские тусовки, что Гюльчехра заподозрила интимную связь. Тут такое началось! Я еле отбила у разъяренных баб бедную Гюльчехру. В чем-то они были правы – после семи разводов всякая нормальная тетка возненавидит род мужской навеки, и Яша, которая в свои годы и при своих доходах никак не желала выйти замуж в восьмой раз, служила для нас путеводной звездой. Уж если она отреклась от брака, то все незамужние особы, входящие в наш клуб, могут ходить с гордо поднятой головой. Ведь они поступают в точности так же, как Яша Квасильева!

А еще мы пропагандируем творчество Яши Квасильевой.

У нас есть список дежурств по метро. Мы тщательно изучили пассажиропоток и пока осваиваем две линии – Сокольническую и Таганско-Краснопресненскую. Они не просто самые длинные – а за пределами кольцевой каждая имеет внушительный хвост, состоящий из долгих перегонов. И вот наши активистки с сумками проходят по вагонам и смотрят, что читают едущие с работы женщины средних лет. И если видят бабу с простым лицом, погруженную в мучительные раздумья о муже, детях и финансах, тут же предлагают ей книжку Яши Квасильевой. На сей предмет у нас есть особый фонд. Мы им объясняем, что женщине просто неприлично ехать в метро и не читать Квасильеву.

Иногда едешь по делам и просто блаженствуешь – на скамейке ряд женщин, и все уткнулись носами в томики Квасильевой! Есть ли на свете картина лучше этой?!

Так о чем это я? О том, что по крыше меланхолически прогуливалась Яша Квасильева, а на ней висел питон.

– Смотри, смотри! Это же она сочиняет новый детектив! – догадалась Лягусик.

– Чтоб я сдох! – подтвердила я. И в самом деле – что еще могло означать это хождение по крыше с опущенной головой и питоном на шее?

– Вот как, оказывается, это делается…

– А в книжках она иначе пишет – что идеи приходят в голову, когда она следит за горничными, моющими посуду…

– Нет же, сперва с ней что-то случается, а потом она это описывает!

– Думаешь, описывать – так просто? Она вспоминает, и, глядя на горничных, обрабатывает воспоминания в голове…

– Как бы я хотела написать хоть один детектив! – воскликнула Лягусик.

– А я бы не хотела, чтобы ты писала детективы, – здраво заметила я. – У тебя для этого слишком слабое здоровье.

Тамусик сразу меня поняла.

Здоровье нашей обожаемой Яши Квасильевой было темой недавнего доклада, который прочитала бывший врач-терапевт тетя Роза. Она не поленилась и подсчитала, что за последние годы Яша получила девяносто семь ударов по голове от преступников разнообразными тупыми предметами, спотыкалась и вывихивала ногу сорок два раза, шлепалась на асфальт лицом вниз – двадцать пять раз, других цифр я не помню, но тоже просто поразительные. И надо еще учесть, что в момент чтения доклада был на подходе очередной роман Яши, вот-вот должен был появиться на прилавках, и еще один она наверняка писала. Значит, количество боевых травм на самом деле было несколько больше.

Здоровье у Лягусика в самом деле не то, чтобы ввязываться во всякие страшные истории. Но написать детектив почему-то хочется и мне. Правда, так здорово, как у Квасильевой, у меня, конечно, не получится. Да и о ком писать? О бомжах, которые меня за версту обходят? Или как я задержала квартирного вора и отлупила его палкой от метлы?

Опять же, она очень много пишет о своей семье. А у меня семьи нет, только Лягусик. И животных у меня нет, если не считать подвальных крыс. Зато у меня есть растения! Как кто вынесет на помойку горшок – так я его сразу же тащу домой. Но растения никуда не бегут, нигде не прячутся, не глотают мобильных телефонов (мобилки у меня тоже нет) и не рожают по восемнадцать детенышей зараз, даже яйцо снести – и то не пытаются.

Но, с другой стороны, так романтично, когда тебя стукают по голове тяжелой рукояткой пистолета (Квасильеву стукали сорок семь раз), или прикладом от старинного мушкета (кажется, всего два раза), или на тебя падает бронзовая мемориальная доска с архитектурного памятника! И всякий раз на помощь спешит мужественный полковник Запердолин!

Как-то я поймала Лягусика за сочинением письма Запердолину. Разумеется, это было объяснение в любви. Я отняла у подружки-сестрички эту политую слезами грамоту и настрого ей запретила подобные эксперименты. Может, Запердолин тайно влюблен в Яшу, а Яша – в Запердолина? Может, они уже в следующем романе объяснятся, а два романа спустя поженятся? А тут – Лягусик со своими страданиями!

И ведь каждый раз после удара Яша собирается с силами и продолжает следствие! Боюсь, что у нас с Лягусиком так просто не получится, для этого нужно иметь какую-то особенную голову.

Но, с другой стороны, так хочется, чтобы случилось преступление, чтобы мы с Лягусиком его расследовали, а потом вместе написали роман, и я отнесла бы его Яше Квасильевой!

Очевидно, она действительно обдумывала детектив, потому что чуть не свалилась с крыши. А потом наверх поднялась горничная, и Яша удалилась вместе с ней.

– Ужинать пошла, – догадалась Лягусик.

– А странно, что она не курила.

Из-за любимых сигарет Квасильевой «Голуаз» мы чуть было не приобщились к никотину. Но Лягусик органически не переносила табачного дыма, и все восемь попыток освоить «Голуаз» кончились печально. Я же в детстве курила все, что горит, и худо мне стало только от резиновой мелкой стружки, которую мы наскребли со старой шины. Я бы справилась с «Голуазом», но ведь Яша курит его целыми блоками, если ей подражать всерьез – никакой зарплаты не хватит. Иногда мне даже кажется, что она вставляет в рот по три-четыре сигареты сразу, чтобы осилить то бешеное количество блоков, которое покупает в каждом романе.

– Может, бросила? – предположила Лягусик.

– Да ты что?!

Вот именно теперь, когда большая часть нашего клуба перешла на «Голуаз», Яша Квасильева просто не имела права отказываться от сигарет! Тем более, что мы ее об этом известили – послали корзину роз и открытку с подписями курильщиц.

И мы полезли вниз – возвращать бинокль Агнессе Софокловне.

Старушка попросила меня вынести мусорное ведро. Обычно я беру за эту услугу от трех до пяти рублей, все-таки помойка у нас далековато. Но в благодарность за морской бинокль я таскаю ведро Агнессы Софокловны бесплатно.

Считать рубли я вынуждена из-за моего Лягусика. Подружка-сестричка не знает четырех арифметических действий. Я не шучу – она их действительно не знает, и в тех редких случаях, когда я отпускаю ее одну в магазин, то даю с собой точные деньги и список продуктов. Продавщицы в курсе, так что проблем не возникает.

В силу того, что Лягусик не знает арифметики и не соотносит цифры моей зарплаты с ценами на продукты и одежду, а душа у нее при этом добрейшая, возникают маленькие недоразумения. Как-то она отдала все деньги нищенке на углу. Я эту мерзкую бабу всегда метлой гоняю, но чуткая Лягусик не могла спокойно смотреть на скорбный лик старой алкоголички.

Возвращаясь с пустым ведром, я встретила еще одну нашу жиличку, Наталью Петровско-Разумовскую. Это очень достойная женщина, я даже несколько раз брала ее с собой на заседания клуба. У нее тоже есть особая полочка для книг Яши Квасильевой.

Она – реставратор антиквариата. И работает дома. Поэтому у нее постоянно кучи всякого невероятного мусора. Я помогаю ей прибираться, прихожу трижды в неделю, и каждый раз сметаю с пола всякой дребедени на два больших мешка.

С одной стороны, я очень довольна жиличкой – платит она хорошо. С другой – в прошлый раз мне показалось, что баба не в своем уме. Прикиньте – в мастерской на полу лежал толстый слой картофельных очистков! Как будто тут кухня заводской столовой, куда поступает порченая картошка, так что приходится снимать сантиметровый слой кожуры и вырезать целые куски с гнилью. Я, конечно, ничего не сказала, но кожуры было килограммов двадцать – так сколько же Наталья очистила картошки? А главное – куда она эту картошку подевала? Не съела же!

С моей точки зрения, у Натальи только один недостаток. Она неплохо зарабатывает, вот к ней и пристроился молодой парень, прямо поселился. Она всем объясняет, что это племянник, ну да меня не проведешь. Я про наш двор знаю все. Таких племянников гнать в три шеи, но она за него держится.

Еще у нее имеется племянница Юлька – вот та настоящая. Племянница, кажется, замужем, но сюда прибегает пожить, сняв обручальное кольцо и вопя на весь микрорайон, что начинает новую жизнь.

Человек, начинающий новую жизнь – явление обременительное. Он всем рассказывает о своих планах и требует, чтобы каждым его поступком, означающим шаг к новой жизни, все немедленно восхищались. Но еще хуже то, что Юлька недурна собой. Прикиньте, что получится, если в одной квартире вынуждены временно жить старая тетка, мечтающая о новой жизни племянница, которой примерно двадцать пять, и фальшивый юный племянник. Разврат получится – это уж точно. Наталья прекрасно это понимает и племянницу не слишком привечает, хотя по-своему любит и подбрасывает ей денег. Купив очередную обновку, Юлька успокаивается, откладывает новую жизнь до лучших времен и возвращается туда, откуда она прибыла – к своему бестолковому мужику, живущему то ли в Теплом Стане, то ли в Ясеневе, и от метро еще на автобусе с полчаса.

– Люстрочка, зайдите ко мне, дело есть, – сказала Наталья.

У меня на редкость странное имя. Происходит оно из не таких уж далеких времен, когда родители старались выдумать что-нибудь пооригинальнее. Мою бабушку, появившуюся на свет примерно в это безумное время, не хотели называть ни Машей, ни Катей, это были имена старорежимные. Уж где прадед с прабабкой услышали слово «перлюстрация», я могу только догадываться. Оно им показалось очень умным и современным. Опять же, малышку дома звали Люсенькой, и правду она узнала чуть ли не в день получения паспорта. И очень обиделась.

– Нет чтоб назвали «Ревмира»! Или «Электрификация»! – возмущалась она. – Или «Герострата»!

Первое имя означало, как вы понимаете, «революцию мира», со вторым все ясно, а над третьим мне пришлось поломать голову, потому что бабка к тому моменту, как пустилась в воспоминания, уже три четверти перезабыла. Оказалось, это «герои стратосферы». Меня осенило много лет спустя – я вдруг вспомнила, как бабка, взмокнув от усилий, пыталась увязать имя с дирижаблем.

Где и кем бодрая старушка проработала с таким имечком более сорока лет – теоретически представить можно, не зря же говорят, что имя – это судьба. Всякий раз, когда доходило до служебных дел, ее одолевал склероз. Но когда я родилась, мой папенька находился в местах не столь отдаленных, моя маменька чуть ли не сразу из роддома подалась в бега, и бабка, которой на шею свалилась крошечная внучка, наградила меня сгоряча собственным именем.

Вот почему меня зовут Люстрой.

– Хорошо, – сказала я Наталье, искренне надеясь, что меня не ждет на ночь глядя десятисантиметровый слой картофельной шелухи.

Но, когда я вошла, тот тут же от двери и попятилась.

– Наталья Борисовна, что тут было???

– Ох, Люстрочка… Сашенька в какую-то аферу впутался, менты с обыском приходили…

– С обыском?! – изумилась я и первым делом посмотрела на полку. И благословила судьбу. Среди всего разгрома именно эта драгоценная полочка уцелела. У ментов на нее просто рука не поднялась. А ведь там стояли не просто книги Яши Квасильевой, а даже два бесценных экземпляра с автографами!

– Того гляди, имущество описывать будут! – вздохнула Наталья. – Предупреждали…

– А какое отношение имеет племянник к вашему имуществу? – удивилась я, разглядывая кавардак в гостиной. – Он же сюда только в гости приходит!

– Вот то-то и оно! А они решили, что он тут живет! Его вещи у меня хранились, и вообще…

– Мало ли что хранились! Эти козлы еще будут вам указывать, как себя вести с родным племянником! – заорала я. – Волки позорные, суки скурвленные!

– Выручайте, Люстрочка! Я заказ выполняла, кресло перетягивала в аутентичном стиле арт-нуво! Мне его через два дня в салон сдавать! А если имущество опишут – что я салону скажу? Сделайте милость, заберите его к себе в подвал!

– Так я не только кресло! Что еще спрятать нужно?

– С остальным проблем не будет – я уже с хорошим адвокатом связалась, мы очень быстро докажем, что Сашка к вещам никакого отношения не имеет. Но в два дня не уложимся. А кресло мне уже послезавтра понадобиться может. В салоне гарнитур забирают, и они тут же это кресло выставить хотят, у них там целая тематическая экспозиция.

– А что за салон-то?

– Круче не бывает, Люстрочка. «Мебелюкс»! Там все новые русские антиквариат берут.

– Ну, хорошо, – я подошла к креслу и покачала головой. Не хотела бы я постоянно иметь дома эту штуку в аутентичном стиле…

Они было без подлокотников, с высокой и относительно прямой спинкой, но все затянуто в черную кожу, а под кожей бугрились какие-то валики.

Я сбегала домой за рабочим халатом, Наталья помогла мне взвалить это чудовище на плечо и сопровождала меня до самого подвала.

Надо сказать, что после всех наших передряг мы с подружкой-сестричкой устроились в подвале совсем неплохо. Я принесла со свалки совсем приличные стулья, знакомые грузчики помогли притащить два диванчика. Прямо по стенке нашей спальни проходит толстая и горячая труба. У нас есть даже санузел и душевая.

Если бы Лягусик освоила хотя бы четыре арифметических действия, то мы и тут бы жили совсем неплохо. Но она органически не способна считать. Зато ее сердце разрывается на части, когда она видит убогого, пьяного, никому не нужного человека. Сколько раз я, еле притащившись домой в зимнюю полночь, обнаруживала на своей постели вдрызг пьяного мужика! Для таких случаев я в конце концов приспособила ту большую лопату, которой разгребаю снег, Я укрепила ее стальными прутками и теперь выкидываю непрошеных гостей именно лопатой, потому что прикасаться к ним руками просто опасно. А Лягусик еле удерживает слезы.

Да, я дворник, и выше по ступенькам социальной лестницы мне не подняться. Я от рождения обречена на эту самую низшую ступеньку. Прикиньте – маменьки своей я не знаю; бабка Перлюстрация не зажилась на этом свете – мне было лет семь или восемь, когда она скончалась; папенька, поняв, что сам с дочкой не управится, привел домой невероятную тетку, которая гоняла его, как цуцика, да и мне доставалось. Правда, порядок в доме она соблюдала и многому меня выучила – это и спасло нас с Лягусиком в трудную минуту.

Профессия у папаньки была толковая – щипач. Он отирался в общественном транспорте и ни разу не возвращался домой без чужого кошелька. Но при таком ремесле нельзя пить. А мой предок, удрученный неудачной семейной жизнью, стал прикладываться к горлышку все чаще. И в конце концов попался на горячем.

Моя приемная мамаша Фроська вздохнула с облегчением, когда он загремел за решетку, и я уж обрадовалась, что она исчезнет с горизонта. Но во Фроське проснулось что-то вроде чувства ответственности. Пьяная она была грозна и ужасна, трезвая – покупала мне карамельки и пряники. То есть, как умела – так и воспитывала. Интересно было то, что Фроська презирала бюрократию, и в результате я не получила вовремя паспорт, потом осталась без прописки, это коренная-то москвичка! Я понятия не имела, какие такие документы должны быть у законопослушного гражданина. От папаньки и его приятелей слыхала, что паспортов может быть несколько, и все на разные фамилии, а трудовую книжку впервые увидела в возрасте тридцати лет. Слово «бюллетень» я знала лишь потому, что его проходили в школе, но смысл его для меня до сих пор туманен, хотя два «Л» вдолбили мне в голову прочно.

С Лягусиком судьба меня свела так.

Я росла дворовым ребенком и в школу попала случайно – какой-то инспектор из роно узнал о моем существовании и выследил. Я пряталась по сараям и чердакам, но наконец сдалась. Меня привели, усадили за парту, но первый же мой ответ у доски сильно озадачил весь класс. Я вдруг стала вслух соображать, какого хрена эта траханная мама мыла раму, когда мыть положено все окно целиком, и определила давно почивших авторов учебника как лохов и козлов, а также пустозвонов – я, правда, выразилась несколько покруче.

В школу вызвали Фроську, которая пришла, хлебнув для куража грамм триста карамельного самогона – чтобы заодно хорошо пахнуть. Хотя дома мне от нее доставалось, тут она была готова защищать приемыша до последней капли крови – понятное дело, учительской крови.

– Так чего же в учебниках всякую хренотень пишут? – удивилась и она. – Если шмара держит мазу, так ей стремно с рамой трахаться, а у фраеров точно стекла моют, а не рамы! Сама видела! Фуфло, училка, твоя книжка, ты мне девку по какой-нибудь другой учи!

Больше Фроську не вызывали, но я усекла, что требуется в школе, и довольно быстро стала чуть ли не отличницей. А примерно в пятом классе у нас появилась новенькая – худенькая и бледненькая девочка с прелестным экзотическим именем Лиана. Ее посадили рядом со мной – у меня в классе была к тому времени такая репутация, что место за моей партой считалось чем-то вроде карцера для провинившихся. А Лиану просто больше некуда было девать.

Ровно через два дня выяснилось, что одноклассница не знает ровно ничего. Читала она только печатные буквы, писать даже не пробовала, а считать не научилась и по сей день. Но наши учительницы странным образом совершенно не придавали этому значения. Вскоре у всех у них появились обновки – туфли, кофточки, костюмчики.

Мы, дети, строили всякие домыслы, а правду узнали пару лет спустя – Лиана была дочкой одного значительного дяди из Министерства иностранных дел и половину своей маленькой жизни провела с родителями в разъездах. Когда по туманным причинам (эх, не было уже на свете бабки Перлюстрации!) ее папочка вынужден был осесть в Москве, он поместил было дитятко в элитную школу, где в основном бездельничали детишки дипломатов, но тут же оттуда забрал – не захотел позориться перед коллегами. А у нас он мог за небольшие деньги скупить на корню весь педсовет.

Мне стало жалко Лиану и я научила ее списывать домашние задания. Вернее, сперва она их не столько списывала, сколько перерисовывала к себе в тетрадку, а щедрые педагоги, делая вид, будто ни о чем не догадываются, ставили девочке четверки и пятерки.

Родители очень заинтересовались этим чудом, и как-то под Новый год Лиана позвала меня в гости. Никогда раньше мне не приходилось бывать в таких квартирах, и я первым делом заблудилась. Родители одноклассницы, Иван Иванович и Марфа Петровна, оказались людьми не чванливыми, а я к тому времени уже понимала, что не во всяком обществе уместен Фроськин репертуар.

Они так хорошо меня приняли, что я в прихожей удержалась от соблазна и не прихватила торчащий из кармана кошелек. Руки у меня были папашкины – я кончиками пальцев чувствовала, где что плохо лежит.

Я стала бывать у них в доме, вернее, приходить туда после школы вместе с Лясенькой – так дома звали Лиану. Скоро я стала называть ее родителей дядей Ваней и тетей Марфуней. Они же, видя, что проблема среднего образования с моей помощью будет решена малой кровью и за небольшие деньги, покупали мне одежду, кормили-поили и снабжали боеприпасами. Я первая в классе обзавелась баллончиком со слезоточивым газом, чтобы гонять от Лягусика злых мальчишек. Они почему-то повадились звать мою подружку дефективной, хотя она была совершенно нормальным, даже очень добрым и отзывчивым ребенком, только напрочь лишенным способностей, вопреки всем законам генетики. Я, дитя алкоголиков, уродилась с головой, а Лягусик, дочь более чем благополучных родителей, мозги получила в наследство от какого-то пещерного предка.

Читать Лягусик, правда, все же выучилась. Но если я, добравшись до библиотеки ее родителей, собранной в то время, когда дом без книг считался убогим, читала Ницше и Шопенгауэра, изредка снисходя до классиков детектива – По, Конан-Дойла и Агаты Кристи, то Лягусик непонятно где добывала детские книжки и обливалась слезами над приключениями Чиполлино. Потом она очень естественно перешла к дамским романам, и я по сей день нахожу дома в самых неожиданных местах трогательные истории про бедных девушек и прекрасных миллионеров.

После окончания школы Лягусиковы родители стали думать – куда нас девать. Уже вовсю шла перестройка, но куда она приведет – этого никто понять пока не мог. Наконец по каким-то своим каналам они узнали, что оставаться здесь не имеет смысла, а лучше вовремя слинять и стать той самой первой волной советской эмиграции, которая имеет шанс хоть чего-то достигнуть.

Они решили взять меня с собой – тогда-то и выяснилось, кстати, что у меня проблемы с документами, – и почти все подготовили. Но, видимо, супруги являлись носителями некой ужасной государственной тайны. В один печальный день дядя Ваня и тетя Марфуня исчезли.

Тогда от милиции уже было мало проку, искали их спустя рукава и, естественно, никаких следов не обнаружили. Лягусик до сих пор считает, что их отправили выполнять таинственное задание, и в один прекрасный день они явятся с кучей денег. Если бы мы жили в дамском романе – так бы оно и было. Но мы жили в Москве, в которой я, кстати, формально не имела прописки. Фроська, пока я околачивалась у Лягусиковых родителей, однажды протрезвела и вспомнила, что не состоит с моим папанькой в законном браке, а просто числится его шмарой. Ей подвернулся кандидат, который только что откинулся с зоны, и она отбыла с ним в теплые края. Где обретался папашка – я понятия не имела. А кинутая Фроськой папашкина квартира очень быстро обрела нового хозяина, который стремительно оформил прописку.

Началась полоса несчастий. Нежная и хрупкая Лягусик в лучшем случае могла составить счастье богатого дяденьки, которому по карману няньки и домработницы. Я теоретически могла составить счастье крутого уркагана – никто так пронзительно не свистел в четыре пальца и не орал «Атас!», а также не протрезвлял пьяного в пять минут при помощи стакана нашатыря пополам с уксусом. К тому же я могла подвести теоретическую базу под любой гоп-стоп при помощи цитат из Ницше. Но ни тот, ни другой нам что-то не подворачивались.

Огромная квартира, где росли мы с Лягусиком, оказалась служебной, и на нее тут же нашлись охотники. Деньги за распроданный антиквариат исчезли вместе с дядей Ваней и тетей Марфуней. В райисполкоме, куда мы пришли с Лягусиком за помощью, нам предложили одну на двоих комнату в коммуналке. И тут я дала маху. Когда мы осмотрели комнату (девять метров, зато очень высокий потолок, и всего пятнадцать человек соседей), я пошла искать машину, чтобы перевести сюда наше имущество. Лягусика я опрометчиво оставила в квартире, а ордер лежал у нее в сумочке.

Тут же соседи окрутили бедную доверчивую девочку, объяснили, что живут друг у друга на головах и в печенках, что эта комната по правилам полагалась семье, где растет пять человек разнополых детей, и добрая душа Лягусика не выдержала. Она отдала ордер многодетной мамаше и сбежала куда глаза глядят.

Мне пришлось поднимать старые связи – все-таки папанька был человек в своем роде известный. С большим трудом мы отловили Лягусика у трех вокзалов, где она в в состоянии нервного срыва пыталась продать за четыреста германских марок свою девственность. Почему именно четыреста и именно марки – этого я не узнала никогда. Хорошо, что Лягусику не поверили насчет девственности, иначе эта история кончилась бы совсем плохо.

В поисках спасения я обошла все дворы, где провела раннее детство. Те бывшие соседи, которые, узнав меня, сразу не шарахнулись, и посоветовали перекантоваться в подвале – только оттуда сперва нужно было выгнать бомжей.

И тут наши обстоятельства переменились к лучшему. Во-первых, в подвале оказалось всего два жалких бомжа, так что даже не пришлось пускать в ход папашкин кастет и слезоточивый газ, а во-вторых, шаря в поисках продовольствия у помойки, я нашла толстенький томик, на котором было написано: «Любительница частного сыска Яша Квасильева».

Чем я только не занималась! Я пыталась быть уборщицей в детском саду, но не выдержала – теперешние дети построили бы любую зону и самого крутого пахана загнали под шконки. Я пыталась стать санитаркой в больнице, но вскоре мое место потребовалось соседке чьей-то бабушки. Профессии у меня не было, я только умела наводить порядок, и связей не было, а без них в Москве, да еще без прописки, можно разве что по мусоркам шарить. И вот однажды на меня обратила внимание наша домуправша Мухоморовна.

Она узнала во мне Парину дочку, и…

Но тут пора наконец представиться. По крайней мере, Яша Квасильева всегда так делает. Сперва что-нибудь интересное про свою семью расскажет, про свекра, про животных, а потом напомнит, как ее зовут и что она – любительница частного сыска. И всегда это у нее так ненавязчиво получается!

Зовут меня Перлюстрация, ласково – Люстрочка, а фамилия у меня совсем неудачная – Клоповник. Это при моей-то любви к чистоте! Но это что! У папаньки моего еще почище погоняло. Бабка, надо думать, с ее-то имечком трудилась в таком учреждении, где очень бдели, чтобы и в личной жизни у сотрудников был полный ажур. За две недели до ее родов разродилась коллега и назвала сыночка Владленом – от «Владимир Ленин». Бабка решила ее переплюнуть. Ленин-то – один, но у него имеется близнец-брат, которого грех не использвать. Папанька получил имя Партилен – от строчки Маяковского «Партия и Ленин – близнецы-братья»! Получился Партилен Клоповник. Поскольку Ленин к тому времени уже давно скончался, а партия – как раз жила, то бабка ловким ходом обеспечила себе повышение по служебной лестнице. А уж что выросло из сыночка Партилена – это совсем другая история.

Конечно, его учили музыке, тем более, что пальцы у него оказались самые фортепианные. Конечно, ему внушали великие истины. Но у бабки не хватило ума выйти замуж за какого-нибудь Иванова-Петрова-Сидорова и избавиться от фамилии.

Парька Клоповник сперва бывал жестоко высмеян во дворе за свою фамилию, но потом приноровился давать сдачи, и в конце концов обратил на себя внимание дяди Митяя, который в основном проживал на зоне. Дядя Митяй сообразил, что аристократические руки мальца словно созданы для чужих кошельков. И пошло-поехало!

Парень был обучен воровским законам, один из которых требовал не работать там, где живешь. И более того – когда у домуправши Мухоморовны в трамвае стырили кошелек, мой папанька сообразил, чьих рук это дело, пошел разбираться и вернулся с пропажей. С одной стороны, гуманность проявил, с другой – Мухоморовна в те славные времена жила с участковым…

Так вот, опознав в плохо одетой и тощей, как скелет, девчонке Парькину дочку, она чуть не прослезилась. А как еще прикажете одеваться, когда все подбираешь на мусорке? Я привела ее в подвал, показала, как мы с Лягусиком там обустроились, и Мухоморовна предложила мне выполнять обязанности дворника. Дворник нам по штату полагался, но человек, занимавший эту должность, уже давно имел шестикомнатную квартиру и машину, заявление же об увольнении по собственному желанию писать отказывался, а Мухоморовна не настаивала – были там у них какие-то свои варки. Много платить она не обещала, но замолвила словечко – и меня стали приглашать домработницей – где генеральную уборку сделать, где просто окна помыть. Стало хватать на еду, на кое-какие вещи и на книжки: женские романы для Лягусика и романы Квасильевой для меня.

Конечно, Лягусик тоже без ума от Квасильевой. Ей только не нравится, что Яша курит. И на заседания клуба Лягусик тоже ходит через раз. Здоровье у нее хрупкое, а там страсти кипят.

Ну, вроде, про семью все рассказала.

И, значит, продолжаю с того места, на котором остановилась. А остановилась я на том, как с кошмарным креслом на плече, сопровождаемая Натальей, спустилась в подвал.

Лягусик не заметила нас – она, сидя под пальмой, с головой погрузилась в очередной роман. Я его подобрала на троллейбусной остановке. Он был из той серии, где на обложках – обязательно полуголые мужик и баба, которые собрались целоваться и уже на всякий случай зажмурились. А название – то ли «Апогей страсти», то ли «Перигей страсти», то ли «Зенит страсти», у них там без слова «страсть» не обходится.

Стараясь не вспугнуть Лягусика, я установила это чудовище так, чтобы при необходимости было легко его вытащить обратно, и выразительно посмотрела на клиентку, а Наталья сунулась в кошелек, ахнула и сказала, что мелочи у нее нет, но она готова мне отдать свою старую кожаную куртку.

Кожаная куртка была моей мечтой. Наталья пошла к себе наверх, а я сняла рабочий халат, опять вымыла руки и отправилась получать куртку.

Стоило выйти из подвала, как я услышала женский рев. Вот говорят «реветь белугой». Понятия не имею, как это делает белуга, но кто раз в жизни слышал рыдающую Юльку, тот понимает – все белуги мира отдыхают.

У нее был очередной конфликт с мужиком и она, покидав имущество в сумку, приехала пожить к тетке. Рыдала она, как я понимаю, всю дорогу – в автобусе, в метро и шесть кварталов от метро до нас.

Юлька шла через двор, скособочившись от тяжести сумки.

В расчете на вознаграждение, а тут можно было сшибить рублей пять, я кинулась на помощь.

– Сволочь, скотина… – бормотала, хлюпая носом, Юлька. – Убью его однажды…

– Пасть порву, – подсказала я.

– Пасть порву, зенки его бесстыжие выцарапаю…

Тут я забрала у нее сумку и, кляня на два голоса непутевого мужика, мы пошли к Наталье.

Полагая, что соседка в ожидании меня не стала запирать дверь, я ее толкнула – и дверь действительно отворилась.

– Наталья Григорьевна! – позвала я.

Ответа не было.

А между тем тетка должна была услышать рев племянницы еще за два квартала и спрятать самые крупные банкноты из кошелька подальше.

Беспокойство охватило меня. Я сделала шаг, другой, пересекла прихожую и заглянула в гостиную.

Наталья лежала на полу вверх лицом. В ту же минуту из моей груди чуть не вырвался крик ужаса.

Наверно, мне все-таки нужно было огласить криком окрестности, как это делает Яша Квасильева. Но у меня почему-то не получилось, и я в очередной раз прониклась восхищением. Надо же, казалось бы, велика ли наука – в нужный момент огласить криком окрестности, а, оказывается, не всем дано!

Большие голубые глаза Натальи не мигая смотрели остекленевшим взором вдаль, словно она видела нечто, недоступное мне. А на ее виске чернела небольшая дырочка. Крови отчего-то почти не было, на губах Натальи застыла улыбка, производившая еще более жуткое впечатление, чем предсмертная гримаса.

Но мне все равно не удалось полноценно огласить криком окрестности. Наоборот – я молча выскочила в прихожую и загородила вход Юльке.

Глава вторая

Никак не пойму, откуда Яша Квасильева знает, где кончается одна глава и начинается другая. Наверно, для начала я буду ставить точку там, где получится, а потом понемногу приноровлюсь. Вот сейчас мне вообще-то повезло – Яша обычно заканчивает главу убийством, и у меня – убийство! Так что, кажется, получился очень удачный финал. А теперь буду продолжать.

Мысль о том, что баба в состоянии истерики может увидеть труп родной тетки – не то чтобы слишком любимой, но полезной, – заставила меня пихать Юльку в живот, пока не удалось выставить ее на лестничную клетку. Дело в том, что племянница росточком под два метра, а у меня было тяжелое детство. То есть, недостаток витаминов. Жареной картошки всегда хватало. Опять же, генетика. Вот тут она, холера, сработала! Я уродилась мозгами неизвестно в кого, а ростом – в папаньку. При профессии щипача метр шестьдесят – самое то, можно шнырять в любой толпе, и никто тебя просто не заметит. Папанька же уродился в своего папаньку, о котором бабка Перлюстрация никогда и ничего не рассказывала. По крайней мере, мне.

– Ты чего, ты чего?.. – забормотала Юлька.

Я поняла, что нужно действовать решительно. Задрала ей подол и заставила как следует в него высморкаться – это раз. Основательно встряхнула – это два.

– Наталья там не одна, ясно?

– С Сашкой, что ли? Так всем места хватит… – тут Юлька заткнулась. До нее дошло, что я застукала тетку с Сашкой на полу гостиной в состоянии оголтелого разврата.

– Не звезди. Вот только тебя ей сейчас не хватало! Давай чеши к бабке! Там можно хоть год жить – она не заметит.

– Так там же…

– Шкарами не разживешься? Да, крупняка от бабки не жди. Хрен там тебе подфартит! А перетоптаться запросто.

Юлькина логика мне понятна – не просто пожить у тетки, а раскрутить ее на подарочек. Но и у меня тут своя логика. Если Юлька ворвется и увидит труп – она своими воплями весь квартал на уши поставит. И бедняжка Лягусик до смерти перепугается. А ее нельзя пугать, когда она, сидя под пальмой, читает дамский роман. У нее тут же подскакивает давление, и она падает в обморок. Прикиньте – человек всей душой в высшем свете, среди красавцев-аристократов, на каком-нибудь рауте, где все в декольте и в смокингах (а в самом деле, про героя постоянно пишут, что он был во фраке с белой гвоздикой в петлице, и ни разу на добавляют к этому наряду штаны и носки, в лучшем случае – лакированные штиблеты; впрочем, если бы Лягусик обратила внимание на эту несуразицу и представила себе мужика во фраке, но без штанов, обмороком бы не ограничилось), – так вот, когда сквозь звуки воображаемого вальса к тебе долетают визги и вопли: «Наташку из сорок шестой зарезали, ой, все потроха наружу, ой, голова вдребезги!», то запросто можно свалиться со стула и даже опрокинуть на себя пальму.

– Да не хочу я к бабке!

– А придется!

Я потащила Юльку прочь от Натальиной квартиры, объясняя ей, что ссориться с теткой, у которой именно сегодня и сейчас обострение романа с Сашкой, – нелепо и даже опасно. И даже ждать во дворе на лавочке, пока эта парочка накувыркается, тоже бессмысленно. Они, может, еще только приступили к делу. А время уже вечернее.

В конце концов мне удалось уговорить Юльку переночевать у бабки.

Вообще-то я ее понимала – кому охота добровольно поселяться в сумасшедшем доме?

Дело в том, что Натальина матушка сбрендила в самом прямом смысле слова. Она вообразила себя древней египетской царицей Клеопатрой. Помешательство по-своему безобидное – старуху удалось убедить, что в России она живет инкогнито, попросив политического убежища от Древнего Рима, и должна соблюдать конспирацию, поэтому на улицу она выходит в обычном платье или пальто. Но дома на ней головной убор с чучелом змеи, широкий воротник, собственноручно изготовленный из старых бус и брошек, и прозрачная комбинашка. На стенах нарисованы лотосы и египетские боги – когда-то она иллюстрировала учебники, и рука у нее все еще твердая, а чувство цвета лучше, чем у тех мазил, которые ловят лохов-иностранцев на Старом Арбате или на ярмарке в Измайлове.

Несколько раз Наталья просила меня отвезти бабке Клеопатре продовольствие. Это случалось в периоды обострения – весь организм египетской царицы бунтовал против необходимости выходить на мороз, и она соблюдала ритуальное уединение. Однако уединение на пустой желудок – вещь взрывоопасная, и после того, как старуха, выставившись февральским днем в окошке, обратилась с речью к подданным на древнеегипетском языке, требуя дани и недоимок по налогам, Наталья стала заботиться, чтобы холодильник египетской царицы всегда был набит под завязку.

Естественно, жить в одной квартире с таким сокровищем – радость сомнительная, но, с другой стороны, понянчившись с Клеопатрой, Юлька оценит все достоинства своего бестолкового мужика и вернется к нему еще ненадолго.

Убедившись, что племянница движется в сторону метро, я поспешила назад и, забежав к Агнессе Софокловне, вызвала с ее телефона милицию.

К счастью, никому не пришло в голову расспросить меня о моих перемещениях. Я же не стала признаваться, что спасла от грядущей описи имущества чудовищное кресло.

А в душе у меня все кипело, булькало и ликовало.

Конечно, с одной стороры, мне было очень жаль Наталью. Вот жил себе человек, то на чашку кофе пригласит, то зимние сапоги, не прослужившие и трех сезонов, подарит. Ничего, кроме добра, я от нее не видела. А с другой стороны – это же было настоящее убийство, и я имела шанс найти убийцу, а потом написать настоящий детектив!

И я сдержала эмоции, беря в этом пример с несравненной Яши Квасильевой. Ведь у нее постоянно убивают всевозможных знакомых, а она огласит быстренько криком окрестности – и снова бодра, активна и ищет преступника как ни в чем не бывало!

Вот и мне следовало спешно мобилизовать все свои способности для поисков преступника.

Поэтому я взяла метлу как символ своей дворницкой власти и вернулась в Натальину квартиру.

Пока милиция снимала отпечатки пальцев и по второму заходу перерывала квартиру, я контролировала ситуацию, как положено дворнику, отвечала на вопросы вроде такого: «Не появлялись ли в окружении покойницы уголовные элементы? Чеченские террористки? Вьетнамские мафиози? Олигархи?», а сама думала, что вся эта возня – дохлый номер.

Будь здесь Яша Квасильева – она бы сразу просекла, что к Натальиной смерти имеет самое прямое отношение слой картофельных очистков толщиной в десять сантиметров. Правда, пока я еще не видела связи между двумя большими мешками этой дряни и дырочкой в виске. Но связь несомненно была!

Да еще запах…

Когда я своей знаменитой зимней лопатой, укрепленной стальными прутками, гнала очистки в прихожую и формировала кучу, которую удобно было перегрузить в мешки, в квартире чем-то пахло. Запах был сам по себе тошнотворный, но навеял почему-то трогательные воспоминания. Я вспомнила школьные годы и нас с Лягусиком за одной партой. Я увидела перез собой перепуганное лицо нашей учительницы химии… Что-то я у нее спросила… или она у меня? Шла лабораторная, на каждом столе в кабинете химии стояли штативы с пробирками, и я спросила…

Точно!

Я спросила:

– Любовь Афанасьевна, почему у всех в колбе получилось красное, а у меня такое зелененькое?

И она заорала не своим голосом:

– Ложись!

Сама, конечно, плюхнулась в проход между столами первой. Поэтому и осталась жива. Мне взрывом подпалило волосы и щеку, но я хоть успела заслонить Лягусика. А новые стекла в кабинете оплатил дядя Ваня.

Эти трогательные воспоминания совершенно не вязались с картофельными очистками, но ведь они почему-то ожили? Прикиньте – никогда я не вспоминала уроков химии, эта наука, по крайней мере в том виде, в каком ее преподносят школьникам, нормальному человеку ни к чему, а тут вдруг вспомнила.

Но я отогнала сентиментальные воспоминания.

Прежде всего, следовало узнать – куда Наталья подевала очищенную картошку.

Конечно, я могла рассказать ментам про картошку. И осталась бы у разбитого корыта! А мне страшно хотелось провести свое расследование, не хуже, чем Яша Квасильева, и получить прикладом мушкета по затылку, и чтобы полковник Запердолин меня спас! Вот только стодолларовых бумажек, чтобы дарить их честным старушкам, у меня не было. Ну так я и отработать могу, полы там помыть, на базар сбегать…

В общем, решение было принято.

И я тихонько запела песню, которой научилась от папаньки и его приятелей. Пою я ее не каждый день, а только перед активными действиями. Лучшего случая, чем расследование убийства, и не придумать!

Итак, я очень тихо, чтобы не услышали копошившиеся в гостиной менты запела:

– На дело, жохи!
Ночь без балдохи –
Вот лучшая для нас пора.
Кирнем немножко
Перед дорожкой
И за душник возьмем бобра.
Решив с чертями
Тряхнуть костями,
Стригите быдло втихаря,
Марухам в грабки
Справляйте бабки,
Не ботайте по фене зря!
И зырьте!
И зырьте!
И зырьте, нет ли где шныря!

Но один все же услышал и выглянул.

– Ты еще здесь? Свободна! – рявкнул он на меня.

И я умелась.

Но не просто так умелась, а прихватила с полочки связку ключей.

Не подумайте чего плохого – мародерствовать я не собиралась. Я просто хотела ночью провести свой обыск, более целенаправленный, и выйти на след очищенной картошки.

Первым делом я растолкала жильцов, собравшихся на лестнице.

– Чего кучкуетесь? Трупа не видали?! – напустилась я на них. – А ну, живенько рассосались! В свидетели попасть хотите?!

В самом деле, им тут нечего было толочься. Вот Яша Квасильева – светская дама, она бы наверняка не разогнала метлой толпу зевак, а у меня это сразу получилось. Все-таки в чем-то я могу ее обставить, хотя говорить об этом вслух – неприлично.

Потом я спустилась в подвал к Лягусику и вздохнула с облегчением. Подружка-сестричка все еще сидела под пальмой и читала дамский роман. Яшу Квасильеву она бы с таким энтузиазмом читала! А то на последнем заседании клуба опозорилась так, что дальше некуда, – сказала, будто Авдотья Гавриловна – младшая свекровь Яши, хотя весь мир знает, что ее младшую свекровь зовут Нинель Аристарховна!

Лягусик под пальмой являла собой трогательное зрелище. Я живо вспомнила, как к нам в подвал эта пальма попала. По соседству некое учреждение освобождало особняк, купленный очередным новым русским. На улицу были вынесены столы, помнившие Ленина и Троцкого, трехногие стулья, останки шкафов, а также пальма в кадке, которую учреждение не хотело тащить на новое местожительство. Лягусик, рыдая, примчалась ко мне. Полчаса я не могла понять, кто погибнет, кому грозит мучительная смерть от холода и жажды. Когда выяснилось, что предстоит спасать всего лишь пальму, я вздохнула с облегчением. Мы взяли тачку, сходили за растением и с большим трудом втащили его в подвал. А вытащить его не удастся уже никогда – по крайней мере, целиком. Чертова пальма выросла на двадцать сантиметров, уперлась в потолок, и стоять ей тут теперь до второго пришествия. Даже если нам с Лягусиком вдруг повезет и мы переедем в нормальную квартиру, пальме придется остаться в подвале.

И тут мне в нос шибануло…

В приличном обществе и не выговорить, чем мне в нос шибануло. Вообразите себе машину ассенизаторов, в которой для разнообразия решили вывезти на помойку несколько тонн ядовитого самогона. Я понимала, что машина, да еще с пьяным в лоскуты экипажем, в подвал попасть не могла, но откуда же этот убойный запах?

Неужели прорвало канализацию?

У нас есть что-то вроде санузла. Я кинулась туда – сегодня только потопа недоставало, да еще на ночь глядя. И споткнулась об источник вони.

Я не стала беспокоить Лягусика. Пусть девочка сидит под пальмой и читает роман. У меня для таких надобностей имеется зимняя лопата.

Зная чувствительную душу Лягусика, лопату я на лето не прятала, а всегда держала наготове. Моя подружка-сестричка тащила домой всех жалких, убогих и бездомных. По странному капризу судьбы среди этих страдальцев не попалось еще ни одного трезвого. И тот, что лежал у моих ног, был ничуть не лучше прочих. Уж где Лягусик его подобрала, я докапываться не стала, а сходила за лопатой и стала перемещать его к выходу так, как делала бы это на огороде с кучей компоста. Я даже наловчилась, пользуясь лопатой, как рычагом, кантовать убогих вверх по лестнице, со ступеньки на ступеньку.

Наконец я выкинула это приобретение во двор и вздохнула с облегчением.

Скорее всего, Лягусик и не заметит, что алкоголика, который так нуждается в сочувствии, больше нет. А если и заметит – не велика беда. Я всегда могу сказать, что опохмелила его нашатырем и отправила к жене и детям. Да, нашатырь!

Я взяла флакончик и обрызгала то место, где лежал бедолага. Было у нас в ходяйстве, правда, и еще одно средство дезодорации воздуха, но то я берегла для особо выдающихся случаев.

Лягусик вздохнула и закрыла книгу.

– Неужели все это бывает на самом деле? – спросила она.

– Что, солнышко?

– Что люди знакомятся, влюбляются, целуются?

Я вздохнула. Действительно – написать-то можно что угодно. Я вот как-то с помойки книжку приволокла – так там вообще людоеды пионерок ели. Меня чуть не выворотило. Я эту книжку облила керосином и подожгла.

Время было позднее. Прямо скажем – далеко не прогулочное время. И то, что я услышала стук в подвальную дверь, меня далеко не обрадовало. Это мог вернуться алкаш, которого подобрала жалостливая Лягусик.

– Ща как дам лопатой! – пригрозила я. – Часовой мастер по чертежу не соберет, падла, сука!

– Откройте, детка, это я! – ответил мне старческий голосок.

Я кинулась к двери и увидела на пороге Агнессу Софокловну в шляпке, перчаточках и с болонкой.

– Вас Юля Курослепова искала, просила позвонить.

– Эта Юлька! – возмущенно воскликнула я. – Обязательно на ночь глядя пожилого человека беспокоить!

– Ну, какой же я пожилой человек, голубушка? – спросила старушка. – Я дама все-таки, мне возраста по праву рождения не полагается. И все равно я хотела собачку выгулять.

Я не очень-то хотела звонить к бабке Клеопатре и выполнять Юлькины просьбы. Но, с другой стороны, как я могла забыть, что веду следствие? Юлька – племянница покойной Натальи, она может знать нечто, связанное с загадочной картошкой. Вот Яша Квасильева сразу бы составила список всех, кто причастен к делу, добавила бы туда на всякий случай тех, кто в тот момент живет у нее в шестиэтажном особняке, и уже имела чем заняться в ближайшие дни. А я, ворона? Нет, я даже хуже, чем ворона, я – курица!

К счастью, Лягусик, уже готовившая на кухне бутерброды к чаю, услышала голоса.

– Ой, Агнесса Софокловна! И Дюшенька! Агнесса Софокловна, можно, я Дюшессу выгуляю?

– Конечно, детка!

На природную доброту Лягусика наложился портрет героини какого-то дамского романа. Эта утонченная и хрупкая героиня гуляла по парку с собачкой, к ней подошел офицер, дал собачке пинка, от чего та с воем кувыркнулась в кусты, и галантно сказал:

– Однако, низко нынче собаки летают. Должно быть, к дождю. Разрешите представиться – поручик Ржевский!

Ой нет, не то, там как-то иначе было, гуляла эта утонченная и хрупкая героиня с собачкой и к ней подошел не офицер, а нормальный мужчина, то есть, не совсем нормальный, а пожилой и холостой… ох, так сразу всего и не вспомнить, тем более, что сюжет я знаю только со слов Лягусика. Но главное – бедная девочка вообразила, что прогулки с собачками как-то должны способствовать личной жизни.

Нет, пора перешерстить все окрестные мусорки и найти наконец работающий телевизор, решила я. Когда читаешь про любовь – это одно, а когда видишь ее своими глазами – совсем другое. Тем более, в ночное время показывают то, чего в книжках уж точно не вычитаешь. Надо же наконец как-то объяснить эту сторону жизни Лягусику, пока не совсем поздно…

Лягусик взяла поводок и пошла на пустырь, а я с Агнессой Софокловной – к ней в гости на четвертый этаж. Оттуда я позвонила к бабке Клеопатре. Юлька, очевидно, ждала звонка.

– Слушай, Люстрель, тут у нас дурдом какой-то. Срочно требуется бык!

– Какой еще бык, блин?!

– Откуда я знаю! Она утверждает, что Наталья должна была привезти ей быка!

Я задумалась. Может быть, бабка больше не царица Клеопатра? Может, у нее обострилась мания величия, и она вообразила себя директором мясокомбината?

– А на что он ей? Она мяса, что ли, хочет? – осторожно осведомилась я.

– Ты не поверишь – она его в жертву принести хочет…

И тут трубку у Юльки отобрала безумная Клеопатра.

– Быка Аписа лунорогого мне дайте, быка златого, воскресающего ныне! – провозгласила она зычно.

– Вот-вот, золотого быка! – умудрилась крикнуть в микрофон Юлька. – Слушай, а это не тот, что у тетки на шкафу стоит?

У Натальи дома столько всяких фигурок, что среди них не то что бык на шкафу, но и живой бык в натуральную величину спокойно затеряется. Она их реставрирует и сдает в салоны. То есть, реставрировала…

– А если не придет божественный бык, и не свершится тризна по обряду, под утренней звездою Гор, и лунный бык Осирис жизнь Сету не отдаст, то приложу к груди я пару скорпионов! – пообещала Клеопатра. – И будут мне кранты!

– Так бы сразу и сказала! – обрадовалась я понятному слову. – Юлька, Юлька, что там у нас заместо скорпионов?

– Понятия не имею! Она меня прочь гонит! Говорит, чтобы я ей быка привела, а без быка ночевать не оставит!

– Так, ясно… Жди, я отзвоню.

Предупредив Агнессу Софокловну, что минут через пятнадцать вернусь, я поспешила в подвал, включила электроплитку и сварила яйцо вкрутую. Потом прихватила ножницы, лист бумаги, авторучку и пошла вскрывать Натальину квартиру.

То, как менты опечатывают квартиры с покойниками, меня с детства умиляло. Они заклеивают дверь полоской бумаги со штампом своего учреждения. И ставят что-то вроде подписи. Папанька много смеялся над этим приколом, приговаривая, что лучшее средство в таком разе – обыкновенное яйцо. Он научил меня переводить печати при помощи крутого яичка. Получается бледновато, но для ментов всегда сходило и теперь сойдет.

Клей я рассчитывала найти у Натальи.

Я не имела возможности провести полноценный обыск, все-таки меня ждала Юлька, точнее, не меня, а быка. Бык действительно стоял на шкафу и был мне по пояс. И не просто стоял, а на целом постаменте, вроде железобетонной плиты. Один рог у него был обломан, левой задней тоже не хватало.

Я кое-как спустила это безобразие со шкафа на пол и задумалась.

Опять в моей памяти возникло лицо нашей химички.

И более того – возник ее голос!

– Клоповник, я не понимаю! Что бы ты ни смешивала, у тебя получается жидкость для выведения пасты от шариковой ручки!

– Еще взрывчатка, – тихонько добавила я-маленькая.

– Или взрывчатка!

Так, подумала я-сегодняшняя, не пыталась ли Наталья изготовить из картофеля взрывчатку? Какой-нибудь доморощенный динамит? Или, что скорее, жидкость для выведения пятен! При ее профессии многое приходится изготавливать собственноручно. Скажем, разводить краски на яйце… не забыть бы про яйцо…

Я вытащила быка на лестничную клетку, вернулась, изготовила несколько бумажек с печатями и, уходя, заклеила дверь.

Но прикиньте – очистков было двадцать кило. Может, чуть больше. Сколько получилось очищенной картошки?

Несколько лет назад я пробовала устроиться кухонной работницей. Многому не научилась, но про таблицы выхода готовой продукции узнала. В зависимости от времени года можно рассчитать по количеству отходов, сколько было исходной продукции. Летом все доедают прошлогоднюю картошку, значит, кожуру Наталья срезала толстую…

Похоже, у нее образовалось около сорока кило этого добра, блин!

Но, если она делала из картошки какую-то жидкость, то должны были образоваться еще отходы! А где они? Я тогда вроде бы всю дрянь из дому повыкидывала!

Стоп, сказала я, что бы сейчас предприняла Яша Квасильева?

Она бы учла все варианты. И даже такой нелепый: Наталья, испытывая финансовый кризис, подрядилась чистить картошку для какого-нибудь кафе…

Несколько минут спустя, я обнаружила себя сидящей на быке и перебирающей в памяти названия окрестных кафешек. Охнув, я вскочила и поволокла свою добычу вниз. А потом позвонила Юльке, и мы договорились встретиться под бюстом.

Есть у меня на примете такой загадочный бюст неизвестного большевика. Он стоит на станции Китай-город – и Юльке удобно туда быстренько от Клеопатры подъехать, и мне.

Лягусик все еще гуляла с Дюшессой. Я откопала веревки и увязала быка, устроив у него на спине веревочную ручку. Тащить было страшно неудобно. Тогда я приспособила к этому египетскому уроду лямки. За плечами он доставлял меньше неприятностей. Решив, что уже достаточно темно, да и кому я на фиг нужна, я не стала заворачивать животное в тряпки и потащила просто так.

Правда, рядом притормозила патрульная машина, и менты поинтересовались, кто я такая и куда несу произведение искусства.

– Да дворница я! Жиличка десятку дала, со старой квартиры на новую, тут квартал всего! – объяснила я.

Давно замечено – стоит назвать свою профессию, как все мои поступки, даже странные, уже воспринимаются как должное. Я могу возить по всей Москве жестяную ванну, установленную на детской коляске, а в ней гипсового Ильича, маленького и кудрявого, я могу посреди бульвара залезть на дерево, и никто слова не скажет! Очевидно, люди убеждены, что дворники выполняют какие-то особые задания ФСБ, и лучше с ними не связываться. А уж если я при метле и при совке – то мне сам черт не брат!

Юлька уже толклась у бюста неизвестного большевика.

– Ой, мама дорогая! – воскликнула она, увидев мою ношу.

Юлька – баба крупная, на таких пахать можно, только ленивая. И читать не любит. Я ей несколько раз предлагала резервный томик Яши Квасильевой, но без толку. Она предпочитает таращиться в телевизор. Зато она красивая. Моему бы Лягусику эти тугие розовые щеки, эти буйные лохмы, этот сочный рот! И этот бюст неизвестного астрономического размера тоже… Увы, с бюстом у нас с Лягусиком у обеих большая проблема. То есть с бабьим бюстом – не с тем, что в метро! Нам бы одну Юлькину сиську на двоих – и мы бы уже почувствовали себя гораздо лучше.

– Ничего, не маленькая, дотащишь! – и я сгрузила быка на пол у поднижия бюста – не Юлькиного, а того, что в метро.

– Слушай, а нельзя ли эту пакость как-нибудь того… потерять?.. – жалобно спросила Юлька.

– Можно. Только ночевать тебе тогда придется дома. Бабка Клеопатра тебя без этого быка не впустит, – обрадовала я Юльку. А что? И очень даже просто! Она вот Наталью в дом не пускала, пока та не притащила полтора кило дешевых индийских браслетов с почти не обработанными камнями. Вот именно этой дряни бабке и недоставало, чтобы окончательно ощутить себя Клеопатрой.

Юлька вздохнула, и я поняла, что пора помогать. Сама она никогда не поднимет с пола и не взвалит наспину эту рогатую мерзость.

Люди, спешившие перебежать с одной линии на другую, почти не обращали на нас внимания. Ну, возятся две дуры с поврежденной скульптурой – их проблемы! Очень надо постараться, чтобы вызвать интерес публики в московском метро.

Вернувшись домой, я обнаружила Лягусика за кухонным столом, а напротив сидела тетка под пару выброшенному мной из подвала алкашу.

Лягусик подобрала бедняжку, прогуливаясь с Дюшессой. Тетка сидела на собачьем пустыре и горько плакала. Кого-то она потеряла, а вот кого – мы так и не поняли. Вроде бы она даже не по-русски говорила.

Однако горе горем, а бутерброды она наворачивала – аж за ушами трещало.

– Надо ее куда-то положить спать, – сказала Лягусик.

– Прежде всего ее не мешало бы помыть, – ответила я.

При слове «помыть» бомжиха прямо подскочила и замахала руками.

Я эту публику знаю – у них с гигиеной странные отношения. Однажды из-за этого я чуть Лягусика не лишилась.

Сестричка-подружка подобрала где-то очередного голодного бомжа и потащила его к нам обедать. Я, честно говоря, была уверена, что бомж наотрез откажется мыться, поэтому первым делом выложила на стол хозяйственное мыло и жестяную мочалку для подгоревших сковородок. Но этот дядька оказался какой-то неправильный. Он схватил мыло и, бормоча, кинулся прочь.

– Ты прогнала его! – воскликнула Лягусик. – Бедный, голодный! Ты представляешь, что сейчас будет?!

– Очень даже представляю, – буркнула я. – Сожрет мыло.

– Сожрет мыло? – переспросила Лягусик. – Но он же!..

И кинулась следом за беглецом. А я натянула брезентовые рукавицы и пошла за Лягусиком – в конце концов, приводить в порядок объевшегося мылом бомжа придется мне, а не ей.

Во дворе их не оказалось – во всяком случае, на открытом месте. Я даже забеспокоилась – то, что сгинул бомж, меня мало волновало, хотя хозяйственное мыло денег стоит, но исчезновение Лягусика встревожило.

Тут из кустов жасмина, что росли вдоль торцовой стены, раздался сперва визг, затем нечеловеческий хохот.

Метла осталась в подвале, и потому я кинулась разбираться совсем безоружная.

За кустами, у самой стенки, из торчащего на уровне моей талии крана била холодная вода. Рядом стоял почти намыленный бомж. Клочья пены мало что закрывали – даже подслеповатая бабка догадалась бы, что мужик голый. А в двух шагах от бомжа дико хохотала Лягусик и тыкала в него пальчиком. Брызки воды летели на нее, но она была совершенно невменяема, взвизгивала и еще что-то сквозь хохот приговаривала.

Я схватила Лягусика в охапку и поволокла прочь. К счастью, подвальная дверь была рядом, и никто из жильцов нас не заметил. Минуты две спустя она вдруг перестала хохотать, захлопала глазами, взгляд сделался чуточку осмысленнее, и наконец раздался тихий, робкий трогательный голосок:

– Ой, а что это такое было?..

Тогда только до меня дошло, что бедная девочка испытала сильное потрясение, и хорошо еще, что все кончилось обычной истерикой.

Я с большим трудом успокоила Лягусика. Я объяснила ей, что именно этот бомж – какой-то редкий, неслыханный экземпляр, может, даже вовсе инопланетянин, устроенный не так, как нормальные люди. И даже хорошо, что он, испуганный визгом и хохотом, сбежал как был, прикрытый лишь клочьями пены! Лягусик выслушала и возразила: что-то этакое время от времени описывается в дамских романах, но там голый герой, стоит ему только обнажиться, вызывает у героини-девственницы бурный восторг, и дальше уже начинается море страсти, тут же, в кустах возле крана, Лягусик никакого восторга в себе не обнаружила.

Тут я ничего сказать не могла – вот если бы потребовалась цитата из Яши Квасильевой, я бы ответила с блеском. А дамские романы – не мое дело.

Я отвлеклась? Ой, честное слово, отвлеклась! Прямо как Яша Квасильева! Она тоже вдруг начинает вспоминать какую-нибудь историю, которая случилась с ее свекровью сорок лет назад, и вспоминает целых шесть страниц, так что, когда вдруг появляется очередной труп, не сразу понимаешь, откуда это он свалился.

Так вот, непонятная бомжиха услышала слово «помыть», подпрыгнула и замахала руками. То ли обрадовалась, то ли переполошилась – я так и не поняла. Однако время было уже очень позднее.

– Лясенька, солнышко, ты ложись спать, а я нашу гостью помою, – ласково сказала я. Лягусик – добрая душа, чувствительное сердце, но если ее сейчас удастся уложить, то она утром, проснувшись, и не вспомнит, что вечером собиралась кого-то облагодетельствовать.

– А ты, Люстрочка, сама справишься?

Я прямо умилилась. Лягусик так трогательно проявляет свою заботу обо мне! Каждый раз, когда я зимним утром, которое на самом деле еще ночь, надеваю ватник, валенки и беру свою знаменитую лопату, она тоже сквозь сон спрашивает, справлюсь ли я без ее помощи. Я не хочу ее огорчать – ведь помощница из нее никакая. И бодро отвечаю, что работы там – на полчаса, не больше. Лягусик кротко улыбается и спит дальше.

– Справлюсь, конечно. Только это нужно проделать на улице, у крана, чтобы вшей в душевой не натрясти. Пойдем, крошка! – это уже относилось к бомжихе. Она явно не понимала, и тогда я рушительно взяла ее за руку и потащила из подвала.

Во дворе я развернула ее лицом к помойке.

– А теперь звездуй отсюда, пока рожа цела! Ща у меня метлой огребешь! Ходют тут всякие!

И для надежности я еще дала нашей гостье пинка под зад. Бомжиха так и полетела вперед. Потом я побродила по двору, ожидая, пока угомонится Лягусик, а в голове опять образовались непонятные залежи картофельных очистков.

Могла ли администрация кафе, которому Наталья подрядилась чистить картошку, прислать киллера? Убийство теперь – не такое уж дорогое удовольствие, можно нанять человечка и за двести долларов, но какие такие счеты у Натальи с владельцами кафешки, если они на двести долларов не поскупились? Нет, это – не вариант.

Ничего не придумав, я легла спать.

Утром по хорошей погоде, оставив Лягусика смотреть сладкие сны, я вышла помахать метлой и встретила Агнессу Софокловну с болонкой. Очевидно, у всех старушек – свои странности. Вот Натальина матушка – царица Клеопатра, а от Агнессы Софокловны я ни разу не слышала матерного слова. Тем не менее всегда можно понять, что она имеет в виду.

Я проводила ее на пустырь, а сама пошла к помойке. Там можно найти немало интересного. Я вот однажды выкопала из контейнера почти новую зимнюю курточку для моего Лягусика.

У помойки лежал на кирпичной приступочке толстенький томик с парочкой на обложке. Я обрадовалась – эту серию Лягусик больше всего любит. Она уже прочитала «Искру страсти», «Огонь страсти», «Пламя страсти», «Факел страсти», «Вспышку страсти», «Жар страсти», а теперь мне повезло – какая-то добрая душа вынесла на помойку «Пожар страсти».

Я отряхнула находку и поспешила обрадовать Лягусика, но столкнулась с Агнессой Софокловной.

– Люстрочка, детка, у меня ручку в ванной заедает, – пожаловалась старушка.

В прошлый раз я ей приклеила отлетевшую кафелину и получила банку растворимого кофе, где еще оставалось больше трети. Так что стоило подняться со старушкой на четвертый этаж и подергать ручку.

В Юльке иногда просыпается телепатия. Обычно она реагирует на деньги. Несколько раз бывало – как с Натальей расплатятся за заказ, так тут же к ней летит рыдающая Юлька, умоляя о политическом убежище. Причем знать об этом Юлька не могла, она действительно угадывала.

Вот и сейчас, стоило мне отвинтить ручку, раздался телефонный звонок.

– Детка, не поверишь, но это тебя.

Я взяла трубку.

– Люстрель, кошмар! – завопила Юлька. – Это не тот бык!

– То есть как – не тот?

– Этот – просто бык, а ей нужен этот, Осирис, что ли?

– Ну и где я ей возьму Осириса?

– Она говорит, он там на стенке!

– Как на стенке?!?

Среди всякого хлама, который нуждается в реставрации, у Натальи был хлам, так сказать, не имеющий исторической ценности. Она съездила в Египет и привезла оттуда прорву сувениров. Разумеется, большую часть этого добра прихватизировала бабка Клеопатра, но кое-что осталось. Например, кусок папируса, на котором в две краски, черную и красную, действительно был изображен рогатый бык, окруженный всякими выкрутасами и загогулинами.

Наталья поместила его в рамочку и повесила над диваном, а размером он был с половину газетного листа, не больше.

Я беззвучно прокляла дурную бабку Клеопатру, из-за которой перлась через пол-Москвы с идиотской гипсовой фигурой за плечами.

– Люстрель, умоляю! Она меня выгонит, если ей сию минуту не будет этот траханный бык! Она совсем озверела… ой! Ваше величество, доброе утро!

Я подумала, что старуха их здорово вышколила. И вообще надо бы показать бабку Клеопатру Яше Квасильевой, это же настоящий персонаж из ее романа. Глядишь, бабка и пригодится.

Юлька меж тем лебезила перед старухой, очевидно, делая вид, что телефонная трубка в ее руке – не трубка, а так, непонятно что. Старуха басом приказывала бросить кого-то из придворных в бассейн с крокодилами, а Юлька обещала сделать это сию минуту, вот только позавтракает.

– Люстрель? Я тебя умоляю! Привези этого быка ну хоть под бюст! Я по гроб жизни!..

– По гроб жизни – это слишком много, а мне бы рублей тридцать. Я ночью того быка тащила, чуть не сдохла, теперь – этого…

– Нет проблем! Так через час под бюстом?

Тридцать рублей на дороге не валяются. Я согласилась. И пошла доделывать дверную ручку.

– Не хотела бы я дожить до исторических галлюцинаций, – глядя, как я управляюсь с отверткой, задумчиво сказала Агнесса Софокловна. – Люстрочка, ты представляешь меня в образе царицы Савской? Или королевы Марго?

– Вам это не грозит, – ответила я. – А у нее, если верить Наталье, всегда была мания величия.

– У нее, деточка, комплекс неполноценности был, – поправила умная старушка. – Вот она и компенсирует. Чего-то она от жизни недополучила.

– Быка Осириса… – буркнула я.

– Тоже не исключено.

Старушка так усмехнулась, что мне сделалось неловко. Мы с ней явно подразумевали под «быком Осирисом» совершенно разные вещи. Но заводить светскую беседу было некогда – да и мое чувство хорошего вкуса против такой беседы протестовало. Прикиньте – за круглым столиком на одной ноге сидят, попивая кофеек, с одной стороны – чистенькая старушка в черных нитяных перчатках и в кружевной наколке, а с другой – тетка в сером и грязном дворницком халате, с брезентовыми рукавицами за поясом и метлой у бедра.

Поэтому я приняла в вознаграждение за ручку десять рублей и поспешила к себе в подвал – переодеваться и завтракать.

Казалось бы, что могла успеть Лягусик, пока я спозаранку махала метлой и бегала к Агнессе Софокловне? Разве что почитать в кроватке дамский роман и почистить зубы. Ан нет. Когда я вернулась, она мазала бутерброд очередному бомжу. Уж как она его подобрала, не вылезая из подвала и, возможно, из постели – я не поняла.

Бомж был мелкий и шустрый, как таракан. Я эту публику знаю – только успевай бить по рукам. Но этого я стукнуть не успела. Когда я, подсунув Лягусику почти новый дамский роман «Пожар страсти», выволокла это приобретение за шиворот и вернулась, оказалось – пропала сахарница.

Сахарница у нас была большая, из граненого стекла, в виде довольно высокого ведерка. Как бомж ухитрился ее на себе спрятать – уму непостижимо. Я высказалась в том смысле, что неплохо бы отдать бомжа какому-нибудь сексуальному маньяку, вооруженному для этой цели ржавым якорем. К сожалению, Лягусик еще не провалилась с головой в «Пожар страсти» и услышала мою гневную реплику.

– Ему эта сахарница нужнее, чем нам! Он ее продаст, а деньги пропьет! – убежденно и радостно сказала Лягусик.

– Если успеет… – буркнула я.

Просто я знаю, куда именно приносят бомжи свою добычу, чтобы обменять на стакан самопальной водки. Это не старый добрый самогон – это такая химическая субстанция, которой даже канализационные трубы промывать опасно – может разъесть. А они – пьют, и ни хрена!

Если сейчас же побежать туда с метлой, то я еще имею шанс отбить сахарницу.

Но что важнее – сахарница или убийство?

Неизвестно, сколько времени я потрачу на спасение сахарницы. За это самое время бабка Клеопатра, не дождавшись быка, вполне может выставить Юльку за дверь, и бедная баба поедет к какой-нибудь давней подружке – плакать и жаловаться на непутевого мужика. Ее след затеряется, и я не смогу ее расспросить о картофельных очистках…

А как бы поступила Яша Квасильева?

Я задала себе этот суровый вопрос и сама же немедленно ответила, Яша отправилась бы расследовать преступление, даже если бы у нее сперли фамильные бриллианты! Бриллианты она и новые купит, а вот если пренебречь преступлением – творческий процесс застопорится. А мы ведь так привыкли, что трижды в месяц на прилавке появляется ее новая книга! Нет, Яша нас не подводит – и мы должны вдохновляться ее образом, а не гоняться за вороватыми бомжами.

Я переоделась, вывела Лягусика во двор на лавочку, потому что в такую погоду лучше читать любовные романы на свежем воздухе, и пошла в Натальину квартиру за быком на папирусе.

Хорошо, что я заготовила бумажных полосок на несколько таких визитов. Быка я нашла сразу, сняла его и сунула в пакет, а потом стала проводить обыск на свой лад. Коротенький такой обыск – и по методике, которой ни один мент не знает.

Дело в том, что мужчины обращают внимание на отдельно взятые вещи, а нужно видеть их взаимосвязь. Тем более – когда речь идет о женских вещах. Скажем, если в сумке у женщины в летнее время лежит один носок и валяется на дне кучка троллейбусных билетов и отработанная за один день десятиразовая карточка метро, что это значит? По отдельности – то, что женщина – неряха. А вместе – она потратила целый жаркий летний день на поиски новых босоножек, объездила двадцать магазинов, устала, как собака, и безумно зла на продавщиц, которые не позволяют мерить дорогую обувь на босу ногу.

У Натальи было место, где на видном месте валялась если не вся целиком разгадка этого преступления, то по крайней мере половина разгадки. Посторонние называли его «бардак», но я знала – это всего-навсего рабочий угол. Там имелось все – от бронзовых накладок для старинного комода до запчастей к мумии фараона. Этюдники, художественные альбомы, постаменты, плоскогубцы, палитры, скелеты стульев, малярные кисти, пружины от диванов, полотнища кожи, китайские вазы с драконами, гипсовые статуэтки – все это составляло композицию, которую даже крутой атеист назвал бы «Конец света».

Я хотела всего-навсего исследовать верхний слой. Когда я спускала быка со шкафа на пол, мне было не до изысканий, а теперь я могла хотя бы окинуть взглядом эти шесть квадратных метров Апокалипсиса.

Сверху лежала газета – обыкновенная рекламная газета, которая, скорее всего, прикрывала незаконченное творение от пыли. Я подняла ее и обнаружила толстенную книжищу «Старая Москва». Там же лежал другой том – «Московский архив». И еще какие-то дореволюционные издания на ту же тему. Я взяла современный альбомчик про Оружейную палату и перелистала. Меня поразило количество посуды, которая там скопилась за века. Вот ведь несправедливость – одним пуды себебра, а у других последнюю сахарницу сперли! Возможно, Наталья готовилась реставрировать что-то историческое и собирала материал. Именно готовилась – потому что на поверхности никакой сломанной ендовы или покалеченного сундука я не обнаружила. Или же Наталья уже выполнила заказ – но что же это был за жуткий заказ, если после него осталось два больших мешка картофельных очистков?

Я осторожно сняла верхний пласт книг, и на пол покатились какие-то бусины. Я успела поймать одну и увидела довольно криво обточенный кусочек бирюзы, а настоящей или фальшивой – одному аллаху ведомо.

Дело в том, что несколько лет назад Наталья получила дружеский заказ на экспертизу. Одной ее подружке предложили бусы из самой что ни на есть настоящей бирюзы с черными прожилками. Наталья аккуратно сняла с нитки одну бусину, взяла ее плоскогубцами и в присутствии подруги, а также моем, поместила над пламенем свечи. Через пару секунд мы ощутили совершенно химический запах – вонь плавящейся пластмассы.

Стоп! Не эта ли химия примерещилась мне в связи с очистками?

Я взяла камушек плоскогубцами, нашла свечу и повторила эксперимент.

Вонь была, но не та. Я, как дворник, разбираюсь в оттенках всяких сомнительных ароматов и ни за что не спутаю горящую пластмассу, скажем, с горящей резиной. Очистки навели меня на воспоминания о совершенно ином запахе… впрочем, он еще незримо витал в квартире…

Я, шевеля ноздрями, как милицейская собака, стала обходить все углы и нашла бутыль из толстого стекла, примерно на двадцать литров. Впрочем, бутыль была пуста. Теоретически рассуждая, следовало бы отправить ее на экспертизу…

Только не это, подумала я, никаких экспертиз! Яша Квасильева ни с какими лабораториями не связывается – значит, и мне тоже нельзя! Меня выгонят из клуба в три шеи, если узнают, что я вела исследование не теми методами, которые так восхищают нас в романах Квасильевой.

Тут пробили настенные часы, и я поняла, что Юлька вот-вот выйдет к бюсту и начнет меня ожидать. Бросив следствие на полпути, я кинулась бежать, и хорошо еще, что успела прилепить на дверь фальшивую полоску.

Конечно же, я опоздала. Под бюстом никого не было.

Бедная Юлька, не дождавшись, отправилась непонятно куда.

Нет, подумала я, понятно, куда! У нее же была большая сумка. Выезжая за быком, сумку она оставила там, где ночевала, – у бабки Клеопатры. Значит, она едет сейчас именно туда – к египетской царице.

Адрес царицы я знала – несколько раз Наталья отправляла меня туда отвезти продовольствие.

Надо отдать Наталье должное – она очень хорошо поселила матушку, в трех шагах от метро. Правда, когда Лидия Анатольевна спятила и стала Клеопатрой, это потеряло значение – старуха наотрез отказывалась спускаться под землю без сопровождения жрецов и рабов с опахалами. Но возить ей продовольствие было несложно.

Я вышла из метро, перешла под землей Проспект Мира, свернула налево и сразу за гостиницей нырнула между домами. Длинной дом под номером сто восемьдесят два имел под двести квартир, мне требовалась сто двадцать первая, на втором этаже, окнами во двор. Это тоже имело свое преимущество – когда Клеопатра решала обратиться к народу, днем ей внимали разве что младенцы и бабульки, а вот если бы она выставилась в окошке, выходящем на проспект, там бы собралась немалая толпа.

В подъезде было целых два кодовых замка – жильцы береглись от террора. Хорошо, что с моего последнего визита цифры кодов не поменялись. Я поднялась на второй этаж и позвонила.

Клеопатра в бытность свою Лидией Анатольевной освоила такую технику, как магнитофон, и странным образом, пребывая в Древнем Египте, от этого технического нонсенса и не думала отказываться. Как и от электрической плиты, впрочем. Поэтому, услышав звонок в дверь, она могла в любое время суток врубить торжественный марш из оперы «Аида» – откуда, кстати, и позаимствовала всякие детали клеопатровского прикида. Так что я ждала музыки, но марша не было – была тишина.

Мне пришлось минут десять звонить в дверь, прежде чем я догадалась ее толкнуть. Замок оказался не заперт.

– Ваше царское величество! – заорала я и громко хлопнула дверью. – Клеопатра Анатольевна! Вы где?

В ответ – молчание. Сказать, что мне стало страшно, – это не сказать ничего. Только вчера в квартире Натальи меня встретила точь-в-точь такая зловещая тишина…

«Зловещая – это хорошо, – подумала я, – даже Яша Квасильева не постыдилась бы этого слова!»

– Ваше царское величество! Ваше сиятельство! Ваше высокопревосходительство! – я перебирала титулы наугад, надеясь, что хоть один подойдет к Древнему Египту. – Отзовитесь!

Но ни звука не доносилось из квартиры. Я пересекла прихожую, сунула нос в комнату и обалдела. Хорошо, что вовремя вспомнила: в таких случаях Яша Квасильева оглашает криком окрестности. Ну, я обрадовалась и тоже огласила!

В комнате был кавардак – шкаф открыт, постельное белье вперемешку с книгами, посудой и псевдоегипетскими древностями – на полу, здесь же – гора кассет с древнеегипетской музыкой, сдернутая со стола скатерть и диванные подушки. Но самое страшное было не это.

У окна, под самым подоконником лежала, разбросав руки, Юлька. Ковер, на котором оказалась ее голова, был залит яркой бордовой жидкостью.

Глава третья

Кажется, я все же чему-то научилась. Вот, скажем, оглашать криком окрестности. Или вовремя заканчивать главу. Но у Яши Квасильевой в романах меньше двадцати глав не бывает – так что же, мне предстоит обнаружить еще восемнадцать покойников?!?

Нет, конечно же, нет, кто я такая, чтобы равняться с самой Квасильевой? Она – гениальная писательница, неслыханным чутьем угадавшая, что нужно женщинам в метро, а я – так, дворник из подвала. Конечно, я могу попытаться… не более того…

Ну-ка, что делает Яша, когда обнаруживает очередной труп? Сперва она радуется – ей есть, о чем писать дальше. А потом все-таки зовет на помощь. Поэтому я поспешила к телефону.

Великая штука – условный рефлекс. От дворника требуется – что? Первым делом звонить в милицию. И я, прежде чем обратиться в «скорую помощь», вызвала ментов. Они примчались довольно быстро и прежде всего обвинили меня в убийстве Юльки.

Эти их приколы я знаю не первый день. Квасильевой-то хорошо – полковник Запердолин отдал приказ не трогать ее и не материть, каких бы дел она ни натворила. А насчет меня он такого приказа не давал.

Я уперлась кулаками в бока и заорала на ментов, как на бомжей. К счастью, наша домуправша Мухоморовна, хотя и приняла меня на работу без формальностей, выдала что-то вроде ксивы. Этот документ в красных корочках меня не раз выручал – он свидетельствовал, что я действительно дворник, а дворнику многое позволено. Даже если бы я в своем сером халате, с брезентовыми рукавицами за поясом и при метле, вывезла Юлькин труп на тачке и протащила его через всю Москву, никто и слова бы не сказал. Меня бы просто в упор не видели. Поэтому ксиву я всегда таскаю с собой.

Менты загнали меня в угол и допрашивали уже по существу, когда приехала «скорая», я услышала лязг носилок и нервный голос:

– Капельницу не задирай так, быстро течет.

Распихав ментов, я кинулась в коридор. Юльку выносили из квартиры, но не ногами вперед, а головой. И тут я от всей души огласила криком окрестности, даже не пришлось вспоминать, как это делает Яша Квасильева.

Двое мужиков, тащивших носилки с прикрытой одеялом Юлькой, остановились, замер и третий, что шел сбоку с пластиковым мешком в руках, от которого тянулась тоненькая прозрачная трубка, уходившая под одеяло.

– Она жива!!! – завопила я.

– Скорее нет, чем да, – раздраженно бросил доктор, медики опомнились и исчезли на лестнице.

– Итак, Юлия Курослепова должна была приехать на станцию метро «Китай-город» за быком Осирисом… – оперативник прочитал последнюю фразу в блокноте. – Блин, за каким быком?!

У меня на радостях вся возня с египетской говядиной слиплась в один ком.

– Вот за этим, – я ткнула пальцем в рогатую скульптуру, стоявшую у дивана.

– ЗА ЭТИМ? Вы чего городите? Да его автокраном не поднимешь!

– Да нет же, я его за плечо закинула и пошла…

– Как это – за плечо закинула?!

Тут я немного оклемалась и поняла, почему мент вот-вот назовет меня сумасшедшей. Просто Юлька, а может, царица Клеопатра сняли с быка веревочные лямки, и теперь было совершенно непончятно, как я тащила эту гипсовую дуру. Но когда же это было?..

– Ой, нет, я другого быка принесла!

– Так. Другого. НУ?!? Где он, другой бык?!? – зарычал мент.

– В пакете!

Пакет я прислонила к стенке и не сразу его нашла. А когда вытащила оттуда застекленное произведение искусства, то немного обалдела.

– Бык, говорите? – вмешался коллега допрашивавшего меня мента. – Я бы скорее назвал ЭТО коровой.

Непостижимым образом в пакете оказалась картина, изображавшая голую бабу. И не абы какую, а на фоне восходящего солнца. Неизвестная натурщица была хороша статной, несовременной красотой и чем-то смахивала на грудастую Юльку. Пышный бюст, тяжелые бедра, полные ноги, но кожа белая-белая, сияющая, а по плечам рассыпан каскад рыжих роскошных волос. Лицо же простецкое, с полными щеками, носом-картошкой, не слишком выразительными голубыми глазами и крупным ртом. Таких дам любил изображать Кустодиев.

– Да нет же, это был бык на папирусе… – пробормотала я. – Большой такой, черный, Осирис, мать его!

– Осирис, мать его и Сет высокомудрый! – раздалось с лестницы, и в квартиру торжественно вошла египетская царица Клеопатра. – Аменхотеп, Бубастис, Радамес!

Она была в полном царственном уборе – на голове жестяная миска, обверченная чучелом змеи, на шее круглый воротник из старых бус и брошек, далее нечто прозрачное. И еще парик!

Этот парик я сразу узнала!

Как-то у нас в доме одна женщина сдала квартиру троим молодым людям приятной наружности. Естественно, получила она от них только задаток. Когда скопился долг за восемь месяцев, эта дура наконец-то решила принять меры. Дурой я ее считаю потому, что ее родная сестрица торгует на Измайловском рынке, где всегда можно нанять для такого случая бригаду вышибал. И незачем было ждать целых восемь месяцев.

Здоровые бугаи явились внезапно, как тридцать три богатыря из морских вод, и стали снимать дверь с петель. Перепуганные должники попрыгали в окошко, и больше их никто не видел. Я присутствовала при взломе квартиры на правах дворника, вооруженная метлой, чтобы при необьходимости выпроводить и бугаев.

Мы ворвались и остолбенели – на стенах висели какие-то несуразные клетчатые штаны, и другие – пегие, в белых пятнах, и третьи, кружевные, с алыми поцелуйчиками, и фрак из кухонной клеенки, и головные уборы в виде старого сапога гармошкой и кепки-аэродрома площадью в полтора квадратных метра…

Только теперь стало ясно, что квартиру снимало трио клоунов. Настоящих, из цирка!

Стали делить добычу. Бугаи за труды взяли совсем хороший си-ди-плеер. Квартировладелице достался музыкальный центр. Мне перепал электрочайник с условием – произвести генеральную уборку. Я долго думала, как быть с клоунским прикидом. Наконец увязала все в узел и отволокла в ближайший дом культуры – авось в каком драмкружке пригодится. Но вот клоунские парики я в узел не сунула – они были такие страшные, что я пожалела детей. Как нарочно, меня с узлом перехватила Наталья, и я ей всю эту поэму рассказала. Она проявила интерес к засаленным и спутанным парикам, я отвела ее к помойке и нарочно вытащила один пострашнее.

– Вот! – воскликнула она. – Это же прическа Клеопатры!

Насколько мне известно, она два дня вымачивала эту хреновину в жидкости для чистки канализации, потом мыла и полоскала раз этак семь, потом кое-как расчесала и отвезла к матушке.

Вот именно поверх этого страшилища и была надета жестяная миска со змеиным чучелом.

– Здрасьте! – растерянно сказал главный мент. – Тут у вас нашли раненую женщину…

Он задумался, подыскивая слова для описания Юльки, и тут его взгляд упал на картину с голой красавицей.

– Вот такую!

– Такую? – переспросила царица Клеопатра. – И где лежала крошка Хармиана, укушенная нильским скорпионом? Что отразилось на ее челе? И скорпиона вы куда девали?

– Какой скорпион?! – возмутился мент. – Огнестрельное проникающее ранение…

– А я вам говорю, что скорпион, назначенный египетской царице, чтоб смерть Антония не пережить! – отрубила Клеопатра. – Она должна была его проверить, довольно ли в нем яда, чтобы сразу, не ведая страданий, умереть!

– Следственный эксперимент, что ли? – удивился тот мент, что назвал голую тетку коровой.

– Где Хармиана? Скорпиона дайте, я поднесу его к своей груди! – и царица Клеопатра бодро рванула прозрачную ткань ниже воротника, желая показать, куда именно вопьется скорпион зубами, или хвостом, или чем он там орудует.

Вот тут я отвлекусь, потому что Яша Квасильева всегда так делает.

Менты – тоже мужики. Наша управдомша Таракановна провела бурную молодость, и иногда, за чашкой отнюдь не чая, вспоминает, как за ней успешно ухаживали по очереди все наши участковые. И даже фотографии показывает. Ничего не скажешь – орлы! Во всех подробностях! Поэтому я знаю, что нормальный здоровый мент редко скрывается бегством от красивой женщины, когда ей придет фантазия несколько расширить свое декольте. По крайней мере, еще лет тридцать назад именно так и было. То ли менты измельчали, то ли царица Клеопатра была недостаточно хороша собой… Впрочем, для шестидесяти девяти лет она еще неплохо сохранилась.

В общем, они выскочили на лестницу, а когда она последовала за ними, умоляя вернуть скорпиона, вымелись во двор.

– Ваше величество, мадам! – обратилась я к ней. – Ради Аменхотепа – не ходите за ними! Козлы они, и ничего больше! Суки, волки позорные, век свободки не видать!

– Да? – и Клеопатра, подумав, величественно проплыла в комнату. А попробуй не проплыви величественно, когда в тебе весу под полтора центнера!

– Здесь римляне прошли? Уже ворвались и разорили эту пирамиду? – осведомилась она, глядя на кавардак.

– Прошли, прошли, и смылись, на хрен… Да! – тут я вспомнила свою промашку с папирусным быком. – И вашего быка с собою взяли! Еще, наверно, прихватили слама, и, видимо, пропало рыжевье, и бабки тоже…

– Бабки?! – тут царица Клеопатра, решительно расфутболивая свое имущество, поплыла к шкафу и сунула руку под стопку случайно уцелевшего белья. – Нет, бабки целы!

Тут в дверь постучали.

Полагая, что это менты опомнились и вернулись, я пошла открывать. На пороге стоял мужчина, который был бы счастлив, если бы его назвали худощавым. Он был даже не тощий, он был… Ну, посмотрите на свою тень в профиль примерно в девятом часу вечера, поставьте эту тень вертикально, согните ее сверху, чтобы получилась перерастающая в горбик сутулость…

Впридачу гость был лыс и горбонос.

– Госпожа Клеопатра дома? – осведомился этот крайне унылый тип. – Скажите – фараон Эхнатон пришел. На минутку.

Я вытаращилась на этого Эхнатона – вот уж точно! Только не живьем, а Эхнатонова мумия!

Очевидно, старуха услышала знакомый голос и выглянула из комнаты. Гость невольно заметил кавардак.

– Что случилось в пирамиде? – спросил он. – Татаро-монгольское иго мимо пробегало?

Царица Клеопатра только рукой махнула, развернулась и захлопнула за собой дверь.

– Тут ее родственницу тяжело ранили, – шепотом сказала я, потому что на самом деле мужик не производил впечатления чокнутого. – У нее родственница ночевала, Лидия Анатольевна куда-то выходила, а в это время вошел убийца и выстрелил… И все в доме перерыл…

– Но надеюсь, мои деньги целы? – сквасив преотвратную рожу, спросил Эхнатон.

– Ка… какие деньги?

Я чуть не подавилась. По моему разумению, старуха напрочь забыла, что в природе есть рубли и копейки. Продовольствием ее снабжали Наталья и другая родня, они же, очевидно, платили за квартиру, а египетской царице оставалось только питаться трижды в день и мастерить себе кошмарные воротники.

Видимо, слух у Клеопатры был, как у молоденькой. Дверь опять отворилась.

– Из-за сестерциев твоих сегодня погибла Хармиана, скорпион пропал, не раздражай меня!

Дверь захлопнулась.

– В самом деле, ей сейчас не до вас. Видите, всю квартиру разгромили. Попозже загляните, – посоветовала я, потому что совершенно не хотела быть свидетельницей скандала. Надо же, деньги! Как у него хватило ума доверить египетской царице деньги?!?

К моему удивлению, мумия фараона не стала настаивать.

– Это вы правильно сказали. Попозже зайду.

И Эхнатон неторопливо отбыл.

Царица Клеопатра выглянула в прихожую.

– Ей-богу, не до него… – сказала она почти по-человечески. – Ну что за день…

Я поняла, что даже если фараоновы деньги не пропали, старуха будет делать вид, будто убийца, забравший какие-то ее сбережения, унес и эту сумму.

– А большие деньги-то? – с состраданием спросила я.

– Да десять тысяч, на ремонт брала, мне унитаз меняли в пирамиде и новый покупать пришлось бачок, еще окно – а то зимою дуло…

Практичность египетской царицы меня потрясла. Это что же – выжившая из ума старуха затеяла ремонт? И даже благополучно довела его до конца?

Пока я изумлялась, Клеопатра, кряхтя, стала собирать раскиданные вещи. Любопытное у тетки помешательство, что Юльку ранили – ей по барабану, а вот диванные подушки нужно расправить и обратно положить…

Но я не психиатр, разгадывать такие загадки не умею. И, поскольку старуха больше не обращала на меня внимания, я тихонько покинула сто двадцать первую квартиру.

Оказалось, менты ждали меня внизу, чтобы завершить допрос. Я рассказала все, что знала о Юльке, даже попыталась вычислить, кем Юльке приходится Клеопатра, но запуталась бесповоротно. Вот Яше Квасильевой хорошо – она всегда помнит, кто кому кем приходится. Даже если в особняк приезжает двадцать человек гостей, она каждому хоть страничку, а посвятит, и обязательно все родственные связи так нарисует, что просто сердце радуется, и потом еще два-три раза обязательно читателю напомнит, кто из этих граждан откуда взялся. Даже если ей приходится выбирать, о чем сейчас писать, о преступлении или о гостях, она всегда первым делом напишет про гостей и про тех животных, которых гости непременно привезли с собой. А я вот с одной-единственной Юлькой – и то запуталась. Нет, далеко мне до гения…

В общем, я в очень дурном настроении поехала домой кормить Лягусика. И даже прекрасное зрелища длинного ряда сидящих в вагоне метро женщин, и у каждой в руках – книжка Квасильевой, меня не обрадовало. В конце концов, что тут восторгаться? Это же норма жизни – читать Квасильеву. Удивительно было бы, если бы они читали какого-нибудь Чехова или этого, как его… Пелевина.

Как на грех, выбегая из дому с папирусным быком, я забыла прихватить свеженький томик Квасильевой и ехала в метро, как дура, не наслаждаясь сценами семейного быта несравненной Яши, а таращась по сторонам. Невольно в памяти зашевелились воспоминания о картофельных очистках. И еще бирюза, куча бирюзы, что посыпалась на пол, судя по размеру камней – наверняка фальшивой. На кой Наталье столько бирюзы? И еще та химическая вонь…

Я чувствовала, что все эти три элемента должны сложиться во что-то одно, хотя понятия не имела, как соединить бирюзу с картошкой. Принцип съедобности не работал. Принцип эстетичности – тоже.

Вернувшись домой, я обнаружила в подвале бомжиху, которую своими руками выставила вон. Тетка уже поняла, что со мной лучше не связываться, и убралась, матеря меня на каком-то неизвестном науке языке. Только когда она исчезла за кирпичной стеной помойки, я окончательно очухалась от своих детективных мыслей и поняла, что во внешности бомжихи показалось мне странным. Еще бы! На ней была розовая кофточка Лягусика! Очевидно, подружка-сестричка своими руками привела это убоище и подарила ему кофточку. А куда же в таком случае она сама подевалась?

Лягусика я обнаружила во дворе. Раскрытая книжка лежала у нее на коленях, сама же Лягусик мечтательно смотрела сквозь листву в небеса. Мне нравится, когда она так смотрит. В такие минуты Лягусик грезит наяву, и наверняка сейчас ведет любовный диалог с каким-нибудь благородным пиратом или нежным принцем.

Я подкралась и, чтобы оценить обстановку, заглянула в книжку.

«– Имел я тебя в рот! – рявкнул Бурый. – Ты, падла, сука, чего творишь?!

И замахнулся, чтобы вышибить Корявому оставшиеся зубы, но сзади на нем повис Бабай.

– Ты что – всех нас подставить хочешь, козел?

Бурый стряхнул с себя чучмека, развернулся, и тут Корявый неожиданно выстрелил…»

– Ой… – вслух сказала я.

Нет, я ничего не имела против Бурого, Корявого и Бабая, я среди такой публики выросла, но только откуда взялась эта проза жизни на коленях у Лягусика?! И если моя подружка-сестричка читает ЭТО – о чем же она, блин, тогда мечтает?!

– Лясенька, солнышко… – тихонько позвала я.

– А, что?.. – тут же откликнулась Лягусик.

– Обедать пора.

– Да?..

– Вставай, пойдем кушенькать…

– Да?..

Она позволила взять себя за руку, но взгляд был совсем отрешенный.

– Хорошая книжка? – забирая с колен Лягусика уголовную ахинею, осторожно спросила я.

– Ой, ты не представляешь…

– А про кого?

– Там герцогиня Кингстонская ненавидит всех мужчин, но она в детстве была обручена с графом Пальмерстоном, и вот ее связанную привозят в церковь и венчают с кляпом во рту…

– Как здорово! – воскликнула я. Нас бы с Лягусиком кто-нибудь привез связанными в церковь и обвенчал с кляпом во рту! А то сколько же можно в девках-то?..

– И потом они решают жить врозь, потому что граф ее тоже ненавидит…

Вот это было уже хуже.

– А на чем ты остановилась?

– На том, что родственники требуют, чтобы у них был ребенок, и они с отвращением встречаются в спальне…

– Какой кошмар!

– Нет, ты ничего не понимаешь! – пылко воскликнула Лягусик и выхватила у меня книгу. – Когда он раздевается, она его видит… ну, ты понимаешь… и тогда, погоди…

Лягусик уставилась на страницы, как невинная овечка – на исписанные матерщиной новые ворота.

– Солнышко, как это к тебе попало? – осторожно поинтересовалась я.

– А где граф и герцогиня? – задала она мне встречний вопрос.

Да, в этой книге точно никаких графьев не имелось. Я попыталась выяснить, кто подходил к Лягусику, пока мое солнышко мечтало под кустом отцветшей сирени, но толку не добилась. Пришлось вести ее обедать, отложив разгадку на светлое будущее. А книжку про бандюганов я незаметно выкинула в кусты.

К счастью, Лягусик, увидев тарелки, не подумала о голодной бомжихе, которая так и сгинула в ее розовой кофточке.

Потом у меня был рабочий день, я намахалась метлой, вымыла сверху донизу два подъезда и решила, что на сегодня хватит. Лягусик все это время сидела на лавочке с книгой, и на сей раз я уже за ней присматривала – как бы кто опять не подсунул какую-то пургу и байду.

Вечером, когда мы сели пить чай, в подвальное окно постучали. Я повернулась и увидела мальчишку.

– Вы Люстра, да? – спросил он. – Там бабушка с четвертого этажа велела передать, что вам звонили и еще будут звонить!

Я поняла, что это Агнесса Софокловна, и, оставив посуду немытой, зато прихватив по привычке метлу, поспешила к старушке.

– Здравствуйте, детка! – приветствовала она меня. – Вы вовремя – как раз чайник вскипел.

– Спасибо, мы с Лясенькой уже напились. А когда обещали перезвонить? – спросила я.

– Кто обещал?

Оказалось – звонка не было, а мальчишка меня попросту обманул. Я извинилась и пошла прочь, соображая, что это за мальчишка. Когда он торчал в подвальном окне, мне показалось, что это Мишка из сорок пятой квартиры, но сейчас, по здравом размышлении, я решила, что нет, не Мишка, тот знает, что со мной связываться опасно.

Во дворе меня перехватила еще одна жиличка, Верка Будакова, и стала жаловаться на Смирдюков – Смирдюки в количестве шести человек живут над ней и по ночам устраивают пляски прямо у нее над головой. И это пляски в прямом смысле слова – три смирдюковских сына увлеклись капоэйрой, это такой танец вверх ногами, днем они работают на бензозаправках, все трое, а репетируют ночью, дома, и когда, не удержавшись на одной руке, грохаются на пол, то на Верку летит штукатурка.

Я в тридцать восьмой раз выслушала, что именно сделает Будакова с соседями, если они не угомонятся, отцепилась от нее и через три шага обнаружила посреди асфальтовой дорожки пакет с мусором.

Сомнений быть не могло – Кропоткин с пятого этажа! Его творческий почерк. Ну, ладно…

Пакет был тяжеленный – там набралось прокисших арбузных корок за неделю. Я подхватила его, потащила через двор и вывалила прямо на капот кропоткинского жигуля.

Этот жигуль был заложником Кропоткина и расплачивался за все его пакости. Как-то зимой меня научила старая дворница с Красной Пресни – я разбила о лобовое стекло яйцо, оно тут же заледенело, а отскрести его на улице просто невозможно, для этого нужно или за кипятком бежать, или машину в квартиру заносить. Потом, уже весной, я облила жигуль валерьянкой, после чего окрестные коты сделали из него дом свиданий. Запах валерьянки давно выветрился, но машина так благоухала котятиной – подойти было страшно. Если кто не знает – это удивительно тошнотворный и въедливый запах. Один-единственный кот, повадившись метить какой-то угол, делает атмосферу несовместимой с выживанием, а на машине их резвилось штук двести.

Но Кропоткин с тупым упорством кретина продолжал оставлять пакеты с мусором на видном месте.

Расправившись с жигулем, я поспешила домой – укладывать Лягусика.

В подвале было темно. Конечно, проводку я там налаживала сама, и не совсем законно, однако пробки у меня еще ни разу не вылетали…

Я прекрасно вбиваю гвозди, и не только молотком, но даже булыжником, меняю перегоревшие лампочки, могу просверлить дырку в чем угодно и именно там, где нужно, а не на пять сантиметров левее. Мне известна разница между долотом и стамеской, и я никогда не спутаю крестовую отвертку с обычной. Но все свои хозяйственные причиндалы я держу в чемоданчике, а чемоданчик – в дальнем углу погреба. Еще только не хватало, чтобы это добро попало в руки Лягусику и она повредила свои тонкие нежные пальчики!

По моим расчетам, Лягусик уже должна была умыться на ночь и лежать в постельке с дамским романом. А у постельки есть хорошенький ночничок, который какая-то ошалевшая от внезапного богатства дура год назад выкинула на помойку. Что же случилось?

Я ворвалась в подвал и нажала на выключатель. Вспыхнул свет.

– Лясенька, солнышко, это я! – обратилась я к подружке-сестричке.

Тишина была мне ответом.

Да, именно так – тишина была мне ответом. Этих слов сама Яша Квасильева бы не постыдилась.

Так вот, я услышала тишину, и тут же уловила запах. Когда имеешь дело с мусором, то всякий аромат чуть нежнее помоечного уже кажется приемлемым. Но этот будил смутную тревогу. Я читала у Яши Квасильевой, что разлагающийся труп должен пахнуть сладковато, даже приторно, а Яша врать не станет. Так вот, в подвале стоял тяжелый, убойной силы сладкий запах.

– Лягусик, Лягусик! – завопила я.

Молчание было мне ответом.

Я кинулась лихорадочно осматривать наш подвал. В туалете Лягусика нет, в постельке нет… а это что такое?

На полу валялась книжка «Пожар страсти», и кто-то наступил на нее большой грязной кроссовкой…

– Спокойно, Люстра, ша! – сказала я себе. – Что делает в таких обстоятельствах Яша Квасильева? Первым делом она старается отвлечься и вспоминает какую-нибудь длинную семейную историю – скажем, как ее младшая свекровь Нинель Аристарховна во время круиза подралась с пиратами…

У меня вообще никакой свекрови не было, поэтому я отвлеклась на иное. А в самом деле, что лучше – тишина или молчание? Наверно, все-таки ответом должно быть молчание, решила я и подумала, что на ближайшем заседании клуба нужно поставить этот вопрос ребром. Пусть те, у кого память получше, вспомнят, как именно и сколько раз употребляла это выражение бесподобная Яша Квасильева.

Но тут у меня у самой сработала память!

Я постояла немного – если преступник почему-то еще здесь и где-то затаился, следовало дать ему возможность стукнуть меня сзади по голове, как он обычно стукает Яшу. А потом я очнусь, и в моей голове от встряски сразу возникнет общая картина преступления со всеми деталями, включая фальшивую бирюзу и картофельные очистки! Но преступник, очевидно, испугался метлы в моей руке.

Или же он похитил бедного беззащитного Лягусика и давно смылся с добычей!

Но что же тогда воняет разложившимся трупом?

С другой стороны, Лягусик за несколько часов нашей разлуки просто не успела бы дойти до такого состояния… бр-р!

Тут надо опять несколько уклониться от сюжета, Яша Квасильева всегда так делает, и совершить экскурс в область дизайна.

Даже начинающий специалист по интерьеру знает, как горизонтальное и вертикальное членение плоскостей влияет на визуальное восприятие замкнутого пространства. Ритм вертикалей при этом имеет даже большее конструктивное значение, чем ритм горизонталей, которые, кстати, не дают большого простора для творчества. Именно поэтому мы с Лягусиком украсили крошечные подвальные окошечки длинными, от потолка до пола, шторами. То есть, создали впечатление высоты – это раз. И зрительно увеличили окна – это два. Никто бы и не предположил, что края длинных и широких штор лишь чуточку прикрывают оконные косяки. Если не философствовать – то окна выглядят почти нормальными.

Нам посчастливилось отыскать на помойке почти новые бархатные полотнища, имеющие один недостаток – на них вскоре скапливался сантиметровый слой пыли. Но пыль приглушала ядовито-вишневый цвет бархата и придавала ему аристократическую недосказанность.

Так вот, я увидела, что одна из штор чуть вздрагивает.

Значит, я просто пока в упор не вижу трупа, а там несомненно затаился убивший Лягусика преступник!

И я что было силы треснула по шторе палкой от метлы.

Тут началось безумие. Вернее, я даже сразу не поняла, что именно началось, потому что возникший звук был ни на что не похож. Меня мороз по коже продрал, а в глазах зарябило. И черная туча, возникнув вдруг перед моим лицом, загудела, завибрировала и кинулась мне прямо в глаза!

Я замахала метлой, отгоняя полупрозрачное и агрессивное чудовище. И довольно скоро до меня дошло: враг, с которым я сражаюсь, – осиный рой. Но как зловредные насекомые попали к нам в подвал? Что они тут забыли?

Пробившись к окну, я отдернула штору и ловкими движениями метлы погнала оккупанток прочь. Они решительно не желали улетать и норовили просочиться обратно. Тогда я вспомнила про туалетный дезик.

Это сокровище мы тоже подобрали на помойке и, помнится, очень удивились, что какая-то транжира выбросила совершенно полный пузырь. Но удивлялись мы, пока не нажали на пипку. Запах вполне мог конкурировать со слезоточивым газом. Хорошо, что мы опробовали находку на открытом воздухе.

Потом мы внимательно обследовали флакон на предмет надписи, которая бы означала оборонную промышленность. С нашими оптовиками такое бывают – на Западе товар, срок годности которого истек, выкидывают, а наши подбирают и везут в Москву продавать. Почему бы какому-нибудь министерству обороны не избавиться от залежавшихся со второй мировой остатков отравляющих веществ, а нашим орлам не подобрать? Может, это даже из тех запасов оружия массового уничтожения, которых американцам так и не удалось найти в Ираке? Так вот они где обнаружились – на московских оптушках!

Но надпись свидетельствовала, что эта зараза предназначена для ароматизации унитазов…

Отмахиваясь от разъяренных ос, я кинулась искать дезик. Лягусик по своей внутренней сути – не хозяйка, но припасает самые неожиданные вещи – и, как правило, они потом находят применение.

Схватив баллон, я направила струю ОВ прямо в сердцевину роя. Через несколько секунд раздался мелкий стук – это одурманенные и околевающие осы падали на пол.

Чихая и кашляя, я опустилась рядом с ними. И слабыми, неуверенными движениями метлы погнала кучку покойниц к дверям, вон из нашего жилища.

Примерно минуту спустя в помещении уже можно было дышать.

Я приподнялась, опираясь на метлу. И тут же в окно ворвался второй осиный рой. Он пока не имел оснований преследовать меня, и я наконец догадалась посмотреть, что привлекло ос в нашем подвале.

Милый Лягусик тащит в дом все бесхозные горшки с цветами, кактусами и пальмами. Атмосфера у нас тут сыроватая, а зимой вообще тропическая, поэтому южные растения благоденствуют, особенно те, что растут в джунглях, где почти не видят солнца. Недавно она приволокла многометровую лиану под названием восковник. Не подумав о том, что лиану выбросили на помойку поделом, мы целый вечер развешивали по потолку длинные ветки с красивыми блестящими листьями. И вот дождались – эта тварь, оказывается, зацвела. Причем зацвета скрытно и конспиративно.

Лишь внимательно исследовав всю листву, я обнаружила нежные розовые зонтички цветов. И догадалась, что благоухать это оружие массового поражения начинает только ближе к вечеру.

Осы со всего района слетелись к окну нашего подвала и ломились к восковнику. Может быть, Лягусик пыталась выпроводить первый рой, но не справилась и сбежала, оставив жилье на разграбление осам? Но ей удалось прикрыть рой шторой – вот он там и шевелился.

Я выбежала во двор и поспешила к сиреневым кустам. Именно там любила сидеть с романом моя подружка-сестричка. Если она где и ждала меня – то именно в сирени.

Но отнюдь не Лягусик спешила ко мне с той стороны двора, а Агнесса Софокловна с Дюшкой.

– Детка, на сей раз вам действительно звонят!

– Агнесса Софокловна, у меня Лясенька пропала!

– Может, она с мужчиной? – радостно предположила старушка. – Вроде бы мы с Дюшессой видели вон там, за кустиками два силуэта, и один из них был определенно мужской!

– Я сейчас! – пообещала я оптимистически настроенной Агнессе Софокловне и пробежалась по периметру двора, вдоль всех насаждений. Лягусика не было.

Я поспешила на пустырь – опрашивать собачатников. Собачатники тоже только руками развели. Но дядя Вася, владелец огромной овчарки Джеральдины, заинтересовался. Он спросил, нет ли у меня под рукой какой-то вещи, принадлежавшей Лягусику. Овчарка, понюхав, возьмет след – и приведет нас к пропаже.

Оказалось, я как подняла с пола «Пожар страсти», чтобы разглядеть отпечаток кроссовки, так с этой книгой и носилась по двору.

Мы сунули дамский роман под нос овчарке. Она его честно обнюхала и принялась чихать, да так, что следы на глазах выступили. А потом умное животное выхватило у меня из рук книгу, разгрызло ее на клочья, развернулось к кучке клочьев задом и стало их яростно закапывать задними лапами.

Более объективной рецензии мне видеть еще не доводилось. И я даже подумала, что нужно бы дать некоторым знакомым благовоспитанным животным понюхать книги несравненной Яши Квасильевой, а потом на базе эксперимента подготовить очередной доклад. Я уверена, что псы, скуля от восторга, примутся лизать обложку, особенно заднюю, где обычно помещается фотография Яши, увешанной питонами и в обнимку с вараном Афродитой.

Пока я возилась с собачатниками, Агнесса Софокловна поднялась к себе и, увидев, что я опять бегу через двор, стала звать меня из окна.

– Детка, на сей раз вам действительно звонят!

Я подивилась строгим правилам старушки – она даже перед тем, как выставить голову в окошко, надевала шляпку с вуалью.

Я поднялась к ней. Оказалось, что таинственный незнакомец обещал перезвонить через пять минут. И он оказался пунктуален.

– Слушай меня внимательно, – сказал мужской голос, старавшийся прозвучать как можно грубее. – Твой Лягусик у нас.

– Не смейте ее трогать! – заорала я.

– Да кому она на фиг сдалась? – тут, боюсь, незнакомец выразился вполне искренне. – Девочка в полном здравии. Пока.

– Что значит «пока»? – возмутилась я. – Немедленно отпустите Лягусика, и попробуйте к ней только прикоснуться, гады, сволочи, волки позорные!

– Не ори, мы ее не тронем, была нужда! Если бы хотели – давно бы пришили! Книжку ей прямо на коленях подменили – и никто не заметил. А ведь могли отверткой в бок… Раз – и нет Лягусика!

– Ой… – уже не завопила, а прошептала я. Оказывается, книжка была предупреждением. Вот Яша Квасильева сразу бы сообразила…

Не было ли в книжке намека на похитителей?

– Ну, вот что, Корявый! Кончай гнать пургу, говори по делу, – велела я.

– А по делу – полмиллиона.

– Чего?!

– Пробок от пивных бутылок! – вдруг разозлился он. – Полмиллиона – и получай своего Лягусика.

– Откуда у меня полмиллиона рублей, козел? – возмутилась я. – Я дворница, а не банкир!

– Каких еще рублей? Долларов, дура!

– Во блин! Еще ему и долларов!

– Кончай мочалку жевать, – заявил тот, кто не отказался от погоняла «Корявый». – отдавай деньги, получай девку, и весь базар.

– Какте деньги, мать-перемать?!?

– Те, что взяла у Натальи.

– Кто, я?

– Ты, ты. Полмиллиона гринов, которые у нее лежали, испарились, как сон, как утренний туман.

Грамотный, подумала я, книжки читает…

– Какого хрена тебе втемяшилось, что это я сорвала шурье?

Он не сразу понял меня. Все ясно – молодой, зеленый, зоны не нюхал.

– Больше некому. И ты с нами лучше не шути. Отдай и разбежались. Знаю, что у тебя от радости в зобу дыханье сперло…

Опять цитата, подумала я, но с этой хоть все ясно, мальчик учил в школе басню дедушки Крылова.

– … когда пачки увидела, – продолжал Корявый. – Ты человек, и ничто человеческое тебе не чуждо…

Тут у меня в голове щелкнуло, и возникли воспоминания. Я увидела себя маленькой, разгребающей задний ряд на книжных полках в доме дяди Вани и тети Марфуни. Там рядом с Шопенгауэром и Ницше были латинские афоризмы. В оригинале звучало так – homo sum, humanum nihil alienum a me puto esse. Вот!

– Понимаю, не удержалась, с кем не бывает… – вдруг заворковал Корявый. – Верни бабки, и делу конец.

– Да не брала я бабок!

– Ой ли?

– Сука буду! Век свободки не видать!

Он точно не нюхал зоны – эти слова были для него пустым звуком. Зато Агнесса Софокловна поняла, что дело серьезное, и тихо опустилась на пол. Кажется, даже в обмороке…

– Слушай еще раз. Мы все знаем. Наталья хранила деньги, полмиллиона баксов, но не свои. Ей их просто вручили для дальнейшей передачи. А ты сдуру сперла всю сумму. Повторяю – мы все знаем, мы видели тебя с этими долларами. Перестань корчить дурочку.

– Нет у меня никакох баксов!

– Знаю, что нет. Дома прятать ты их не стала. Поэтому мы даем тебе срок – сутки…

– Ты что, охренел? Где я тебе возьму полмиллиона за сутки?!

С тем же успехом он мог требовать и полтораста миллионов. Да что полтораста! В лучшем случае, обежав все квартиры и настреляв, у кого только можно, я наковыряла бы баксов двести…

– Понял, – сказал Корявый. – Деньги уже на счету. Значит, двое суток…

– Ты охренел! – тупо долбила я. – Ты охренел, Корявый!

– Ну, трое суток. Или…

– Или что?

– Или плохо. Лягусика твоего мы убивать не станем, но сдадим в подпольный публичный дом. Хотя, по мне, лучше умереть, чем обслуживать потных извращенцев.

Да хоть потных – чуть было не воскликнула я. Раз нас не пеленают в одеяла и не везут под венец с кляпом во рту, то хоть извращенец – не все же они садисты, есть и очень симпатичные извращения…

– А что за публичный дом? Какие там условия? – осторожно осведомилась я.

Агнесса Софокловна на полу зашевелилось. Ей тоже стало интересно.

– Условия, условия… – пробормотал Корявый. – Плохие условия!

– Но хоть кормят?

– Десять дней тебе! – вдруг заорал он. – Сунешься в ментовку – узнаем, плохо будет! Чтоб за десять дней было полмиллиона баксов!

– А если нет? Что вы со мной сделаете?.. – трепеща, спросила я.

– Детка, детка!.. – громко зашептала Агнесса Софокловна. – Может, им там заложница нужна?

– Десять дней! В одиннадцать тридцать вечера! Поняла, нет?

– Погоди, Корявый! Мы насчет публичного дома не договорились! Если условия сносные, то можно ведь отработать эти полмиллиона!.. – завопила я, но он уже отключился.

– Вот дурак! – с чувством произнесла я. – Только-только серьезный разговор завязался, а он в истерику впал!

– Да, детка, мужчинка нынче какой-то хилый пошел, – согласилась Агнесса Софокловна.

Возможно, ей было виднее. Вон у Яши Квасильевой обе свекрови – кладезь премудрости. И наша Агнесса Софокловна, если приодеть, поселить в особняке и вместо Дюшки пристегнуть к ней какого-нибудь крокодила, тоже еще себя покажет! Ведь что такого выдающегося в этих свекровях? Только то, что они вовремя подсуетились и подсунули своих сыночков несравненной Яше… ой!

Что за чушь я несу?

Как я посмела усомниться в святости всего семейства Яши Квасильевой?!?

Я изо всех сил хлопнула себя по лбу.

Все-таки трудное детство сказывалось – я никак не могла отдаться поклонению Яше Квасильевой со всей страстью души, самозабвенно и беззаветно, а постоянно какая-то не та мыслишка проскакивала…

Вот! Вот теперь я отвлекусь самым правильным образом и расскажу про свое детство. Именно сейчас, когда Лягусик в смертельной опасности, самое время вспомнить всю родню до седьмого колена. Так нас научила Яша Квасильева – и от этого мы не отступимся.

Итак, меня воспитывали в так называемой неблагополучной семье. Бабка Перлюстрация, в честь которой меня назвали, уже мало что могла, все больше предавалась загадочным воспоминаниям. Мне было лет семь или восемь, когда она скончалась; маменька чуть ли не из роддома сбежала в неизвестном направлении; папенька, поняв, что сам с дочкой не управится, привел домой невероятную тетку, которая гоняла его, как цуцика, да и мне доставалось. Правда, порядок в доме она соблюдала и многому меня выучила – это и спасло нас с Лягусиком в трудную минуту.

Профессия у папаньки была толковая – щипач. Он отирался в общественном транспорте и ни разу не возвращался домой без чужого кошелька. Но при таком ремесле нельзя пить. А мой предок, удрученный неудачной семейной жизнью, стал прикладываться к горлышку все чаще. И в конце концов попался на горячем и угодил на зону. Я осталась с его боевой подругой Фроськой.

Честно говоря, после того, как его посадили, нам с Фроськой стало только лучше, потому что папашка нажирался каждый день, как, как… Достойного сравнения я подобрать не могу. Ни один представитель животного мира не способен нажраться до такой степени.

Моя приемная мамаша Фроська вздохнула с облегчением, когда он загремел за решетку, и я уж обрадовалась, что она исчезнет с горизонта. Но во Фроське проснулось что-то вроде чувства ответственности. Пьяная она была грозна и ужасна, трезвая – покупала мне карамельки и пряники. То есть, как умела – так и воспитывала. Интересно было то, что Фроська презирала бюрократию, и в результате я не получила вовремя паспорт, потом осталась без прописки, это коренная-то москвичка! Я понятия не имела, какие такие документы должны быть у законопослушного гражданина.

Если бы не дядя Ваня и тетя Марфуня, родители Лягусика, которые взяли меня к себе, я бы стала непонятно чем. Ведь лет примерно с двух я была предоставлена самой себе. Никто не кормил меня завтраком, обедом и ужином, зато моим было все, оставшееся после ежедневного бурного застолья. Никто не заставлял меня мыть руки, тем более ноги, и родителям Лягусика пришлось спервоначалу платить мне за каждую помывку конфетами и шоколадками. Никто не пел мне песенки на ночь, если не считать папаньки.

Я вздохнула – это были те еще песенки… И, к некоторому удивлению благовоспитанной Агнессы Софокловны, затянула в меру гнусавым голосом, безуспешно пытаясь добавить в него хрипа и скрипа:

– Блатная бражка, люд фартовый,
Кого на лажу не купить,
Умейте фраера любого
За жабры иль хомут схватить,
Шмель, полный бабок, закосить,
И с ним во что бы то ни стало,
Устроив шухер, понт разбить,
В ментовке не кривя хлебало.

– Позвольте, деточка, это что за романс? – поинтересовалась старушка. – И уверены ли вы, что в вашем состоянии следует исполнять романсы?

Наверно, она была права. Но воспоминания детства не унимались. Таким образом подсознание спешило мне на помощь, хотя я еще этого не понимала и продолжала петь, уставившись в стенку прихожей, чуть ниже телефонной полочки.

– Не дайте и чердак свой клевый
Казенной биркой заклеймить,
Что помогло б лягавым снова,
Вас срисовав, вам срок вломить.
Старайтесь с курвами пропить
Все, что от дела перепало, –
Уж лучше трахать, чем копить,
Пока вам не скривят хлебало!

– Как это правильно сказано! – восхитилась старушка. – Уж лучше трахать, чем копить! Посмотрите на Матильду Варфоломеевну из седьмой квартиры – все копила, копила, никак остановиться не может, уже девяносто третий, а все копит! Ей, бедняжке, и вспомнить-то нечего на старости лет, зато полон дом барахла! Недавно, деточка, я своими глазами видела, как она несла домой с мусорки старые шлепанцы…

– С мусорки? – посягательство на мою законную территорию несколько образумило меня, и третий куплет я петь уже не стала.

– Да, деточка, с мусорки, и озиралась при этом по сторонам!

Агнесса Софокловна была просто счастлива, рассказывая мне эту новость. Я подумала, что нужно бы взять ее в наш клуб. Конечно, всех книг Яши Квасильевой она не прочтет – ей не так много жить осталось, чтобы освоить это собрание сочинений. Но хоть будет в приятном и живом обществе.

Но зачем это меня занесло сюда? Разве я собиралась агитировать старушку вступить в фэн-клуб? Нет же, что-то другое…

Звонок! Корявый! Похищение Лягусика!

Я сорвалась и выскочила из квартиры. Агнесса Софокловна что-то кричала мне вслед, но я уже не слышала. Бедный Лягусик! Если изнасилуют – это еще полбеды, а если не дадут за все десять дней ни одного дамского романа???

Да, он почему-то разнервничался и дал мне на добывание денег десять дней. Но хоть месяц – взять их негде.

Единственная возможность спасти Лягусика – это, как Яша Квасильева, самой разобраться в преступлении и найти сволочь, укравшую деньги. Заодно можно и убийцу поискать – похоже, что это один и тот же человек.

Я побрела к подвалу. Может, сволочь, похитив Лягусика, оставила следы? И даже если следов нет – я сяду в одиночестве и хорошенько над всем этим подумаю. Взяв пример с несравненной Яши. Она обычно к середине книги тоже начинает думать. А совсем активно мыслит к финалу – особенно когда записывает все, что ей рассказывает о преступнике очаровашка Запердолин.

Но, когда я подошла к дверям подвала, то увидела на лавочке три сутулые фигуры. Они были тихи, кротки и незлобивы.

Я узнала в них двух бомжей и бомжиху, которых последними привела Лягусик, а я, бесчувственная и черствая, выставила во двор, тщательно помыв после этого руки.

Слезы навернулись мне на глаза. Лягусик так заботилась об этох несчастных!.. Приведет ли она еще когда-нибудь домой оказавшегося на обочине жизни страдальца?

– Ну, что с вами поделаешь, засранцы? – безнадежно сказала я. – Мать-перемать, заходите уж, дармоеды, раскудрить вас в качель, мать вашу за ногу!.. Ну, что вылупились? Дважды звать не стану.

Глава четвертая

Собственно говоря, дело было не только в Лягусике. Трогательная жалость подружки-сестрички ко ксем убогим и постоянные попытки их приютить, конечно, после ее похищения стали для меня святы. Но был еще один момент.

Кто внимательно читал романы великолепной Яши Квасильевой, те должны знать – всякий раз, когда Яша расследует очередное преступление, вокруг ее шестиэтажного особняка в Вилкине возникает особая аура. (Про ауру я не сама догадалась, а слушала доклад на заседании клуба, там еще было много про ментальные поля и микролептонные фантомы.) И, повинуясь притяжению этой ауры, все знакомые, родственники, знакомые родственников и родственники знакомых, собирают чемоданы и едут в Вилкино – пожить месяц-другой. Особенно интересно, когда собираются люди, которым есть что сказать друг другу – вот как-то муж Яшиной подруги, Светика, Мвалабобе прислал делегацию колдунов то ли из Анголы, то ли из Мозамбика, и они ходили по особняку в юбках из пальмовых листьев, репетируя большой совместный вызов духа Мохноногого Предка. И тогда же ее парижская приятельница попросила принять своего двоюродного дедушку, католического кюре, который приехал вместе с кухаркой и тремя ее сыновьями, тоже избравшими духовную стезю. Но и это еще не все! Два дня спустя вдова второго мужа старшей Яшиной свекрови, Авдотьи Гавриловны, фрау Гиммельрейх без всякого предупреждения прибыла в особняк со своей свитой, в которую входили два йога и три буддийских монаха. Представляете, что там началось?! И в этой безумной атмосфере гениальная Яша распутывала нити чудовищного преступления! Очевидно, на самом деле безумная атмосфера, когда в доме повернуться негде, как-то обостряет умственные способности, и поэтому у Яши Квасильевой в каждом романе возникает гостевое столпотворение.

Я бы могла нагло воскликнуть – а я чем хуже?! Но я знаю свое место. И поэтому я восклицаю скромно: если этот метод помогает Яше, пусть он поможет и мне. Правда, мне негде взять живого Карлоса Кастанеду, гарем эмира Шахназара и даже скромного бретонского кюре. В моем распоряжении только окрестные бомжи. Ну что же – пусть будут бомжи. Главное – когда все закончится, не забыть как следует вымыть подвал с хлоркой.

Трое бомжей с опаской вошли в мой подвал. Двое были до того робки и забиты, что лишь бормотали себе под нос, как большие обезьяны. Третий, самый маленький и шустрый, попытался стянуть мочалку для посуды, за что и получил хлесткий удар по рукам.

Подвал под домом был довольно обширен – при необходимости, он вместил бы себя сотен пять таких скитальцев. Мы с Лягусиком обживали только один угол, который я как могла благоустроила. А на прочих просторах можно было найти кучу всякого добра с тех времен, когда жильцы имели тут свои каморки непонятно для какой надобности.

Взяв мелкого бомжа с собой, я пошла в разведку и скоро отыскала довольно крепкую доску и два чурбака к ней. Взвалив это на бомжа, я пригнала его на кухню и соорудила скамью, на которую и усадила своих гостей в ряд. Так от них вроде было поменьше вреда – а доску с чурбаками, когда следствие кончится, можно и сжечь. Врут те, кто утверждает, будто на бомжах водятся только блохи и вши! Я как-то своими глазами видела древесных жучков и короедов, а в башмаке одного седовласого красавца, приведенного Лягусиком и долго у нас не засидевшегося, жили земляные черви.

Потом я сварила бомжам овсянку, раскидала по консервным банкам и, пока они ели, размышляла почти как сама Яша Квасильева.

Итак, Наталью убили, деньги похитили. Что же это было за полмиллиона гринов? Кто додумался хранить их у реставраторши?

Несомненно, это был кто-то из ее знакомых.

Додумавшись до такой мысли, я сама себя похвалила. Даже Яша Квасильева не рассуждала бы более логично.

Наталья не открывала дверь кому попало. Все-таки дом был полон предметов старины, часть которых ей не принадлежала. Пока я возилась с креслом, предназначенным для салона… как там его?… Да, пока я возилась с креслом, пришел кто-то, кого она впустила. То есть, она совершенно не боялась этого человека.

Первая моя мысль была – фальшивый племянник Сашка! И тут же я сказала себе – стоп, Люстра, Сашка не дурак. Он потому и приклеился к Наталье, что она постоянно его подкармливала. Избавляться от ходячего кошелька – нелепо. Насколько я знаю – а дворничихи, кстати, знают о жильцах ВСЕ, – между ними были приятельски-сексуальные отношения, они никогда не скандалили, и Сашка не был Наталье нужен каждый день, и Наталья Сашке, очевидно, тоже. Этакий мирный и вялотекущий роман… Опять же, Наталья брала с собой Сашку на всякие вернисажи и прочие тусовки, которые иногда посещает даже Яша Квасильева, надевая при этом свои самые скромные бриллианты.

Затем, Юлька…

Но Юлька сейчас недоступна.

Царица Клеопатра?

Вот кто должен знать по меньшей мере часть Натальиных родственников.

Оставлять бомжей в подвале одних было опасно. Вернешься – и найдешь голые стены. Но на сей предмет у меня было одно средство.

Не так давно Лягусик повадилась читать любовные романы по ночам. Я не люблю спать при свете, а спим мы в одном отсеке. Поэтому я, чтобы не ссориться с Лягусиком, купила снотворного и стала потихоньку добавлять ей в чай. И купила я его с запасом.

Бомжи, вылизав свои консервные банки, получили по кружке горячего чая с добавкой. Кружки – моя гордость. Некоторые заграничные компании выпускают горчицу в стеклянной таре с ручкой. Горчица эта дорогая, тот, кто ее покупает, в деньгах не нуждается, и поэтому выкидывает кружку на помойку. Я набрала их двенадцать штук, отчистила, отмыла до блеска и теперь могу угощать чаем хоть саму Яшу Квасильеву.

Пока их не сморил сон, я устраивала лежбища – каждому отдельно, а главное – подальше от моей постели. Когда же они заснули, я разложила их поаккуратнее, взяла ключ от Натальиной квартиры, пару полосок с милицейской печатью и пошла наверх.

Оказавшись в Натальиной квартире, я первым делом позвонила египетской царице. И произнесла вранье, которое готовила по меньшей мере пятнадцать минут, очень стараясь, чтобы получилось в духе Яши Квасильевой.

– Ваше величество, добрый вечер! – обратилась я к ней, хотя за окном уже была ночь. – Тут такое дело – вас приглашает к себе негус абиссинский вместе с принцессой Натальей и прочими родственниками. Нужен список родственников.

– Живых или покойных? – уточнила старуха.

– Живых, разумеется.

– Ну и дурак же этот негус! – вспылила она. – Без мумий, сердцу моему любезных, я в путь не тронусь! Вереница саркофагов должна в пути меня сопровождать!

– Ну, ладно, ладно, – забормотала я, – конечно же, он имел в виду и покойников!

– Тогда записывайте. Прадедушка Аменхотем и шесть прабабушек. Дедушка Тетанхамон, восемь прабабушек и одиннадцать саркофагов со священными крокодилами. Еще прапрадедушка Эхнатон с семейством…

Она перечислила мне, кажется, всю историю Древнего Египта в мумиях и саркофагах.

– Очень хорошо. А живые родственники?

– Мой окаянный братец Птолемей со всем его запутанным семейством! И тетка Фтататита с дочерьми, и дядя Клавдий с римскою родней – всего шестнадцать!

Она еще кого-то называла – и с той же степенью достоверности. Я поблагодарила и положила трубку. Как я и предполагала, проку от Клеопатры не было никакого.

Так, кто же еще может знать Натальиных приятелей?

Размышляя, куда бы обратиться с этим вопросом, я одновременно думала еще на одну тему: сколько места занимают полмиллиона долларов? Вдруг Корявый ошибся и они все еще где-то тут спрятаны? Допустим, деньги в банкнотах по сто баксов. Такая банкнота существует, честное слово, я сама ее два раза видела. Если в пачке сто банкнот – а именно столько обычно бывает в пачках, – то, значит, пятьсот пачек. Это, это…

Хорошо, что у Натальи полно бумаги и карандашей. Я взяла большой лист и стала рисовать стереометрическую фигуру, в котором поместилось бы полмиллиона зеленых. В основание положила десять пачек – две на пять, почти квадрат со стороной сантиметров этак тридцать – и стала наращивать вверх. Если пачка – примерно сантиметр, то в высоту, стало быть, полметра. Здоровая дура, однако! Тот самый чемодан денег, о котором все мы регулярно мечтаем…

Я вспомнила быка, которого утащила на ночь глядя к Юльке, чтобы умаслить египетскую царицу. Бык огромен, не спорю, и какие-то дырки там в постаменте были. То есть, внутри – пустота. Но даже если изваять это чучело из спрессованных баксов… Нет, точно останутся лишние.

Или загадочный приятель дал Наталье на сохранение полмиллиона в тысячебаксовых банкнотах? Теоретически, если есть тысячерублевые, почему бы не быть тысячебаксовым?

Тогда куча будет в десять раз меньше, всего пятьдесят пачек… или нет?..

Поскольку мне никогда не приходилось иметь дело с такими суммами, я запуталась в нулях и махнула на арифметику рукой. А что? Сама Яша Квасильева как-то рассчитывала размер такой вот кучи денег и ошиблась на два нуля! Это обнаружила самая дотошная в нашем клубе Анжелика Петраускайте и подняла шум. Разгорелись страсти, часть клуба решила писать Яше письмо с вопросом: нечаянно ли она забыла про эти два нуля, или просто использовала такой художественный прием? Вторая часть клуба была резко против письма – какое право мы имеем отнимать драгоценное время у знаменитой писательницы своими дурацкими вопросами? Всех помирил сын Земфиры Крюконян. Он отыскал в Интернете сайт Яши Квасильевой, где можно было задать вопрос необременительно для Яши, потому что на большинство отвечают ее секретари. И якобы там уже под сорок тысяч разнообразных вопросов. Клуб не поверил – тогда дитя повело самых недоверчивых в Интернет-кафе, залезло на этот сайт, и мы просто обалдели. Там хватило бы материала на тысячу докладов! Поэтому мы решили на сайт больше не лазить, чтобы не было соблазна воровать оттуда информацию, а до всего докапываться своими мозгами.

Что касается нулей – мы дали вундеркинду записочку, чтобы он присоединил к этой энциклопедии и наш вопросик. И уже второй год ждем ответа.

Вряд ли я вынесла из квартиры эти проклятые баксы. Во-первых, чтобы так уверенно это утверждать, нужно было видеть меня с ними. На лестнице мне даже никто из жильцов ни разу не попался. На улице я могла быть замечена с быком за плечами и с картиной в пакете. Если Корявый решил, будто в пакете баксы, так это, наверно, были десятитысячные банкноты. Были же у нас раньше десятитысячные рублевые бумажки?

Конечно же, я и про кресло подумала, которое Наталья дала мне на сохранение. Но вот как раз с креслом-то меня никто наверняка не видел! И, если деньги в кресле, почему мне дают на возврат целых десять дней? Достаточно сказать: падла, выставь кресло на улицу!

И ведь менты произвели обыск…

Менты, конечно, всякие бывают. Вот полковник Запердолин – умница. А те, что разгромили Натальину квартиру – так вряд ли. Но и они обратили бы внимание на кучу долларовых пачек.

Значит, кто-то в промежутке между убийством и явлением ментов успел тут побывать и вынести денежки?

Или же не я одна такая умная и умею сводить печати с бумажных ленточек.

Так или иначе, не только тот, кто дал Наталье деньги, был с ней знаком, но и тот, кто их спер.

Моя мысль опять пустилась по кругу и вертелась бы довольно долго, если бы глаза не заметили на полу раскрытую сумку. Я ее знала – это была старая Натальина сумка, на днях она купила себе новую. Эту же собиралась выставить на мусорку – а уж тогда бы я ее пригребла для Лягусика. В святой уверенности, что имею на сумку полное право, я ее взяла и полезла вовнутрь – мало ли какие забавные мелочи там остались? Как-то я вот так подобрала еще совсем хорошие джинсы, а в кармане была телефонная карточка. Я ее отдала Лягусику, и подружка-сестричка смогла обзвонить всех одноклассниц. Правда, кончилось это слезами. Все они оказались замужем, погрязли в детях, мужьях, квартирах и телесериалах, ни одна не читала даже книжек про огнеопасную страсть, не говоря уж о гениальных творениях Яши Квасильевой. Как же они в метро-то ездят – удивилась я. Спят сидя, не иначе.

В сумке обнаружилась записная книжка с телефонами. Я чуть не завизжала от восторга. Вот они, знакомые! Среди них наверняка и тот, что дал на сохранение деньги, и тот, кто их спер!

Продумав легенду, дрожащими руками я набрала первый номер. К трубке долго никто не подходил, и я уже забеспокоилась. Наконец мне ответили «Але?»

– Здравствуйте, дирекция аукциона «Сотбис» беспокоит. У нас выставляется картина Леонардо да Винчи, отреставрированная Натальей Петровско – Разумовской. Она выступает в качестве посредника, и ей за это причитается полмиллиона долларов. Но у нее сменился телефон. Вы не подскажете, как ее найти?

Это была ловушка как раз в духе Яши Квасильевой! Полмиллиона долларов – слова, на которые должен хоть как-то отреагировать и тот, кто дал их Наталье, и тот, кто их спер!

– Вы хоть знаете, который час? – спросил заспанный голос.

– У нас в Лондоне… – залепетала я. – По нашему времени, сэр…

В трубке раздались гудки. Этит человек явно не имел отношения к долларам.

Тавким образом я прошлась по сорока пяти номерам и к трем часам ночи имела следующие результаты: двадцать раз трубку никто не взял, двадцать раз меня обматерили с разной степенью интенсивности, а пять раз я напоролась на автоответчик.

Я задумалась – может ли что-то означать цифра «45». То, что баба ягодка опять? Символична ли она? Или еще рискнуть?

Я набрала сорок шестой номер и автообветчик произнес:

– Вы звоните в салон эксклюзивного антиквариата «Мебелюкс». К сожалению, сейчас все консультанты заняты, но вы можете приехать в любое удобное для вас время по адресу Старый Арбат…

Дадее в трубке пискнуло и хрюкнуло, после чего запись закрутилась по новой. Я посмотрела на настенные часы – время было самое подходящее, чтобы разъезжать по эксклюзивным салонам… Стоп! «Мебелюкс»! Ведь именно туда собиралась сдавать страшное кресло Наталья!

Тут у меня в голове заварилась каша.

Я знала, что этот самый эксклюзивный антиквариат стоит бешеных денег. Недавно Наталья реставрировала матросский сундучок, о котором было точно известно, что он привезен из Голландии в Россию в начале восемнадцатого века. Его дальнейшую судьбу восстановил один искусствовед и, наверно, немало за это получил. Он доказал, что сундучком вполне мог пользоваться Петр Великий. А где «мог», там и «пользовался». Тут же вокруг старой рухляди началась драчка. В конце концов, его прикупил какой-то новый русский и поставил у себя в предбаннике.

– По приколу, блин! – так он объяснил эту причуду. – Его царь на столе держал, а я на него голой жопой сяду!

Наталья раз четыреста пересказывала мне эту историю, особенно наслаждаясь репликой нового русского.

Так вот – если где поблизости от Натальи и вертелись большие деньги, полмиллиона баксов или вроде того, так это был салон «Мебелюкс». Там я наверняка могла взять оба следа – и похитителя баксов, и похитителя Лягусика!

А заодно…

Я понимаю, что это нехорошо. Яша Квасильева никогда бы так не поступила. Но ведь Яша Квасильева и не жила в подвале с Лягусиком! И не одевалась на мусорке! И не мыла окна в чужих квартирах!

В общем, я решила сдать туда кресло – если получится, конечно. Оно настолько страшное, что за него вполне можно огрести несколько тысяч этих самых баксов. Хорошую квартиру на них не купишь, но хоть бы комнатенку в коммуналке площадью восемь метров, нам с Лягусиком для начала хватит. А потом я еще как-нибудь заработаю, и мы обменяем эту комнатенку на другую, а потом на третью…

Честное слово, надоело жить в подвале без документов!

Когда я залепила дверь Натальиной квартиры бумажной полоской и спустилась к себе в остохреневший подвал, бомжи уже задыхались и хрипели.

Конечно, если мне удастся спасти Лягусика, она мне никогда не простит, что я выбросила восковник. Но если я его не выброшу, то сама с ним этой же ночью сдохну. И спасать Лягусика будет просто некому.

Опять же, три покойника – это для меня многовато. Их даже просто выволакивать на мусорку – и то умаешьтся. А если меня кто-нибудь застукает с мертвым бомжом?

Чертыхаясь и матерясь в стиле папашкиной подруги Фроськи, потому что стиль Яши Квасильевой тут был неуместен, я полезла снимать развешанную по потолку лиану и прокувыркалась с ней больше часа. Потом я сгребла ее в кучу и в охапке поволокла из подвала.

Местом ее последнего упокоения стал мусорный контейнер, куда я затолкала вонючую сволочь на самое дно.

Спать оставалось уже совсем немного.

Утром меня разбудила бомжиха. На неизвестном языке она жалобно меня о чем-то умоляла. Я продрала глаза и ахнула. Эта мерзавка красила губы огрызком помады, и вот у нее последняя крошка кончилась. И она просила у меня косметику!

Я чуть было ее не зашибла, но вовремя вспомнила жалостливого Лягусика. Вот Лягусик сейчас все запасы бы вывернула! Поэтому бомжиха отделалась лишь общеизвестным посылом в конкретном направлении.

Тем временем зашевелились и оба бомжа.

Раз уж я приютила этих страдальцев, то мне и следовало их кормить. По крайней мере, Яша Квасильева всегда так делает. Когда к ней в особняк, как кирпич с крыши, свалился знаменитый Моисей Борисов со свитой, а свиту составлял кордебалет в количестве сорока семи смазливых мальчиков, Яша кормила эту ораву все три месяца – пока Моисей Борисов не сжалился над ней и не повез кордебалет на гастроли в Новую Гвиану. Одновременно она, кстати, расследовала убийство одиннадцати банкиров подряд. И именно тогда ее хватили по затылку прикладом от исторического мушкета.

У меня еще оставалось немного овсянки. Вообразив, будто передо мной сорок семь смазливых мальчиков, я кое-как справилась с отвращением и наплюхала кашу в консервные банки троих чумазых бомжей. А потом, прибравшись во дворе и вымыв один подъезд, пошла к Агнессе Софокловне.

Я хотела взять у старушки что-то этакое, ридикюль дореволюционный, что ли, чтобы в салоне эксклюзивного антиквариата выглядеть почти как своя. У нее еще был совершенно трогательный зонтик с ручкой из слоновой кости в виде изогнувшейся голой бабы. Агнесса Софокловна очень этим зонтиком дорожила – по семейному преданию, он был в качестве трофея привезен из Парижа в 1815 году русскими казаками.

– Стало быть, вы, детка, хотите выглядеть как настоящая дама? – уточнила Агнесса Софокловна, услышав мою просьбу. – Тогда вам придется начать с обуви. Я могу ссудить тапочки, которые привез прапрадедушка из Хивинского похода. В них, говорят, сам эмир навещал свой гарем.

Я сперва лишилась дара речи – какой, блин, гарем?!? Но когда старушка достала с антресолей исторические тапочки, я ахнула. Они были, понятное дело, без задника и с острейшими загнутыми носами. Такой нос – последний писк обувной моды, а тапочки впридачу были поверх золотой парчи густо расшиты бирюзой.

– Смотрите не потеряйте, они запросто слетают с ноги, особенно в метро, – тут престарелая дама вздохнула, а в мою душу вкралось подозрение – уж не пыталась ли она сама ездить в этой обувке в метро?

Вкралось подозрение – это я хорошо подумала. Так бы и сама Яша Квасильева подумала, увидев эти тапочки и услышав старушку.

– А я и не надену их в метро, – пообещала я. – Возьму с собой в пакете, а переобуюсь уже перед входом в салон.

– Очень разумно, – одобрила Агнесса Софокловна. – А теперь, деточка, не могли бы вы принести мне провизии из лавки? Вот списочек, вот деньги, а сдачу, пожалуйста, оставьте себе.

Я обрадовалась – во-первых, сделаю доброе дело, во-вторых, заодно прикуплю еще овсянки.

Нежная Лягусик совершенно не умела стряпать. Дадже если бы Лягусик хоть раз в жизни осуществила благое намерение и приютила бомжа, все равно ничем, кроме сухого хлеба и овсянки на воде, она бы его не кормила. А почему я должна быть гуманнее Лягусика?

– Мне бы еще зонтичек, – смущенно сказала я.

– Разумеется, и зонтичек! Будете, как настоящая дама. Кстати, знаете ли вы, детка, что женщины делятся на три категории?

Я знала, но старушке доставляло такое удовольствие рассказывать этот анекдот, что я помотала головой.

– Ну вот, детка, женщины делятся на три категории – на дам, не-дам, и… – тут она сделала выразительную паузу и даже подняла пальчик. – И дам-но-не-вам!

И вдруг на старушкиных глазах показались слезы.

– Агнесса Софокловна, что с вами? – переполошилась я.

– Ах, детка… только сейчас мне пришла в голову страшная мысль – а не слишком ли часто я была женщиной третьей категории?

– Агнесса Софокловна! – воскликнула я в возмущении. – Да это же моя мечта – стать женщиной третьей категории!

– А вы, детка, простите, которой?

– Увы – второй…

Но у меня не было времени оплакивать свою несостоявшуюся судьбу. Я взяла деньги, список, сумку – и понеслась в магазин.

Когда я тащила обратно полуторанедельный запас провизии, откуда-то сильно издалека донессы перекрывающий все посторонние шумы голос:

– Люстра, стой!

Ко мне через дорогу пробивалась среди автомобилей Земфира Крюконян, одна из самых надежных активисток нашего фан-клуба поклонниц Яши Квасильевой. Макшины гудели, шоферня материлась благим матом, но Земфира, распихивая капоты мощными боками, продвигалась вперед, как танк.

– Люстра, сенсация! Дожили! Я уж думала, никогда этого не узнаем!

Тут ее наконец зажало между двумя легковушками.

– А что, а что?! – я схватила ее за руку: уперлась и выдернула на тротуар.

– Ты не поверишь! Вот теперь генеалогическое древо уже почти полное!

– А по какой линии?

– Наконец-то стало известно, кем была бабушка Яши Квасильевой!

– Ну?!?

– Она была карточным шулером!

Я так и открыла рот. А Земфира сунула руку в сумку и помахала перед моим носом новехоньким очередным романом, причем так быстро, что я не могла сложить буквы в слова. Даже когда обложка замерла, я все равно не могла одолеть два длинных слова – буквы так и плясали.

– «Кандибобер в террариуме»! – провозгласила Земфира – Прикинь – Яше грозит пожизненное заключение!.. А дальше я еще не дочитала! Голую Яшу нашли в горящей постели в обществе двух мужских трупов!

– Не может быть!

– Так я ж говорю! А она берет себя в руки и вместо того, чтобы преследовать своего двойника, восемь страниц рассказывает про бабушку! Представляешь, какая сила воли? И знаешь, прямо за душу берет! Я в метро ехала – обревелась. Особенно когда бабушка проигрывает на бегах дедушкин фамильный портсигар с бриллиантами! И когда с окна снимают штору, чтобы завернуть бабушку, проигравшую вечернее платье! Счастливая ты, Люстра! – неожиданно заключила она.

– Это почему? – насторожилась я.

У нас в клубе, как положено, плетутся интриги. Особенно много шуму подняли, когда Яша в одном романе пообещала выйти замуж за полковника Запердолина. Прикиньте – нашлись дуры, которые измененными голосами звонили Запердолину, причем шесть дур умоляли его жениться на Яше, а семь – ни за что не делать этого и не похищать у литературы нашу гениальную писательницу. На этом основании все переругались, и отколовшаяся часть клуба направила Яше решительное письмо. Там был видвинут ультиматум: если Яша выходит замуж, то мы перестаем покупать ее книжки. В самом деле, пока она не замужем, читать ее безумно приятно, так и кажется, что про себя читаешь. Яша сообразила, что за письмом, подписанным традцатью семью незамужними женщинами и девицами, стоит многомиллионная армия покупательниц, и выходить замуж отказалась наотрез. Вот я и подумала, что завязалась очередная интрига, ведется вербовка сторонников и проводится пересмотр ценностей – скажем, год назад набойка от каблука якобы принадлежавшей Яше босоножки была признана недействительной.

– Ну, во-первых, у тебя есть та фотография, где Яша с канделябром. А во-вторых, у тебя же есть Лягусик!

– Но при чем тут Яша?

– Ты что, в своем уме?! Прикинь – Яша, пока не стала писательницей, тоже жила вместе с подругой и вела с ней общее хозяйство!

– Погоди, не трещи! – я задумалась и вспомнила. – Ну что ты, Земфира, все путаешь? Светик была ей не просто подругой, а дочкой ее младшей свекрови Нинели Аристарховны. У тебя склероз преждевременный, да?

– У самой у тебя склероз! – и Земфира, закатив огромные восточные глаза, зачастила так, что сразу стало ясно: она цитирует наизусть кусок одного из лучших романов Яши Квасильевой.

– «Незамужняя Светик вела большую переписку по объявлениям. Отчаявшись найти себе белого жениха, она вышла замуж за пожилого негра и уехала с ним то ли в Камерун, то ли в Зимбабве. А там как раз произошел завершающий этап государственного переворота, перебили всех племенных вождей, и оказалось, что из всех претендентов на трон уцелел только Мвалабобе, благополучно пересидевший все тридцать четыре года гражданской войны в институте Дружбы народов имени Патриса Лумумбы». Вот!

Эта же история более подробно излагалась в «Крокодилы тоже плачут», а родословную Мвалабобе можно найти в «Контрольной улыбке» и в «Противогаз для Золушки». Но мне было не до научных споров. Я задумалась – ведь еще не так давно в Лумумбе можно было найти приличного негра средних лет, вполне владеющего русским языком, и даже если он не вождь племени, то всяко не нищий. Сходить, что ли, в разведку?

Я вежливо избавилась от Земфиры, отнесла продукты Агнессе Софокловне и побежала переодеваться. Она мне что-то еще кричала вслед, размахивая зонтиком и ридикюлем, но мне уже было не до старушки.

Люди теперь живут неплохо и выносят на мусорку очень даже приличные вещи. Вот, скажем, юбочка от Готье. Там сбоку пятнышко было, то ли чайник поставили, то ли кастрюлю. Ну так я отчистила пятнышко абразивной пастой, а получившуюся дырку художественно заштопала шпагатом из хозяйственного магазина – уборщица Любка отмотала мне от рулона, а я ей за это дала на ночь «Труп-невидимку». Получилось очень даже современно – теперь же за эксклюзивные лохмотья бешеные деньги платят.

Свекор одной из наших жиличек преподавал как-то в Лумумбе, и я побежала узнавать, как туда добраться, чтобы поменьше пересадок. И тут мне неслыханно повезло – от волнения прихватило живот. Хозяйка, свекрова невестка Рената, распахнула передо мной дверь туалета, я торопливо вошла, устроилась как полагается и… не поверила своим глазам!

За настенную штуковину для рулона туалетной бумаги был засунут «Кандибобер в террариуме»! Кто-то читал его здесь и забыл!

Если эти люди забывают где попало труды несравненной Яши Квасильевой, подумала я, а не хранят их как зеницу ока на отдельной полочке, под стеклом, то будет только справедливо, если я приватизирую сокровище. Тем более, что несколько первых страниц зачем-то уже выдрали…

Сунув книжку дрожащими руками под юбку и приведя себя в порядок, я покинула туалет, решив на будущее почаще сюда заглядывать. Теперь оставалось только добежать до метро.

Я так хотела поскорее углубиться в новый шедевр, что перепутала линии и перроны.

Два часа спустя я подсознательно удивилась – что-то слишком долго еду. В книге как раз была пауза – преступники напустили мусоровоз на джип Альфонса Альфонсовича, Яша, вся в слезах, стучала по перевернутой машине в надежде услышать голос любимого свекра, и тут по какой-то странной аналогии стала вспоминать про бабушку-картежницу, и вспоминала уже страниц этак пять. Но про бабушку мне уже толковала Земфира, я оторвалась от романа и спросила у пассажиров, где нахожусь.

Оказалось, я еду себе по кольцевой и еду, наслаждаясь Яшей Квасильевой, а институт имени Патриса Лумумбы…

Стоп! На кой хрен мне понадобился институт имени Патриса Лумумбы?!?

Не поступать же туда я собралась!

Что-то я там хотела отыскать, но что? Свекра Ренаты? Нет! Вспомнила! Негра! Почтенного, солидного, седеющего негра, хорошо говорящего по-русски.

Но как я докатилась до негра?

Гоня волну воспоминаний в обратном направлении, я добралась до восточной женщины Земфиры и прямо-таки увидела, как она перебегает улицу под вой сирен и мат шоферни. А было это…

Тут я, к большому удивлению пассажиров, сама себе зааплодировала. Вот это и называется – по-настоящему отвлеклась! Яше Квасильевой такое и не снилось. Она в лучшем случае страниц на пятнадцать отвлечется, а я – на четыре часа! Мне Лягусика спасать, а я на целых четыре часа отвлеклась! Да это же рекорд!

Теперь оставалось доехать до Киевской, пересесть, проехать до Смоленской и выйти на Старый Арбат. Поскольку я была всего лишь на Павелецкой, то опять углубилась в «Кандибобер в террариуме» и навертела еще два круга по кольцевой.

Но при выходе со Смоленской меня ждал сюрприз. Я осмотрела себя со всех сторон, чтобы убедиться – внешний вид не подкачал. И обнаружила отсутствие зонтика и ридикюля. А также гаремных тапочек хивинского эмира.

Пришлось возвращаться.

Только после обеда, экипированная как коллекционер эксклюзивного антиквариата, оставив дома недочитанный роман, я смогла наконец доехать до «Мебелюкса».

На Старом Арбате полно всяких сувенирных салонов, и создается впечатление, что ничего, кроме матрешек для иностранцев, тут не увидишь. Однако между двумя такими заведениями имеется не слишком приметная дверь «Мебелюкса», кому надо – тот ее прекрасно находит.

Конечно, можно было сказать правду – так, мол, и так, госпожа Петровско-Разумовская поручила мне сдать сюда кресло, которое она именно для вас и готовила. Но Яша Квасильева никогда так не поступает! Она вечно что-нибудь этакое придумает.

Если бы я была Яшей Квасильевой! Я бы сейчас выгребла из шкатулок и сейфов все свои бриллианты, покидала их в сумочку и, войдя в «Мебелюкс», представилась сотрудницам так:

– Здрасьте, я дилер фирмы «Картье», мы проводим рекламную акцию! Кольцо с бриллиантами в полтора и два карата на этой неделе можно приобрести всего за двести девяносто девять рублей, заполнив предварительно небольшую анкету! Вот анкета – требуется указать, каков ваш круг общения, и перечислить фамилии десяти ближайших подруг и друзей, занятых в вашем бизнесе, с номерами телефонов.

Это ее любимый прием, она им при каждом расследовании пользуется. Еще она любит бедным, но честным старушкам грузовики продовольствия привозить, но это мне тоже не по карману.

Тетки из «Мебелюкса», обалдев от восторга, естественно, тут же расхватали бы бриллианты и выдали списки, а вычленить фамилию похитителя Лягусика и фамилию вора, укравшего полмиллиона баксов, было бы уже делом техники.

Но, повторяю, возможности у меня не те. Бриллианты я видела только на фотографиях. Еще, конечно, можно представиться служащей санэпидстанции и сказать, что проводится рекламная акция – каждому десятому клиенту и пяти его коллегам по бизнесу травят крыс бесплатно. Вот за санэпидстанцию я, пожалуй, сойду…

Но, видать, не дано мне так художественно добывать информацию, как это делает несравненная Яша Квасильева.

Я вошла в салон по-простому, без красивой легенды, и обратилась к консультанту так:

– Добрый день. Я слышала о вашем салоне много хорошего и хочу сдать кое-какой эксклюзивный антиквариат, доставшийся от прадедушки, служившего в кавалергардах. Но не все вещи в идеальном состоянии. Если бы вы мне дали телефоны реставраторов, которые работают на ваш салон, то я была бы вам очень признательна.

Я не просто так произнесла эту речь, а выставила на стол к консультанту, очень приличной с виду женщины, исторический ридикюль Агнессы Софокловны, а ручкой фривольного зонтика помахивала перед самым ее носом. Мне еще хотелось поставить ногу в эмировом тапке на табуретик возле стола, но я воздержалась. Ведь и Яша тоже не лезет с ногами на мебель. Она так скромненько бриллиант в сорок восемь каратов наденет – и ничего больше. И тихо ждет, чтобы окружающие мужчины обратили на этот бриллиант внимание.

– Мы будем очень рады! – консультантша, встав из-за столика, прямо расплылась в улыбке. – Вот, посмотрите, какие у нас в экспозиции бесценные реликвии! Не поверите – на днях выставили на продажу посох Ивана Грозного! Я уж не говорю о простынях и наволочках императрицы Елизаветы!

Она обвела рукой немалое пространство салона – и я увидела кучу самых разномастных и неожиданных вещей с табличками. Все это висело на стенах, было разложено на высоких тумбах и производило совершенно безумное впечатление.

Что касается посоха – то если бы меня не предупредили, я бы сказала, что это плохо оструганная ручка для метлы. Правда, из очень темного дерева. Наволочки императрицы имели такой вид, будто их уже раз четыреста постирали с хлоркой. Вышивка совершенно вылезла, но каждую наволочку упаковали в особый пакет и поставили табличку с ценой «6500 рублей».

Также в салоне стояли всякие банкетки, табуретки, одноногие столы, шкафчики и такие предметы, которые я вообще видела впервые в жизни. Один мне показался половиной кресла-качалки, а другой – половиной журнального столика. Были еще темные зеркала с трещинами, большие пузатые посудины из бело-синего фаянса с ручками, отдельно взятые дверцы шкафов с резьбой и еще ряды всевозможной рухляди. Стояли также более или менее современные кожаные кресла, но, кажется, эксклюзивной ценности они не имели, а предназначались для посетителей.

– От Елизаветы у нас, если не ошибаюсь, остался перстень с изумрудом, – решительно соврала я. – Но с ним семья ни за что не расстанется. Знаете ли, интимное воспоминание, очень интимное… Мы просто решили избавиться от некоторых малоценных безделушек из слоновой кости, вроде вот этой…

Я показала на ручку зонтика.

– Позвольте… Но это довольно ценная и редкая вещь, если только выполнена действительно в начале девятнадцатого века, – сказала консультантша. – Вы не представляете, как ловко научились подделывать слоновую кость во второй половине девятнадцатого века! Разработали такую технологию, что и теперь многие эксперты на нее клюют. Но ваш зонтик, кажется, аутентичный, вот только эти дырочки…

– Дырочки мы бережем, – возразила я. – Их проела моль, пока прапрапрабабушка гостила при дворе королевы Виктории. Это, знаете ли, не какая-то местная моль, это моль историческая. Я бы назвала эти дырочки свидетельницами эпохи. Сама королева Виктория, увидев их, ахнула и распорядилась уволить горничных, не уследивших за зонтиком.

О том, что в Англии когда-то правила королева Виктория, я знала от Лягусика. Она очень любит романы, в которых героини носят широченные юбки на железном каркасе. Обычно эти романы – переводы с английского, и сзади на обложке написано, что действие происходит в викторианскую эпоху. Вообще благодаря дамским романам Лягусик уже неплохо разбирается в истории – она знает, что в семнадцатом веке носили шляпы с перьями, а в восемнадцатом – парики.

– Если бы вы согласились выставить у нас свой зонтик… – начала было консультантша.

– Нет, нет, и не уговаривайте, зонтик останется в семье. Но я выставлю другие вещи, если удастся их отреставрировать, – пообещала я. – Будьте добры, дайте мне несколько телефонов.

– Ну, прежде всего следует обратиться к Наталье Петровско-Разумовской…

– Увы! – я даже руками развела. – Госпожа Петровско-Разхумовская сейчас не принимает заказов.

– А в чем дело? – забеспокоилась консультантша.

– Сама бы я хотела знать. Еслим бы я могла, как всегда, рассчитывать на госпожу Петровско-Разумовскую, разве я пошла бы искать реставратора в салон? Но мне, пожалуйста, профессионалов ее класса.

Сама Яша Квасильева не выкрутилась бы более достойно.

– Ну, тогда подождите…

Консультантша взяла лист с фирменным знаком салона и написала две строчки.

– Вот, эти реставраторы учились вместе с Петровско-Разумовской и работают на ее уровне. Они, кстати, дружат и постоянно встречаются. Даже клиентов друг другу передают.

– Благодарю, – сказала я, сунула бумажку в ридикюль и, стараясь не поскользнуться в эмировых тапках, покинула салон «Мебелюкс».

Нав всякий случай я прошлепала в них до Калошина переулка, и только там, завернув за угол, сняла гаремную обувку, сунула в пакет и влезла в обычные босоножки. Почувствовав себя человеком, а не древним эмиром, я достала из ридикюля бумажку с телефонами.

Первой там была Екатерина Абрикосова, второй – Екатерина Мамай. Я решила действовать в соответствии с алфавитом и начать с Абрикосовой.

Вернувшись домой, я поспешила к Агнессе Софокловне, вернула ей взяные напрокат антикварные эксклюзивы и попросилась к телефону.

– Добрый день! – вежливо сказала я мужчине, который взял трубку. – Мне нужна Екатерина Абрикосова.

– Ее нет, – буркнул мужчина.

– Как – нет?

– Нет, и все тут.

– Совсем, что ли, нет?

– Совсем нет.

Если бы я не читала бессмертных романов Яши Квасильевой, то растерялась бы и положила трубку.

Но отважная Яша осенила меня своим крылом!

– Жаль, – сказала я светским тоном. – Я секретарь одного ее клиента. Сейчас мы проверяли счета и возникло подозрение, что с госпожой Абрикосовой не полностью рассчитались за важный заказ. Если мы ей что-то должны – охотно рассчитаемся. Когда она приедет – передайте ей, пожалуйста, чтобы связалась с нами.

– Она не приедет, но вы вполне можете отдать деньги мне! – как и следовало ожидать, оживился мужчина.

– Вы, простите, ей кто?

– Муж, – помолчав, сказал он. – Могу паспорт предъявить.

– Но ведь только она знает, полностью с ней рассчитались за заказ, или мы – ее должники. Так вот, когда она вернется…

– Она не вернется. Ее больше нет.

– То есть как это нет?!? – заорала я.

Может быть, мне следовало огласить криком окрестности, как это делает Яша Квасильева, но я просто заорала.

– Катя умерла, – сообщил мужчина. – А я ее наследник.

Глава пятая

Сказать, что я пришла в восторг, – значит ничего не сказать.

Всю жизнь я мечтала попасть в какое-нибудь приключение. Я даже недоумевала – почему это один человек по меньшей мере дважды в месяц раскрывает преступление, а другой обречен всю жизнь бездарно махать метлой и гонять бомжей?

Нет, я не завидовала Яше Квасильевой! Честно говоря, мне совершенно не хочется дважды в месяц получать по затылку тупым тяжелым предметом. Это ведь очень больно, и к тому же чревато сотрясением или даже ушибом мозга. Знаю это потому, что несколько раз зимой вызывала «скорую» к поскользнувшимся и рухнувшим пешеходам. У меня обычная голова, не то что у несравненной Яши Квасильевой, я этого бы просто не пережила.

И все-таки было обидно.

А вот теперь судьба сжалилась надо мной. Сперва у Натальи был непонятный обыск, потом ее застрелили, потом похитили Лягусика, а у меня потребовали полмиллиона баксов. И вот наконец еще один труп!

Только теперь я поверила в свою удачу.

Эта история с убийством, похищением и долларами действительно как-то замешана на эксклюзивном антиквариате. Так что нужно пойти к вдовцу Екатерины Абрикосовой и осторожненько выпытать обстоятельства ее смерти. Может, тут и спрятан ключик к похищению Лягусика?

К счастью, мужчина на том конце провода терпеливо ждал, пока я все это подумаю и приму решение. Наверно, наследник сильно нуждался в деньгах.

– Тем более нам нужно встретиться, – сказала я. – Продиктуйте свой адрес.

И он очень даже радостно продиктовал.

– Кстати, меня Терентием зовут, – вдруг представился он.

– Люстра! – выпалила я.

– ЧТО?!? Я не расслышал!

– Лю… Люся!

Еще хорошо, что я не представилась полным именем – Перлюстрация Клоповник. От такого имечка человеку неподготовленному и спятить недолго.

У меня были еще кое-какие дела – я все-таки не дармоед, а дворник, и даже если я скажу домуправше Мухоморовне, что Лягусика похитили преступники, она потребует, чтобы я первым делом подмела тротуары и вымыла с хлоркой очередной подъезд, а потом уж занималась розысками.

Заодно я шуганула с мусорки совершенно постороннего бомжа. Наших я знаю, и они меня знают, а этот забрел неизвестно откуда. Сперва шуганула, а потом задумалась.

Дело в том, что в нашем фэн-клубе поклонниц Яши Квасильевой состоят дамы самых разных профессий, и есть даже преподавательница математики из института, Поликарпова. Вот она как раз вычислила, что мыслительная активность Яши Квасильевой прямо пропорциональна количеству гостей в ее особняке, и чем больше гости пакостят, тем лучше работает Яшина голова. Во время доклада мы чуть не спятили от цифр. Поликарпова развесила графики с ломаными линиями. Получалось примерно так: если к моменту начала следствия дома еще нет гостей, то активно мыслить Яша начинает всего с сорок пятой или даже пятидесятой страницы. Если от пяти до восьми человек – то след она берет уже на тридцатой странице. Кроме того, Поликарпова вывела зависимость между количеством гостей и трупов. То есть – каждые семь-восемь человек гостей влекут за собой один труп, или же наоборот – каждый труп гарантирует прибытие еще шести-восьми человек гостей.

Вот я и подумала – а не маловато ли бомжей приютила? Может, у меня потому еще нет версии, что в подвале их только трое? Не пригрести ли еще и этого? Других-то гостей ждать не приходится – так хоть бомжи?

Я стала его звать, размахивая метлой. Мне казалось, что у меня это получается призывно, но он почему-то перешел на рысь и исчез за углом.

Где-то без пятнадцати пять я вылезла из троллейбуса возле гигантской башни, на самом верху которой была вывеска «Гидропроект». Я заглянула в бумажку – Волоколамское шоссе, дом два. Ну, вот же он, дом два!

Терентий Абрикосов жил в необычной квартире. Если Наталья еще как-то пыталась сделать свое жилье не слишком отличающимся от человеческой квартиры, то покойница Екатерина ставила перед собой другие цели.

Потолок тут оказался черным, а стены – ослепительно белыми. Тут и там висели картины, но не простые, ясные и понятные – скажем, мишки в сосновом лесу или обнаженная натура, – а нечто этакое, сплошная абстракция, ломаные линии, круги, пятна. Мебель состояла из гнутых железок, на которых валялись лоскутные подушки и одеяла. В углу находилось нечто, больше всего похожее на мешок с картошкой, но ярко-зеленого цвета. Я бы не хотела жить в такой обстановке, честное слово.

Мужчина, который впустил меня, был весьма импозантен – такой стареющий герой-любовник, с правильными, хотя уже отяжелевшими чертами лица, с густой сединой.

– Добрый день, – сказала я. – Во-первых, примите соболезнования.

– Принимаю.

– А как это случилось?

– Помните, месяц назад вдруг ударили заморозки? – спросил он.

– Еще бы не помнить!

Я чуть не проболталась – мне ведь положено заступать на службу в шесть утра, и какая была холодрыга – я знаю лучше, чем кто-либо во всем нашем микрорайоне. Не скоро еще намашешься метлой до такой степени, чтобы согреться…

Понемногу Терентий Абрикосов изложил печальную историю. Екатерина реставрацией эксклюзивного антиквариата зарабатывала неплохо, могла себе позволить вылазки в дорогие ночные клубы. Куда-то ее понесло на ночь глядя в вечернем открытом платье, там она расслабилась и выпила, а потом, возвращаясь чуть ли не в пятом часу утра, включила в машине печку. Ее разморило, и она заснула, не заглушив мотор, прямо напротив собственного дома. Что-то в ее «ниссане» оказалось неисправным, угарный газ пошел в салон – и реставраторша больше не проснулась.

Утром сосед, пытаясь выехать на улицу, и обнаружил за рулем труп. Терентий остался вдовцом. В наследство он получил этот самый «ниссан», но проку от машины не было никакого – он не имел прав и не любил техники. «Ниссан» был успешно продан, жена похоронена, и Терентий оказался вынужден заботиться о себе сам.

Он был из той породы мужей, которая принимает как должное, что добытчица и кормилица в семье – жена. И вот теперь этот импозантный мужчина понятия не имел, как заработать на жизнь. Дело в том, что он-то и был художником, нарисовавшим ломаные линии, круги и пятна! При Екатерине он мог малевать эти выверты в полное свое удовольствие, продавая две-три картины в год, а теперь вопрос выживания встал ребром.

– Но неужели не осталось никакого антиквариата? – удивилась я, помня, что у Натальи вечно квартира была забита недоделанными заказами. Многое она покупала непонятно где на свой страх и риск, доводила до ума и сдавала в салоны, и мне казалось, что так трудятся все реставраторы: выполняют заказы коллекционеров и еще проявляют собственную инициативу.

– Ничего! – воскликнул Терентий. – Одна картофельная шелуха!

– ЧТО?!?

Он отвел меня в мастерскую покойной Екатерины.

– Вот – весь пол был покрыт слоем шелухи в десять сантиметров!

– А где она? – в растерянности спросила я.

– Перед поминками соседки пришли, убрали. А что там ваша фирма осталась должна бедной Катеньке? – он ловко перевел разговор на финансовую тему.

– Если только действительно осталась должна. У нас нет ее подписи в ведомости, но, с другой стороны, она ведь чаще всего получала деньги из рук в руки, – наугад брякнула я. – Если бы она была жива, то сказала бы – и мы бы разобрались с этим недоразумением.

– Может быть, вы скажете, что именно Катя реставрировала для вас? – предложил Терентий. – И тогда я скажу – с ней полностью рассчитались, или еще немного за вами осталось.

В его глазах я увидела нехороший огонек.

Мог ли этот мужчина ввязаться в загадочную возню с антиквариатом и убить свою жену?

Вот такой вопрос задала я себе и тут же ответила – кишка тонка!

– Речь шла о картине площадью шесть на восемь метров, для нашего главного офиса, знаете, в холле большая стена, нехорошо, чтобы она была пустая. Картину привезли из Италии, там длинный такой стол, почти без посуды, и за ним тринадцать бородатых мужчин. Вещь очень ценная, еле уломали итальяшек.

– Знаю, знаю! «Тайная вечеря»! – завопил Терентий. – Вы правы – Катенька именно ее реставрировала! И она незадолго от смерти как раз говорила, что фирма осталась ей должна десять… нет, пятнадцать тысяч долларов!

Я с интересом посмотрела на этого вдовца.

Конечно, богатые люди, владеющие офисами, где стены требуют шедевров Леонардо да Винчи, не обязаны разбираться в искусстве. И Наталья рассказывала мне прелестную историю, как богатый дядька, весь в золотых цепях, гайках, болтах и пассатижах, приволок купленную за бешеные деньги «Джоконду». Наталья, царствие ей небесное, сперва обалдела до икоты, потом в присутствии дядьки вынула картину из рамы и продемонстрировала, что сей шедевр писан бессмертным итальянцем в шестнадцатом веке на совершенно современной кухонной клеенке. Но история стряслась в самом начале девяностых, с того времени дядьки в гайках здорово поумнели. А Терентий этого и не заметил!

О том, что «Тайная вечеря» – фреска, от стены, на которой она написана, ее когтями не отдерешь, и в природе нет кретина, который поволок бы кусок итальянской стены в Москву, на Волоколамское шоссе, я уж говорить не стала.

– Пятнадцать тысяч долларов, говорите? – уточнила я. – Сумма не маленькая. Я сообщу шефу.

– Ну, может, не пятнадцать, чуть поменьше. Послушайте, а что если мы договоримся по-хорошему? Я ведь вижу, вы у себя в фирме лицо значительное, – залебезил Терентий. – Помогите мне получить эти пятнадцать тысяч, на которые я уже рукой махнул, и вам будут комиссионные.

– Большие?

– Как положено – десять процентов.

Сперва я страшно обрадовалась – полторы тысячи баксов очень бы нам с Лягусиком в хозяйстве пригодились. А потом вдруг вспомнила, что блефую…

– Да, десять – это нормально, только я все же не уверена, что ваша супруга их не получила… Вы понимаете, женщина она была интересная, светская женщина, может быть, она эти деньги и получила и давно на себя потратила, а вам не докладывала… Вы расскажите про ее друзей и подруг, я постараюсь у них выведать правду…

Я очень ловко, как мне показалось, свернула на интересующую меня тему. И тут оказалось, что я плохо знаю мужчин.

А в самом деле – откуда мне их знать? Жильцы в нашем дворе для меня не мужчины, а агрегаты по производству мусора!

– Ну, конечно же, я познакомлю вас с нашими друзьями, – заворковал Терентий. – Но прежде нам с вами не мешало бы самим, так сказать, подружиться, познакомиться поближе, чтобы я ввел вас в наш круг, так сказать, на законных основаниях…

Терентий – что-то вроде художника, а не цирковой фокусник, и все же коньяк на жутнальном столике, блюдце с нарезанным лимоном, рюмки и шоколад возникли буквально из воздуха.

Тут я немного того… растаяла…

Если бы на моем месте была милая Лягусик! Она с замиранием сердца читала в дамских романах все эти сцены – как красавец-герой наливает в бокал красавице-героине шампанского, или бургундского, или анжуйского, или лубянского… Лягусик бы уж знала, как протянуть руку за бокалом и что сказать, потупив глазки. А я вот не знала. И от растерянности так прямо и опрокинула в себя рюмку коньяка.

Это был первый в моей жизни коньяк, и потому мне сразу стало жарко и как-то безмозгло…

– Лимончика, шоколадку! – предложил Терентий и совершенно естественно обнял меня за плечи. То ли коньяк, то ли затянувшийся одинокий образ жизни – что-то сработало, и его прикосновение оказалось весьма приятным. Я съела квадратик шоколада и поняла, что жизнь прекрасна.

– Наш узкий круг, круг настоящих художников, будет рад такому новому лицу, – сообщил прямо мне в ухо Терентий. Я ничего не имела против жаркого шепота, я даже ничего не имела против художников, которые малюют разноцветные линии и пятна.

– Как хорошо получилось, что именно вас прислали улаживать это дело, – ворковал Терентий. – Я впервые после смерти Катеньки ощутил жажду жизни и творчества, вы даже не представляете, как много для меня значит эта встреча!..

Еще бы, подумала я, она для тебя пятнадцать тысяч баксов значит. И мне стало стыдно – вот Лягусик в такую минуту ни за что бы не подумала о баксах. А Яша Квасильева?..

Яша Квасильева думала бы только о том, как спасти Лягусика!

– Для меня тоже! – искренне сказала я.

И тут мужская рука сползла туда, где ей делать было решительно нечего. По крайней мере, пока.

Я задергалась, пытаясь выскользнуть из-под этой нахальной руки.

– Не бойся, душенька, все будет просто великолепно, – забормотал Терентий. – Ты войдешь в наш узкий круг, потом мы поедем в круиз, я куплю тебе норковую шубку…

Это он делит пятнадцать тысяч баксов – догадалась я, это он, сволочь, за баксы старается.

– Тетеря, солнышко, я хочу тебе рассказать старый-старый анекдот… – тут я задумалась, пытаясь не только восстановить в памяти порядок слов, но и добавить свои собственные. – Вот, значит, раньше женщины делились… делились и размножались… нет, не то! Были! Они были трех категорий!

– Вот и замечательно, – согласился Терентий, и его рука принялась наглеть.

– Они размножались… Нет, они делились на дам, не-дам и дам-но-не-вам! – я так обрадовалась, что вспомнила анекдот, что упустила момент перехода к окончательной и беспардонной наглости. А когда я эту наглость осознала – то резким рывком высвободилась и отпихнула Терентия. Тут же внезапно наступила трезвость.

– Душенька! – взвизгнул, падая на зеленый мешок, Терентий.

– А есть еще четвертая категория! Она называется – ща как дам!

Тут мне под руку подвернулась открытая бутылка коньяка. Я запустила этой бутылкой в Терентия и выскочила из квартиры.

Стоило мне оказаться на лестнице, как трезвость пропала, а ступеньки встали дыбом. Я буквально съехала по перилам и опомнилась уже под вывеской «Гидропроект».

Как долго я мечтала о той минуте, когда меня напоят и соблазнят! И как не вовремя начала сбываться эта трогательная девичья мечта…

Я хлопнула себя по лбу.

Вместо того, чтобы расспросить о художниках и определить круг знакомств, который, сдается, у покойниц был общим, я стала корчить из себя оскорбленную невинность!

– Мать-перемать… – пробормотала я. И тут же вспомнила про картофельные очистки.

Десятисантиметровый слой образовался у покойниц в квартирах в одно и то же время!

Каким образом картошка может быть связана с двумя убийствами и двумя похищениями?

Возможно, ответ на этот вопрос могла дать третья подружка-реставраторша, Екатерина Мамай.

Я добрела до телефона-автомата и набрала номер, который мне продиктовали в салоне «Мебелюкс».

– Салон «Мебелюкс» слушает, – раздалось в ухе.

Я выронила трубку.

Неужели коньяк так действует на извилины?!.

Я очень старательно, скверяя каждую цифру, повторно набрала номер.

– Салон «Мебелюкс» слушает! – на сей раз голос уже изъявил недовольство.

Тут я перестала понимать, на каком я свете.

Оставалось одно – ехать домой и с горя лечь спать. Пусть мне поставлен для отыскания денег жесткий срок, десять дней, но в таком состоянии я ни на что не пригодна.

Придя домой, я поняла, в чем дело. Вся тройка моих гостей пропала. Заодно пропали чайник, осенние туфли Лягусика и баллон с отравляющим веществом. Все три предмета торчали на видном месте, потому я и заметила их отсутствие сразу. Может, бомжи еще чего сперли – это могло выясниться и неделю спустя. Но то, что они слиняли, было очень плохо.

Яша Квасильева, если бы у нее вдруг до окончания следствия разъехались все гости, тоже, наверно, была бы беспомощна, как новорожденный младенец…

Утешившись этим соображением, я отправилась на поиски беглых бомжей и обнаружила их в песочнице. Мужики дрыхли, баба ковыряла пальцем песочек, а рядом стоял фуфырь из-под кваса. Надо полагать, еще полчаса назад в нем булькало пойло.

– Ну, что, сука? – обратилась я к бабе. – Вставай, падла! Нечего тут муслякаться! Бери это чмо за копыта, волоки, куда скажу! Не удалось по кишене покуропчить, зараза? Пофиздипи мне тут – вмажу по сусалам!

Тетка вскочила, и я увидела, что на ней Лягусиковы туфли. Значит, сволочи еще не все пропили.

– Ладно, я сегодня добрая… Волоки своего хахаля обратно в подвал.

Мы доставили мертвецки пьяных бомжей туда, откуда они слиняли. Прямо на глазах у тетки я собрала в мешок имущество, взвалила ей на плечи и погнала ее метлой к квартире Агнессы Софокловны. Оставлять ее в подвале без присмотра было совершенно незачем.

Агнесса Софокловна ахнула, Дюшка в ужасе забилась под шкаф, но старушка согласилась приютить наше с Лягусиком имущество.

– Но, детка, вы уверены, что вам необходимы эти постояльцы?

– Уверена, – мрачно ответила я. – Они стимулируют мой мыслительный процесс. Это как у Яши Квасильевой – чем больше в дом набьется кретинов, тем выше процент раскрываемости преступлений.

– Тогда возьмите, детка… – старушка вынесла аптечного вида флакон. – Это настой чемерицы, против блох. Я всегда им Дюшессу обрабатываю.

– Спасибо, Агнесса Софокловна, что бы я без вас делала…

– Се ля ви, – молвила старушка. – Сегодня я вам помогу, завтра вы мне. Сэ тре бьен.

– Шерше ля фам! – вдруг выкрикнула бомжиха, и выкрикнула совсем разборчиво.

– Смотри ты, по-французски заговорила! – обрадовалась я, но, я бы сказала, злобной радостью.

– Же абит Моску, се ма вилль наталь! – со слезами на глазах сообщила бомжиха.

– Она живет в Москве, это ее родной город, – перевела Агнесса Софокловна.

– А чего же тогда по-русски не ботает… Ой, не говорит?

Агнесса Софокловна обратилась к бомжихе с длинной фразой, исполненной сочувствия, и та заладила в ответ «уи, мадам, уи, мадам», а потом сделала попытку поцеловать старушке ручку.

– Прелюбопытный случай, детка, – сообщила Агнесса Софокловна. – Эта дама несколько не в своем уме, но, мне кажется, от нее можно добиться толку.

В прихожей стояла банкетка на кривых ногах, с облезлой позолотой.

– Кесь ке се? – спросила Агнесса Софокловна, устремив перст на банкетку.

– Луи каторз! – тут же воскликнула бомжиха.

– Детка, но ведь она права – это действительно «Луи каторз», стиль Людовика Четырнадцатого, – старушка даже несколько растерялась. – Похоже, дама разбирается в антиквариате!

Я подумала, что если бы эта дама была еще и в своем уме, ее можно было бы отмыть и заслать в салон эксклюзивного антиквариата на разведку. Но в водопроводе для этого не хватило бы воды.

А вслух я сказала:

– Агнесса Софокловна, ей тут у вас делать нечего. Глядите, как бы вшей не натрясла.

– А мы выйдем и побеседуем на лавочке! – старушка даже обрадовалась такой возможности. – Потом я приму ванну и, надеюсь, все обойдется.

– Можно даже так. Вы с ней посидите на лавочке, а я у вас тем временем окно помою, – предложила я. – Давно ведь обещала!

И более того – за мытье окна я уже получила аванс, но мы с Лягусиком как-то незаметно его проели.

– Шарман! – одобрила старушка, а бомжиха помахала мне рукой и внятно сказала:

– Бон шанс!

– Удачи желает, – перевела Агнесса Софокловна.

И тут я поняла, что удача будет.

Ведь когда у Яши Квасильевой намечается перелом к лучшему? Когда развязываются все узелки?

Именно тогда, когда гости впадают в безумие!

А у нас как раз этот процесс и наметился.

Оставшись в квартире, я приготовила таз с водой, тряпки, старые газеты, а сама села к телефону.

Я опять позвонила Екатерине Мамай и опять услышала про салон «Мебелюкс».

– Катю Мамай позовите, пожалуйста! – потребовала я.

– А она уже домой ушла. Кто говорит? – поинтересовался молодой голосок.

– Племянница ее говорит. Я из Костромы приехала, звоню-звоню, дозвониться не могу!

Почему мне пришла в голову Кострома – понятия не имею. Но ведь Яше Квасильевой тоже часто приходят в голову вещи, о которых она понятия не имеет.

– А вы ей домой позвоните, – посоветовала незримая женщина.

– Звоню, а там какая-то дура трубку берет, – пожаловалась я. – я телефоны с батиной книжки списала, наверно, ошиблась. Вы ее все-таки, девушка, поищите!

– А чего искать, она домой уехала. Она тут только консультирует четыре раза в неделю, – сообщила незнакомка. – А работает она дома.

Я усмехнулась – политика другого консультанта, давшего мне именно телефон «Мебелюкса», была шита белыми нитками. Они там все, наверно, друг за другом следят – как бы кому втихаря выгодный заказ не перепал…

– Так вы продиктуйте телефончик! – попросила я и через полминуты он у меня был.

Недолго думая, я позвонила.

– Мне Катю Мамай, – попросила я.

– Мамай у телефона, а кто говорит? – поинтересовался басок, который я ни за что не признала бы женским.

– Так мне бы Катю.

– А я и есть Катя.

– Мне ваш телефон Наталья Петровско-Разумовская дала. Я ее домработница. Ей нужно кресло в салон сдать, такое все кожаное…

– Ну и что?

– А она не может…

– А что с ней стряслось?

– Ой, прямо не знаю, как сказать. Стреляли в нее!

– Кто стрелял? – Катя Мамай явно испугалась.

– Да откуда я знаю? Прихожу – а она на полу лежит, и кровища кругом!

– Так она жива?! – завопила Катя Мамай.

– Так я же говорю – застрелили!

– Ага. Застрелили, – согласился внезапно ставший суровым бас. – А потом она вам с того света мой телефон продиктовала?!

– Да нет же! Она еще живая велела вам позвонить, и ее в больницу увезли! – завопила я. – Я же вам по делу звоню! У меня в подвале стоит кресло! Знаете, которое она реставрировала? Такое все кожаное! И она сказала, что вы знаете, что с ним дальше делать!

Если бы Екатерина Мамай так не разволновалась от известия, ей бы показался странным длинный монолог умирающей однокурсницы. А может, и нет. Вот у Лягусика в дамских романах люди на смертных одрах еще и не такие речи толкают.

– То есть как – кресло в подвале? Почему в подвале?!

– Откуда я знаю? Она – хозяйка, я – домработница! Она велела вынести в подвал – я вынесла! Теперь вот вам звоню!

– Где этот подвал? Я сейчас же еду к вам за креслом! – выкрикнула Катя Мамай.

Неужели в нем были-таки запрятаны полмиллиона долларов?!

– Алло! Алло! – завопила я. – Я плохо вас слышу! Я сейчас перезвоню!

И, бросив трубку, я кинулась в подвал.

Но время для вскрытия кресла я выбрала неудачное. Бомжи, пока я была у Агнессы Софокловны, проспались и стали шарить по подвалу с намерением еще что-то стянуть.

Надо сказать, что мебель у нас с Лягусиком совсем никакая. Я вообще сплю на топчанчике, сколоченном из досок. Бомжи сообразили, что за эту рухлядь им ни грамма не нальют. А кресло все же было обито чем-то вроде кожи…

Вот они его и утащили!

Я схватила метлу и помчалась в погоню.

Метла для меня – вроде царского скипетра. Без нее я простая смертная. Но стоит мне надеть серый халат, подпоясаться старыми колготками, сунуть за этот надежный пояс брезентовые рукавицы и взять в руки метлу – я уже ого-го! Я могу гонять и материть всех, кто попадется на пути. Здоровенные мужчины шарахаются от меня. Они откуда-то знают, что я имею право треснуть метлой кого угодно и за что угодно.

У нас есть места, где можно обменять на выпивку что угодно – французского бульдога, унитаз, таблицу Менделеева, зубной протез, подшивку газеты «Правда» за 1957 год. Я пролетела по ним, попутно изучая все закоулки, где два человека могут предаться пьянству, непривлекая лишнего внимания. Два – потому что бомжиха в похищении кресла не участвовала, она сидела на лавочке с Агнессой Софокловной и, надо думать, любезничала по-французски.

Но эти сволочи как сквозь землю провалились.

Я в полной прострации брела назад, ругая все на свете – в первую очередь, конечно, вороватых бомжей, ну а потом, в конце списка, и себя. Надо же – кому-то за фуфырь выпивки достанется уродское кресло с полумиллионной начинкой!

На подступах к своему дому я увидела такую картину.

Серебристая машина, взвизгнув на вираже, влетела во двор, а следом за нет – другая, в стиле «черный монолит». И монолит, не успев затормозить, тюкнул серебристую машину в зад.

Я понеслась к месту аварии с метлой наперевес. Нетрудно было догадаться, что сейчас произойдет. Шофер серебристой машины будет убивать водителя монолита. Пусть убивает, мужик заслужил, но только не на моей территории!

Но все получилось с точностью до наоборот.

Во-первых, из серебристой машины выскочила женщина. Крупная такая женщина, агрессивного вида, вороная и скуластая, настоящее татаро-монгольское иго.

Во-вторых, мужчина, что вывалился из монолита, сам на нее напал, а она, не обращая внимания на аварию, а просто отмахиваясь и отругиваясь, поспешила к тому самому подъезду, где жила покойная Наталья.

Когда я оказалась рядом, разговор у них шел такой.

– Нет, ты скажи, где мои деньги? – приставал мордастый парень в длинном кожаном плаще. – Где милые, славные, заработанные кровью бабки?

– Будут тебе твои бабки, будут, только подожди немного!

– Нет, ты мне выдашь мои бабки прямо сейчас! Зря я, что ли, за тобой через всю Москву гнался?!

– Отвяжись, алкаш проклятый! Я сейчас милицию вызову!

– Никого ты не вызовешь! Прикарманила мои бабулечки, тварь!

– Если ты налакался, то сиди дома! – рявкнула женщина. – Людей бы постыдился – на ногах не стоишь!

– Ой, ой, ой! – заржал мордастый алкаш. – А ты очень стесняешься, когда людям липу вручаешь? Почем у нас нынче Рембрандт с Веласкесом? Давай, вызывай ментов, тогда и я рот раскрою! Поделись секретом – кто Наталью убрал! Я все знаю, она мне про тебя говорила, и Катька Абрикосова тоже кое-что сказала!

Тут я окончательно убедилась, что татаро-монгольское иго – Катя Мамай, и она примчалась за креслом.

Вот сейчас она начнет опрос соседей – что за домработница трудилась у Натальи Петровско-Разумовской? А домработница у нас во дворе одна – это я. Я же за всякую работу берусь, чтобы прокормить себя и Лягусика. Значит, нужно удирать.

В такой ситуации сама Яша Квасильева не постыдилась бы спасаться бегством.

– Кончай ля-ля! – приказала Мамай пьяному мордовороту. – Никто тебе ничего не говорил!

– А если не говорил – зачем ты к Наталье приперлась? Я знаю – у тебя ключ от квартиры есть! Ты потому от нее и избавилась…

Мамай оказалась на редкость деловой женщиной.

Она сунула руку в сумочку, достала и мордастый алкаш отлетел от нее с воплем, закрыв лицо руками.

Я осторожно принюхалась – ну точно, перцовый слезоточивый газ. Им бродячих собак пользуют, а она вот пасть свидетелю заткнула.

Рыдая и матерясь, мордоворот топтался на месте, а Мамай ворвалась в подъезд с явным намерением обзвонить соседские квартиры и выйти на след домработницы.

– Яшенька… – прошептала я. – Вразуми…

Наверно там, в Вилкине, в шестиэтажном особняке Яша Квасильева услышала мою мольбу. И послала мне импульс – действуй, Люстра, делай, как я!

А что бы сделала сейчас Яша Квасильева?

Да заграбастала свидетеля и уволокла его, взяла бы его тепленького и разговорчивого!

Я поспешила к мордовороту и взяла его за локоть.

– Уйди, Катька, убью! – протирая глаза, прошипел он.

– Да не Катька я.

– А кто?

– Ты что, не узнал?

– Надька, что ли?

– Ну!

– Ты видела? Нет, ты видела, что эта сука творит?!

– Да видела, видела, только я опоздала. Тебе нужно прежде всего промыть глаза.

– Слышь, Надюха! Садись за руль и вези меня домой, – приказал мордоворот. – Дверца открыта, доведи меня…

Я под локоток добащила его до черного монолита и засунула внутрь, на заднее сиденье.

– Будь другом, довези, – бормотал, рыдая и размазывая по роже сопли, алкаш. – Жжется, сил нет… Знаешь что? Хоть до ларька довези, минералки возьмем, ты мне глаза промоешь…

Я задумалась.

Водить машину я, понятное дело, не умею. Откуда? Но все дворовое хулиганье я знаю так, как его родная мамочка не знает.

– Игорек! – окликнула я пробегавшего мальчишку. – Вон там, за киоском Руслан с Вохой стоят, позови их! Скажи – Люстра больше не сердится.

Конфликт вышел из-за Лягусика. Эти поросята повадились подсовывать ей порнографические журнальчики, а когда она, красней и бледнея, вслух выражала возмущение, ржали во всю глотку.

Через минуту Руслан и Воха подошли. Это были пятнадцатилетние оболтусы, стриженые налысо, такого вида, что встретишь на улице – перебежишь на другую сторону.

– Дело, блин, есть, – негромко сказала я. – Нужно вот этого лоха домой отвезти. Сами видите, какой из него водила.

– И что нам за это будет? – поинтересовался Русланчик.

– Когда довезете, я его наверх потащу, а вы в машине останетесь… ну?..

– Идет! – согласились оболтусы. Они поняли меня даже не с полуслова.

За ними такое водилось – угнать иномарку, поколесить с запредельной скоростью по кольцевым и бросить тачку где-нибудь в неподходящем месте. Однажды даже хвастались, будто поставили ее поперек Большого Москворецкого моста и смылись. А что? С них станется.

С оболтусами я не слишком враждовала, иногда и покрывала кое-какие их проделки. Поэтому оба, и Руслан, и Воха, спокойно полезли разбираться с иномаркой рыдающего алкаша.

– Куда едем? – спросила я страдальца.

– Домой едем! – прорыдал он.

– Адрес подскажи.

– Ладно тебе придуряться! Как со мной трахаться – так прибегала.

Оболтусы дружно повернулись ко мне и уставились, как будто у меня на голове выросла капуста. Таких подвигов они от меня не ожидали!

А алкаш, вовсе не подозревая, как поднял мой рейтинг, продолжал хлюпать носом, пытаясь протереть глаза кожаными чехлами от сидений.

– Давно дело было, забыла. Много вас таких, с адресами! – рявкнула я.

Оболтусы разинули рты, а алкаш кое-как выговорил название улицы, номер дома и даже номер квартиры.

– Поехали! – скомандовала я, и Руслан с диким «вау!» рванул вперед.

Черный монолит летел по московским улицам, распугивая не только прохожих, но и двадцатиметровые фуры, от него шарахалось все, способное шарахнуться. Чтобы не пришлось никого обгонять, оболтусы неслись по встречней полосе.

Я меж тем залезла к алкашу в карман и нашла ключи.

Шарить по карманам меня не папашка выучил, а профессия дворника. Когда, скажем, Севрюженко из сорок второй квартиры возвращается на бровях, он обычно засыпает во дворе стоя, а чтобы не рухнуть, обнимает березку. Однажды его так обчистили, что весь двор диву давался. Сняли дорогую кожаную куртку, хотя при этом березка оставалась в его медвежьих объятиях. Как это возможно – до сих пор ума не приложу. Поэтому я, обнаружив спящего Севрюженко, первым делом обшариваю карманы, потом тащу его, дурака, на пятый этаж и закидываю в квартиру. Есть еще несколько жильцов, которым я оказываю ту же неотложную помощь. И до сих пор никто не возмущался.

Когда мы, к моему огромному удивлению, доехали до места, не снеся при этом Останкинскую телебашню и не рухнув кувырком в Яузу, оболтусы помогли мне вытащить алкаша и умчались куралесить, а я поволокла свое новое приобретение по указанному адресу. К счастью, оно не догадалось спросить, куда девался черный монолит.

В квартире я нашла ванную и сунула алкаша мордой под струю холодной воды. От нее я ожидала двух благ – во-первых, надо наконец промыть мордовороту буркала, во-вторых, он должен был протрезветь хотя бы настолько, чтобы ответить на кое-какие вопросы.

Глава шестая

Как-то нехорошо я закончила предыдущую главу. Яша Квасильева меня бы за нее не похвалила. Но что делать, если под руку не подвернулось ни одного трупа? Ну, не умею я добывать трупы буквально из воздуха, как фокусник кроликов из шляп! Это только у несравненной Яши получается – и то потом с трупами полковник Запердолин разбирается. А у меня не то что полковника Запердолина – даже участкового Кольки под рукой нет. У Кольки жена родила двойняшек, он теперь только на то и годится, чтобы с бутылочками бегать.

Но иначе закончить что-то не получалось.

Когда алкаш промок чуть ли не до трусов и прозрел, к нему вернулось что-то вроде рассудка. Он в ужасе уставился на меня и спросил:

– Ты кто?!.

– Не узнал? Надюха я.

– Не похожа… – неуверенно произнес он.

– Не похожа, – согласилась я. – Пошли, побазарим.

Квартира мордоворота больше всего напоминала бардак, и не какой-нибудь свеженький бардак, который может возникнуть после кражи или обыска, а бардак основательный, с глубокими историческими корнями, матерый, можно сказать, археологический, с культурно-кулинарными слоями, которые иногда вдруг пищат и шевелятся, так что делается ясно: там занимаются любовью крысы.

Особенно меня заинтересовали ряды пустых баночек из-под детского питания «Тип-Топ», причем из каждой банки торчало по грязной ложке. В целом четыре квадратных метра «Тип-Топа» напоминали парад вооруженных сил, только что не двигались.

Воняло в этой комнате соответственно…

Мне к вони не привыкать. Это Лягусика я берегу от всего низменного, а сама отважно лезу в мусорные контейнеры за добычей. Поэтому я была готова приступить к переговорам даже посреди этого бардака и стала искать – на что бы сесть без риска приклеиться навеки. Нашла кресло, в котором громоздились книги, и вздумала было куда-нибудь их сгрузить, но посмотрела на обложки – и побоялась трогать эти сокровища немытыми руками.

Это были прекрасно изданные художественные альбомы, толщиной с мое бедро. Воспоминания ожили в душе! Вот точно такие же были у дяди Вани и тети Марфуни! И дядя Ваня рассказывал нам с Лягусиком о резной старинной мебели, о коллекциях чеканного серебра, о гобеленах, которые ткали по сантиметру в день, и о прочих удивительных вещах.

– Какое побазарим! – вдруг возмутился мордоворот. – Ты вообще кто такая и откуда взялась?

– Будешь выступать, чувырло, машину назад не получишь, – пригрозила я. – Чмо болотное, сука, падла, траханный карась!

А между тем взгляд мой упал на картинку. Это был двухъярусный шкаф-буфет из орехового дерева, изготовленный предположительно в Германии, когда господствовала присущая барокко тенденция к монументальности форм, во второй половине семнадцатого века, с витыми колонками, которые членят фасад, поддерживая карнизы обоих ярусов, а верхняя часть завершается традиционным мотивом – завитками акантовых листьев…

– Насрать три кучи! – ответило чувырло. Надо же, понимает этикет!

Под рукой не было метлы, но тут и без нее добра хватало. Вот, например, трехметровая деревянная оконная штанга, на которой, видать, кто-то вешался, но неудачно – всего лишь сорвал ее с крюков. Я схватила эту штангу с таким видом, что мордоворот понят – сейчас тут будет интересно!

– Ща! – рявкнула я. – Ща как дам!

И тут на мою душу снизошло озарение.

Я поняла, кто я такая.

Надо сказать, я если раньше и задумывалась об этом, как как-то смущенно, стыдливо. Ни квартиры, ни профессии, а главное – ни малейшей надежды заполучить мужа. С точки зрения любой уродины, имеющей прописку хоть в коммуналке, с точки зрения любой толстухи весом в два центнера, сорок лет назад сбегавшей на две недели замуж, я – никто, и звать меня – никак. Но сейчас я осознала свое место на общественной лестнице, которая существует в женском воображении. Есть, есть ступенечка, которую я занимаю!

Допустим, я не дама. Кстати говоря, ни одну из наших музыкальных звезд я не назвала бы дамой. Я их видела по телевизору, и большинству самое место – у трех вокзалов. В какой-то мере я «не-дам». Вот когда попросят, а не дам, – тогда буду в полной мере. «Дам-но-не-вам» – это уже следующая ступенька…

Зато я – женщина четвертой категории! Ща как дам!

Мордоворот увернулся от штанги и рухнул в полуоткрытую дверь, я ворвалась следом.

И что же я увидела?

Это была его рабочая мастерская, в которой соблюдался некоторый порядок. По крайней мере, его было больше, чеам у покойницы Натальи. На верстаке лежали фрагменты кушетки – по спинке с позолоченной резьбой я бы отнесла ее ко второй половине восемнадцатого века, а завитки в стиле рокайль наводили на мысли об Италии. Был тут и мольберт с начатой картиной. Яркие краски и нерусские желтые физиономии наводили на мысль о Гогене…

А еще был запах…

Его можно было разложить на составляющие. Я выделила струю клея, струю растворителя, струю еще какой-то химии, до боли знакомой…

А вот струя органического происхождения взволновала меня до чрезвычайности. Пихнув мордоворота концом штанги, я обогнула верстак и увидела то, что уже имело прямо мистический смысл, – полусгнившую кучу картофельных очистков.

– Ага-а-а! – заорала я. – Вот тут ты мне, падла, и попался!

И указала пальцем на очистки.

– Пошла вон отсюда, бомжа! – заорал и он. – Влезла, понимаешь, расхозяйничалась! Ща своим позвоню!.. Выкинем на фиг!

Но в его голосе был страх. Кажется, я увидела и унюхала именно то, чего видеть и нюхать посторонние не должны.

– Давай, выкидывай! – позволила я. – Только сперва поделись секретом – кто убрал Наталью Петровско-Разумовскую и Катю Абрикосову! А главное – за что их убрали!

И я стукнула штангой об пол, отчего у соседей внизу раздался грохот с трезвоном. Кажется, у них сорвалась большая хрустальная люстра.

– Да ты пургу гонишь! – взревел мордоворот. – Ни хрена я не знаю! Мало ли, за что их убрали! Пойди докажи, будто я тут что-то знаю!

– И доказывать незачем! Вот! – я развернула штангу и ткнула концом в кучу очистков. – Что? Понял, гад?

– Офонарела, да?! – чуть ли не рыдая, спросил мордоворот.

– Кончай лажу лепить! Нам все давно известно! – брякнула я.

Пусть думает, что я не одна пытаюсь разобраться в этом странном картофельном деле.

– Кому – нам? – естественно, спросил он.

– А ты еще не понял? Тебе еще доказательства нужны? – тут я вспомнила, как наш старый участковый, Сергеич, учил нового, Кольку, и проникновенно добавила: – Ты же видишь, олух, я пришла к тебе по-хорошему, по-человечески, без протокола!

– Ты из ментовки? – без голоса прошептал мордоворот. – Погоди!..

И выскочил из мастерской. Я остолбенела – что он затеял?

Через пару секунд этот козел появился со стодолларовой банкнотой.

– На, держи, этого вам на всех хватит! Ты меня не видела, я тебя не видел!

Конечно, сто долларов – большие деньги, очень большие. В других обстоятельствах я бы взяла их и умелась. Но когда Лягусик в плену, а спасти ее, кроме меня, некому, предлагать даже двести, даже триста долларов – бесполезно!

Нужно было ответить что-то такое, отчего мордоворот бы заткнулся. Я обвела взглядом мастерскую. Тут тоже были кое-какие книги. Я узнала солидное издание по орнаментам семнадцатого и восемнадцатого века, узнала альбом «Лувр», точно такой был у родителей Лягусика…

Стоп! А это что такое?!

На подоконнике лежала книга «Старая Москва», репринтное издание, даже без цветных картинок, только с черно-белыми. Точно такое же, как в квартире у покойницы Натальи!

– Хорошо, – сказала я. – Допустим, сто баксов – за эту кучу дерьма, я ее не видела и не нюхала. А за это – сколько?

И показала на «Старую Москву».

Тут мордоворот рухнул на колени.

– ФСБ! Интерпол! Я знал, что так будет! – заголосил он, ползя ко мне и лупя себя кулаками в грудь. – Это не я! Это они сами все придумали! А мне крошки перепадали! Где сто рублей, где двести! Все обе Катьки огребали, даже Наталье меньше доставалось! Так всегда – кто работает, тому шиш!..

– Сколько тебе лет, убоище? – грозно спросила я.

– Двадцать один…

– Есть шанс. Конечно, в сорок годков трудно начинать с нуля, да еще после зоны… Я могу замолвить генералу словечко – мальчик молоденький, зачем ему пожизненное, что он видел-то, кроме антиквариата, а мы его – на шконки?

– К-куда?.. – пролепетал мордоворот.

– На шконки, – мило улыбнулась я. – Нары так у уголовников называют, кроватка, на которой на зоне спят, такая железная, двухэтажная, в синюю или зеленую краску выкрашена. Тебе мрачновато покажется после Гогена. Тускло там немного, их в бараке штук сто бывает. Вот если бы тебе пожизненное светило, спал бы ты в норе, а там больше двух не селят.

– Где спал?..

– В норе. В камере. Ты еще спроси – с кем спал?

И я нехорошо рассмеялась.

Этому смеху я выучилась еще в детстве. Когда в папашкиной компании назревала драка, обязательно кто-нибудь пускал скрипучий поганенький смешок.

– За что?! – взвыл мордоворот.

Я и не думала, что так легко с ним управлюсь. Честно говоря, всякий раз, читая, как великолепная Яша Квасильева двумя словами размазывает по стенке уркаганов и паханов, я немножко недоумевала. Наконец на очередном заседании нашего фэн-клуба поклонниц Яши Квасильевой я очень осторожно высказала свое недоумение.

– Вот и видно, Люстра, что ты только на поверхность смотришь, – сказала Анжелика Петраускайте. – А ты вглубь взгляни, ты же современная женщина, телевизор смотришь!

Я потупилась – вот как раз телевизор я смотрю крайне редко, только в гостях.

– Как с женщиной разговариваешь? – напустилась на нее Гюльчехра Нумизматова. – Унижаешь женщину, да? Хуже мужчины, да? Не плачь, Люстрель-джан, сейчас скажу одно слово – и ты поймешь. У Яши-джан – ХАРИЗМА!

– Ой… – прошептала я. – Точно… Но ведь харизма – она у президента…

– И у Яши! – грозно сказала тетя Роза.

Тут начался шум – стали выяснять, что такое харизма и почему она может быть только у президента и у Яши. Я прямо иззавидовалась – какие все образованные, политические телепередачи смотрят, вот у тети Клавы через каждые два слова то «электорат», то «мать твою», все-таки старое воспитание еще сказывается…

Пока я вспоминала то достопамятное заседание, мордоворот полз ко мне, стукаясь лбом в пол и, добравшись до кучи очистков, шмякнулся туда физиономией.

– Что творишь, убоище!? – рявкнула я. – Вещественное доказательство сгубить решил, холера?! Да за это генерал тебя не то что пожизненно, а вообще знаешь как упечет?! Из тебя из самого шконки слепят!

Мордоворот зарыдал и начал каяться.

Сперва я даже не очень хорошо его слушала, потому что впала в эйфорию. Оказывается, не одна Яша приводит к покорности здоровенных и тупых мужиков – у меня тоже получается! Может, от чтения гениальных романов и ко мне перешла частичка ее харизмы?

А когда я стала слушать, мордоворот уже миновал детство, ранний школьный возраст, средний школьный возраст и докладывал, как из осинового чурбака вырезал прямо как живого Шварценеггера.

На основании этого осинового чурбачка он и приехал завоевывать Москву. В первые же две недели выяснилось: таланта мало, нужны связи. Мордоворот понесся за связями на Старый Арбат, где его и высмотрела Катя Мамай. Он за пять минут лепил из хлебного мякиша бюсты иностранцев, а главным образом – иностранок.

Катя отвела его в пельменную, как следует покормила и стала воспитывать.

– Работы малоизвестных авторов пристроить практически невозможно, – внушала она. – А есть люди, которые хотят украсить столовую, ну там гостиную, будуар в стиле Людовика Пятнадцатого или маркизы Помпадур. Сейчас как раз входят в моду голые купидоны в натуральную величину. Или, скажем, бюсты мраморные, чтобы каждый посмотрел и понял: во, блин, надо же, прабабушка в мраморном чепчике, и прям на одно лицо с правнуком! Это почище даже, чем хорошее генеалогическое древо.

Мордоворот наворачивал восьмую порцию пельменей, и ему было не до мраморных бабушек. Впрочем, он согласился на все заказы – лишь бы деньги платили.

Некоторое время спустя Катя притащила альбом, где были всевозможные изображения Петра Великого, включая бюст, украшенный кружевами, орденами, железками, пуговицами и металлическими складками мантии. Все прочее, кстати, тоже было металлическим. Еще она вручила фотографию, с которой таращился тупой и налысо бритый дядька.

– Изучи и сотвори, – велела Катя. – Чтобы все эти прибамбасы были один к одному. Желание заказчика – закон!

– Зачем ему это? – удивился мордоворот.

– Не все ли тебе равно? Будет врать, будто его прапрадедушка был генералиссимусом. Для этого и нужно все подробности скопировать. Сделаешь в срок – сто баксов твои.

Так мордоворота втянули в изготовление фальшивого антиквариата. В том числе и эксклюзивного.

Сообразив, что клиенты могут обратиться к экспертам, Наталья, Катя Абрикосова и Мамай решили облегчить им задачу. В Третьяковской галерее есть группа экспертов, к которым народ тащит самые неожиданные раритеты. Как правило, все эти Рубенсы и Тицианы, севрские фарфоры и каррарские мраморы оказываются подделками. Катя познакомилась с дамой-экспертом, прикормила ее, взяла на оклад, после чего за те шедевры прикладного искусства, что проходили через экспертизу Третьяковки, можно было быть спокойными. Фамилии этой тетки мордоворот не знал, а вот имя-отчество запомнил, хотя выговорил с трудом. Я тоже его с трудом повторила – Нимфодора Аполлинарьевна!

Интересным мне показалось отношение мордоворота к собственной профессии. В минуты и часы трезвости мордоворот исправно ваял из гипса и тому подобных материалов скульптурные портреты вельмож восемнадцатого века, а также делал из вполне обычных стульев мебель династии Романовых, чудом спасенную из Зимнего дворца в годы революции. Стоило ему получить деньги и надраться, просыпалась совесть, и он вспоминал свои былые идеалы.

Три женщины, с которыми он работал в связке, покойница Наталья, покойница Екатерина Абрикосова и вполне живая Екатерина Мамай знали за ним эту особенность и умели его успокоить. Но после смерти Абрикосовой мордоворот заволновался. Да и как не волноваться! Незадолго до того появился покупатель редкой лоховатости, и ему сплавили гарнитур, кушетку и два кресла, обозвав их для красоты английской мебелью в стиле «чиппендейл». Но сделку провернули обе Екатерины, а потом заявилась Наталья, узнала фамилию клиента и ахнула. Она сперва даже настаивала на том, чтобы выкупить у него липовый «чиппендейл» за любую цену, пока мужика кто-нибудь не просветил и в «Мебелюкс» не ворвались бритоголовые мальчики с автоматами.

– Но ведь Абрикосова спьяну не выключила машину и отравилась, – возразила я.

– Враки это, – сказал, не вставая с колен, мордоворот. – И не пила Катерина совсем, даже на Новый год рюмашку одну опрокинула. Чтобы она села за руль, напившись? Я, правда, сперва еще надеялся, что это какая-то случайность, но вот когда узнал, что Наталью застрелили… Все, каюк, ясное дело, это Мамай постарался! Теперь и до меня доберутся! Она куш сорвала и теперь свидетелей и исполнителей гробит! Ведь того и гляди, проколемся! Всучим кому-нибудь комод французского короля из второсортной фанеры!

– Да, этот бизнес не мог быть вечным, – согласилась я.

– Мамай – она самая хитрая! Вот Абрикосова жила в свое удовольствие, кретина Терентия содержала! Наталья тоже себе ни в чем не отказывала. А у Мамая только тачка хорошая для представительности, а живет в трущобе. Значит – что? Значит, берегла денежки, откладывала, теперь у нее в какой-нибудь Швейцарии счет в банке с восемью нулями! Уедет за границу, а свидетели – давно на кладбище! Теперь моя очередь!

– Ладно, встань, – сказала я. – Молодец. Генерал будет доволен.

– А вы Мамая арестуете?

– Обязательно.

– А меня?

Я задумалась.

– У тебя деньги есть? – спросила я, имея в виду отнюдь не вымогательство взятки. Я просто хотела знать – весь гонорар за очередную липу пропит, или еще немножко осталось?

– Щас! Сколько?! – мордоворот вскочил с колен, и по его роже я поняла – готов откупиться миллионами.

Но, во-первых, я не уверена, что сотрудники ФСБ в таких случаях безнаказанно берут взятки. А во-вторых, светлый образ Яши Квасильевой возник перед внутренним взором и погрозил пальцем. Палец был украшен любимым бриллиантом Яши в восемьдесят четыре карата.

– Значит, так. Собирай шмотки и уматывай. Сними на вокзале первую попавшуюся комнату и ложись на дно! И чтоб даже за продуктами не выходил!

– Но?..

– Хозяйку приспособь!

– А я думал, у вас квартиры специальные есть и программа охраны особо важных свидетелей!

Осознав свою ценность для следствия, мордоворот приосанился.

– Это ты американских сериалов насмотрелся, – заметила я. – Расскажу генералу – посмеется! Кончай базар! Чтоб через час испарился!

– Дайте мне номер вашего сотового! – вдоуг потребовал мордоворот.

– Это государственная тайна, – сквозь зубы процедила я и наконец поставила штангу в угол.

– А если мне угрожать начнут?

– В последнюю минуту мы придем на помощь. Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна, понял, нет?

– По-онял… – протянул мордоворот.

И я удалилась.

Да, вот именно – удалилась. Сама Яша Квасильева не могла бы покинуть помещение так царственно… ой, что я за чушь несу?..

Мания величия подкрадывается незаметно. И только дай ей волю – не то что Наполеоном или пророком Магометом, Яшей Квасильевой себя вообразишь.

На улице я опомнилась.

Положение было прескверное. В деле освобождения Лягусика я не продвинулась ни на шаг. Узнала только то, что Наталья прокручивала серьезные дела с фальшивым антиквариатом. Очевидно, полмиллиона долларов ей не на сохранение дали… Скорее всего, эта цифра – сумма доходов за несколько удачных сделок.

И ее похитили два непросыхаемых бомжа, которые живого доллара в глаза не видывали!

Нужно срочно лететь домой, разыскивать жуткое Натальино кресло, а ведь там меня ждет еще подарочек – Екатерина Мамай, которая уже узнала, кто была домработницей у покойницы Натальи!

Ну прямо хоть домой не возврашайся…

Я буквально за шиворот поволокла себя в сторону своего осточертевшего подвала. И по дороге накручивала себя примерно так: мало ли, что Екатерина Мамай знает обо мне? А я о ней тоже кое-что знаю! Даже имя продажного эксперта из Третьяковки!

Может, как-нибудь договоримся?

Может, она-то и выведет меня на похитителей Лягусика?

Она ведь наверняка знает, кто мог пронюхать про полмиллиона баксов.

Пересекая улицу, я увидела в проходе между домами толпу. Такая толпа возле моего дома собирается только в одном случае – если пахнет покойником. Я своих ненаглядных жильцов не первый день знаю. Зимой как-то прямо у торцовой стенки залег спать и не проснулся алкаш. Так они в тридцатиградусный мороз два часа там торчали, обсуждали происшествие.

– Ну, чего, чего, трупа, что ли, не видали?

С таким криком я врезалась в сборище и стала убеждать всех разойтись поскорее. Сборище расступилось – но там, где я рассчитывала увидеть мертвое тело, оказалось пусто. Я онемела – это был явный непорядок.

– Не гоношись, Люстра, ее уже увезли, – сказал участковый Колька. – Может, даже лучше, что ты с ней не встретилась.

– Мамай?!? – вдруг догадавшись, прохрипела я.

– Какой тебе Мамай? Тетку машина сшибла. Вон, у Мухоморовны спроси – тетка тебя искала, ко всем приставала, ты ей что, денег должна?

– Полмиллиона баксов… – прошептала я в полной прострации.

– Не хило. И тут вдруг во двор влетает машина, жигуль, синий такой, а номера не разобрать. Тюкнул твою тетку, да еще вдоль стены протащил. Крику было!

– Насмерть?

– А кто ее знает? «Скорая» увезла.

Я задумалась, и думала так долго, что Колька не дождался моего ответа и ушел.

Если бы на моем месте была Яша Квасильева!

Во-первых, она сразу же огласила бы криком окрестности. Во-вторых, она бы немедленно увязала между собой всех участников этой истории, как покойных, так и временно живых. В-третьих, она бы взяла след. В-четвертых, подставила затылок злоумышленнику. В-пятых, очнулась в объятиях полковника Запердолина…

А я что могу?

Только разогнать толпу, собравшуюся на месте убийства.

Лягусик – в плену, полмиллиона – тю-тю, а я стою посреди двора, как дура, и ничего не соображаю!

– Детка, детка! – услышала я знакомый голос. Ко мне спешила милейшая Агнесса Софокловна в беленьких перчатках, в белой шляпке и с белой собачкой на поводке. Я только вздохнула – когда же я смогу позволить себе хоть что-то белое?

– Да, Агнесса Софокловна?

– Вас искал очень грубый мужской голос. Хотел знать – деньги найдены?

– И что вы ему сказали?

– Сказала, что он – мизерабль!

Так, подумала я, Корявому неймется. Как бы он там раньше времени не устроил бедному Лягусику публичный дом…

– Агнесса Софокловна, передайте этому мизераблю – как только моя сестренка ко мне вернется, я первым делом отведу ее к гинекологу! И если что-то будет не так – я до него, падлы, суки, еще доберусь!

– Ах, детка… – старушка вздохнула. – Конечно, в мои годы уже не верят в благородных разбойников. Но я бы на вашем месте добралась до падлы-суки именно в том случае, если все останется по-прежнему…

– Агнесса Софокловна, если он еще будет звонить – вы его попроще, – посоветовала я. – Ну какой из него мизерабль? Козел он, а не мизерабль! И скажите, чтобы купил Лягусику дамских романов. Без дамских романов ей будет очень плохо. Вы даже так скажите – без дамских романов она просто помрет!

– Непременно скажу, детка. А что же вы не проявляете интереса к той даме, которая так мило говорит по-французски с настоящим парижским акцентом?

Честное слово, я не сразу поняла, что старушка имеет в виду бомжиху.

– Я к ней еще проявлю интерес! – грозно сказала я. – Пока она меня отвлекала, ее хахаль еще с одним пидором из подвала кресло сперли! А оно, между прочим, чужое!

– Ах, детка, знали бы вы, до какой степени вы неправы… – вздохнула Агнесса Софокловна. Но тут была неправа она сама – уж кто-кто, а я повадки бомжей изучила неплохо.

Даже не желая слушать доводы в пользу бомжихи, я простилась с Агнессой Софокловной и пошла к себе в подвал. Ведь, влипнув во всю эту катавасию, я почти перестала заниматься своими прямыми обязанностями. Хорошо Яше Квасильевой – она может в перерывах между приключениями валяться на диванах (она сама так пишет), посещать светские тусовки и кататься по Москве, скупая во всех киосках блоки сигарет «Голуаз». А меня, если в подъездах будет грязно, выпрут из подвала – и куда мы с Лягусиком денемся?

Я взяла ведро, развела в нем хлорку и пошла мыть самый неприятный из подъездов. Там живут два семейства потомственных алкоголиков, и в каждом – по четырнадцать человек детей.

Ухайдакавшись с этим подъездом, в котором всего за неделю скапливается несколько пудов грязи, я приползла к себе в подвал. Там было до омерзения пусто. Не сидела под пальмой Лягусик с дамским романом. Не дрыхли бомжи. Даже ос ни одной не осталось. Я прямо была готова заплакать.

И тут раздался стук в окошко.

Решив, что меня выманивают посланцы Корявого, я вооружилась метлой.

– Люстра, Люстра, открывай, это мы, Руслан и Воха! – раздались подозрительно жизнерадостные голоса.

Я вышла к ним во двор – однажды пустила в подвал, а они там заснули.

Оболтусы были бодры, счастливы и под градусом.

– Люстра, у тебя сиськи есть? – спросил Воха.

– Какие сиськи? – от расстройства чувств я даже не поняла, что он имеет в виду. Понятное дело, оболтусы заржали.

– Спереди которые! Ну, дойка! Буфера!

– Какое тебе дело, мать-перемать, до моих сисек? – наконец-то врубившись, рявкнула я.

– Какое-какое! А покажи!

– Ты совсем охренел?!

– Держи ее, Воха! – крикнул Руслан, и я оказалась в объятиях крепкого и ржущего, как стоялый жеребец, подростка. Руслан меж тем рванул серый халат на моей груди.

– Ишь ты! Имеются! Ну, вот тебе твои комиссионные!

И этот поросенок сунул мне в бюстгальтер пачку жеваных банкнот.

– Ты гикнулся? – заорала я, выпущенная на свободу. – Это откуда? Опять пьяного обчистили?

– Бери выше! Мы тачку загнали! – чуть ли не хором ответили оболтусы.

Они катались на черном монолите, пока он им не надоел, а потом решили сбросить его в Яузу и посмотреть, насколько в ней поднимется уровень воды.

– Физики траханные, Архимеды недоделанные! – по инерции бесновалась я.

– Люстра, ты прикинь – только мы в него уперлись посильнее, подходят два таких, при гайках, при распальцовке, спрашивают – мы чего, в натуре, делаем. Мы им – да вот, надоела тачка, ну ее к бесу! Они нам – так совсем же хорошая тачка! А мы им, да ну ее, сейчас таких не носят! В общем, они ее у нас выкупили! И сами кататься поехали! Им по приколу – шли, вдруг ни с того ни с сего такую тачку за копейки купили! Мы прямо обалдели!

И оболтусы, заржав, испарились. А я пошла считать деньги.

Их оказалось примерно три тысячи!

Я никогда не держала в руках столько рублей. Я чувствовала себя королевой, банкиром, арабским нефтяным магнатом! И я тихонько запела прекрасную песню времен моего детства. Если бы Яша Квасильева могла меня сейчас слышать, я бы от стыда сгорела. Но как быть, если именно такие песни почему-то мобилизуют меня на великие дела? Итак, я во всю глотку запела:

– Да, городишко тут у нас фартовый,
Одна беда – невпроворот вязал.
Втихую подберутся – и готово:
На кичу урка поканал.
А там, глядишь, от пайки дуба дал…

Дойдя до дуба, я заткнулась. И не потому, что вспомнила обо всех трупах, состоявшихся и несостоявшихся, а просто соседка с первого этажа, из квартиры аккурат над моим углом подвала, принялась колотить шваброй в пол. Старая дура патологически не выносит музыки. Стоит запеть – как ее тут же начинает ломать и плющить.

Я селя в Лягусиково кресло и стала строить планы на завтрашний день. Теперь, с деньгами в кармане, я чувствовала себя почти как Яша Квасильева. Ведь, между нами говоря, она информацию не столько добывает, сколько покупает. Взять хотя бы тот случай с бриллиантами от Картье. Она изобразила рекламную акцию и фактически бесплатно раздала бриллианты каким-то дурам, а взамен получила название улицы и номер дома, где, возможно, две недели назад чинил трубу сантехник, чья теща в молодости была знакома с бабушкой убийцы.

У меня была не менее бесполезная информация – я знала, что в убийствах и покушениях последних дней огромную роль играют картофельные очистки. Но, мать-перемать, какую???

Судя по тому, как перепугался мордоворот, очень большую. Они – улика. Они – вещественное доказательство. Но доказательство чего?

Слой этой дряни покрывал пол у покойницы Натальи – но Наталья распорядилась эвакуировать очистки на помойку. Слой этой дряни лежал и в мастерской у Кати Абрикосовой. И вот, извольте радоваться, то же самое – у мордоворота, в состоянии полной неприкосновенности! Так в чем же смысл? Только в том, что у мордоворота, если дать ему волю, грязь скоро дорастет до потолка?

Но он с перепугу назвал очень важное имя… ой, как же его выговорить?

Я долго восстанавливала в памяти это сочетание букв. Сперва нарисовалась четверка коней на фронтоне Большого театра, потом чья-то розовая голая задница, потом опять кони и мужик, их погоняющий, потом вдруг палитра с пятнами краски, потом чувство безотчетного страха, потом – беломраморное холодное лицо, вроде бы мужское…

С большим трудом я размотала эту ассоциативную цепочку. И то – очень помучалась, пока не вспомнила тетю Марфуню, рассказывавшую нам с Лягусиком, как интересно назывались оттенки цветов в прошлых веках, скажем, цвет разъяренной блохи или цвет бедра испуганной нимфы. Тогда же я сообразила, что голый дядька, правящий квадригой, – древнегреческий бог Аполлон.

И понемногу искомое имя выкристаллизовалось – Нимфодора Аполлинарьевна!

Вот к кому нужно отправиться завтра с утра! Она наверняка знает, какие хитрые сделки с эксклюзивным антиквариатом проворачивали три дамы из салона «Мебелюкс». То, что я не знаю фамилии, – мелочи. Вряд ли в Третьяковке трудятся две или три Нимфодоры.

И я действительно отправилась туда, имея при себе пакет, набитый старыми газетами.

Вошла я со служебного входа и к первому же попавшемуся сотруднику обратилась так:

– Меня сюда направили из салона «Мебелюкс». Я хотела сдать им очень эксклюзивный раритет, но мы не сошлись в цене, и в конце концов возник вопрос – а не подделка ли это. Вот я и ищу Нимфодору Аполлинарьевну как главного специалиста по эксклюзивному антиквариату. Ее заключение будет решающим.

И я похлопала по своему пакету, как если бы там действительно лежало что-то ценное.

– Простите, – сказал сотрудник, – возможно, я вмешиваюсь не в свое дело, но, даже не знаю, как сказать…

– Она жива?! – в приступе внезапного ужаса выкрикнула я.

И в самом деле – если неведомый преступник, условно названный Корявым, взялся уничтожать всех, кто занимается в «Мебелюксе» эксклюзивным антиквариатом, то, упокоив навеки Наталью с обеими Екатеринами, он должен был добраться и до Нимфодоры!

– Кто – жива?! – глаза сотрудника округлились.

Это был совсем молодой, но уже лысый парень с морщинами на лбу, украсившими бы самого породистого бульдога. А когда глаза выкатываются из орбит, то огромный лоб делается совершенно невероятным. Яша Квасильева всегда упоминает лысину полковника Запердолина – так неужели и он, когда распутывает Яшины затеи, тоже на бульдога похож?!?

– Нимфодора!

– Да жива Нимфодора, жива! Я про другое! Вы, простите мою наглость…

– Так что же вы людей пугаете, если она жива?!

– Сами вы людей пугаете! – наконец огрызнулся сотрудник. – Я только хотел сказать, что вы кофточку надели наизнанку!

Я онемела.

Кофточку я купила именно этим утром, чтобы выглядеть в Третьяковке достойно. Конечно, Яша Квасильева с ее бешеными гонорарами в таких случаях едет в бутик. У нас в клубе был доклад на тему «Гардероб Яши Квасильевой» – ну так вот, выяснилась одна забавная вещь. Дело в том, что среди наших членов – женщины из разных социальных слоев. Я, скажем, и близко к бутикам не подхожу, а вот Земфира Крюконян туда заглядывает, а Маша Воропаева так и вовсе в бутике работает и два раза обслуживала несравненную Яшу Квасильеву. И выяснилось, что, скажем, висит в витрине кофточка стоимостью, страшно подумать, в четыре тысячи долларов, творение какого-то сумасшедшего итальянского кутюрье, а на рынке в Измайловском почти такую же можно откопать всего за двести рублей, хотя и это для меня большие деньги. Маша даже цитировала слова Яши Квасильевой, остолбеневшей при виде эксклюзивного трикотажа:

– Это связала слепая бабушка, к тому же – однорукая!

Но когда она узнала фамилию автора, то охнула, крякнула и взяла это художество, выторговав небольшую скидку.

Однорукую слепую бабушку мне могла бы заменить Лягусик. Как-то она взялась вязать шарфик – и получилось что-то вроде расползающейся рыболовной сети, потому что она пропустила, мечтая о великосветских поклонниках, чуть ли не половину петель. Но Лягусик, похищенная Корявым, ждала помощи – и я отправилась за кофточкой именно на рынок, примерила ее за какой-то натянутой поперек ларька тряпочкой, и к тому же очень спешила. Чтобы сэкономить время, я прямо так и расплатилась, а старую кофточку сунула в пакет. И вот результат…

– Извините, – буркнула я, и тогда он мне указал на нужную дверь.

Нимфодора Аполлинарьевна, сидевшая за большим пустым столом, оказалась очень почтенной дамой, чем-то смахивающей на покойницу Наталью – если бы Наталья ходила в парикмахерскую хотя бы раз в месяц и носила что-то кроме брюк и свитеров, то она выглядела бы так же достойно, царствие ей небесное. Единственное, что бы я поменяла в Нимфодориной внешности, – так это волосы. Теперь столько всяких интересных оттенков в продаже, у нас на каждом заседании клуба – прямо живая радуга, а эта дама как сорок лет назад сделалась желтой блондинкой, так до сих пор не опомнилась.

– Добрый день, – сказала я.

– Добрый день, – ответила она.

Я посмотрела на нее тяжелым взглядом – как смотрю на Верку Соломкину, которая в очередной раз забила чем-то слив в ванной и протекла к Матвеевым.

– Дорогая Нимфодора Аполлинарьевна, – произнесла я. – Лично вы мне очень симпатичны, поэтому я хочу вас предостеречь – вы следующая на очереди…

– Куда? – прошептала дама.

– К могиле. Или к нише, если вы предпочитаете крематорий.

– Не понимаю! – воскликнула Нимфодора, вставая. – Что вы такое несете?

– Сперва – Катя Абрикосова, потом – Наталья Петровско-Разумовская, сразу за ней – ее племянница Юля, вчера – Екатерина Мамай. Всех убрала одна рука, скоро она доберется до вас!

– Не понимаю, ничего не понимаю! – закричала Нимфодора. – Вы ошиблись адресом! Вы ошиблись дверью!

– Картофель, – очень внятно сказала я. – Все было безупречно, пока в вашем бизнесе не появился картофель!

Нимфодора Оперлась рукой о столешницу, но все равно шлепнулась на стул, и тут же на пол упала книга, которую она читала перед моим приходом.

– Говорила же я им, дурочкам! Предупреждала! – запричитала Нимфодора. – А они мне – бешеные деньги, бешеные деньги! Вот продадим и завяжем! И разбежимся!

Я невольно взглянула на упавшую книгу и ахнула. Это был «Кандибобер в террариуме» – и в жесткой обложке!

Глава седьмая

Вот на сей раз я, кажется, правильно закончила очередную главу. Перечислила все трупы, включая те, что еще не померли, и поставила эффектную точку – новый роман Яши Квасильевой.

Казалось бы, какое имеет значение, уронила Нимфодора бессмертный роман или какую-нибудь «Войну и мир»? А ведь имеет. И не только в силу гениальности Яши Квасильевой.

Я нарочно не описывала, о чем думала, направляясь в Третьяковку. Яша, правда, всегда изображает ход своих мыслей, но мне хотелось приберечь их до нужного момента.

Судя по исповеди мордоворота, три дамы, имеющие дело с «Мебелюксом», заработали достаточно, имели основания бояться разоблачений и решили отойти от дел, убраться куда-нибудь подальше и жить под чужими фамилиями. Это не так трудно, как кажется, если есть деньги. Скажем, паспорт любой страны и на любом языке можно купить в метро вместе с прочими документами.

Они только хотели собрать последний урожай, судя по всему – очень солидный. И вот кто-то, зная, что самая крутая подделка ушла за бешеные деньги, уничтожает по очереди всех, имеющих к этой подделке отношение.

И это – кто-то из своих.

Первой погибла Катя Абрикосова. Погибла как бы случайно. Возможно, она была мозговым центром этой операции и слишком много знала. Потом – Наталья, у которой хранились дома деньги. Потом было покушение на Юльку – преступник, видимо, полагал, что деньги спрятаны в египетском быке, которого я притащила ей, чтобы умилостивить царицу Клеопатру. Судя по дальнейшему развитию событий, деньги были все-таки зашиты в кожаное кресло. Стало быть, преступник – не Абрикосова, не Наталья и тем более не Юлька. Теоретически это могла быть Мамай – но и Мамай сейчас в лучшем случае – в реанимации. Четвертая, кто точно знала о делах, провороченных через «Мебелюкс», – Нимфодора. И я, идя в Третьяковку, была уверена: вот та преступница, которая решила в одиночку прикарманить совместно нажитые деньги.

О том, что у нее рыльце в пуху, я поняла, когда произнесла роковое слово «картофель». Если бы еще знать, что оно означало!

Но когда я увидела, что она в рабочее время читает Яшу Квасильеву…

Женщина, которая преклоняется перед Яшей Квасильевой, не может быть преступницей. Вы хотя бы в метро посмотрите – вот эти ряды женщин, уткнувшихся носами в очередной шедевр, эти лица, отрешенные от всего мирского, вам о чем-нибудь говорят? Мне – говорят.

В момент чтения лично я отождествляю себя с великолепной Яшей. Я тоже живу в особняке, тоже имею кучу проблем со свекром и свекровями. А то, что у нее крокодилы там бегают, – мелочи, вон у Аньки из пятой квартиры дома шесть собак и одиннадцать кошек бегают, вонь, правда, страшная, но если притерпеться, так жить можно. И знаете, когда Анька читает, как питон Марик сдуру намотался на Карлоса Кастанеду или как игуана Георгий проглотил, или проглотила, пульт управления домашним кинозалом, ей уже не нужны ни муж, ни дети, которых у нее отродясь и не было, она воспаряет над миром и балдеет от своей сопричастности высокому искусству.

Женщина, читающая Яшу Квасильеву, потому ее и читает, что Яша для нее – одновременно близкий и недосягаемый идеал. Вы на наш клуб посмотрите! Посмотрите и скажите – способны эти тетки придумать преступление?!

Вот то-то.

Книжка «Кандибобер в террариуме» была для Нимфодоры наилучшим алиби, какое только существует на свете.

Я кинулась к ней, я подобрала с пола сокровище и отряхнула его, я запричитала над ошарашенной Нимфодорой, я поклялась, что ей ничто не угрожает, я даже пообещала замолвить словечко генералу!

– Если так – то слушайте, какая у нас история приключилась, – сказала Нимфодора.

Месяца этак два назад в салон забрел человек, вызвавший у Екатерины Мамай смутные подозрения. Время было уже почти летнее, а человек приперся в ушанке и большом мохнатом шарфе, намотанном так, словно у него ангина и зубная боль разом. Более того – он был в перчатках!

Как будто странного прикида мало – он еще говорил по-русски с невозможным акцентом. Зная, что его понять затруднительно, он сразу объяснил – приехал из колхоза, что в ста восьмидесяти километрах от далекого уральского города Уздо-Звездюйска, а по национальности – коренной лесной вотяк.

Третья заморочка – нечеловечески белый цвет лица – объяснялась радиацией. Услышав про радиацию, Мамай шарахнулась вместе с креслом метров этак на пять, но посетитель ее успокоил. Он растолковал, что посреди местной тайги в сороковые годы был полигон, где испытывали советскую атомную бомбу, но эту военную тайну раскусили американцы, и полигон быстренько перевели в другое место, а вот радиация ненадолго осталась. И цвет лица – это еще мелочи, а вот если посетитель разуется и покажет перепонки между пальцами ног…

Мамай замахала на него руками, и мужик продолжал рассказывать.

В 1945 году его батя, молодой бравый капитан, в составе советских войск брал штурмом крохотный немецкий городок Аусхоф в предместье Берлина. Фашисты сражались отчаянно, основная их масса осела в огромном замке. Именно так он и сказал – «масса осела», но требовать от коренного вотяка с таежной заимки, который по-русски говорит только если выберется раз в месяц в райцентр, изысканного стиля просто нелепо. Наконец советские войска, в полном соответствии со сводками Информбюро, ворвались в Аусхоф и взяли замок штурмом. При этом он сильно пострадал, несколько башен просто взлетело на воздух, и батино начальство послало батю посмотреть – что там в радиусе двух километров шлепнулось на землю.

Солдаты взяли с собой грузовичок и навалили полный кузов трофеев. Все это батя сдал начальству, а буквально на следующий день был легко ранен. Пока его бинтовали, отправляли в медсанбат и лечили по ускоренной программе, война кончилась.

Генерал (тут я вздрогнула) вызвал к себе молодого бравого капитана и отдал такое распоряжение: ехать лечиться на Урал, а поскольку ранение, если вдуматься, несерьезное, то оно не помешает сопровождать ценный груз в объеме двух вагонов. Поскольку батя как раз и собирался, демобилизовавшись, возвращаться в родные края, то с радостью согласился.

Однако все оказалось не так просто. Где-то между Рязанью и Ханты-Мансийском к нему прицепилась непонятная комиссия и обнаружила в сопроводительных бумагах какие-то недоразумения. Батю попытались арестовать, но молодой бравый капитан, к тому же в недавнем прошлом таежный охотник, запросто ушел от тыловых крыс и отсиделся в ближайшем лесу. А потом отправился в ночную разведку.

В отличие от сыночка, батя за годы войны неплохо наблатыкался по-русски и даже понимал тот язык, которым пишут документы. Он подслушал, что говорили при разводе часовых у арестованных вагонов, сопоставил с недомолвками начальства и принял решение.

Своего генерала он всяко уважал больше, чем тыловых крыс, поэтому без всяких угрызений совести снял часового, открыл вагон и выволок самый большой и тяжелый мешок. Когда это безобразие утром обнаружилось, молодой бравый капитан с мешком был уже далеко.

Он добрался до колхоза и рассказал всю эту историю старикам. Старики похвалили его, ужаснулись и велели сидеть тихо. Лишь несколько лет спустя батя съездил в Уздо-Звездюйск и оттуда попытался отыскать своего генерала. Но не сумел.

Тем временем он женился и стали рождаться дети. По случаю радиации дети получались какие-то странные, возни с ними хватало, и батя искал генерала не слишком активно, здраво рассудив, что если он генералу нужен – тот тоже не хвор поискать через военкомат молодого бравого капитана. Но генерал безвестно сгинул и батя остался почти законным собственником уворованного мешка. А потом понемногу помер.

Посетитель «Мебелюкса» объяснил, что мать ни разу не упоминала в избе о сомнительной добыче, и мешок обнаружился, когда рухнул от старости сложенный еще прадедом хлев. Оказывается, все эти годы он так и провалялся под крышей.

Тут призвали стариков, посовещались, вскрыли мешок и обнаружили кучу всякой диковинной мелочи и один стул.

– Костяной, однако, и с камушками, – объяснил посетитель. – Сидеть – всю задницу сотрешь.

Старики решили, что стул нерусского производства, а бабы заинтересовались камушками и объявили, что это бирюза. Батин наследник отвез находку в Уздо-Звездюйск и показал в краеведческом музее.

– Там честные бабы сидят, – сказал он и даже причмокнул от восторга. – Говорят – дурак, это слоновая кость! Вези, говорят, дурак, в Москву, у нас таких денег нет, чтобы этот стул купить! Я спрашиваю – а сколько он стоит? А они мне – дурак, он больше, чем весь твой колхоз, стоит. Пятьсот долларов или даже тысячу долларов, вот! Я привез, оставил на вокзале, в камере хранения, жетон взял.

Дальнейшие действия стуловладельца были довольно разумны: он, не веря в платежеспособность московских музеев, решил сбагрить стул с камушками иностранцам. Ему объяснили, что иностранцы пасутся на Старом Арбате, вот он туда и поперся. После нескольких неудачных попыток он более или менее толково привязался к чете немецких пенсионеров, но незнание языка сильно мешало, и они втроем нечаянно забрели в «Мебелюкс», надеясь, что там им помогут договориться.

В тот день дежурила Катя Абрикосова. Слова «слоновая кость» ее заинтересовали, она вежливо избавилась от немцев и поехала с колхозным вотяком на Казанский вокзал, в камеру хранения. Там он выпутал стул из мешковины, и Катя ахнула. Похоже, это действительно была настоящая слоновая кость, инкрустированная прекрасной бирюзой. Правда, только бирюзой, но какой!

Не веря глазам своим, Катя решила посоветоваться с Нимфодорой. Правда, Нимфодора уже привыкла признавать подлинным и неподдельным все, что ей показывали, но для такого случая пусть поднатужится…

– Это действительно уникальная восточная работа, я бы определила ее как резьбу иранских мастеров, выполненную в первой четверти семнадцатого века, – сказала Нимфодора.

Вотяку щедро отвалили пять тысяч зеленых, он немножко поканючил, получил еще тысчонку и сильно довольный отбыл в неизвестном направлении. А обе Екатерины и Наталья остались собственницами костяного стула.

В нащей стране теперь тоже есть до омерзения обеспеченные люди. Я не имею в виду Яшу Квасильеву – во-первых, ей многим обязана миллионерша Светик, живущая в Африке с Мвалабобе, во-вторых, Яшины гениальные романы пользуются бешеным спросом, так что к ней регулярно поступают честно заработанные гигантские гонорары. Но есть же и олигархи!

Журнал «Форбс», публикуя в конце каждого года список ста богатейших личностей земного шара, включил в него наряду с французом Дюпоном, американцем Биллом Гейтсом и арабом бен Ладеном более десятка русских фамилий. Три тетки, посовещавшись, сообразили, кому следует предлагать костяной стул. К сожалению, его нельзя было выставить на аукционах «Кристи» или «Сотбис» – Мамай, совершив налет на Ленинку, откопала подробности про Аусхоф. Там действительно хранилась богатейшая коллекция предметов средневекового восточного происхождения, но в сорок пятом году три четверти сокровищ куда-то задевалось. Очень может статься, что сохранились каталоги той коллекции, и попытка продать трофей вышла бы продавцам боком.

Значит, следовало искать покупателя.

Нимфодора Аполлинарьевна, подтвердив подлинность стула для двух Екатерин и Натальи, некоторое время о нем ничего не слышала. Но месяца полтора назад ее отыскали, сослались на хорошие рекомендации, которые дал ей «Мебелюкс», и пригласили для оценки произведения искусства.

За ней прислали «бумер» последней модели, со встроенным холодильником и видеомагнитофоном, и привезли ее в роскошный особняк. Хозяина Нимфодора не увидела, только секретаря, молодого парня лет сорока пяти, в дорогом костюме и ботинках из кожи питона…

– Представляете – из кожи питона! – перебила она себя. – Безобразие!

– Свинство! – согласилась я.

Что бы сказала Яша Квасильева, увидев такие ботиночки? Ведь она души не чает в своих питонах, Бобике и Марике! Правда, после того, как Бобик чуть не удавил президента Гвадалупы, их выпускают не к каждому гостю, а только к старым знакомым.

Юноша показал Нимфодоре стул, она честно подтвердила его подлинность и была отвезена домой. На следующий день позвонил другой благовоспитанный голос, прибыла другая тачка, без видака, зато с баром и микроволновкой, на сей раз «мэрс», и доставила эксперта в другой особняк. Там ее встретила девица в брючном костюме и туфлях из крокодиловой кожи.

– Представляете, из крокодиловой кожи! Это просто какой-то разврат! – воскликнула Нимфодора.

– Гринписа на них нет, – поддержала я.

Яша Квасильева холит и лелеет свою крокодилиху Дусеньку, а какие-то сволочи позволяют себе носить туфли из кожи этой беззащитной рептилии! Нет, этого так оставлять нельзя, подумала я, нужно привести Нимфодору в наш клуб и поставить вопрос ребром. В конце концов, можно написать письмо самой Яше Квасильевой и собрать под ним миллиона полтора подписей. А что? В метро это – запросто!

Естественно, и во втором особняке Нимфодору попросили подтвердить подлинность костяного стула. Интересно, что оба, и вчерашний, и сегодняшний, были одним и тем же, неподдельным стулом.

Поскольку и питоновые туфли, и крокодиловые туфли говорили о покупке как о деле решенном, Нимфодора кинулась звонить Мамаю.

– Ша! – сказала Мамай. – Каждый получит бешеные бабки.

– Вы сами – бешеные бабки, – залепетала Нимфодора. – Вы решили подделать стул? Но как???

В трубке раздался хохот Мамая.

– Просто цирк, Нимфа. То ни одного покупателя не было, теперь сразу двое. Грех упускать такую возможность. Продадим стульчик – и все, завяжем.

Тут Нимфодора заподозрила, что стул какой-то загадочный. Даже натуральная слоновая кость вместе с качественной бирюзой, включая тонкую работу, не стоят того, чтобы так рисковать. Тем более, когда Мамай назвала продажную цену этого сокровища, Нимфодора с изумлением обнаружила, что к цифре, ею предложенной, прибавлено два нуля…

– А если они проверят?

– А чего им по два раза проверять? Ты же все сделала правильно – печать, акт, – тут уже удивление было в Мамаевом голосе. – Ты пойми, это не коллекционеры, это бизнесмены. Они вкладывают деньги в эксклюзивный антиквариат. В ближайшие годы никто из них с этим стулом не расстанется. А потом – пусть нас ищут хоть в Антарктиде!

Тут Нимфодоре стало совсем плохо – она поняла, что и ей придется скрываться!

Она решила поговорить со всеми участницами этой затеи по отдельности. Можно просто продать стул кому-то одному и не зарываться. Но образумить почуявших легкую добычу Екатерин и Наталью ей не удалось.

– Наши подделки лучше всяких подлинников! – сказали ей все реставраторши поочередно.

– Но где вы возьмете столько кости, чтобы изготовить еще стул?

– Этой кости в любом овощном магазине бери – не хочу, а то еще можно на рынок съездить, – сжалившись, объяснила Наталья.

– Но это – говяжья кость, суповая… – залепетала Наталья. – Это же разница…

И тут ей объяснили, что говядина к делу не имеет ни малейшего отношения, зато имеет обычная картошка.

Когда в девятнадцатом веке мебель работы российских матеров пользовалась бешеным спросом, в той же России, в глубинке, нашлись мастера, изготавливавшие то же самое, но в десять раз дешевле. Имитация ценных пород дерева – это особая песня, но для нее хоть натуральное дерево требуется. А какой-то народный умелец метобом проб и ошибок выяснил, что если обычную картошку обработать то ли соляной, то ли серной кислотой, то получается вещество, которого от слоновой кости не отличить!

Когда Нимфодора сообщила мне эту историческую новость, я хлопнула себя по лбу. Химический запах! Все сошлось!

То есть, реставраторши поделили работу, часть ее выполнил мордоворот, собрали отдельные детали в единое целое, а потом отдали одному покупателю правильный стул, а другому – картофельный, инкрустированный фальшивой бирюзой…

Стоп!

У Натальи был мощный слой очистков, у Абриковосой – тоже, а то, что осталось у мордоворота, вообще – гора.

– Нимфодора Аполлинарьевна! Они изготовили два фальшивых стула! – воскликнула я. Делать этого не стоило – женщина тихо сползла на пол.

Итак, что мы имеем, как спрашивает тетя Роза, когда к ней прибегает очередная подзалетевшая дурочка. Мы имеем подозреваемого! Настоящего! Даже двух!

Прикиньте – если богатый дядька вдруг как-то обнаружит, что ему всучили картофельную мебель, что он сделает? Он вызовет секретаря и скажет: деньги – вернуть! Секретарь сделает пару телефонных звонков, по указанному адресу придут симпатичные ребята с черными чулками на бестолковках и заберут деньги. А если какая-то глупая баба будет путаться в ногах и верещать, то одни выстрел – и бабы нет.

Я привела Нимфодору в чувство и уточнила подробности. Действительно, деньги хранились у Натальи. Но там было не полмиллиона, а гораздо больше! То есть, сумма за оба фальшивых стула и, возможно, за один настоящий. Абрикосова боялась держать дома такую уйму долларов – если бы на них набрел супруг, от уймы бы мало что осталось. У Мамая как раз был в разгаре ремонт. И решили, что Натальина квартира – самая надежная. Бывает там не так уж много народу. Тем более – Наталья хвасталась, что спрятала деньги просто замечательно, вроде и на виду, а никакой грабитель не догадается. Даже когда ее Сашка вляпался в неприятности и менты провели обыск, все равно ничего не нашли.

Все понемногу становилось на свои места.

Ограбленный миллионер, или олигарх, или я уж не знаю кто, послал киллеров. Кроме того, за мной установили слежку. Глядя, как я тащу через пол-Москвы здоровенного быка и передаю его Юльке, последовали за Юлькой и совершили налет на квартиру египетской царицы. Но там ничего не нашли, только на Юльку зря патроны извели.

Пока все вроде связно.

Затем этот самый олигарх, или банкир, или я не знаю кто, выслушал доклад подчиненных, сопоставил факты и решил, будто деньги – у меня. Где может спрятать деньги обыкновенный дворник – целая бригада следователей не додумается! И он (может, она?) решил заставить меня отдать эти доллары добровольно – в обмен на Лягусика.

Тоже связно получается. Яша бы меня похвалила.

Возникает вопрос – как найти заказчика?

Но тут же возникает и ответ!

Богатые – люди гордые. Это я могу подобрать на мусорке пальто и носить его три года. А вот Нюша из пятнадцатой квартиры работает гувернанткой у богатой тетки. Прикиньте – младенцу еще только четыре месяца, а ему уже взяли гувернантку со знанием французского языка! И Нюша рассказывала, что хозяйка, если чего не так, просто выкидывает провинившиеся вещи в окошко. На юбку пятно посадила – в окошко ее! Кухарка отбивные недосолила – в окошко их! Там дворник уже стоном стонет – под окошком бомжи так лагерем и живут!

Надо полагать, богатый дядька, обнаружив, что купил подделку, дома ее держать не стал, а давно выкинул. То есть, если заглянуть к тем покупателям, у которых побывала Нимфодора, то правда и выяснится. У кого нет на видном месте картофельного стула – тот и заказал всех реставраторш по очереди, да еще невинную Юльку впридачу! Хорошо хоть, мордоворот уцелел и сможет дать на суде ценные показания. Интересно только, где он, подлец, спрятался.

И я, задумавшись обо всем этом, невольно замурлыкала старую песенку:

– Должны всегда вы быть готовы
Перо иль фомку в ход пустить,
Коль все пошло у вас хреново
И скок без шума не слепить,
Но только помните: шутить
Ворам с мокрухой не пристало,
И, если лоха завалить,
Глядишь, скривят и вам хлебало.

Нимфодора, женщина интеллигентная, услышав, опять тихо сползла на пол, и мне пришлось прерывать замечательную песню, чтобы опять приводить ее в чувство.

Больше я петь не стала, а устроила настоящий допрос. Меня интересовали приметы обоих особняков.

Оказалось, что из одного Нимфодора еле ноги унесла. Там в кабинете, где стоял костяной стул, ходили по полу тараканы размером с мою ладонь. Это были декоративные парагвайские тараканы, совершенно безобидные, Яша Квасильева тоже одно время их держала, но они повадились забираться в сумки и в одежду к гостям. В один прекрасный день, после того, как от Яши, прогостив около месяца, съехала труппа негритянского балета в количестве восьмидесяти человек, оказалось, что в шестиэтажном особняке не осталось ни одного породистого таракана. Надо думать, эти милые зверюшки сейчас благополучно колонизируют Африку.

Другой особняк потряс бедную Нимфодору бассейном. Прикиньте – здоровенный сарай, в котором целое озеро, посреди озера – остров, куда ведут два мостика, а на острове расположена гостиная – диваны, кресла, столики, ковры. Как раз в гостиной ей и пришлось оценивать костяной стул, причем секретарь, дама в крокодиловых туфлях, деловито сообщила: пока бассейн еще нежилой, но на следующей неделе туда запускаются пираньи. Хозяин обожает живую природу и всю жизнь мечтал кормить ручных рыбок.

Я только вздохнула. Вот Яша Квасильева по одому-единственному таракану вычислила бы особняк! Правда, с бассейном – попроще. Такие острова не каждый сумасшедший строит.

Посоветовав Нимфодоре временно исчезнуть, потому что очереди на убийства из-за стула еще никто не отменял, я покинула Третьяковку и отправилась домой. Следствие следствием, а на мусорке пора наводить порядок. Да и сволочных бомжей искать надо! Что, если я все-таки найду кошмарное кресло! Тогда Лягусик будет спасена! Хотя смерть реставраторш эксклюзивного антиквариата так и останется безнаказанной…

– Ой, блин! – услышала я восторженный голос. – Да это же сама Квасильева!

Я резко повернулась – неужели?!

И в самом деле, по улице шли, одна за другой, прекрасные автомашины. Первым – джип охраны, затем – сверкающая серебряная «вольво» изумительной Яши Квасильевой, затем джип ее уважаемого свекра, затем – одинаковые «ауди» обеих свекровей, три машины обслуги, фургон для перевозки животных и автокран.

Все это великолепие, то отставая, то вырываясь вперед, сопровождали два супер-пупер-навороченных байка. Это ехали близнецы, Глеб и Рома, но кем они приходятся прославленной Квасильевой – я так и не поняла, хотя читаю все ее книги очень внимательно.

Зато про животных я знала все!

В фургоне наверняка ехали двухпудовая черепаха Мотя, игуана Георгий, два знаменитых питона, Марик и Бобик, варан Афродита и крокодилиха Дусенька.

Дело в том, что я собираю портреты Яши Квасильевой. Она очень любит сниматься с животными. Чаще всего она обвита удавами, но у меня есть редкий снимок, настоящее сокровище, я буквально на коленях вымолила его у фотографа Миши, которому повезло – он делал фоторепортаж из шестиэтажного особняка Квасильевой в Вилкине. На этом снимке Яша замахивается на варана Афродиту канделябром.

Когда-нибудь я подготовню доклад о влиянии Яши Квасильевой на современное фотоискусство и прочитаю его на очередном заседании.

В нашем фан-клубе поклонниц Квасильевой мне обещали за снимок новый, еще ненадеванный французский бюстгальтер, уникальный экземпляр «Трупа-невидимки» с автографом на мозамбикском языке, начатую пачку любимых сигарет писательницы «Голуаз» с отпечатками ее пальцев и почти новую сумку, очень похожую на ту, с которой мы видели Квасильеву в телепередаче, но я всем отказала! Правда, снимок не очень качественный, и если смотреть издали, не всегда понятно, где варан, а где Яшенька, почему-то они получились одинакового цвета и оба – с красными глазами.

Но зато он уникальный!

Ведь обычно Яша снимается с животными так, чтобы все видели – она их нежно любит. Особенно трогательно, когда на нее намотаны удавы. А с крокодилицей Дусенькой там явно какие-то проблемы. Однажды у Яши было выступление перед большой аудиторией. Наш фан-клуб заготовил свои вопросы и прибыл в полном составе. У меня, например, был такой вопрос: если одновременно работаешь над тремя детективами, что нужно делать, чтобы преступники в голове не перепутались?

Но несравненная Яша спутала нам все карты. Мы собирались и про гонорары спросить, и про то, сколько денег вбито в рекламную кампанию, действительно очень продуманную, ведь Яшины книжки продаются на всех углах, и даже про личную жизнь. А она вышла на сцену, ведя за собой на поводке Дусеньку. Мы прямо ахнули! С вараном Афродитой и игуаной Георгием она появляется постоянно, а вот Дусеньку вывезла в свет впервые! Естественно, никто уже не спрашивал про деньги, а только про крокодилицу. К тому же, Яша взяла с собой фотографов, и мы все кинулись сниматься с великолепной Квасильевой, очаровательной Дусенькой и сигаретой «Голуаз» в зубах. Началось что-то вроде дореволюционного бедствия на Ходынке, когда толпа народу насмерть затоптала друг друга. Пробиться удалось немногим, в том числе и нашему председателю, Павлине Медведюк.

Павка – классная баба, тоже дворник, как и я, здоровенная, одной рукой дверь с петель снимает. Но когда она оказалась возле Яши, из одежды на ней оставались только бюстгальтер и зимние сапоги. Фотографам было все равно – они ее и такую щелкнули. Потом у нее спросили, как надписать снимок, и она, разволновавшись, брякнула свою девичью фамилию.

Прикиньте, с каким нетерпением мы ожидали этого снимка! Мы даже решили посвятить ему очередное заседание. Яша, Павка, Дусенька и «Голуаз»! Да это же запросто можно от зависти помереть!

Павка пришла на заседание со снимком, но пьяная в лоскуты. Она, которая управлялась с местными алкоголиками одной левой, железная Павлина, гроза микрорайона, – она рыдала от обиды. И даже не очень хотела показывать только что присланный снимок. Но мы отпоили ее чаем и залезли к ней в сумку.

Действительно, выглядела она там не лучшим образом. Яша – та блистала. Мы перевернули снимок и обалдели. Во-первых, надпись была выполнена на принтере! Яша только поставила шариковой ручкой что-то вроде китайского иероглифа. Во-вторых, надпись гласила: «Дорогому Павке Корчагину на добрую память от Квасильевой». Павлина до замужества действительно была Корчагина, но принадлежности к женскому полу ее никто не лишал, да и какой, к черту, Павка Корчагин в бюстгальтере девятого размера?!

Но это еще не все. Потом Павка завалилась ко мне в подвал и строго по секрету рассказала мне такое, что у меня волосы встали дыбом. Тех, кто пробился к Яше Квасильевой, фотографировали очень быстро, по шесть человек в минуту, и бабы ои восторга и спешки совсем одурели, но недаром же Павка работает дворником! Она за версту видит, какую собаку вывели погулять в наморднике, а какую – так. Ей хватило одного взгляда на морду очаровательной Дусеньки. Это продолговатая морда с чуть задранным носом была обмотана скотчем в сорок, если не больше, слоев, а скотч подгримирован под цвет крокодильей шкуры.

– Но почему? Почему?! – восклицала, утирая пьяные слезы, Павка. – Почему это видела именно я?! Прикинь, Люська, если я не скажу про этот скотч – значит, я утаиваю от клуба информацию о Квасильевой! А если скажу?! Так это же еще хуже!

Информацию о Квасильевой мы собираем всякую и разную, по крошке подбираем, зато какие потом читаем доклады! Вот доклад «Школьные годы Яши Квасильевой» – это вообще было нечто! Мы нашли уборщицу из школы, где она училась. Уборщица, правда, уже спилась, но зато столько понарассказала! И всего за две поллитры.

Ой, кажется, получилось!

Мне опять удалось отвлечься от сюжета, от поиска убийцы и спасения Лягусика! Честное слово – как Яше Квасильевой!

Теперь бы еще не забыть раза три или четыре рассказать историю моего семейства и еще историю дружбы с Лягусиком. Конечно, я не такая талантливая, как несравненная Квасильева, но я же стараюсь. И вот – даже получается!

Так вот, я родилась в странном семействе. Бабка Перлюстрация, в честь которой меня назвали, день и ночь пропадала на работе, а уж где она трудилась – я могу только догадываться. Мой папашка, названный в честь партии и Ленина Партиленом, рос в понимании того, что если сам себя не покормит, то ляжет спать голодным. Он рано приобрел профессию щипача и завел себе спутницу жизни. Кем она была – понятия не имею, потому что, родив меня, она сбежала прямо из роддома. Бабка Перлюстрация и папашка Партилен занимались моим воспитанием спустя рукава – бабка в основном рассказывала всякие невероятные истории, а папашка приставил ко мне свою очередную боевую подругу Фроську… что дальше писать-то?

Нет, далеко мне до Яши Квасильевой! Она каждый раз как примется по новой излагать свою историю, так страниц на десять, и повторяет ее легко, непринужденно, без напряга. А мне вдруг стало как-то неловко. Но надо привыкать, а то несолидно получается. Ведь почему мы все знаем Яшину биографию так, словно живем в одном с ней подъезде? Потому, что она не ленится в каждом новом романе повторять ее буквально с внутриутробного периода.

Размышляя о трудностях, подстерегающих начинающую писательницу-детективщицу, я прибыла домой, взяла метлу и пошла наводить порядок на мусорке. Честное слово, я собиралась сперва выполнить свои обязанности, а потом пройти по всем окрестным точкам налива спиртного в поисках украденного кресла. Но судьба была на моей стороне. На кирпичном барьерчике возле мусорных контейнеров сидело что-то низкорослое и словно обклеенное лохматым тряпьем.

– Ага-а-а… – прошипела я, взяла метлу надлежащим образом и стала подкрадываться к этой подозрительной фигуре.

Бить метлой тоже надо умеючи. Чтобы просто ошарашить человека, можно приложить его прутьями, желательно по роже, надолго запомнит. Для драки лучше сдвинуть прутяной веник, чтобы палка чуть торчала, тогда можно и бить наотмашь, и тыкать, как рыцарским копьем. Кроме того, следует научиться так перехватывать метлу, чтобы ставить ею блок от удара противника. Тут прорва тонкостей.

На сей раз я планировала сбить бомжа с барьерчика наземь и хорошенько отвозить его прутьями, не давая при этом вставать и ведя допрос. Конечно, он будет выть, блеять, откатываться, но когда я в сорок пятый раз спрошу «Куда, сука, падла, траханный карась, кресло девал???», он смирится и ответит.

Я подкралась совсем близко и остановилась, чтобы сделать глубокий вдох. Бить лучше на выдохе, с лихим «Кха-а-а!», это вам кто угодно подтвердит.

Мелкий бомж сидел пригорюнившись и напевал, но как напевал! Вся мировая скорбь была в его хриплом голосе. Лягусик непременно бы тут же прижала к груди его нечесанную голову, увлажнила ее слезами, а потом побежала купить страдальцу бутылку. Я этого делать не стала, я сперва для начала прислушалась.

– На дело, жохи!
Ночь без балдохи –
Вот лучшая для нас пора, –
пропел горестный бомж, а я насторожилась.
– Кирнем немножко
Перед дорожкой
И за душник возьмем бобра!

Мне стало не по себе, воспоминания поднялись со дна души, и перед глазами встала картина – накрытый стол, уставленный бутылками, хмельная и голосящая во всю глотку Фроська, суровые лица папанькиных корешей… сам папанька…

Не может быть!

Из тех, кто мог исполнять эту песню, в окрестностях я не встречала ни одной души. Иные померли не своей смертью, иные не вылазили с зоны, а которые завязали – убрались из Москвы туда, где их никто не знает.

– Решив с чертями
Тряхнуть костями,
Стригите быдло втихаря,
Марухам в грабки
Справляйте бабки,
Не ботайте по фене зря!

– пел бомж все громче и громче.

– И зырьте! И зырьте! – подхватила я. – И зырьте, нет ли где шныря!

Бомж вскочил и уставилася на меня, как на привидение. Потом протянул ко мне покрытые вековым слоем грязи лапы.

– Доча! – заорал он. – Мать-перемать, доча!

– Папанька!

Мы кинулись друг дружке на шею – но я вовремя опомнилась.

Наверно, я уже писала, что мы с Лягусиком чистоплотны до брезгливости. Правда, Лягусик не боится трогать руками бродячих кошек, собак, крыс и бомжей, а однажды притащила домой совсем запаршивевшую мартышку. К счастью, довольно скоро нашелся хозяин – моряк, решивший почему-то, что двухкомнатная холостяцкая квартира – лучшее место для обезьяны. Мы завернули отмытую мартышку в одеяло и понесли к моряку, но он не просто отказался нас впускать, но даже забаррикадировал дверь.

Как мы уже догадались, у этой твари не было ни малейшего понятия о гигиене. Кошку можно приучить к корытцу, собака понимает волшебное слово «гулять», но мартышка именно в этой области тупа, как пробка. А если учесть ее любовь к люстре… Нет, не ко мне, а к той люстре, которая обычно болтается под потолком, с рожками, абажурами и прочими затеями! В общем, моряка нетрудно было понять, но каждый мужчина должен отвечать за свои поступки. Мы переполошили весь дом, поставили под ружье всех старух и заставили этого мореплавателя впустить обратно свое сомнительное сокровище.

Первым делом мерзавец открыл окно, и сокровище смылось. Потом оно еще долго скакало по крышам и хозяйничало на чердаках, но с наступлением зимы куда-то пропало.

Когда у нас были проблемы с канализацией и присланная бригада шарилась по трубам, их там, внизу, вроде кто-то пугал, но была ли то мартышка или дед из двадцать первой квартиры, которому не первый год мерещится, будто он нечаянно спустил в унитаз партбилет, сказать не могу. И деда неоднократно извлекали из канализации, и обезьяна вполне могла туда забраться.

Так вот, больше всего на свете папанька был сейчас похож на ту мартышку.

– Кыш, кыш! – заорала я. – Ходют тут всякие, суки, падлы, козлы вонючие!

А по щекам у меня текли слезы умиления.

– Пошел, пошел! – приказала я рыдающему папаньке. – Да не туда, а к стенке!

И от полноты чувств вмазала ему метлой по заднице.

– Как это – к стенке? За что?! Начальник! – заорал папанька Партилен.

– Там кран торчит, мыть тебя буду, – мрачно пообещала я. И, тыча ему в спину палкой метлы, погнала на расправу.

Заскочив в подвал, я взяла большой кусок хозяйственного мыла и ведро с разведенной хлоркой. Папашка разделся за кустами, возле крана, я намылила метлу и взялась за работу. Он только взвизгивал. Примерно через два часа воду, которая с него текла, уже можно было условно считать чистой.

Ой, блин, подумала я, выкидывая на помойку вконец истрепавшуюся метлу, ведь у меня еще есть беглая маменька! Ну как и она тоже объявится? А если она успела нарожать мне братиков с сестричками? Подвал, конечно, не маленький, но куда же я всю эту бомжовую армию дену?

Потом я вынесла папашке простыню, он завернулся, и я отвела его в подвал, где уже закипал чайник, усадила за стол и дала бутерброд.

– Доча! – благостно повторял Партилен. – Доча! Вот, откинулся с зоны наконец. Дай, думаю, тебя найду, одна ты у меня, доча…

Я вытерла невольную слезу. Конечно, сомнительно, чтобы папанька встал на путь исправления. Хотя, глядя на его красные клешни, я засомневалась – с такими идти в щипачи нелепо, а ничего другого он вроде бы отродясь не умел. Ну, что же, пристрою его по дворницкой части, все-таки родная душа, хотя сперва за ним нужен будет глаз да глаз…

И тут я треснула кулаком по столу так, что посуда взлетела прямо под низкий потолок.

– Сука, падла, траханный карась, ты куда кресло девал, холера?!?

Глава восьмая

Все-таки чтение романов Яши Квасильевой способно даже из малообразованного дворника воспитать автора детективов. Вот я уже и главу закончила красиво, хотя еле удержалась от матерщины. На самом-то деле я много чего на папаньку понавешала и по всем кочкам его на хренах пронесла.

Но всякий раз я вспоминала о главном и проникновенно обращалась к родителю:

– Падла, куда кресло девал?!

Партилен отбрехивался – мол, он не по мебельной части, он – аристократ, золотые пальчики, и в доказательство демонстрировал свежеотмытые ярко-красные клешни. В конце концов он стал грузить все грехи на второго бомжа, которого упорно называл матерным словом, варьируя его примерно так: Хреновато, Охренито, Хренодрыго. Из чего я сделала вывод, что тот черномазый бомж, возможно, латиноамериканского происхождения. И очень даже просто – теперь в Москве такой вавилон, что вот тебе кхмеры, вот тебе шумеры, вот тебе пигмеи, вот тебе ассиро-вавилонцы, блин! Вспомнить хотя бы, как родственница Яши Квасильевой замуж выходила! Отыскала негра королевской крови – и не выезжая за пределы кольцевой!

В пользу гипотезы было и то, что парочка бомжей упорно не говорила по-русски.

Наконец я устала ругаться и объяснила бате ситуевину. Он крепко задумался.

– Мамай тебе ни хрена не скажет, она на этом деле до упора повязана, – рассудил он, – а скажет дура Юлька.

– Так она же!.. – выкрикнула я и заткнулась.

Я до сих пор не знала, жива Юлька или уже на том свете.

– Вот то-то! Чеши скорее в больницу! – радостно приказал Партилен. – Может, эта твоя Юлька видела, кто в нее стрелял. Дырка-то у нее где?

– Какая дырка?

– От пули! Если сзади – то она то ли видела, то ли нет, а если спереди, в грудях там или во лбу, – то, значит, точно видела!

Партилен был прав. Но своей правотой он настолько заморочил мне голову, что я совершенно забыла про кресло. А вспомнила, когда бежала к Агнессе Софокловне сделать несколько важных звонков.

Старушка прихворнула и куталась в халат, оставшийся от покойного супруга. Хпалат был мало того что бархатный, шириной метра в четыре, с поясом толщиной в мою руку и золотыми килограммовыми кистями, он еще имел воротник, поднимавшийся куда выше ушей бедной старушки. Я даже сперва не поняла, что там, внутри, – человек. Простояла минуту, хватая зубами воздух, и с трудом внушила себе, что самоходных халатов не бывает.

Я сбегала за лекарствами – бабульку прихватила банальная простуда, это в летнее время со многими случается, – и села на телефон. Первым делом я дозвонилась до «скорой» и после пятиминутного скандала выяснила, куда отвезли Юльку. Потом я связалась с больницей – и, к большому моему облегчению, оказалось, что Юлька жива, но к ней пока не пускают.

Тогда я позвонила в санэпидстанцию.

– Дворница я! Тут такое дело – тараканов стали травить, и жильцы на меня взъелись! Говорят, я им какого-то ценного таракана вусмерть отравила! Это что – значит, одних тараканов травить можно, а других – нельзя?! А справедливость где?! Вот при большевиках всех травили и ничего – жили, как люди! А теперь из-за паразита человек с работы вылетает!

Очевидно, я не первая выла в голос от этой проблемы. Мне объяснили, по какому адресу я могу приобрести за свой счет этого сверхценного таракана. Было в Москве несколько человек, выращивавших дома эксклюзивных, мать их за ногу, тараканов. Наверно, один прикормил санэпидстанцию, вот она к нему всех за товаром и посылала.

Затем я минут пять глядела на телефон, пытаясь вообразить себя Яшей Квасильевой. И не от мании величия, а для пользы дела – обычно Яша очень художественно врет по телефону и девяносто процентов информации добывает именно таким способом.

– Агнесса Софокловна, помните, я вам книжечку давала? – вдруг вспомнила я. – С одетой женщиной на обложке?

Еще совсем недавно на прилавках все обложки были с голыми женщинами, и желающие читать детективы или фантастику были вынуждены брать в нагрузку еще и это. Умница Яша запретила изображать себя в таком виде. И то – если женщине уже под пятьдесят… ой!..

Старушка отыскала и принесла «Привидение в бюстгальтере», один из ранних романов Яши Квасильевой. Я быстро нашла нужную страницу и, глядя в нее, набрала номер таракановода.

– Алло! Вас секретарь господина Ваганьковского беспокоит! У нас близится новоселье, уже готовы и отделаны все комнаты, кроме зимнего сада и зверинца. Мой босс был в гостях и видел, как по зимнему саду колоннами ходят большие породистые тараканы. Он бы хотел тоже взять тысчонки полторы.

– На тысчонки полторы? – уточнил таракановод. – Это будет пятнадцать тараканов.

– Вы что? Мы не нищие. Тысчонки полторы тараканов! Чтобы весь пол был покрыт и шевелился! Босс сказал – это будет прикольно!

– Даже у господина Новогиреева всего сорок тараканов! – воскликнул специалист.

– И это что – самая большая… самый большой?.. Самое крупное количество породистых тараканов в одном доме?

– Насколько мне известно, да.

– Это который Новогиреев? Это банк «Роспотряскомхоз»? Который на Чистых прудах живет?

– Это Новогиреев, который живет в Вилкине! – с тем таракановод и положил трубку, а я ахнула. Вилкино! Да там же особняк Яши Квасильевой!

Конечно, можно что-то еще придумать, чтобы просочиться в особняк и убедиться, что стул стоит на видном месте. Или же – что его в особняке нет, а это значит – он оказался фальшивым, был выброшен на помойку, а Новогиреев велел своим мальчикам, или девочкам, или кто там его охраняет, ликвидировать обманщиков и вернуть деньги.

Вот Яша обожает проникать в богатые особняки. Ее любимая шутка – одеться попроще, в шубейку какую-нибудь из крашеной норки, в сапоги кирзовые, а на палец взгромоздить любимое кольцо с бриллиантом в восемьдесят четыре карата. А мне чего взгромоздить?

Я почесала в затылке и пошла по другому следу.

Здоровенный сарай, фактически – крыша над бассейном, а посреди бассейна – остров с мебелью… Может, и этот архитектурный кошмар – тоже где-нибудь в Вилкине? Кому звонить?..

А кому бы позвонила Яша Квасильева?

Я набрала номер Павла Петровича, довольно злобного пенсионера, с которым у меня два-три раза в месяц бывает стычка над мусоркой. Он, сволочь, до самого дна дорывается в поисках выброшенных газет! Телевизора старый хрен не смотрит, потому что телевизор, как он визжит, прихваченный на горячем, к делу не пришьешь. А газеты ему нужны, причем все, выходящие в Москве. Разумеется, на это удовольствие никаких денег не хватит.

Павел Петрович собирает досье на всех! Стоит человеку заявить о себе как о бизнесмене, как старик делает вырезку и кладет ее в папочку с буквой «А», или «Б», или так далее по алфавиту. Он говорит – когда придут наши, по этим досье мерзавцев будут в Сибирь и на нары отправлять. Ну, пусть себе тешится, только бы вокруг контейнеров порядок соблюдал.

Старый хрен знал фамилию «Новогиреев» и выдал мне довольно много информации. Да, особняк в Вилкине, но на окраине поселка, ближе к лесу, да, скупает антиквариат. У него, у подлеца, оказалось, даже вычерчены планы престижных поселков Подмосковья, чтобы облегчить задачу «нашим» в ночь отправки на нары и в Сибирь.

– А это мадам из шестиэтажного особняка – первым же эшелоном! – проскрипел сумасшедший дед. – Довольно она над Советской властью измывалась!

Поставив в памяти против Павла Петровича галочку, я задала такой вопрос, а не написано ли где про дом, в котором гостиная представляет собой бассейн с островом? Старик сперва мне не поверил – это же до какой степени нужно спятить от наворованных денег? Но потом пошарил по своим досье и подтвердил – да, есть такая конструкция, наверно, одна на всю Москву, и принадлежит она грабителю народного достояния Сашке Крупскому.

Получив и этот адрес, я задумалась – что дальше-то делать.

– Кстати, детка, вас искали из клуба, – сказала Агнесса Софокловна. – Просили передать, что очередное заседание завтра, в семь часов, тема выступления – методы сбора информации Яши Квасильевой, просьба подготовиться к прениям по докладу. Я бы вам очень советовала сходить. Я же вижу – вы сейчас как раз информацию собираете!

Милая интеллигентная старушка! Я с трудом добыла из воротника ее беленькое личико, обрамленное седыми кудряшками, и крепко расцеловала. А потом отправилась в подвал – думу думать.

Партилен, как ни странно, не сбежал, ничего не спер, а просто-напросто спал. Я растолкала его и спросила – уцелел ли кто из старой бражки? Поскольку цивильного способа проникнуть в оба особняка я не вижу, остается нецивильный…

– А чего ты там, доча, забыла? – искренне удивился Партилен.

Я объяснила – у моей приятельницы похитили старинный костяной стул с бирюзой, сделали с него копии и втюхали сразу нескольким новым русским. Так вот, нужно найти НАСТОЯЩИЙ стул, иначе будут большие неприятности. Есть основания думать, что двое покупателей уже опознали подделку и выкинули ее…

– Ну так чего же проще! – обрадовался папанька. – Где, по-твоему, они эту мебель выкинули? У кремлевской стены, у мавзолея? У них же там, в Вилкине, скажем, есть место, куда всю рухлядь несут, а при месте наши люди караулят! Поспрошаю ребят – и все мне нарисуют, какие там стулья, кроватки и холодильники выбрасывали!

Я встряхнула то папанькино шмутье, которое сняла с него перед санобработкой. Ничего, еще один раз в жизни послужит, иначе тамошние бомжи его за своего не примут. Потом дала Партилену денег на метро и на автобус. И командировала его искать выброшенный костяной стул.

Когда он был уже далеко, я вспомнила о жутком кожаном кресле, похищенном папашкой совместно с бомжом Хреновато. Или Охренито – кто его разберет. Украв кресло, латиноамериканский бомж сгинул, да не один, а вместе с подругой, владеющей французским языком. Папашка же так радостно ухватился за поездку на окраину Вилкина, что знал: я вот-вот вспомню про это проклятое кресло!

Оставалось только ждать его возвращения.

Но тупо сидеть и ждать я не могла. Я нашла новую кофточку и поехала в больницу к Юльке. Партилен прав – она действительно могла видеть убийцу.

С другой стороны, что мне проку, если она и видела чью-то гнусную рожу? Ведь не сам же Новогиреев или Крупский выследили ее с быком за плечами и не пристрелили в надежде на внутренности быка!

Но, может, она слышала какие-то слова? Заметила детали? Вот Яша Квасильева обязательно бы съездила в больницу!

И ведь что любопытно – бедная Юлька пострадала совсем зря. Денег в быке не было – они, скорее всего, были зашиты в кожаное кресло. Или же до сих пор хранятся в Натальиной квартире…

Я опять задумалась.

У меня есть фотография Яши Квасильевой, на которой писательница думает. Поза там довольно напряженная, так бы сидел человек, которому приходится думать довольно редко и он старается изобразить этот процесс по мере разумения. Я отыскала фотографию и села, распределив пальцы по волосистой части головы и сориентировав руку так, чтобы запястье приходилось как раз напротив переносицы. Долго в этой позе не просидишь, так что пришлось думать быстро.

Если бы я была тем человеком, которого нанял Новогиреев или Крупский, чтобы убить реставраторшу и найти деньги, где бы я их искала? Учитывая, что времени у меня не так уж много?

Я бы подумала так: эта тетка привыкла работать руками, и, скорее всего, она не в стопке пододеяльников спрячет баксы, а в каком-то сомнительном произведении искусства, тем более, что куча денег по объему больше любой стопки пододеяльников. Значит, нужно искать странный и бесполезный предмет, имеющий внутри пространство… ну, бык же, будь он неладен!

А как бы рассуждала Наталья, зная, что ей предстоит спрятать сомнительные денежки?

Она бы рассуждала точно так же! Человек, который ищет деньги в квартире реставратора, прежде всего полезет в какую-нибудь гипсовую дуру или в диван эпохи Людовика Пятнадцатого! Значит, именно там ничего прятать и не надо.

Даже в кожаное кресло – и то не надо, потому что идея чересчур очевидна… Конечно, можно отдать кресло кому-то на сохранение, но где шанс, что по следу этой мебели не устремятся ищейки с пистолетами?

Так, может, полмиллиона баксов все еще в квартире?

Юлька могла знать одну важную вещь – попытался ли кто-либо покуситься на египетского быка, которого я передала ей в метро. Если да… то что?

Нет, не получается из меня Яши Квасильевой!

Решив, что из Юльки наверняка удастся извлечь хоть какую-то информацию, я поехала в больницу. В конце концов, повторный обыск Натальиной квартиры может и подождать.

По дороге я останавливалась у всех лотков и набирала еду в пакет. При этом благословляла оболтусов, толкнувших черный монолит за тысячу баксов. Мои комиссионные пришлись весьма кстати!

Дежурный врач посмотрел на мой пакет, почесал в затылке и попробовал его приподнять. Не вышло.

– Вы кем работаете? – уважительно спросил он.

– Дворником.

– А-а… Ничего этого нельзя.

– Откуда вы знаете, что в пакете? – взвилась я. – Вы же туда даже не заглянули!

– Яблоки, бананы, киви, йогурты, творожок «Нежность», две буханки черного хлеба и шесть нарезок копченой колбасы.

Я обалдела – это что же, человек-рентген? Человек-сканер?

Нет, просто врач был со стажем. Он знал – несут первые подвернувшиеся под руку витамины, а кроме них – то, что можно хранить не в холодильнике, откуда непременно стянут, а в тумбочке у кровати, или же, в идеальном варианте, под матрацем.

– Там, под бананами, у вас клюквенный морс есть – его можно, полстакана, – сказал врач и позволил мне войти в палату.

Конечно, я ожидала, что Юлька выглядит не лучшим образом, но совершенно не ожидала, что она вообще никак не выглядит. Сначала мне показалось, что на огромной кровати никого нет, а просто плоско лежит одеяло, под которое уходят разные трубочки. Потом посреди полушки раскрылись два глаза.

Юлька больше не олицетворяла собой тот тип цветущей женской красоты, который мужики, словно сговорившись, определяют одним словом: «корова!» Глаза – да, глаза остались, а налитые щеки опали и по цвету идеально соответствовали желтоватой подушке.

– Юля, Юленька! – прошептала я, приближаясь. – Юля, это я, Люстра…

Бескровные губы зашевелились.

– Ба… ба… ба… – произнесла Юлька.

– Бабушка? – догадалась я. Египетская царица не приходилась Юльке родной бабкой, но, возможно, Юлька с детства привыкла ее так называть?

– Вну… вну… вну… – прошептала Юлька.

– Внучка? – тут уж я удивилась. Может, Юлька бредит и сама себя зовет?

– Пи… пи… пи…

– Пить? Это я сейчас! – я взяла поильник с длинным носиком, налила туда морс и влила немножко Юльке в рот. – Юля, ты видела, кто на тебя напал?

– Ба… ба… ба… – бормотала Юлька.

– Ты что? Ты хочешь сказать, что в тебя стреляла Клеопатра?

– Вну… вну… – бормотала Юлька.

Я поняла – это «внутри»! Что-то было спрятано внутри, и из-за этого загадочного предмета в Юльку стреляли! Так, значит, баксы все-таки попали к египетский царице? Но как? В животе быка? Или это были уже не баксы, а какой-то связанный с ними документ, и Наталья спрятала его в портрет рыжей голой красавицы?

Но кроме «ба» и «вну», я от Юльки ничего не добилась.

В конце концов меня выперли из палаты.

Я ехала домой, сильно озадаченная. Юлька то ли беспокоилась о Клеопатре, то ли хотела ей что-то рассказать. Но что? Назвать убийцу? Сообщить, где спрятаны деньги? Но если она это знает – то и она, выходит, по уши увязла в этом деле?

Стоп! Как вообще сюда впуталась Юлька?

Она приперлась аккурат через три минуты после того, как убили Наталью! И очень хотела попасть в квартиру. И очень недоумевала, когда я не впустила ее.

Юльку прислали!

Я вдруг поняла это совершенно ясно.

Не отдельно Новогиреев и не отдельно Крупский обнаружили подделку, а оба разом! И оба, не сговариваясь, стали возвращать свои денежки! Я имею дело не с одной бригадой киллеров, а с двумя! Этого только недоставало…

То ли Крупский, то ли Новогиреев нанял Юльку, чтобы она произвела обыск в теткиной квартире. А потом заказчик, уверенный, что она нашла и прикарманила деньги, велел ее пристрелить!

Я не была уверена, что тут концы с концами сходятся, но пока версия была вполне логична. Даже чересчур логична…

Я к тому клоню, что Яша Квасильева никогда не берет верный след сразу, точнее, она его берет, но мыкается вокруг да около, пока не прибудет полковник Запердолин и не объяснит ей, что к чему. А я что-то слишком быстро разобралась… Это что же – и классического удара по затылку не будет?

А что, если Юлька успела спрятать деньги в логове Клеопатры? Среди древнеегипетских прибамбасов? Допустим, баксы все же были в тысячных или десятитысячных бумажках, допустим, они оказались или в быке, или в картине. И бедную Юльку подстрелили именно потому, что она не хотела отдавать деньги? Вот что означает «вну»! Внутри какой-нибудь дряни, которой египетская царица до потолка забила свое жилище, именуемое пирамидой!

Когда я приехала домой, Партилена там, понятное дело, не было. Поскольку он уже знал про взбесившуюся Натальину маменьку, я оставила ему записку «Поехала к Клеопатре, вернусь поздно, обязательно найди Хреновато!». Я хотела, притворившись какой-нибудь древнеегипетской жрицей, выпытать у Клеопатры подробности, связанные с Юлькой.

А куда я могла пойти за прикидом древнеегипетской жрицы? Да только к Агнессе Софокловне! У нее висят шторы, которым самое место в какой-нибудь пирамиде. И тапки хивинского эмира тоже придутся кстати. Если я завернусь в штору, а на голову надену хрустальную вазу для фруктов, которая постоянно торчит на столе у милой старушки, то, может, за какое-нибудь пирамидальное чудище и сойду.

– Детка, поверьте мудрому совету, проведите сегодняшний вечер дома! – вдруг сказала Агнесса Софокловна. – Мы можем телевизор вместе посмотреть. Вы мне Яшу Квасильеву вслух почитаете!

Я задумалась – с одной стороны, обожаю читать вслух гениальные романы, с другой – повеяло многообещающей мистикой.

Если Яше в процессе следствия кто-то что-то нехорошее пророчит, умоляет не вмешиваться, указывает на плохое расположение звезд, то в следующей главе ей обязательно чем-нибудь треснут по затылку, в мыслях наступит прояснение, а там, глядишь, и полковник Запердолин подоспеет.

Я посмотрела на старушку – кто ее разберет, она всерьез предостерегает, или простудой мается. Понять ее нетрудно – ей приятнее провести вечер со мной, а не в одиночестве, да я же заодно и Дюшку выгуляю. Вон – стоит, кутается в многоместный халат, один нос видно.

Конечно, Агнессу Софокловну жалко, но ведь и Лягусика надо спасать!

Я пообещала доделать кое-какие дела и тут же прийти, а сама помчалась на метро.

Ничего, что на мне не намотана штора, а обута я в простые босоножки. Буду гудеть загробным голосом – авось и сойду за древнее египетское чучело!

В метро со мной случилась маленькая неприятность – наступили на ногу, и ступня выскользнула из босоножки. Подобрав обувку, я отошла в сторону и нечаянно встала так, что мне сделался виден эскалатор.

Вообразите мое удивление, когда где-то посередке лестницы я увидела знакомую белую шляпку!

Сперва я, конечно, глазам не поверила, но спряталась за колонну и немного подождала. Ну точно! Агнесса Софокловна, забыв про свои хворобы, преследовала меня, вооруженная белым зонтиком!

И что бы это значило?

Почему старушка не хочет отпускать меня к египетской царице? Может, у нее какие-то давние счеты с Клеопатрой? Может, Клеопатра отбила у нее какого-нибудь доисторического фараона? Или наоборот?

Я сделала ловкий финт и села в поезд, идущий в противоположном направлении. Сперва запутаю следы, а дальше будет видно.

Однако мысль уже зародилась во мне, зашевелилась, стала обрастать подробностями. Почему старушкина интуиция против моего визита к Клеопатре? И вообще – говорила я ей, что собираюсь к египетской царице? Или она сама сообразила?

Клеопатра, Клеопатра… Что-то похожее уже было в моей жизни. А может, и не в моей. Когда читаешь романы Яши Квасильевой, перестаешь понимать, где ты, а где – Яша, честное слово! Живешь в шестиэтажном особняке посреди Вилкина, выезжаешь в высший свет, ведешь длительные разговоры с престарелыми родственниками, такие длинные, как на самом деле, и такие же содержательные, как на самом деле…

Атас! Я поняла!

Я вспомнила, где сталкивалась с сумасшедшей старухой! Правда, тогда она не воображала себя египетской царицей, у нее был какой-то другой бжик… Но дело не в бжике, а в том, что именно она оказалась главной преступницей! Старуха, на которую никто бы не подумал!

И тут я застыла с открытым ртом. Да, я уловила подсказку судьбы, как будто сама несравненная Яша протянула мне руку помощи. Но как быть дальше?

Яша Квасильева написала столько романов, что они заполнили у нас с Лягусиком шесть полутораметровых книжных полок. В каком же их них действует безумная и преступная старуха? Нужно найти этот роман, внимательно прочитать нужные страницы – и я наверняка найду улики против бабки Клеопатры! Не может же быть, чтобы в жизни все было не так, как в книгах Яши Квасильевой!

Вид шести книжных полок всегда приводил меня в трепет – я восхитилась эпическим талантом Яши, сумевшей столько написать, я ощутила прямо-таки священный восторг, но при мысли, что все эти гениальные творения придется не перечитывать, наслаждаясь любимыми сценами, а быстренько пролистывать, я чуть не заплакала.

Но рано было отчаиваться – я же могла призвать на помощь наш фан-клуб поклонниц Яши Квасильевой! Тем более, что от комиссионных еще оставалось немало, и я могла позволить себе покупку телефонной карточки!

Первой я позвонила Гюльчехре Нумизматовой.

– Привет, Гюля, это Люстра. Ты не помнишь, в каком романе преступницей оказалась сумасшедшая бабка?

– Как это не помню? – возмутилась Гюльчехра. – Обидеть хочешь, да? «Белоснежка и семь трупов», «Ангел подколодный», «Родимая могила», «Привидение в бюстгальтере», еще называть?

– Называй…

– «Букет белены», «Крокодилы тоже плачут», «Контрольная улыбка», «Рандеву с Горынычем», еще называть?

Я чуть не померла от зависти.

Гюльчехра очень хочет поскорее стать настоящей москвичкой. А какая она настоящая москвичка, если не читает в метро Яшу Квасильеву? Поэтому она взяла за правило – каждый день не меньше двух часов ездить по кольцевой с томиком Квасильевой в руках. Из-за этого возникают недоразумения – наши юные активистки, которые ходят по вагонам и раздают женщинам, не запасшимся литературой для метро, томики Квасильевой, иногда сцепляются с Гюльчехрой, не признав ее в лицо. Ее обвиняют в том, что она нарезает круги нарочно с целью дискредитации знаменитой писательницы – как бы намекая, что над ее романами и заснуть недолго. Ну, было дело, как-то Гюльчехра заснула в вагоне, подумаешь, событие! Она так много делает для пропаганды творчества Яши Квасильевой, что маленькую оплошность можно бы и простить.

Я вышла на ВДНХ и в подземном переходе под проспектом Мира отыскала книжный ларек. Выбор книг Квасильевой был на удивление жалок, всего каких-то пятнадцать наименований, но «Ангел подколодный» и «Букет белены» нашлись.

Листая на ходу «Ангела», я поспешила мимо гостиничной ограды к длинному дому номер сто восемьдесят два по проспекту Мира. Нужный эпизод все никак не попадался, а между тем я чувствовала, что уже близка к разгадке всей этой истории!

Я вошла во двор как раз на нужной странице. Вот он, один из любимых персонажей Яши Квасильевой, – бешеная бабка! Вон она, бабка, вообразившая себя Марией Стюарт и претендующая на шотландскую корону! Но хрен с короной, мне нужны подробнности – не только устройство большого воротника из газетной бумаги, но и другие, имеющие отношение к преступлению… вот они, вот…

Я прикоснулась к дверной ручке, уже понимая хитросплетение вокруг костяных стульев, долларов, выстрелов и тайников. Я набрала код автоматически, ноги сами внесли меня по лестнице на второй этаж, я встала перед дверью Клеопатры – и тут наконец в моем затылке взорвалась граната!

– Наконец-то! – воскликнула я и отрубилась.

Но даже в бессознательном состоянии я была счастлива. Выходит, я все сделала как надо, я все поняла и разгадала правильно, если меня, почти как Яшу Квасильеву, треснули по затылку.

И тут ужас пронизал меня. Ведь к Яше в таких случаях спешит на помощь отважный полковник Запердолин! А ко мне? Кто примчится, потрясая пистолетом, во главе дивизии ментов, и повяжет убийц?

Блин! Некому ж примчаться…

Я в отчаянии застонала.

– Жива! – раздался знакомый голос. – Ну, сволочь, если бы ты ее ухайдокал!..

– Да что ей сделается! – взвыл плаксивый голос. – У нее башка чугунная!

– Не смейте трогать эту пирамиду, где сам Осирис обитает!

– Доча, доча! Открой ротик, вот одеколончик!

– Не смейте благовония Исиды во рты чужие гнусно расточать!

– Бардак… – прошептала я и открыла глаза.

И это действительно был бардак.

Во-первых, квартира египетской царицы была полна ментов, Во-вторых, передо мной на коленях стоял Партилен и поливал меня французскими духами Клеопатры ил большого граненого флакона. В-третьих, рядом с моей головой лежала большая толстая скалка. В-четвертых, где-то очень высоко висели седые кудряшки и белая шляпка…

– Бардак, – повторила я. И тут ко мне на грудь рухнуло что-то не очень тяжелое, зато жутко несвоевременное, ведь я как раз пыталась подняться на локте.

– Люстрочка, Люстрочка, я знала, что ты придешь!

Это была Лягусик, замотанная в большое махровое полотенце, а в руке у нее был почти дочитанный «Пожар страсти».

Я поняла, что или сошла с ума, или от удара приказала долго жить и попала в рай. Допустим, Лягусик уже ждала меня в раю, допустим, старушка Агнесса Софокловна давно туда собиралась. Да и Клеопатре уже вроде бы пора. Но папанька был вполне бодр, да и менты не производили впечатления покойников.

Высвободившись из-под Лягусика я села и невольно облизалась.

Плюньте в глаза тому, кто будет вас уговаривать выпить французскую туалетную воду! Даже если на халяву!

– Что здесь происходит, мать-перемать? – жалобно спросила я. – Чего вы все сюда сбежались?

– Дух пирамиды выйдет из оков и всех с собою на тот свет потянет! – завизжала царица Клеопатра.

– Тихо, мамаша, вам слова не давали, – сказал придерживавший ее сзади молоденький мент. В глазах у меня прояснело, и я поняла, почему египетская царица держит руки перед собой так неестественно. Просто, еле высвободив местечко среди браслетов, на нее надели наручники.

А рядом объявилась еще одна знакомая физиономия – но уж ее я никак не ожидала тут увидеть.

Это был молодой любовник покойницы Натальи – шалопай Сашка. Что любопытно – и этот стоял в наручниках.

– Мать-перемать, – повторила я.

– Не ругайтесь, детка, это нехорошо, – сказала Агнесса Софокловна. – Тут и без вас есть кому выразиться. Сидоров, раскудрить, как там машина, скоро будет?

– Яша… – пробормотала я, потому что в общей атмосфере крепчающего безумия она была моим единственным спасением. Ведь сколько раз с ней бывало такое: очнется с пробитым черепом, ни хрена не понимает, а через две минуты уже сидит в кресле, пьет кофе, курит «Голуаз» и наслаждается подробностями своей детективной истории.

– Тс-с-с… – прошептала Агнесса Софокловна. – Не буди лихо…

– Какое еще лихо?! – наезда на Яшу Квасильеву я простить не могла и дернулась, опрокинув стоявшего на коленях Партилена.

Агнесса Софокловна печально усмехнулась, сняла шляпку, а потом и седые кудряшки. Под кудряшками обнаружилась лысина.

Затем она стянула с рук беленькие нитяные перчаточки. Я увидела две совершенно мужские лапы.

И, наконец, она стряхнула с ног белые лаковые туфельки с перепонкой и крякнула от облегчения. Только теперь я поняла, что эти старушечьи ножки – по меньшей мере сорок четвертого размера.

– Разрешите представиться – полковник Запердолин!

– Но, но… – забормотала я, а сидевшая рядом со мной на полу Лягусик громко и художественно ахнула.

– Теперь понимаете? – горестно спросил полковник. – Меня начальство прикрепило к Квасильевой. Как-никак, национальная гордость, ее беречь нужно. Ни вправо, ни влево, а только охраняй Квасильеву и расследуй все те глупости, в которые она ввяжется! А у вас, детка… тьфу, Перлюстрация Партиленовна, дельце уж очень любопытное, не удержался…

– Что же в нем любопытного? Втюхивали иностранцам и богатым дуракам подделки – вот и все любопытство!

– Не-ет! Все началось совсем не так и гораздо раньше…

Тут у Запердолина квакнул сотовый. Бравый полковник поднес аппаратик к уху и несколько раз произнес «да». А потом – и вовсе странную фразу «Гипнотизер уже вызван, да, тот самый Лонго…»

– Ой, нас будут гипнотизировать? – спросила Лягусик. – Ой, я боюсь!

– Ни за что и никогда! Партилен, – я ткнула папашку локтем в бок, – пора сматываться.

– Доча, я не емши и не пимши, а тут, гля, холодильник с припасами, – сообщил он. – В Вилкине проболтался, никаких там костяных стульев никто не выбрасывал, жрать хочу – сил нет!

– Не посягай на корм священного быка! – вызверилась египетская царица.

– Быки сено жрут, а там колбаса и рыбные консервы, сам видел, – возразил папашка.

– Приносим жертвы мы божественным быкам для плодородья в день разлива Нила! – заголосила Клеопатра. – Не прикасайся, пакостный гиксос!

– Потише, Лидия Анатольевна, и так голова раскалывается, – сказала я старухе.

– Я Клеопатра, предок – Птолемей! – огрызнулась она.

– Вот хорошо, что напомнили! – обрадовался Запердолин. – Заодно сейчас и с вашим предком разберемся, и с потомками…

– Я домой хочу! – перебила его Лягусик. – Полковник, я держусь на нервах! Ради всего святого, отвезите меня домой!

И сделала ручкой вот этак.

– Она что у тебя – совсем того? – тихонько спросил Партилен.

– Тихо, папашка, это из дамского романа…

– Домой, – это можно. Опять же – нам по пути, – согласился Запердолин. – Сидоров, грузи эту парочку и вези сам знаешь куда. А я поеду по особо важному заданию.

– Есть! – отсалютовал мент Сидоров, и Клеопатру с Сашкой поволокли вон из квартиры, причем старуха крыла всех в хвост и в гриву на чистом древнеегипетском языке, а Сашка выражался по-простому и очень однообразно.

Запердолина ждала большая черная машина.

– Найденыш! – он похлопал транспорт по боку. – Из Яузы выловили! По радио объявляли – хозяин не признается. Вот, временно реквизовал для выполнения важного задания. Ну, поехали!

Мы сели в машину – Запердолин за руль, Партилен и я – на заднее сидение, а Лягусик неожиданно ловко присоседилась к бравому полковнику. Я вздохнула – вот где дамские романы пригодились! Я, читая Яшу Квасильеву, научилась разгадывать преступления, а Лягусик, читая своих англоязычных дур, научилась перебегать дорогу лучшей подруге, почти сестре!

– Слушайте внимательно, – сказал, выруливая на проспект Мира, полковник Запердолин. – Эта история началась очень давно, еще при генсеке Брежневе, который с бровями, если помните. Я-то помню…

Генсек Брежнев после смерти долго еще жил в анекдотах. Но это было его, так сказать, упрощенно-благостное житие, в меру смешное и не слишком ядовитое. На самом деле, когда стали разгребать, что он успел понаделать при жизни, спецслужбы схватились за головы и при каждом новом эпизоде поминали вождя изощренно и разнообразно.

Дело в том, что он страшно любил брататься с предводителями всяких народно-освободительных движений. Стоило где-то в латиноамериканских джунглях завестись шайке бездельников, генсек тут же давал распоряжение – отправить им два ящика автоматов Калашникова, побольше патронов и по три-четыре экземпляра «Малой земли» на одну разбойничью душу. Время от времени кто-то из этих авантюристов добивался успеха и приезжал в Москву победителем – если у него хватало ума вовремя объявить себя марксистом. Но чаще шайка бывала разгромлена, и именно Страна Советов давала приют успевшим сбежать воякам.

Брежнев встречался с посланцами всевозможных борющихся за свободу стран, даже таких, каких ни на одном глобусе не сыщешь, устраивал в их честь приемы и преподносил им подарки. Ему, скажем, привезут большую ржавую гильзу от снаряда времен первой мировой, клятвенно утверждая, что именно этот снаряд сгубил какого-нибудь непроизносимого диктатора, а генсек отдаривает какой-нибудь мелочишкой из музейных запасников. Он все больше шарился по Оружейной палате, потому что шедевры Третьяковки представляют интерес в основном для патриотов России, а золото, серебро и драгоценные камешки – для всех.

Так вот, несколько лет спустя после его смерти, уже при Горбачеве, стали выясняться подробности этой светско-политической жизни. И оказалось, что довольно много экспонатов Оружейной палаты – всего-навсего удачно выполненные копии, оригиналы же частично в Африке, частично в Латинской Америке. Хорошо хоть, шапка Мономаха в этой свистопляске уцелела.

Надо отдать генсеку должное – когда он видел, что вождь повстанцев способен только рычать и нажимать на спусковой крючок, он тихонько отдавал распоряжение, и в Африку отправлялась именно подделка.

Само собой, были и люди, изготавливавшие копии старинных шедевров. Их было немного, платили им порядочно, и это сделалось чем-то вроде семейного бизнеса. Например, Наталья Петровско-Разумовская была приведена в секретную мастерскую своей матушкой, тогда еще пребывавшей в здравом рассудке Лидией Анатольевной Котляковской.

Слушая Запердолина, я прямо блаженствовала – все было в лучших традициях Яши Квасильевой! Сперва – куча недоразумений и трупов, потом удар по затылку, потом прибегает бравый полковник и быстренько все объясняет! Но раз так – я вынуждена его перебить…

– А у Лидии Анатольевны Котляковской была четвероюродная сестра, которую почему-то не удалось пристроить в мастерскую!

– Пятиюродная, – поправил Запердолин. – И не почему-то, а она считала себя выдающейся художницей, и все в ней сопротивлялось наобходимости копировать чужие творения. Но как вы догадались?

– Точно так же, как и вы, полковник! У госпожи Квасильевой в половине ее расследований обязательно возникает дальняя родственница, имеющая внешнее сходство и сердце, полное зависти! Вспомните «Подколодного ангела»! Ведь вы же сами шли по следу этого двойника! Это когда преступник треснул Яшу по голове огнетушителем!

– Точно!.. Надо же… – полковник был несколько ошарашен. – Ну да, это нормальное явление, только я думал, что это сокровище лишь Яшу преследует, а оно, оказывается, и в ваше дело замешалось.

– Ой, как интересно, продолжайте, продолжайте! – пискнула Лягусик, и, надо признаться, довольно по-кретински пискнула. Но, мать-перемать, полковнику это, кажется, понравилось!

И он продолжал рассказ.

Пятиюродная сестра Лидии Анатольевны была художницей-абстракционисткой, и сколько кузина ни пыталась пристроить ее к делу – толку было мало. А между тем абстракционистка Лена зарабатывала своими художествами ровно столько, чтобы не помереть с голоду, и что-либо в жизни менять упорно не желала. Она даже родила дочку от неизвестного папочки. Лидия Анатольевна, сама – мать, стала это несчастье активно подкармливать.

Дети росли, вот уже Наташа Петровско-Разумовская стала классным реставратором, вот уже дочка Лены, прокляв художественное творчество отныне и до веку, унеслась ловить фортуну за границу, оставив мамочке сыночка Сашу…

– «Вну»! «Вну»! – заорала я. – Это был «внук»!

Но ничто не проходит бесследно – и Лидия Анатольевна, ставшая признанным мастером по подделкам египетских древностей, повредилась рассудком. Она изготовила головной убор царицы Клеопатры, раздобыла парик, то есть – преобразилась по полной программе. И ее быстренько спровадили на пенсию, благо возраст позволял.

Наталья навещала мать не слишком часто – та только на словах была египетской царицей, а картошку чистить и щи варить не разучилась. Зато к ней повадилась постаревшая Лена. Она обратила внимание, что с годами ее сходство с кузиной увеличилось, и, выстроив план, стала всячески избегать Натальи. В конце концов она через общих знакомых донесла до Петровско-Разумовской, что уехала в деревню – доить коров и приобщаться к вечным истинам. Поскольку с художниками такое случается, Наталья только вздохнула с облегчением.

А между тем на ее горизонте нарисовался обаятельный молодой человек, который ни на что не претендовал – ни на деньги, ни на выгодные знакомства, а только хотел трахаться с Натальей. Это был сообщник Лены – ее родной внук Сашка.

И наступил день, когда Лидию Анатольевну пришиб инсульт. Лена примчалась к ней с внуком и перевезла умирающую к себе на квартиру. Когда реставраторша скончалась, внук Сашка вызвал «скорую» и оформил тело как труп своей родной бабки, а Лена заняла место египетской царицы.

Но если Лидия Анатольевна играла роль с определенным достоинством, то Лене пришлось сделать Клеопатру попроще. Она не знала истории Древнего Египта, она не сумела починить сломавшийся головной убор, точную копию настоящего, и в конце концов ее Клеопатра стала дешевой пародией. Но Наталья не придала этому значения – вернее, считала метаморфозу не выходящей за рамки обычного сумасшествия. И то, что египетская царица стала встречать ее, замотав лицо оконной занавеской, тоже Наталью не насторожило.

– Ой, как интересно… – пролепетала Лягусик.

Но самое интересное заключалось в другом. Лена-Клеопатра знала воспитанниц Лидии Анатольевны, двух Екатерин, Абрикосову и Мамай. Она сочинила трогательную историю, почему вынуждена притворяться перед родной дочерью египетской царицей, и предложила, действуя через салон «Мебелюкс», реализовать кое-какие копии, оставшиеся у Лидии Анатольевны. А потом и вовсе организовала синдикат по производству фальшивого эксклюзивного антиквариата. Обе Екатерины вовлекли в него и Наталью, только она понятия не имела, что делами заправляет царица Клеопатра. Она считала главой дела Екатерину Мамай, да та и вела себя как главарь синдиката.

Все шло хорошо, пока непонятный лесной вотяк не притащил костяной стул…

Надо сказать, что в квартире египетской царицы было множество книг, которые Лена от скуки постоянно читала. Когда Мамай рассказала ей про стул, Лене показалось, что она его где-то уже встречала. Она открыла нужный альбом – и, к большому своему удивлению, там его и обнаружила. Стул был не простой – и, судя по всему, вотяк тоже был не простой. Но вотяк исчез, а в руках у реставраторш оказалось сокровище, которое можно было продать за бешеные деньги. А если еще сделать копии!..

Царица Клеопатра зря денег не тратила. К тому же, она понимала, что новые русские через несколько лет станут нормальными русскими и научатся отличать оригиналы от подделок. Следовало сворачивать деятельность «Мебелюкса» и удирать за границу. Лично для себя египетская царица присмотрела Монако.

Но ей хотелось напоследок сорвать самый жирный куш. То есть, прикарманить деньги за обе копии, не делясь ни с кем. Эти деньги, уплаченные Новогиреевым и Крупским, должны были быть доставлены на квартиру к Наталье. У Абрикосовой их хранить было опасно – муженек имел привычку шарить во всех закоулках. Мамай, как на грех, затеяла ремонт, и дом был полон полупьяных мужиков.

Первой Клеопатра убрала Катю Абрикосову – когда она выполнила свою часть работы, основополагающие фрагменты фальшивых стульев. Потом настала очередь Натальи. Но Сашке, исполнившему роль киллера, не повезло, – вмешалась Перлюстрация Партиленовна.

Когда дошло до Перлюстрации Партиленовны, папашка приосанился. А я вздохнула.

Сашка следил за мной, когда я вытаскивала ночью из дому египетского быка, Он уже были в трех шагах от меня с какой-нибудь клюшкой для гольфа наготове, но его спугнула патрульная машина – менты очень вовремя стали у меня допытываться, куда это я волоку произведение искусства. А потом я нырнула в метро.

Конечно, я упустила тогда классную возможность получить тупым тяжелым предметом по затылку, как бесстрашная Яша Квасильева. Тем самым я не то что поднялась бы на одну ступеньку с ней – нет, об этом я и мечтать не смею, – но хоть чуточку бы к ней приблизилась. Но ведь я же в конце концов схлопотала скалкой по башке!

Но зато они похитили беззащитную подружку-сестричку и спрятали ее в ванной у Клеопатры. По-моему, Лягусик даже не очень расстроилась из-за такого события. Если только вообще его заметила. Вот полковника Запердолина она, стерва, сразу заметила!

Полковник Запердолин меж тем собирался было изложить в подробностях все преступления – убийство Абрикосовой и Натальи, покушения на Юльку и Мамая, но мы уже приехали. Полковник вышел из машины, обошел ее, раскрыл дверцу и протянул мужественную руку Лягусику. Мне прямо нехорошо сделалось. Надо же – сидит такой божий одуванчик в подвале под пальмой, читает роман «Пожар страсти», а потом – бац! И сам полковник Запердолин падает к ее ногам! А тут носишься с метлой целыми днями, пока все подъезды хлоркой перемоешь – умом тронешься, и хоть бы кто внимание обратил!

– И все-таки непонятно, как вы к этому делу пристегнулись, – довольно грубо сказала я, вылезая из машины без посторонней помощи.

– Сейчас поймете, Перлюстрация Партиленовна, – и Запердолин, встав у кирпичной стенки мусорки, вдруг засвистел мотив из «Семнадцати мгновений весны».

Свистел он долго, минут десять, и наконец ему отозвался одинокий свист. Тогда полковник подал какой-то совершенно разбойничий сигнал – и из темноты к нам вышли бомж Охренито и его боевая подруга!

Полковник Запердолин вытянулся перед чумазым бомжом по стойке смирно и рявкнул:

– Здравия желаю, товарищ генерал!

– Буэнос диас, чикито, – ласково отвечал бомж.

– Вот, Лиана Ивановна, разрешите вам представить, – полковник Запердолин сделал широкий жест в сторону бомжей. – Но, если угодно, я сперва завершу историю про генсека…

Завершение было куда удивительнее начала. Что бровастое чучело разбазаривало народное достояние – все и без полковника Запердолина знали. Но когда в конце восьмидесятых стали наконец-то подсчитывать убытки – взялись за головы.

Кроме всего прочего, из Оружейной палаты исчез царский трон.

Генсек даже не позаботился приказать, чтобы сделали приличную копию.

Трон был уникальный. Его подарили царю Михаилу Федоровичу иранские купцы за какие-то поблажки по части пошлин. Царь очень любил это произведение искусство из лучшей слоновой кости, усыпанное бирюзой. Любил его и наследник, Алексей Михайлович. Зато царь Петр, похоже, даже ни разу не присел на костяное сиденье. Понемногу реликвия стала всего лишь экспонатом.

Но когда в последнее время все громче стали раздаваться голоса в пользу восстановления монархии в России, вопрос о троне встал ребром. Дело в том, что многие монархисты и Петра-то не считают настоящим Романовым, а уж трон, на которым он сидел, для них и подавно не святыня. Так получалось, что подарок иранских купцов был признан чуть ли не елдинственным царским сиденьем, не оскверненным посторонними, как бы это выразиться… Ну, я дворник все-таки, не английская королева, как умею – так и выражаюсь!

Дальновидные чиновники, готовые вступить в блок с монархистами, стали разбираться – куда подевался трон? И оказалось, что его вроде бы подарили президенту какой-то новорожденной африканской страны, вступившей на путь демократии. Путь оказался коротким, президент сгинул в неизвестном направлении, страну поделили соседи, потом опять что-то образовалось, началась гражданская война – и проследить путь трона стало совершенно немыслимо.

В одну прекрасную ночь двое дипломатов, имевший большой опыт работы в Африке, были вызваны в кабинет весьма ответственного лица. Они получили задание – немедленно лететь в Африку и найти след царского трона. Им даже не было позволено вернуться домой за зубными щетками. На следующий день была разыграна комадия их гибели в автокатастрофе.

Но поди отыши костяной трон в бурлящей Африке!

Дуэт дипломатов носился от Алжира до Южно-Африканской Республики и обратно, то находя след, то вновь теряя его. Шли годы, дипломаты получали все новые звездочки на хранящиеся в сейфе погоны, но при этом понемногу забывали русский язык…

И вот оказалось, что трон, неожиданно для всех, вернулся в Россию!

Его привез в своем багаже посол очередной новорожденной страны – привез потому, что, будучи племенным вождем, привык, сидя на нем посреди гарема, выбирать спутницу жизни на ближайшие сутки. Зачем же с привычками-то расставаться? Тем более, что он и большую часть гарема с собой притащил.

Но не прошло и года, как племена взбунтовались, вернулись к феодализму, и посол оказался никому не нужен. Какое-то время он держался старыми финансовыми запасами, а потом принялся распродавать личное имущество. Загримированный и снабженный очень достоверной легендой переводчик таскал по салонам Старого Арбата всевозможные африканские реликвии. Так царский трон, трон настоящих Романовых, попал в «Мебелюкс».

А дальше уже остаются мелочи. Когда копии были сделаны и проданы, Наталья решила продать оригинал в Америке и обшила его кожей. Но осуществить этот план ей не удалось.

Дипломаты, вернувшись в Россию вслед за троном, довольно быстро нашли его и были готовы изъять из Натальиной квартиры, но там началась вся связанная с убийством суета. Не сразу сообразили они, что трон спрятан в подвале у скромного дворника. Поскольку кочевая жизнь отучила их от всяких изысканностей, им было очень легко выдать себя за бомжей. Вот только русского языка они больше не знали – но после третьей поллитры это уже неважно.

А когда они выставили Партилену четвертую поллитру, он взвалил на плечо трон и поволок туда, куда им требовалось, – на конспиративную квартиру.

– Ну? Вы все еще не догадались, кто эти бомжи? – лукаво спросил полковник Запердолин. – В годы странствий их звани Хуанито Охренуито и Маритана Охренуито…

– Папа! Мама! – завопила Лягусик.

– Дядя Ваня! Тетя Марфуня! – завопила и я.

– Ну вот и встретились, – молвил полковник Запердолин с чувством глубокого внутреннего удовлетворения.

Эпилог

Конечно же, вы хотите знать, куда подевались эти пресловутые полмиллиона баксов стодолларовыми бумажками.

Я тоже очень хотела это знать – и обратилась мыслями к Яше Квасильевой.

Сперва я задала себе вопрос: куда бы спрятала деньги Яша?

И ответила: она бы заставила, пачку за пачкой, проглотить их крокодилиху Дусеньку.

А куда бы спрятала их Наталья, зная, что возможен обыск?

Не в быка, нет – это лежит на поверхности. И зашивать их вместе с троном в черную кожу она не стала. А тем не менее они были где-то совсем близко…

И искра понимания забрезжила в моем утомленном мозгу.

– Пошли! – сказала я дяде Ване, тете Марфуне, Лягусику, Партилену и полковнику Запердолину. – Кажется, я догадалась…

Мы поднялись в Натальину квартиру. Там все еще был несусветный бардак. Но я искала то единственное, что оставалось в полном и безупречном порядке.

И я это нашла!

Четыре полки трудов Яши Квасильевой – вот к чему не прикоснулись менты. И это были не какие-нибудь куцые, а очень длинные полки.

– Внимание! – сказала я и сняла первый том, «Букет белены», и раскрыла его. Все страницы были прослоены стодолларовыми банкнотами! Я встряхнула книгу – и баксовый буран пролетел по комнате.

– Осторожно, осторожно! – закричал полковник Запердолин. – Не затопчите!

А я снимала с полки книгу за книгой, и из каждой вылетали тысячи баксов!

Наконец Партилен сбегал за моей метлой, мы смели это богатство в большую кучу и уселись вокруг нее.

– Надо же было додуматься, – сказал Запердолин, касаясь пальцем обложка «Привидения в бюстгальтере», но в руки брать не решаясь.

– Но в этом был тончайший расчет! – ответила я. – Только женщина догадалась бы спрятать деньги в книги Квасильевой! Там бы до них никакой обыск не добрался! Ведь мужчины скорее руки себе отрубят, чем прикоснутся к книжкам Квасильевой. Разве не так?

Полковник Запердолин буркнул что-то этакое. Тут я и поняла, что он никогда не женится на Яше. Ведь он тоже не читает ее книг и не знает, какое сокровище может заполучить в руки! А то, что он регулярно выручает Яшу из неприятностей… Ну, работа у него такая!

Если бы у него хватило ума рассказать про это дело Яше, как она честно рассказывает ему про все ее расследования! Она бы, может, посоветовала отправить на обыск бабу-мента. А та не удержалась бы и сняла с полки хоть одну книжку Квасильевой. Тут бы баксы и посыпались! Но Запердолин явно переоценил свои умственные возможности.

А нужен ли мне мужчина, который так относится к Яше? Дружба дружбой, но не читать ее романов – это, знаете ли, совсем запредельно.

Впрочем, Запердолин, скорее всего, и дамских романов не читает. Иначе он бы насквозь видел все демарши Лягусика. Она же фальшивит на каждом слове! А жесты, жесты?!? Кошмар, да и только!

И из-за этого человека прикажете хныкать и сопли распускать? Кому – мне? Женщине четвертой категории?

– Ну, доча, теперь ты наконец купишь себе нормальную квартиру, – сказал Партилен. – Не возвращать же эти денежки тем козлам!

– Если начальство не возражает… – и полковник Запердолин вопросительно уставился на бомжа Хреновато, он же – дядя Ваня.

– Сакраменто, мачо! Бесаме мучо! Патриа о муэрте! Трон де Романов э вера либертад! – бодро ответил Хреновато.

Рига

2003

Содержание

Далия Трускиновская Женщина четвертой категории

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог